Бен Хеллман
Северные гости Льва Толстого Встречи в жизни и творчестве

ВВЕДЕНИЕ

«Мне хочется летом взять отпуск и поездить по окрестностям Петербурга, в Гельзингфорс и в Ревель тоже хочу съездить»¹.

1849 год. Двадцатилетний Лев Толстой пишет своему брату Сергею сразу по прибытии в Санкт-Петербург, где намеревается продолжить изучение юриспруденции. За плечами три года в Казанском университете, но экзамены не сданы. И два лета в имении Ясная Поляна в качестве помещика-реформатора, которые принесли лишь разочарование. Крепостные с недоверием относились к доброй воле и либеральным идеям барина, и список целей, составленный им для собственного нравственного и интеллектуального развития, так и остался красивой мечтой. Московские зимы ознаменовали ряд пустых развлечений. Теперь следовало собраться с силами и определиться с будущим. Возможно, он поступит на государственную службу или, почему бы нет, пойдет в кавалерию, ведь именно сейчас русская армия вышла в поход, чтобы участвовать в подавлении венгерского восстания.

Почему Гельсингфорс? Этот город стал привлекательным маршрутом для русских путешественников при Николае I, когда ограничились возможности перемещения за границу. Здесь были популярные курорты, достопримечательности и развлечения. Однако в Финляндии Толстой так и не побывал. Учеба в Санкт-Петербургском университете началась успешно, ему зачли два испытания, после чего интерес и средства, видимо, иссякли. Благие намерения разбились вдребезги в очередной раз. И летом вместо визита в столицу Великого княжества Финляндского Толстой вернулся в Ясную Поляну. Будущее оставалось туманным.

Один из первых портретов Толстого – карандашный рисунок Льва Вакселя (1811–1885). К этому моменту литературный дебют Толстого – «Детство» – уже состоялся, позади три года офицерской службы на неспокойном Кавказе. Без бороды, но с пышными бакенбардами, слегка выдвинутыми вперед губами и выступающим носом – таким увековечил его Ваксель, выпускник офицерского училища, впоследствии автор книг для охотников. На самом деле уже здесь есть некоторая отсылка к Скандинавии. Дедом Льва Вакселя был Свен Ларссон Ваксель (1701–1762), шведский моряк из Стокгольма, в 1724 году поступивший на российское судно штурманом. В 1741 году Ваксель участвовал в роковой экспедиции датчанина Витуса Беринга, после смерти которого принял командование на себя. В честь легендарного предка Льва Вакселя даже назван горный массив².

Далее были Крымская война, трилогия о защите Севастополя («Севастопольские рассказы»), повести о жизни солдат на Кавказе, два заграничных путешествия (в Италию, Францию, Германию и Англию), брак с Софьей Андреевной и педагогическая деятельность. Апогеем шестидесятых стал масштабный исторический роман «Война и мир» (1865–1869) – произведение мирового значения, хотя критикам и читателям понадобились десятилетия, чтобы это осознать. То же касается и «Анны Карениной» (1873–1877), романа о современности, где в фокусе любовная драма.

В конце повествования герой «Анны Карениной» Константин Левин, пребывая в тяжелом жизненном кризисе, делает вывод, что жить нужно по Божьей, а не по собственной воле. Кризис Левина отражал кризис самого Толстого. Поиски ответа на вопрос о смысле жизни Толстой описал в «Исповеди» (1882). В «Исследовании догматического богословия» (1879–1882) он дал свое толкование православной Библии, а в трактате «В чем моя вера?» (1884) рассказал о сделанных выводах. Бог есть любовь, духовная сила. Все люди – сыны Божии и равны перед ним, долг человека – исполнить волю Бога. Наиболее ясно это выразил Иисус, человек среди прочих, но достигший идеального понимания сути Бога и Его отношения к людям. В Нагорной проповеди Христа Толстой находит пять главных заповедей: 1) не впадай в гнев, живи в мире с другими и прощай врагов; 2) не поддавайся чувственности, не прелюбодействуй; 3) не связывай себя присягами; 4) не противься злу, будь равно хорош с праведниками и неправедниками; 5) относись ко всем людям, независимо от национальности, как к братьям. Если люди будут выполнять эти заповеди, на земле наступит царствие Божие. Так считал Толстой.

Все планы в отношении художественной литературы Толстой отодвинул в сторону ради вопросов религии и общественной критики. Любимый автор романов и рассказов стал религиозным философом и общественным трибуном радикального толка. Вера в учение Христа обусловила отрицательное отношение Толстого к государственной власти и церкви. Идеалом стали деревенское хозяйствование для самостоятельного обеспечения собственных нужд и самозабвенное служение людям. Граф превратился в крестьянина и сапожника и отказался от всех привилегий. Убежденный в том, что произошло искажение слов Христа, Толстой начал изучать источники на иврите и анализировать разные переводы Библии. Свои толкования Библии он изложил в книге «Соединение и перевод четырех Евангелий» (1884). Подобную литературу нельзя было издать в России. Радикализм Толстого сделал его, прибегнем к советскому новоязу, автором тамиздата, чьи труды можно публиковать только за пределами России, минуя все препоны цензуры.

Толстой стал общественной фигурой. Бурный поток посетителей устремился и в его дом на окраине Москвы, и в Ясную Поляну, родовое имение в двухстах километрах к югу от столицы. Это была пестрая вереница «крестьян, и знаменитых европейских ученых, и усомнившихся священников, и кандидатов в президенты Соединенных Штатов (Брайан), и рабочих, и индусов, и репортеров, и духоборов, и татар, и революционеров…»³ Одни приезжали к Толстому из любопытства, другие в поисках ответов на главные жизненные вопросы, третьи хотели просто пообщаться с величайшим из живых российских писателей, четвертые просили о разного рода милостях. В марте 1892 года Толстой провел эксперимент: он записывал всех, кто на протяжении дня обращался к нему с какой-либо просьбой, лично или посредством письма. В общей сложности его отвлекли сто двадцать пять раз⁴. Один юрист, посещавший Ясную Поляну в конце 1880‐х, язвительно разделил всех посетителей на три категории: полубезумцы, которые видят в Толстом только то, что сами хотят; паразиты, извлекающие выгоду из его общемировой любви к человечеству, и журналисты, пишущие о нем в том политическом ключе, который предпочтителен в редакциях их газет⁵. Встречи с единомышленниками, включая русских сектантов, Толстого вдохновляли. Вскоре начали появляться и иностранцы, контакты с которыми не ограничивались перепиской, посетители приезжали издалека.

Поначалу Толстой сопротивлялся визитерам и даже вел себя враждебно, однако потом гостеприимство победило. Толстой не мог никому указать на дверь и в последние годы принимал до тридцати человек ежедневно. Поток посетителей ставил под угрозу мир в семье. Немец Карл Бедекер в своем путеводителе советует, как лучше всего добираться до Ясной Поляны. Рекомендовалось брать коляску из Тулы, что в пятнадцати километрах от цели. При возвращении в тот же день такая поездка обходилась в четыре рубля. Железнодорожная станция Козловка находилась значительно ближе к имению (в трех с половиной километрах от Ясной Поляны), но там было труднее найти свободных лошадей⁶. Станция Ясенка в одиннадцати километрах от толстовского имения представлялась худшей альтернативой.

Через двадцать лет после русского дебюта вышли первые переводы сочинений Толстого. На языках стран Северной Европы произведения Толстого впервые появились в конце семидесятых. Список переводов открывали не два великих романа, а рассказы и непримечательная повесть «Семейное счастие» (1859), в которой затрагивались гендерные и семейные вопросы. На шведском и датском эта повесть вышла в 1879 году. За пределами России быстро стали популярны и так называемые народные рассказы. На финский и норвежский Толстого перевели значительно позже, что частично объясняется тем, что в Норвегии Толстого читали на датском, а в Финляндии – на шведском.

Датчане первыми перевели «Войну и мир» – в 1884‐м. Первый шведский перевод появился через два года, финский – в 1895–1897, норвежский – в 1928–1929 годах. «Анну Каренину» перевели на датский и шведский в 1886‐м, на финский и норвежский – в 1911‐м. Что касается полемических текстов Толстого, то наибольший интерес в Швеции вызвали «Так что же нам делать?», «В чем моя вера?», «Исповедь» (все вышли в 1887‐м) и «Царство божие внутри вас» (1891), в Дании – «Так что же нам делать?» (1888), «О жизни» (1889) и «В чем моя вера?» (1889). Финские переводы, инициированные преимущественно писателем-толстовцем Арвидом Ярнефельтом, увидели свет значительно позже («Исповедь» – 1906, «В чем моя вера?» – 1907, «Так что же нам делать?» – 1908), что отчасти можно объяснить тем, что финское книгоиздание подвергалось российской цензуре. Ни один из основных публицистических текстов не был переведен на норвежский.

Коренным образом отличалась ситуация в Исландии. Необходимости в исландских переводах долгое время не было благодаря переводам на датский. На рубеже веков вышел ряд небольших текстов о религии, однако крупные романы впервые попали в руки читателя лишь спустя еще четыре десятилетия – «Anna Karenina» (1941–1944) и «Stríð och friður» (1953–1954, «Война и мир»). Никаких личных контактов в Исландии у Толстого, видимо, не было.

С середины 1880‐х и до собственной кончины в 1910 году Толстой был величайшим из современных русских писателей. Северная пресса внимательно следила за обстоятельствами его жизни и творчеством. Легко предположить, что среди тех, кто искал встреч с писателем, были репортеры и интервьюеры, и их было действительно много. Кроме того, Толстой получал сотни писем из скандинавских стран и Финляндии. Их разнородное содержание позволяет представить, как воспринимали русского писателя, и определяет место, которое он занимал в современной интеллектуальной жизни. То, что Толстому следует присудить Нобелевскую премию по литературе и Нобелевскую премию мира, было очевидно для многих, но не для принимающих решения в Стокгольме и Кристиании (Осло). По этому вопросу подчас возникали горячие дебаты. Актуальной темой было и запланированное участие Толстого в Международном конгрессе мира в Стокгольме в 1909 году.

Книга «Северные встречи в жизни и творчестве» включает в себя рассказы не только о визитах и письмах к Толстому, но и о его отношении к скандинавской литературе. Это был период величия Ганса Христиана Андерсена, Бьёрнстьерне Бьёрнсона, Генрика Ибсена и Августа Стриндберга. Толстой высказывался почти обо всем, что читал, иногда с острой критикой. В произведениях писателя есть персонажи с прототипами из Финляндии и Швеции, что служит еще одним связующим звеном между Толстым и странами Северной Европы. Именно эти связи и составляют главную тему настоящего исследования.

Даты приводятся преимущественно по русскому, то есть Юлианскому, календарю, который на двенадцать (в XIX веке) и тринадцать (1900–1917) дней отставал от нового Григорианского летоисчисления. Некоторые даты приводятся по обоим календарям. Например, дата рождения Толстого 28 августа 1828‐го (9 сентября 1828), а дата смерти – 7/20 октября 1910-го.

Работа над этой книгой осуществлена при поддержке Ассоциации авторов научно-популярной литературы Финляндии.

ВИЗИТЫ

Виктор аф Клеен – 1861–1863

Задолго до первых контактов Льва Толстого с представителями стран Северной Европы его сестра Мария (1830–1912) пережила любовный роман со шведским дворянином. Марию выдали замуж в семнадцать лет за Валериана Толстого, который был вдвое ее старше. Фамилия свидетельствует о родстве: Мария и Валериан были кузенами. Брак оказался неудачным, и через десять лет совместной жизни Мария решила не мириться более с деспотическим характером супруга и его внебрачными связями. Она оставила Валериана и, забрав троих детей, отправилась в путешествие по Европе. Первое время ее сопровождал брат Лев, который хотел изучить устройство школьного образования в западноевропейских странах.

В 1861 году в одном из пансионатов французского курорта Экс-ле-Бен Мария познакомилась с элегантным молодым шведом, которого звали Эрланд Каспер Нильс Виктор аф Клеен (1837–1875)⁷. В 1858 году дворянство получил отец Виктора Юхан, офицер, инженер и член Королевской Академии наук. Виктор обучался в кадетской школе в Карлберге, которую окончил в 1857‐м. Летом 1861 года ему присвоили звание лейтенанта. Однако военная карьера прервалась из‐за проблем со здоровьем. Во время морского похода Виктор простудился, что осложнилось тяжелой формой ревматизма. В Экс-ле-Бене, куда он прибыл для поправки здоровья, Виктор перемещался с помощью костылей.

Дружба Марии и Виктора быстро превратилась в любовь, и в октябре Виктор увез Марию и детей в Алжир, чтобы провести там зиму. На окраине африканской столицы они сняли дом с видом на море. В январе 1862 года в письме ко Льву Мария впервые упоминает о своем друге, описывая его как молодого болезненного шведа с парализованными ногами. Их общий язык – французский. «Виктор и его слуга» – так называет она своих компаньонов по путешествию. Швед отвечает за хозяйство и преподает латынь ее десятилетнему Николаю⁸. В действительности их уже связывали отношения. Развод Мария еще не получила, и «гражданский брак» стал эвфемизмом для внебрачной связи.

После лета, проведенного порознь – Мария ездила в Россию, – они снова встретились осенью 1862-го. На вторую алжирскую зиму они сняли двухэтажный дом в деревне неподалеку от столицы. На верхнем этаже поселились Мария, Виктор и Николай (род. 1851), комнаты Варвары (род. 1850) и Елизаветы (род. 1852) располагались на первом этаже. Спустя шестьдесят пять лет Елизавета опубликует свои воспоминания о том времени. Виктор запомнился ей «очень симпатичным, мягким и болезненным». Он был образованным человеком, любил музыку и играл на фортепиано и скрипке. В Алжире была шведская диаспора, которая часто собиралась у Марии и Виктора на музыкальных вечерах. Мария, которая тоже была хорошей пианисткой, в то время увлекалась спиритизмом и Сведенборгом. К детям Виктор относился с добротой и некоторым стеснением. Больше всего он общался с Николаем, они часто отправлялись на прогулки (Виктор на костылях), где вели оживленные дискуссии. В апреле 1863 года, когда жара стала слишком сильной, они покинули Алжир и расстались в Марселе. Мария с детьми отправилась в Вену, а Виктор (по-видимому) в Швецию⁹.

Через полгода, в сентябре 1863 года, в Женеве родилась их дочь Елена. Марию охватило отчаяние. В ее глазах внебрачный ребенок был позором. Финансовое положение – необходимость содержать четверых детей – вынуждало ее делать большие долги. На помощь со стороны Виктора рассчитывать не приходилось, в последние годы она жила на средства братьев Сергея и Льва. В одном из писем она объясняет свою ситуацию Льву. Он читает письмо со слезами на глазах, но находит силы для добрых советов: 1) выйти за шведа замуж, 2) ребенка не брать себе, а отдать ему, Толстому, и 3) скрыть все от детей и от света¹⁰. Братья попытались воздействовать на Валериана, чтобы официально оформить развод. Однако Лев с этим вопросом не спешил, поскольку хотел сначала обсудить ситуацию, встретившись с сестрой. Мария, в свою очередь, засомневалась, так как вопреки всему не хотела портить репутацию бывшему супругу. Смерть Валериана в 1865‐м стала решением всех проблем, пусть и запоздалым.

Виктор аф Клеен был большой любовью Марии, но когда речь зашла об общем будущем, именно швед повел себя вероломно. Очевидно, его семья была против связи с бедной многодетной русской. В письме, отправленном брату Сергею из Вены в феврале 1864-го, Мария делится своими сомнениями в отношении Виктора: «Он меня любит искренно и сильно, но характер у него очень мягкий – и влияние на него родных большое, так что если борьба ему будет не по силам, то я пожертвую собой и, чего бы мне ни стоило, оставлю его»¹¹. Весной того же года Мария решает забыть Виктора и вернуться в Россию. Но с собой она взяла только дочерей Елизавету и Варвару. Николая отдали в интернат, а Елену удочерила швейцарская семья. Впоследствии ее определили в пансионы Вены и Лозанны, скрыв русско-шведское происхождение.

В 1865 году в Париже Виктор аф Клеен женился на Сусанне Марианн Крокфорд (1841–1923). В этом браке родились двое детей – Эрланд (род. 1866) и Флоренс (род. 1869). В Швеции Виктор вернулся на военную службу. В 1865–1874 годах он был штабс-адъютантом лейб-гвардии, где получил чин капитана. Он также занимался историческими исследованиями. Книга «Slaget vid Königgrätz d. 3 juli 1866» («Сражение при Кённиггреце 3 июля 1866», 1867) повествует о битве между Пруссией и Австрией, а «Kommunen: Insurrektionen i Paris 1871» («Коммуна: восстание в Париже 1871», 1867) – о возникновении и падении Парижской коммуны. «Kommunen» вышла посмертно. В предисловии, датированном декабрем 1875-го, брат Густав сообщает, что Виктор начал писать книгу несколькими годами ранее, но слабое здоровье и тающие физические силы заставили его прервать работу¹². Поэтому значительная часть «Kommunen» на самом деле написана братом Густавом. Виктор также готовил к изданию небольшую книгу об Алжире, однако «Algeriet, dess natur och folk» («Алжир, его природа и народ»), которая анонсировалась в 1875‐м, так никогда и не вышла¹³.

Виктор умер от сердечного приступа в мае 1875 года в Стокгольме. За два года до кончины Мария случайно встретила его в Экс-ан-Провансе, неподалеку от Марселя, где он, уже неизлечимо больной, посещал врачей-кардиологов. Виктор сказал, что много раз писал Марии, но ни одного письма она не получила. О смерти своего шведского друга и отца Елены Мария узнала из дружеского письма его жены, в котором говорилось, что Виктор никогда о ней не забывал¹⁴.

Для Марии завершение двухгодичного любовного романа обернулось мучительным переживанием. Виктор был любовью всей ее жизни. Дочь Елизавета вспоминала мрачное настроение, в котором мать пребывала в последующие годы, она была несчастной и нервной, капризной и раздражительной. Ее мучили мысли о дочери, которую она оставила из страха перед скандалом. В какой-то период Мария помышляла о самоубийстве (здесь прослеживается параллель с «Анной Карениной», написанной ее братом и вышедшей именно в эти годы). После того как в 1879 году сын Николай умер от тифа, Мария стала более религиозной, что впоследствии и подвигло ее уйти в монастырь.

В год смерти Николая его сводная шестнадцатилетняя сестра Елена приехала в Россию. Поначалу Мария сделала так, чтобы Елена думала, что ее пригласили как гувернантку. Вместо настоящего отчества Елена получила отчество от Сергея Толстого, дяди по материнской линии. Способная и обаятельная, Елена быстро освоилась в России. В браке с юристом Иваном Денисенко у нее родились двое детей – Онисим (1894–1918) и Татьяна (род. 1897). Она была очень близка с дядей Львом, помогала ему с французским и до своей смерти в 1942 году работала в музее Ясной Поляны. Татьяна, внучка Виктора аф Клеена, первый раз вышла замуж в 1918‐м за Николая Антипаса (род. 1899), а второй – в 1923 году за Евгения Николаевича Добровольского. Сведений о ее дальнейшей судьбе нет. То же касается ее сына Константина.

Тур (Тор) Ланге – 1882

Все началось с жесткого «нет». Тур Ланге, датский преподаватель в Москве с глубокими литературными интересами, попросил о встрече с Толстым и получил категорический отказ. Момент оказался неподходящим.

Забавно, что в Россию Ланге попал, можно сказать, благодаря другому Толстому. В качестве одной из мер по борьбе с радикализацией молодежи министр образования при Александре II Дмитрий Толстой в начале 1870‐х провел реформу образования. Реформа предполагала повышение роли классических языков – латыни и греческого – и превращение их в «защитную стену» против опасных мыслей и идеологий. Компетентных отечественных учителей не хватало, пришлось прибегнуть к внешней помощи. Четверо молодых датских филологов, прельстившись предложением, отправились в Россию преподавать языки и античную культуру. Одним из них и был Тур Ланге.

Тур Ланге (1851–1915) прибыл в Москву в 1875 году, чтобы поступить на должность преподавателя в так называемый Катковский лицей – учебное заведение для дворянских детей, а также в Лазаревский институт восточных языков. Это было золотое время русского реализма, и Ланге быстро погрузился в новую литературу. Помимо преподавания, он занимался собственным сочинительством и переводами – в частности, русской и украинской народной и авторской поэзии. В 1880 году он присутствовал на открытии памятника Пушкину и вблизи видел Достоевского («среднего роста, худощавый мужчина с резкими, очень неправильными чертами лица и тощей рыжеватой бородкой, которая уже начала седеть»¹⁵) и Тургенева («с грубыми конечностями и широкоплечий, высокий, красивый, уже немного согнувшийся»¹⁶).

Толстой отказался от участия в празднествах, поскольку считал подобный тип чествования писателя «неестественным», поэтому в книге Ланге «Fra Rusland: Skildringer og Stemninger» («Из России: описания и настроения», 1882) о нем упоминается лишь вскользь. Однако пройдет совсем немного времени, и Ланге окажется глубоко вовлеченным в различные толстовские проекты. Для датского перевода «Севастопольских рассказов», выполненного полковником В. Герстенбергом (1884), он написал предисловие, в котором Толстой представлен как наиболее, пожалуй, выдающийся ныне живущий русский автор, который, впрочем, к сожалению, заблудился на чужом поле¹⁷. В собственный переводной сборник «Wesnà: Skildringer og Stemninger fra den russiske Litteratur» («Весна: описания и настроения из русской литературы», 1886) Ланге включил Толстого наряду с Дмитрием Григоровичем, Николаем Успенским, Тургеневым и Достоевским. Выбор Ланге пал на рассказы «Три смерти», «Набег» и две главы из повести «Казаки».

Помимо собственно художественного текста, Ланге дает биографические сведения о писателях. Толстого как автора в «Войны и мира» и «Анны Карениной» он возносит до небес. В плане психологической глубины «Анна Каренина» ничуть не хуже романов Достоевского и при этом написана более доступно и менее изощренно: «Толстой выводит на первый план живых, обычных людей, а не исключения и отступления от нормы […]»¹⁸. Ланге также отмечает некоторое сходство «Анны Карениной» и «Кукольного дома» Ибсена; резко отрицательно относившийся к норвежскому драматургу Толстой едва ли счел бы такое сравнение лестным.

Когда впоследствии Ланге взялся за разбор трудов Толстого, написанных в восьмидесятые годы: «Соединение и перевод четырех Евангелий» (1881), «Исповедь» (1882) и «В чем моя вера?» (1883), он был весьма резок в суждениях. Речь пойдет о «религиозной мании», граничащей с безумием. К тому же авторское чувство формы и стиля настолько ослабло, что следует задуматься, не умер ли Толстой как художник. Все три упомянутых текста в России были запрещены, и их читали в рукописных копиях. «Исповедь» Ланге одолжил у чиновника цензурного отделения, однако читать ее целиком было решительно невозможно: «примитивный рационализм и дичайшие парадоксы»¹⁹. Вопросы возникали не только в связи с последними трудами Толстого, но и с ним самим. Он превратился в стеснительного чудака, которого странным образом совсем не беспокоит собственная внешность. Злые языки уверяли, что единственный шанс увидеть Толстого – заказать у него башмаки, поскольку сапожное ремесло стало его основным делом. На балу, судя по всему, у губернатора Владимира Долгорукова²⁰ Ланге увидел дочерей Толстого Татьяну и Марию, которые являли собой печальное зрелище: «две бледные, словно испуганные, прекрасные юные дочери, почти невидимые за чрезмерно большим турнюром высокой, как гвардеец, гувернантки, сопровождавшей их в свет. У них нет матери (sic!), и их отец больной или, во всяком случае, очень рассеянный»²¹.

Несмотря на то что последние труды Толстого крайне разочаровали Ланге, он очень хотел встретиться с писателем. Шанс для этого был, поскольку с 1881 года семья Толстых проводила зимы в Москве, сначала в так называемом доме Волконского в Денежном переулке, а с октября 1882‐го – в собственном доме в Долгом Хамовническом переулке. Через свою русскую жену Наталью Протопопову осенью 1883 года Ланге хлопотал о встрече с Толстым. Полученный ответ вошел в историю: «Передайте ему, что я не Сара Бернар, чтобы на меня смотреть …»²² В представлении Толстого известная французская актриса, двумя годами ранее впервые выступавшая в России, была символом поверхностных развлечений, на которые высший класс бездумно тратил деньги и время, пока народ бедствовал²³.

Это был еще не тот Толстой, который через несколько лет распахнет для посетителей двери и в Москве, и в Ясной Поляне. Он пошел навстречу жене, отдав старших детей в школу в Москве и позволив дочерям выходить в свет, но в шумной и суетливой городской среде ему было трудно работать. В 1881 году он так описывает в дневнике московскую жизнь: «Вонь, камни, роскошь, нищета. Разврат. Собрались злодеи, ограбившие народ, набрали солдат, судей, чтобы оберегать их оргию, и пируют. Народу больше нечего делать, как, пользуясь страстями этих людей, выманивать у них назад награбленное»²⁴. Социальные беды, вскрывшиеся через год в ходе переписи населения, вызывали у него угрызения совести. Жизнь в городе представляла собой не что иное, как «жизнь в помойной вонючей яме»²⁵.

Карл Гьеллеруп (1857–1919), датский писатель и будущий лауреат Нобелевской премии (1917), навещая Ланге в Москве осенью 1883 года, увековечил историю о том, как Толстой сбил спесь с его соотечественника. В путевых заметках «Vandreaaret» («Год путешествий», 1885) Гьеллеруп рисует портрет Толстого в том же ключе, что и Ланге, основываясь, возможно, на красочных рассказах последнего. Рассчитывать на случайную встречу с великим писателем на улице не приходилось, поскольку тот намеренно сторонился людей. «Говорят, он живет в своем подвале, носит старую русскую пеструю рубаху и не хочет никого видеть. По слухам, он бросил писать, опасаются даже за его рассудок. Он все сильнее и сильнее погружается в туманный мистицизм». Последнюю книгу Толстого запретили как еретическую, что «видимо, окончательно его разбило и превратило в отшельника»²⁶.

Предпринимал ли Ланге новые попытки встретиться с Толстым на протяжении трех последующих десятилетий жизни в Москве или отказался от этой идеи? Его биограф Аксель Сёренсен утверждает, что Ланге несколько раз встречался с Толстым²⁷, однако никаких сведений об этих встречах нет.

В 1887 году Ланге назначили датским консулом в Москве, эту должность он занимал до 1906-го. В 1894 году в Копенгагенском университете он защитил докторскую диссертацию, посвященную поэзии Алексея Константиновича Толстого. Последние годы жизни Ланге провел в имении жены на Украине, где и скончался.

Хульдине Бимиш – 1889

В 1888 году Алиса Стокгэм (1833–1912), доктор медицины и женский врач из Чикаго, случайно прочитала статью «Count Tolstoi on Education» («Взгляды Толстого на образование»). Стокгэм интересовалась вопросами воспитания детей. В том же году вместе с дочерью Корой она основала журнал The Kindergarten for Teachers and Parents («Детский сад для учителей и родителей»), посвященный санитарии и педагогике. Может быть, Толстой захочет написать что-либо для американской публики? Стокгэм решила изложить эту просьбу в письме, вместе с которым отправила пробный номер The Kindergarten и новое издание своей книги «Tokology: А Book for Every Woman» («Токология: книга для всех женщин», 1888).

«Токология» представляла собой подробное руководство по беременности, родам, детским болезням, женским болезням и вопросам диеты. Вероятно, отправляя книгу в Россию, Стокгэм предназначала ее жене и дочерям Толстого, но первым начал листать книгу именно он. Название главы «Chastity in the marriage relation» («Целомудрие в браке») заставило его остановиться. Вопросы сексуальности (он уже работал над «Крейцеровой сонатой») были актуальны для него как в общем, так и в личном плане. Думая о физическом и психическом здоровье женщины и ребенка, Стокгэм ратовала за сексуальную умеренность и воздержание во время беременности. Целомудрие и половые контакты она в идеале рассматривала только в репродуктивных целях. Молодые мужчины, равно как и молодые женщины, обязаны учиться сдерживаться и владеть собой в сексуальном плане. Американка рекомендовала избегать употребления кофе, яиц, устриц, мяса и не есть тяжелую пищу вечером.

Толстой немедленно написал своему другу и соратнику Владимиру Черткову:

Книгу вообще превосходную в отношении гигиеническом, но главное трактующую в одной главе о том самом предмете, о котором мы с вами переписывались, и решающую вопрос, разумеется, в том же смысле, как и мы. Радостно видеть, что вопрос давно поднят, и научные авторитеты решают его в том же смысле²⁸.

«Токологию» нужно обязательно издать на русском языке.

В ответном письме к Стокгэм Толстой игнорирует вопрос о статье для The Kindergarten, но дает высочайшую оценку ее книге. «Токология» – это не только женское чтение; это книга для всех и каждого. Особенно важна одиннадцатая глава, в которой говорится об этике сексуальных отношений. О собственном видении этого вопроса Толстой сообщает без обиняков:

Половые отношения без желания и возможности иметь детей хуже проституции и онанизма и фактически являются и тем и другим. Говорю – хуже, потому что человек, совершающий эти преступления, не будучи женатым, всегда сознает, что поступает дурно, но муж и жена, отдающиеся тому же греху, воображают, что они вполне нравственны²⁹.

В конце письма Толстой выражает готовность всячески содействовать Стокгэм, чтобы распространить «Токологию» и в России.

Стокгэм отозвалась через полгода, когда собралась в Европу, чтобы рекламировать собственную книгу. Если русский перевод действительно возможен, то она бы хотела приехать в Москву и обсудить детали. В любом случае, «Токологию» следует переработать с целью адаптации к российским условиям³⁰.

Путь в Россию лежал через Финляндию. В Гельсингфорсе (Хельсинки) ей устроили пышный прием. За примерно десять дней пребывания Стокгэм в финской столице Союз женщин Финляндии организовал в ее честь «коалицию» в районе Альпхюддан. Стокгэм познакомилась с преподаванием труда в школе совместного обучения, посетила магазин любителей рукоделия, а на собрании Женского гимнастического общества представила так называемый объединенный костюм (unionsuit), разработанный в Америке в рамках реформы одежды³¹. Тот факт, что Стокгэм одна направляется в Россию, поражал публику. К восточному соседу ее новые финские друзья относились с предрассудками и опасениями:

Финны, долгое время проживавшие там с родственниками и знакомые с обычаями, постоянно делали устрашающие прогнозы в связи с предстоящим визитом; придется преодолевать всевозможные трудности, ужасные дороги, неудобства в пути, невежественный народ, мелкие и крупные неприятности! ³²

Двадцать шестого сентября на вокзал прибыли делегации Союза женщин и Женского гимнастического общества Финляндии, чтобы попрощаться со Стокгэм и вручить ей сувениры³³. Когда поезд тронулся, одна из дам, возможно глава Союза женщин Александра Грипенберг, прошептала ей на ухо последнее предупреждение: «Помните, что в России есть грабители!»³⁴

В Петербурге ей помогал опытный переводчик и гид, «культурный джентльмен», который представил ее местному женскому обществу. Вскоре для нее уже была готова недельная программа. Деятельность, увлеченность и европейское образование русских женщин произвели на Стокгэм глубокое впечатление. А имя Толстого открывало любые двери: «Мне постоянно давали понять, что мое восхищение Толстым, и как социальным реформатором, и как писателем, вызывает особое уважение у его соотечественников»³⁵.

Но в России Стокгэм оказалась не одна – в Москве ее ждала прибывшая из Стокгольма шведская подруга Хульдине Бимиш.

Бимиш (1859–1931) родилась в Ирландии. Ее отцом был ирландский офицер, а матерью – шведка Хульда Мосандер. Хульдине жила в Швеции и с 1880 года была замужем за бароном Карлом Александром фон Фоком. И если Стокгэм специализировалась на заболеваниях младенцев и женщин, то страстью Бимиш был спиритизм. В год своего визита в Россию она опубликовала под псевдонимом Edelweiss (Эдельвейс) небольшую книгу «Spiritismen i dess rätta belysning» («Спиритизм в его истинном свете»)³⁶. В книге описывался тернистый и долгий путь, который заставил автора истово поверить в спиритуализм. Сеансы столоверчения, психография и медиумы убедили ее в существовании невидимого духовного мира, с которым можно коммуницировать. У Бимиш был личный опыт автоматического письма – собственный ключ к сокрытой духовной сфере. Она говорила не о спиритизме, а о спиритуализме – ее деятельность служила Богу, а контакты с духами давали людям силу и утешение.

Толстой сообщил Стокгэм адрес своего московского друга Александра Дунаева, который в свою очередь представил обеим дамам Сергея Долгова, русского переводчика «Токологии». Толстой просил извинить его за отсутствие в Москве, поскольку семья решила провести эту осень в Ясной Поляне. Дам радушно приглашали в имение погостить, а также предлагали заехать в московский дом Толстого, где к их услугам был двадцатилетний сын Толстого студент Лев Львович³⁷. В ответном письме из Москвы Стокгэм рассказывала о встречах с Дунаевым и Долговым, извещала, что перевод Долгова идет по плану и она надеется приехать в Ясную Поляну в следующем месяце. Она будет не одна:

Со мной путешествует моя приятельница г-жа Бимиш, шведская дама, муж которой – англичанин. (Здесь Стокгэм ошибалась: Фок был шведским джентльменом. – Б. Х.) Это очень одаренная и интересная женщина. Подобно мне, она живо интересуется религией и новыми направлениями религиозной мысли, которые, кажется, приобрели ныне универсальный характер. Мы обе очень хотели бы услышать от Вас рассказ обо всем том замечательном, что Вам пришлось пережить, и о Ваших теперешних убеждениях³⁸.

Поездка из Москвы в Тулу «на неторопливом поезде» (по словам Бимиш) заняла шесть с половиной часов. В Туле они остановились в хорошем отеле, где, к радости дам, персонал говорил по-немецки. Следующим утром (2 октября 1889) они обнаружили, что Толстой заботливо прислал за ними экипаж. Все полтора часа езды по ухабистой дороге длиной около пятнадцати километров Хульдине Бимиш размышляла о личности Толстого. Что за человека она вскоре увидит? В «Исповеди» Толстой изображал себя «очень беспокойным, деспотичным, эгоистичным грубияном, который относится безразлично к моральным и правовым вопросам», когда как в «В чем моя вера?» поддерживал «учение лишения и подчинения почти до абсурда»³⁹. Резко свернув, экипаж внезапно остановился между двух каменных колонн, обозначавших место, где когда-то были ворота. По пышной аллее коляска подъехала ко входу в дом. Первой навстречу гостям вышла восемнадцатилетняя дочь писателя Мария с младшими детьми и племянниками⁴⁰. Потом сразу показался сам Лев Толстой, статный и могущественный⁴¹. Супруги не было: она ушла на прогулку в лес с Ваней, младшим сыном.

Путешественниц горячо поприветствовали и проводили по лестнице в гостиную. Бимиш извинилась за собственную медлительность – боль в боку затрудняла движения. Однако русский доктор сказал ей, что недомогание можно устранить «силой разума». Толстой нашел это абсолютно возможным: «Почему бы и нет? Вся жизнь от духа; разум и тело неразделимы; ничего, кроме силы духа, не существует. Без неотразимой жизни духа мы не могли бы дышать, ходить, говорить, шевелить пальцем, видеть глазом»⁴².

В гостиной быстро развернулась оживленная беседа. Все Толстые прекрасно владели английским. Это объяснялось тем, что в Ясной Поляне, помимо няни-немки и домашнего учителя-француза, служила также гувернантка-англичанка. Английское произношение Толстого было, впрочем, не столь безупречным, как у молодого поколения, и он часто обращался к Марии и ее кузине с просьбой подсказать верные слова для собственных метафизических мыслей. Толстой был прекрасным собеседником. Собственные взгляды – какими бы утопическими они ни казались – он излагал с заразительным энтузиазмом. Вращая между пальцами ручку, он легко говорил на том же богатом языке, на котором писал, его реплики являли собой блестящие образцы «умственной гимнастики», в которой смешивалось серьезное и юмористическое. Стокгэм считала, что его глубокий голос, спокойные манеры и горящий взгляд служили подтверждением тому, что этот человек обрел Христа и «пожимал руку Богу»⁴³.

Толстой был не только безусловным духовным авторитетом – Стокгэм нашла в нем нечто и от военного. Несмотря на крестьянскую одежду, внешность и осанка убеждали, что перед вами дворянин, рожденный отдавать приказы. Бимиш, со своей стороны, отметила высокий рост и мужественную внешность. В шестьдесят лет походка Толстого была «плавной и быстрой». Никаких проблем с установлением контакта не было: «Он вел себя так просто, непринужденно, с дружеской симпатией, а прочие члены семейства так преданно следовали его примеру, что мы быстро почувствовали себя как дома и недоумевали, что еще несколько часов назад были незнакомы с этими дорогими людьми»⁴⁴.

Толстой более широко прокомментировал вопрос о недуге Бимиш:

Я согласен с некоторыми из ваших западных писателей в том, что всё есть дух. Согласен, что человек исцеляет тело мыслями. Я могу понять, как мысли успокаивают боль. Я знаю это по опыту; всякий раз, когда у меня бывает приступ боли, я привожу себя в состояние непротивления и приветствую боль как друга. Я немедленно начинаю думать, что это хорошо, очень хорошо, это знак установления гармонии; и чем сильнее боль, тем лучше. Это соглашение с противником; и по закону соглашений, боль быстро стихает. О, да, любая боль благословенна!⁴⁵

Затем все разместились за столом, где «приветливо пыхтел» самовар и ждал простой обед. Мария была за хозяйку и разливала чай: для мужчин с долькой лимона в стаканы, а для женщин со сливками в чашки. Самовар с кипятком у Толстых был готов всегда. Толстой мог выпить двенадцать-тринадцать стаканов чая подряд⁴⁶.

Появилась Софья Андреевна с полуторагодовалым Ваней на руках. Между ней и Бимиш немедленно установилась душевная гармония, «немое сообщество восхищения», цитируя Стокгэм. «Две эти прекрасные женщины, заглянули друг другу в глаза, одна душа узнала другую, и они тотчас же стали близкими друзьями»⁴⁷. Софья Андреевна позднее напишет в воспоминаниях о новой подруге: «Очень изящная, благообразная и, по-видимому, из высшего круга шведского общества»⁴⁸. Обе гостьи стали желанным исключением – обычно к Толстым приезжали те, кого Софья Андреевна называла «темными», мрачные личности, обеспокоенные серьезными религиозными вопросами, а Стокгэм и Бимиш были образованными дамами с теми же культурными ориентирами, что и у Софьи Андреевны.

Разговор принял еще более оживленный оборот, говорили обо всем: «радостно, непринужденно, приятно»⁴⁹. Бимиш была поражена скромностью Толстого, он не подчеркивал собственный авторитет и как хозяин вел себя просто и непринужденно. Когда выяснилось, что одна гостья не читала «Войну и мир», он без какого бы то ни было неодобрения охотно объяснил соответствующий эпизод романа. Толстой действовал так легко и искренне, что всем посетителям невольно хотелось разделять его взгляды.

После трех пополудни Толстой удалился писать, но вскоре вернулся. Работа не шла, мысленно Толстой находился с гостями. Бимиш осталась с Софьей Андреевной в гостиной, а Стокгэм с Толстым и Марией отправились в деревню навестить смертельно больного крестьянина. Американский доктор медицины сразу поняла, что конец близок и сделать ничего нельзя. Прогулка также дала Стокгэм возможность создать представление о жизни русских крестьян; с помощью Марии как переводчика она расспросила крестьянок об их работе.

В шесть часов настало время ужина. На боковом столике были выставлены закуски: маринованные грибы, сыр, икра, сладости, а за обеденным столом сервировали простые, но вкусные основные блюда: суп и рис с овощами, а также конфеты, фрукты и кофе на десерт. Толстой был вегетарианцем и трезвенником, но следил, чтобы на столе стояли и мясо, и вино. «Он достаточно велик, чтобы не обижать и не сердить тех, кто не разделяет его взгляды», – пишет Бимиш⁵⁰.

Во время еды сообщили, что крестьянки, которые удобряли яблони в саду, пришли за оплатой. По предложению Марии их пригласили в столовую спеть иностранным гостям русские песни. На Стокгэм выступление произвело яркое впечатление: сильные голоса, ритмичные движения и красочные костюмы.

Позже вечером все собрались в столовой у самовара, чтобы пообщаться. Толстой то и дело возвращался к своей главной мысли – принципу ненасилия, который следовало применять и в личном, и в государственном плане: «Если вы один раз признаете право человека вершить насилие по отношению к тому, что он считает неправильным, вы разрешите и всем другим защищать собственное мнение тем же способом и тем самым получите универсальное царство насилия»⁵¹.

Только последовательное соблюдение принципа ненасилия может сделать реальностью великую утопию – царство Божие на земле. В том, что грядут великие перемены, Толстой не сомневался: «Я считаю, что мир в огне и мы должны сами гореть. А если мы будет поддерживать связь с другими горящими точками, искомая цель будет не такой уж далекой»⁵².

На следующее утро, в девять, подали завтрак, состоявший из хлеба и чая или кофе. Потом Стокгэм отправилась на прогулку в сопровождении Марии и ее младших братьев Андрея (двенадцати лет) и Михаила (десяти лет). На почте их ждала посылка с копиями «В чем моя вера?», сделанными на гектографе. Стокгэм не смогла сдержать удивления: российская цензура работала так, что печатные экземпляры книги были под запретом, но рукописные и гектографические свободно пересылались по почте!

На обратном пути в Ясную Поляну они встретили печального Толстого. Крестьянин, которого они навещали накануне, скончался. Толстой прокомментировал это так: «Минувшей ночью больной человек пережил опыт, который все мы переживем в свое время. Сегодня он мудрее нас, ибо уже точно знает, что будет после смерти»⁵³. Впрочем, в загробную жизнь Толстой верил едва ли. «Жизнь или дух для него вечны, но сознание индивида – нет», – подытожила Стокгэм⁵⁴. Здесь в Бимиш пробудился спиритуалист. Доказательством загробной жизни может служить фактическая возможность общения с ушедшими! Толстой мягко отверг ее аргумент: если души продолжают существовать, зачем им оглядываться назад и искать контакты с миром, который они покинули?

Софья Андреевна убеждениям поддавалась легче. Во время совместных прогулок Бимиш проявляла большой интерес к детям Толстых. Софья Андреевна не упоминала о четверых, умерших в младенчестве, однако шведка о них знала. Как только она вошла в гостиную, она заметила их в виде ангелов, круживших вокруг Софьи Андреевны. Они защищают свою мать в этой жизни и встретят ее на пороге иной. Бимиш нашла, что Софья Андреевна «от Бога наделена какой-то святостью добродетельной и духовным даром»⁵⁵. У Стокгэм подобные речи вызывали улыбку, но Толстой вполуха шведку слушал. Возможно, в некоторой мере и спиритуализм может служить подтверждением универсальности религиозных преобразований?

В своей небольшой книге, рассказывающей о встрече с Толстым, Хульдине Бимиш умалчивает о темах разговоров, которые велись в Ясной Поляне на протяжении двух дней. Но отмечает, что все гости и члены семьи имели право на собственное мнение: «Он возражает, но как благородный человек, который никогда не покажет свое превосходство»⁵⁶. Толстой выслушивал и давал оценку мыслям других, прежде чем излагать собственные, казавшиеся подчас «немножко преувеличенными взгляды».

После обеда у Толстого была назначена встреча километрах в двадцати от Ясной Поляны. Стокгэм села в коляску вместе с Марией и ее кузиной. Толстой ехал рядом верхом. Разговор в пути продолжился. Толстого интересовали американские социальные отношения. Существуют ли какие-либо религиозные секты с радикальным взглядом на вопросы мира? О квакерах он знал, но то, что их роль теперь столь незначительна, вызвало у него удивление. А как обстоит дело с унитаристами, христианской наукой, последователями Сведенборга и прочими сектами? Услышав, что для большинства религиозных движений Америки «ненасилие» остается периферийным вопросом, Толстой испытал разочарование.

На встрече Толстого ожидали около пятидесяти крестьян из ближайших деревень. Радушие, с каким его встретили, подтверждало крестьянскую любовь и уважение. Несколькими годами ранее Толстой получил три тысячи рублей, которые по своему усмотрению должен был использовать с максимальной пользой для крестьян. Бóльшая часть денег была выдана крестьянам в виде ссуды, и теперь речь шла о ее возможном возвращении, чтобы средства можно было использовать на школы, библиотеки и прочие общественные нужды. Толстой описал ситуацию «в весьма простой манере» и «подчеркнуто доступно, прямо и детально», что доказывало его близость к крестьянам⁵⁷. В ходе дискуссии приняли решение, что крестьяне оставляют у себя полученные средства, а общественные мероприятия будут проведены за счет той части, которая осталась у Толстого.

Толстой, воспользовавшись ситуацией, произнес речь с наставлениями против водки. Деньги следует тратить на благо семьи, сказал он, и вообще нельзя дурманить свои чувства с помощью табака и водки. Стокгэм казалось, что она видит в глазах крестьян полное понимание и решительное желание бросить пить. А сам Толстой написал в дневнике: «На сходке говорил о табаке и вине; но получил отпор. Страшно развращен народ»⁵⁸.

Бимиш осталась под сильным впечатлением от знакомства с семьей Толстых. В воспоминаниях о визите в Ясную Поляну она уделяет несколько строк портрету «благородной, возвышенной супруги», которой удается заниматься практическими делами семьи, заботиться о детях (пятеро из которых взрослые, а четверо несовершеннолетние), помогать супругу в работе и находить баланс между его радикальными требованиями и практическими бытовыми проблемами. Их союз представлялся Бимиш доказательством того, что любые трудности преодолимы, если «брак основан на настоящем фундаменте, взаимной любви и уважении»⁵⁹. Дети – Мария, Андрей, Михаил, Александра и маленький Ваня – все были «необыкновенно милы и любезны». Илья Львович, который за год до того женился и жил во флигеле рядом с большим домом, казалось, целиком и полностью разделял мировоззрение отца. Сама Софья Андреевна скромно отзывалась об их семейной жизни: «Мы лишь простые люди, обычные, простые люди»⁶⁰. Завершение книги Бимиш преисполнено восторга:

Знакомство с жизнью этой семьи глубоко порадовало мою душу, ибо никогда ранее я не встречала такого гармоничного соединения различных звеньев в столь прочно скрепленную любовью цепь. Этот дом поистине достоин восхищения, и, испытав на себе его идеальнейшее гостеприимство, немногие могут покинуть его без единственной мысли в своих сердцах: «Господи, благослови Толстого, защити его дом и очаг!» ⁶¹

На память она подарила графине свой портрет и книгу о спиритуализме.

А как Толстой отзывался о встрече со Стокгэм и Бимиш? После их приезда он пишет старшей дочери Татьяне: «Тут же сидят и болтают американки [sic!]. Они, т. е. М. Stockham, очень мне была полезна, не в медицинском, а в религиозном, в сведениях о религиозном движении в Америке, которым она сама занята»⁶². А после отъезда так: «Нынче была и уехала Штокгем американка. Умная и серьезная женщина, бывшая квакерша и желающая писать книгу о религиях Америки. Она во многом дополнила мои сведения об американском религиозном движении, и очень хочется написать мне то, что я о нем знаю и думаю»⁶³.

В дневнике читаем: «Пошел рубить, прекрасно поработал, сел писать письма, приехали Шт[окгам] и Шведка. Стокг[олмец]⁶⁴ очень мила – спиритуалистка, того духа, совершенно которого World Advance Thought⁶⁵. Очень это интересно. Вера в связь с миром духов приводит их к истине»⁶⁶. Далее следует список религиозных движений в Америке: «Универсалисты, 2) Унитарьянцы, 3) Квакеры нового толка с 1836 года – 4) большинство спиритуалистов, 5) Сведенборгиане, 6) Шекеры, 7) Зоариты, 8) Спиритуалисты, держащиеся своих церквей, и наконец 9) Broadchurch, которой представитель от Heber Newton, все это одно и то же. Все это идет к practical Christianity⁶⁷, к всемирному братству и признак этого non-resistance»⁶⁸. У Толстого были серьезные намерения (так и не осуществленные) написать статью «О 1000 верах», и, прощаясь, он просил Стокгэм прислать материалы о религиозной жизни в Америке.

Что же до Бимиш, то ее попытки убедить Толстого в истинности спиритуализма оказались тщетны. Следующей зимой Толстой написал комедию «Плоды просвещения», где безжалостно издевался над спиритизмом, что можно рассматривать отчасти и как реакцию на увлечение шведки.

Через год увидело свет русское издание «Токологии», к которому Толстой написал предисловие, датированное 2 февраля 1890 года. В нем Толстой подчеркивал значение книги, которая рассказывает не о том, что всем известно и никому не нужно, а о том, о чем никто не говорит, но что нужно всем. Книга убеждала читателя в необходимости изменить жизнь, придерживаться хороших привычек и всеми способами облегчать собственное существование. Для этого необходимо отказаться от табака и алкоголя, предпочитать вегетарианскую пищу и стремиться к сексуальному воздержанию, в том числе и в браке.

В письме, которое Стокгэм написала Толстому в декабре 1892 года, она передавала привет от Бимиш, в обществе которой недавно провела один день в Венеции – та «была весела и довольна и гораздо лучше себя чувствовала, чем тогда, когда мы были у вас»⁶⁹.

С мыслью о дочерях Толстого Стокгэм позднее послала ему одну из своих книг «Koradine letters: A Girl’ s Own Book» («Письма Корадины: личная книга девушки», 1893). В форме романа в письмах Стокгэм рассказывает о превращении девушки в гармоничную взрослую личность. Программу метафизического исцеления она с успехом применила и к собственной дочери⁷⁰. Стокгэм просила Толстого хотя бы бегло ознакомиться и с прилагаемым текстом «Creative Life: A Special Letter to Young Girls» («Творческая жизнь: Особенное письмо молодой девушке», 1893), в котором Стокгэм с профессиональных позиций рассказывала девушкам о женских половых органах, менструациях, оплодотворении, материнстве, сексуальном поведении и онанизме (как обуздать и сублимировать желание, которое, по сути, зов Бога). «Творческая жизнь» сохранилась в библиотеке Ясной Поляны со множеством пометок на страницах, вряд ли, впрочем, сделанных рукой Толстого.

В 1900 году Толстой получил новую брошюру Стокгэм «Food of the Orient» («Еда востока»), «план для вегетарианцев»⁷¹. А также воспоминания Стокгэм о визите к Толстому в компании Хульдине Бимиш «Tolstoi: A Man of Peace» («Толстой: человек мира», 1900), которые хранятся в библиотеке Ясной Поляны. Однако еще одну свою книгу, «Karezza: Ethics of Marriage» («Карецца – этика супружества», 1896), Стокгэм по понятным причинам Толстому не отправила. В книге излагался новый свободный подход к вопросам сексуальности, важным компонентом которого был coitus reservatus, отказ от оргазма. Сексуальная любовь рассматривалась как высшее проявление любви, и утверждалось, что карецца, соитие, не ведущее к беременности, способно приносить радость, духовный рост и развитие. Без Толстого не обошлось и здесь: Стокгэм с удовольствием процитировала один абзац из послесловия к «Крейцеровой сонате», зная, что ее великий русский знакомый ей не возразит.

Петер (Петр) Эмануэль Ганзен – 1890

К концу восьмидесятых усугубились разногласия между Толстым и Софьей Андреевной. Супруга с беспокойством наблюдала усиление радикализма в религиозных представлениях мужа, вследствие чего семейные дела все более и более отодвигались в тень. На повестке дня у Толстого было спасение человечества, в то время как все ее мысли в первую очередь занимало растущее семейство. Для решения вопросов образования и воспитания детей требовались финансовый склад ума и некоторый эгоизм. В глазах Толстого подобный подход казался ограничением и был несопоставим с истинной христианской верой. Софья Андреевна уже лишилась богатой светской жизни, а теперь под угрозой оказалась и физическая близость с мужем, вознамерившимся претворить в жизнь слова Иисуса о целомудрии из Нагорной проповеди.

Вопросы брака как института и совместного существования мужчины и женщины требовали обсуждения, в том числе и в форме художественных произведений. В 1888 году Толстой начал работу над полемической повестью «Крейцерова соната». Импульсом стала одноименная скрипичная соната Бетховена, исполненная на рояле сыном Сергеем. Чрезвычайно тонко чувствующий музыку, Толстой сделал мощное обобщение. В припадке ревности Позднышев убивает жену-пианистку. Музыка пробуждает плотские чувства и освобождает человека от оков морали, то есть скрипач и жена обманывали его под видом упорных репетиций в его же собственном доме! В долгой оправдательной речи, которую Позднышев произносит в поезде, он ищет корни зла в прошлом. И приходит к выводу о невозможности брака как такового. Мужчина и женщина не способны соединиться навеки без трагических последствий. Само воспитание настолько далеко отодвигает женщину от мужчины, что ни о каком взаимопонимании между полами не может быть и речи.

В 1889 году «Крейцерова соната» была завершена. Цензура запретила публикацию, что не мешало повести распространиться в бесчисленных копиях. И только после аудиенции Софьи Андреевны у императора Александра III повесть напечатали, сначала как часть полного собрания сочинений Толстого. Повесть быстро стала главной темой разговоров. Обсуждалось описанное в ней отношение к женщине и радикальные моральные установки самого писателя, конфликт переносился на его брак. За границей, где Толстой уже был хорошо известен, книгу тоже заметили, потребовались переводы.

«Крейцерова соната» должна выйти на датском языке – для Петера Эмануэля Ганзена это было очевидно. Он уже состоялся как переводчик русской литературы и, находясь в Петербурге, внимательно следил за всеми новинками. Толстого он считал великим, а «Крейцерову сонату» – самым ярким из всех последних произведений. В Копенгагене повесть в переводе Ганзена была опубликована в 1890 году.

Петер Эмануэль Ганзен (1846–1930) был разносторонне одаренным человеком и немного авантюристом. Иначе как объяснить, что в 1871 году, будучи двадцати пяти лет от роду, после пятидневного раздумья он согласился поменять Данию на неведомую Россию. Крупная телеграфная компания Det Store Nordiske Telegraf-selskab открывала дело в России, для чего требовались профессионалы. В связи со строительством Транссибирской железной дороги прокладывались телеграфные линии в азиатской части России, и нужны были специалисты для развития телекоммуникаций с Китаем и Японией. Телеграфист Ганзен стал одним из тех, кто принял предложение. Из Петербурга его путь пролег в Сибирь, сначала в Омск, откуда через несколько лет он переехал в Иркутск. Ассимиляция прошла быстро. Петер Ганзен женился, начал подписываться «Петр Ганзен», и в окружении, где говорили только на одном языке, его русский все более совершенствовался.

Ганзен всегда питал серьезный интерес к литературе. В Копенгагене он несколько лет служил актером в Det Kongelige Teater (Королевском театре). Теперь же у него возникло желание представить датскому читателю русскую литературу. В Скандинавии семидесятых о новой русской литературе практически ничего не знали, и переводчику-энтузиасту было из чего выбирать. Ганзен решил начать с «Обыкновенной истории» (1847) Ивана Гончарова. Этот роман рекомендовали все, а история крушения идеалов юного романтика в жестко коммерциализированном Петербурге напомнила Ганзену его собственную молодость⁷². Перевод он начал скорее как упражнение в русском языке, но, закончив, отправил в датское издательство Andr. Schou, и вышедшая в 1877 году книга «Saadan gaar det!» снискала определенный успех.

Из Омска Ганзен послал экземпляры своего перевода урожденной датчанке, будущей императрице Дагмар (Марии Федоровне), которая поблагодарила его бриллиантовой булавкой, а также самому писателю. Это стало началом бурной переписки между Ганзеном и Гончаровым, которому интересно было узнать о восприятии датчанином его романа. Писательскую карьеру Гончаров завершил, но Европа пока оставалась для него закрытой. Когда же Ганзен захотел взять для следующего перевода «Обломова», Гончаров нашел в себе мужество отказаться: «Откиньте „Обломова“ в сторону и займитесь гр. Толстым»⁷³. Для Гончарова роман «Война и мир» был «положительно русская „Илиада“, обнимающая громадную эпоху, громадное событие – и представляющая историческую галерею великих лиц, описанных с натуры – живою кистью – великим мастером»⁷⁴.

Совет был хорош, но имелась загвоздка. Датский перевод романа «Война и мир» уже готовила Мэтте Гоген (датская жена художника Поля Гогена) с французского издания⁷⁵. «Анна Каренина», в свою очередь, была зарезервирована полковником Вильгельмом Герстенбергом. Эти два перевода вышли в 1884–1885 и 1886 годах соответственно.

В 1881 году Ганзен с семьей уехал из Иркутска в Петербург, где ему предложили работу в Электротехническом институте в качестве преподавателя телеграфного дела и английского. Помимо основной работы, он пытался переводить на русский скандинавских драматургов, от чего его быстро отговорил Гончаров. Ганзену попросту не хватало достаточного знания русского. Однако, помимо больших романов, у Толстого оставалось много других книг, заслуживавших перевода на датский. Ганзена привлекла трилогия о детстве и взрослении⁷⁶.

Когда в 1885 году издательство Andr. Schou выпустило том с двумя первыми частями, «Детство» и «Отрочество» («Barndom og Drengeaar»), Ганзен немедленно отправил экземпляр Толстому с посвящением на русском: «Автору в знак преданности от датского переводчика. С. Петербург 16 октября 1885»⁷⁷. В сопроводительном письме он рассказывал о прекрасном приеме, который книга получила в Дании. Психология детства, классически выверенная композиция и стиль повествования вызвали восхищение, теперь и читатели, и издатель ждали выхода «Юности», завершающей части трилогии⁷⁸. Этот перевод появится уже через год. В предисловии, характеризуя Толстого, Ганзен привел цитату из Сёрена Кьеркегора: «Гении подобны грозам: они прорываются сквозь ветры, пугая людей, очищая воздух»⁷⁹. «Война и мир» Толстого представляла собой апогей искусства романа, однако уважения заслуживал и религиозный путь писателя. Напрямую обращаясь к Тору Ланге, Ганзен утверждал, что Толстой не безумец, как кажется некоторым, напротив – нет человека здоровее его душевно и физически.

Через два года в переводах Ганзена в Копенгагене вышли два объемных тома трудов Толстого, созданных в радикальные 1880‐е годы. В книгу «I Kamp for Lykken: Livsbilleder» («В борьбе за счастье: сцены из жизни», 1888) вошли пьеса «Власть тьмы», рассказ «Смерть Ивана Ильича», озаглавленный более драматично «For Dødens Domstol» («Перед судом смерти»), и фрагмент из «В чем моя вера?», названный «Hvori bestaar Lykke» («В чем заключается счастье»), а также три народных рассказа⁸⁰. Второй том «Livsspørgsmaal: Blandede Skrifter» («Жизненные вопросы: Разные произведения», 1888) включал в себя «Так что же делать?», масштабное социальное исследование и размышления в связи с переписью населения Москвы 1882 года, статью об этой переписи и четыре народных рассказа⁸¹. В предисловии, датированном январем 1888 года, Ганзен говорит о толстовских проблемах с публикацией, нападках цензуры и спорах, которые статья «Так что же делать?» вызвала в России. Скрытый в предисловии большой фрагмент из «Исповеди» рассказывал об истоках кризиса, который пришлось пережить Толстому, прежде чем он нашел собственное понимание слов Христа.

Ответное письмо от Толстого в 1885 году Ганзен не получил. Но он не огорчился, а отправил в Ясную Поляну новые переводы, написав на титульном листе «Ungdom» и «I Kamp for Lykken» по-русски: «Автору, глубокоуважаемому Льву Николаевичу от искренне преданного ему датского переводчика Петра Ганзена. С. Петербург 24 февраля 1888»⁸². Через два месяца он прислал экземпляр «Livsspørgsmaal» с посвящением «Графу Льву Николаевичу Толстому в знак глубокой преданности от переводчика. С. Петербург 28 апреля 1888»⁸³. На всяких случай перевод отправлялся не почтой, а через доброго друга Толстого Павла Бирюкова. В прилагаемом письме Ганзен рассказывал, как в Дании приняли «Livsspørgsmaal». Содержание книги вызвало даже больший интерес, чем большие романы Толстого! Фрагмент «Исповеди» представлялся образцом автобиографического текста. И если некоторым читателям было трудно принять радикальные идеи из «Так что же нам делать?», то реакция на небольшие народные рассказы была единодушной. Подобных текстов в мировой литературе раньше не было, и ни одна проповедь не смогла бы подействовать на читателя, независимо от его опыта и положения, с большей силой⁸⁴.

Толстой не отреагировал и на этот раз. Лишь полтора года спустя он впервые упоминает в дневнике, что получил несколько переводов от какого-то Ганзена⁸⁵. Видимо, речь шла о свежих публикациях – «Smaafortællinger» («Рассказы», 1899), куда входили три народных рассказа из антологий прошлого года «Gud er i Kjærlighed» («Где любовь, там и Бог», 1889) и «Om Livets Betydning: Betragtninger» («О смысле жизни: размышления», 1889). Последнюю книгу Ганзен подписал: «Глубокопочитаемому творцу Льву Николаевичу Толстому от переводчика. С. Петербург 18 ноября 1889»⁸⁶. В России книга «О жизни» увидела свет в 1888 году, но сразу после выхода была запрещена, а тираж уничтожен. Первое полное издание на русском вышло лишь в 1891 году в Женеве. Русский текст Ганзен, видимо, получил от кого-то из друзей Толстого, возможно от Владимира Черткова. Датский перевод был сделан быстро. Английский перевод «Life» (Нью-Йорк, 1888; Лондон, 1889) вышел раньше, а французский, «De la Vie», – в тот же год, что и перевод Ганзена. Вышедший в Париже французский перевод, к слову, сделала супруга Толстого в сотрудничестве с двумя московскими французами-книготорговцами, братьями Альбертом и Феликсом Тастевен.

В январе 1890‐го Ганзен услышал о новой повести Толстого «Крейцерова соната» и порожденных ею бурных дискуссиях⁸⁷. Разумеется, книгу нужно было представить на датском языке. Поскольку имело хождение множество копий сомнительной достоверности, Ганзен хотел перестраховаться и сделать перевод с авторской копии. Не напрямую, но ему удалось получить от Толстого обещание предоставить копию рукописи. Ганзен поблагодарил Толстого в письме, где также упомянул о том, что Чертков рекомендовал ему и другие свежие тексты – рассказ «Ходите в свете, пока есть свет» и «Краткое изложение Евангелия». Такие труды необходимы, полагал Ганзен. Каждый думает, что знает евангелия, но для них нужен толкователь, посредник масштаба Толстого, чтобы исправить все недоразумения и неверные трактовки. И поэтому: «слава богу, что Вы взяли за это святое дело!»⁸⁸ Вместе с переводом Ганзен отправил свой перевод датской рецензии на «I kamp for Lykken», которая подтверждала положительное отношение к Толстому со стороны датской прессы⁸⁹.

В Ясной Поляне Мария внесла последние правки отца в экземпляр «Крейцеровой сонаты» и отправила рукопись Черткову, который в свою очередь передал ее «милому Ганзену» (так датчанина теперь называл Толстой)⁹⁰. Ганзен без промедления принялся за перевод. Найти издателя в Дании не составляло труда, однако когда книга уже была подготовлена к печати, Ганзен приостановил процесс сам. Окольными путями он узнал, что Толстой работает над послесловием, в котором намеревается открыто сообщить, чтó он хотел сказать этой повестью. Послесловие следовало непременно включить в датское издание. Но был определенный риск. Какое-нибудь датское издательство могло удовлетвориться быстро сделанным переводом «Крейцеровой сонаты» с немецкого и тем самым сделать работу Ганзена ненужной. Лучше всего было бы получить послесловие непосредственно у автора, до того, как оно уйдет в печать. Ганзен поинтересовался мнением Черткова и получил совет: «Поезжайте в Ясную Поляну и обсудите это с писателем!»

Сказано – сделано. Ганзен отправился в Тулу ночным поездом⁹¹. Ранним утром в пасхальное воскресенье первого апреля 1890 года он прибыл в город. Далее на повозке преодолел расстояние до Ясной Поляны. Весна уже была в разгаре, погода стояла прекрасная, и почти до самой усадьбы шла хорошая дорога. Часы показывали около девяти, когда повозка наконец свернула на аллею, ведущую к хозяйскому дому. Ганзен не смог сдержать удивления, увидев у въезда две толстые облупившиеся башни в плачевном состоянии. Через несколько дней ему объяснили: Толстой намеренно не реставрировал столбы, чтобы не слишком подчеркивать границу между его владениями и крестьянскими.

На лугу перед домом веселились и ходили на ходулях дети. В толпе бегали два мальчика в школьных тужурках. Заметив их сходство с Толстым, Ганзен решил, что это сыновья писателя Михаил и Андрей. Мальчики вежливо поприветствовали незнакомца: «Вы господин Ганзен? Папа уже наверняка встал».

Слуга принял визитную карточку и сообщил, что Толстой еще не одет. В комнате, куда проводили Ганзена, ожидал еще один посетитель – Александр Дунаев. Три года назад он прочел «Так что же делать?» Описанные Толстым социальные беды больших городов не давали ему покоя, и Дунаев по собственной инициативе приехал к писателю. Банкир, коммерсант и хозяин табачной фабрики, Дунаев спросил у Толстого, надо ли ему радикально изменить свою прежнюю жизнь. Толстой ответил, как отвечал обычно: главное – взгляды, а не социальное положение и профессия. Когда изменится мировоззрение, изменится и внешнее.

– Знаете, – рассказывал Ганзену Дунаев, – я тогда уехал от Льва Николаевича приободренным и словно заново наполненным духовно. И после этого начал чувствовать сильную необходимость быть рядом с ним. Я приезжал к нему практически ежедневно и со временем стал почти членом семьи.

Через четверть часа Толстой в старом халате и мятой шляпе вышел к гостям. Он поздоровался с Ганзеном и спросил, не хочет ли тот вместе с Дунаевым составить ему компанию на утренней прогулке. Оживленно беседуя, они отправились в путь. Толстой принес извинения за то, что не отвечал на письма Ганзена. Он просто завален корреспонденцией, а секретаря, который мог бы помочь, у него нет, есть только дочь Мария. Ганзен, со своей стороны, попросил прощения за слишком ранний визит. Наверное, он помешал?

– Этой ночью я мало спал и поэтому встал поздно, – признался Толстой. – Я начал писать новую книгу. Но рад, что вы здесь и я с вами познакомился. Это поможет мне продвинуться вперед в работе над послесловием к «Крейцеровой сонате». Я уверен, что закончу его в ближайшие дни.

После прогулки наступило время завтрака. Толстой представил Ганзену свою семью. Присутствовали все дети, кроме Ильи, который жил с женой в другом месте. Ганзена поразило внешнее сходство детей с отцом. Только Лев Львович больше походил на мать. Ганзена посадили рядом с Софьей Андреевной, которая сама наливала всем чай. Вокруг щедрого пасхального стола царила страшная суматоха. Старшие дети бурно общались, младшие бегали и играли в пятнашки. Ганзен с трудом расслышал, о чем его спросила улыбающаяся супруга Толстого:

– Вы, наверное, находите, что у нас дома немного диковато?

Ганзен запротестовал. На самом деле его впечатлило спонтанное веселье. Именно так и должно быть во всех семьях! Графиня заметила, что Ганзен оценивает взглядом обстановку в столовой, и объяснила, что по сравнению с их московским домом меблировка здесь достаточно проста. На самом деле они впервые за много лет провели зиму в деревне, а не в городе. В Москве к ним непрерывно шли посетители, что отнимало силы у Толстого, который не смел никому отказать:

– Подчас было невозможно зайти в его кабинет. Там стоял страшный шум, и было так накурено, что хоть топор вешай. И в таких условиях он должен был работать!

После завтрака Толстой ушел к себе в кабинет, чтобы познакомиться с текстами Кьеркегора, которые привез ему Ганзен. В письмах Толстому Ганзен настойчиво пропагандировал датского философа, его усилиями русские журналы даже опубликовали несколько статей Кьеркегора. Пока Толстой читал, Ганзен с Михаилом и Андреем отправились в деревню посмотреть, как проводит время деревенская молодежь. Там царило веселье, все качались на примитивных качелях и лузгали подсолнечные семечки, «полезный и дешевый суррогат конфет». Пьяных видно не было. К компании вскоре присоединились дочери Толстого Татьяна и Мария, а также пятилетняя Александра с няней-англичанкой. Крестьянские дети очень хотели, чтобы «тетя Таня и тетя Маша» их покачали; все были друзьями, и все были равны. Дочери Толстого наравне с другими владели «искусством» ловко выплевывать подсолнечную шелуху, одновременно оставляя во рту семечко. Татьяна, преподававшая в школе для детей, представила Ганзену нескольких самых способных учеников.

Вернувшись в имение, Ганзен обнаружил Софью Андреевну на террасе с младшим Ваней на коленях. Какое-то время он посидел с ней, после чего они вдвоем отправились на прогулку, передав мальчика няне. Софья Андреевна хотела показать датчанину дубы и ели, выращенные по ее распоряжению. Она рассказывала о семейной жизни, о том, как они девятнадцать лет неотлучно жили в деревне, а потом начали переезжать в Москву на зиму, потому что этого потребовало воспитание и образование детей. Говорила о том, что жить в Москве дорого, особенно учитывая, что Толстой позволяет безвозмездно публиковать его новые труды. Нынче готовится полное собрание сочинений, за которое Толстой снова не получит никакого вознаграждения. У Софьи Андреевны, единолично отвечавшей за материальное положение всего семейства, это вызывало протест. В итоге многие были готовы критиковать и осуждать ее, забыв о том, что только она в ответе за многочисленных детей, чье благополучие для нее превыше всего. Ганзену не оставалось ничего иного, как признать: графиня – образцовая супруга, мать и хозяйка. Это был без преувеличения подвиг – воспитывать детей, вести достойнейший образ жизни со всеми соответствующими обязанностями и вдобавок переписывать набело сочинения мужа.

Как только они вернулись, в доме прозвонили к обеду. Ганзен знал, что Толстой вегетарианец, на столе была простая пища графа: макароны, овощи, хлеб и вода. Даже в пасхальный день, когда в России традиционно балуют себя вкусными блюдами, Толстой не отступал от скудной диеты. Для Ганзена осталось загадкой, откуда писатель черпает силы для сочинительства и физической работы. Порой Толстой мог по десять часов подряд работать в поле вместе с крестьянами.

После обеда снова пришло время прогулки в обществе Толстого и Дунаева. Они прошли большое расстояние вдоль деревенской дороги, почти десять километров. Утомленный путешествием и утренними променадами, датчанин с трудом следил за оживленным разговором русских. Речь зашла о поэзии, и Ганзен поинтересовался, писал ли Толстой когда-либо стихи. Нет, этого «греха» он никогда на себя не брал: «Пожалуй, это все же не грех, однако даже в прозе подчас не удается выразить мысль просто и ясно, так зачем усложнять это еще больше требованием рифмы!»

Остановок не делали, и на обратном пути Ганзен плелся, едва поспевая за двумя другими. Ганзен не мог не восхищаться физической выносливостью шестидесятидвухлетнего Толстого! Наполненная водой канава шириной полтора метра не была для него преградой, даже учитывая неудобные галоши.

После двухчасовой прогулки наступило время чаепития. Крайне уставший Ганзен изо всех сил старался следить за разговорами, которые велись за столом. Его поддерживала пребывавшая в прекрасном настроении Софья Андреевна. Откуда она брала силы для подобных дней?

– Все мои дни такие. Собственно, только по вечерам, когда младшие идут спать, я и оживаю. Днем все занимаются своими делами, и только когда мы собираемся вечером за чаем, мы можем по-настоящему поговорить друг с другом.

Около полуночи графиня хлопнула в ладоши. Датчанин наполовину спал, его следовало отправить в постель. Ганзена проводили в комнату рядом с кабинетом Толстого – его комнату на время пребывания в Ясной Поляне.

На следующий день Ганзен проснулся рано: часы показывали не больше шести. Ему сообщили, что кофе, чай и молоко подаются в гостиной с семи, и Ганзен поторопился совершить утренний туалет и одеться для небольшой прогулки в одиночестве. Однако возникла проблема. После поездки и вчерашнего переутомления ноги настолько распухли, что Ганзен не смог надеть сапоги. Его спас Дунаев, заглянувший к Ганзену справиться, как спалось, – он одолжил ему свои старые тапочки. Перспектива ходить в тапочках, пока ноги не придут в норму, Ганзена смущала, однако графиня успокоила гостя: «Это все пустяки».

До завтрака Толстой намеревался поработать над послесловием к «Крейцеровой сонате» и поэтому предложил Ганзену несколько английских брошюр о спиритизме, которые ему прислали. Однако Ганзен предпочел более интересное чтение, а именно свежую комедию Толстого «Плоды просвещения», которая пока существовала только в рукописи. Мария принесла пьесу, а Ганзен и Дунаев расположились на террасе для чтения вслух. Издевательства сообразительных слуг над слепо верящими в спиритизм хозяевами то и дело вызывали у них хохот.

В сад мимо террасы прошла дочь Татьяна в высоких сапогах и с лопатой на плече. Дунаев прервал чтение и пошел вместе с Татьяной копать ямки для дубовых саженцев. Долго и спокойно стоять и смотреть, как банкир и благородная девушка копают землю, Ганзен не смог и попросил у Татьяны лопату. Татьяна продолжила копать, теперь просто руками. Внезапный дождь спас датчанина от постыдного признания в том, что эта физическая работа ему не по силам.

После обеда Толстой и Дунаев решили съездить верхом к живущему поблизости знакомому и отвезти ему письмо. Софья Андреевна забеспокоилась: дороги плохие, они не успеют вернуться засветло. В ответ на заверения супруга, что беспокоиться не о чем, Софья Андреевна воскликнула: «Одни дураки смелые, а умные люди боятся!» Но муж и бровью не повел.

Толстой на лошади производил большое впечатление. Сын Лев не сдержал восхищения: «Какой молодец папá! Мы все ездим верхом, но куда нам до него». Ганзен, который по-прежнему не мог надеть сапоги, вынужденно остался в имении. Время он использовал для того, чтобы ближе познакомиться с семьей. В своем «отчете о поездке» он дает краткие портреты детей:

Старший из сыновей Сергей Львович (27 лет), в прошлом гвардейский офицер, очень музыкален, сердечный и симпатичный; Татьяна Львовна (25 лет), старшая из дочерей, эффектная энергичная брюнетка, носит пенсне на носу, которое со всей очевидностью не по вкусу отцу. Я несколько раз слышал, как он за обедом добродушно говорит: «Татьяна, сними это». Братья говорят, что она будущая художница, и картины, которые я видел, тоже свидетельствуют о подлинном даровании. «Студент» Лев Львович (22 года) назван в честь отца, но именно он больше всего похож на мать. Мария Львовна (18 лет), приветливая блондинка, вместе с сестрой помогает отцу вести обширную корреспонденцию. Еще есть два «гимназиста» Андрюша и Михаил (12 и 10 лет), милая пятилетняя девочка Александра и наконец двухлетний Иван. Все дети, за исключением студента и самого младшего, на вид бодры и здоровы, а мать, Софья Андреевна, несмотря на свои сорок пять лет и произведенных на свет детей, удивительно прекрасно сохранилась.

Ганзен записал свои впечатления и о Толстом. Внешне среднего роста, широк в плечах, коренаст. Почти полностью еще темные волосы гладко зачесаны. Умный и проницательный взгляд из-под густых бровей, необычайно живые серые глаза. Ведет себя с достоинством, но свободно и естественно. Как и его сочинения, это чрезвычайно простой и естественный человек, находиться в его обществе приятно. Толстой обладал сильным личным обаянием: каждому, кто находился рядом, он помогал познать самого себя, и каждому хотелось стать чище и лучше. Семья относилась к нему непринужденно и доброжелательно. Ганзен был растроган. Нигде прежде он не чувствовал себя так хорошо, как в Ясной Поляне.

Из поездки верхом Толстой вернулся лишь к десяти. Возможности для вечерней беседы не было, но Ганзен использовал шанс познакомиться с немецким переводом «Крейцеровой сонаты», сделанным по раннему рукописному варианту. Чтение подтвердило его опасения: перевод был плох.

Во вторник утром до завтрака Ганзен переписывал набело послесловие Толстого. В этот день Толстой не стал приглашать кого-либо на традиционную утреннюю прогулку, были вопросы, которые он хотел обдумать в одиночестве. Но, вернувшись, раскаялся: все же жаль, что с ним не было Ганзена. Лесной воздух прекрасен. Ганзен согласился и сообщил, что тоже был на прогулке и доволен, что смог собраться с мыслями.

– Именно, – прокомментировал Толстой. – Остаться одному – это как перевести дыхание.

Проведя час в кабинете, Толстой вернулся с новой версией послесловия. Он сел рядом с Ганзеном и, склонившись над рукописью, читал, не поднимая взгляда, с естественным выражением, благодаря которому можно было легко сосредоточиться на самом тексте. Закончив, встал, протянул Ганзену листы и вернулся к себе. Вскоре из его кабинета донеслись удары молотка. Сапожник Толстой увлекся работой.

Рукопись пестрела зачеркиваниями и исправлениями. Ганзен договорился с Дунаевым, что тот будет диктовать, а Ганзен записывать. Вскоре Дунаеву пришлось уйти, и за дело взялась Софья Андреевна. Разбирать закорючки супруга не составляло для нее никакого труда. Случалось, она даже самому писателю помогала разобрать собственный почерк. В шестидесятых годах она переписывала «Войну и мир» двадцать раз. Взрослые дети также помогали переписывать тексты набело. Были и злоключения, к примеру, когда один из младших детей из шалости выбросил папины бумаги в окно, после чего Толстой решил хранить свои рукописи в Румянцевском музее в Москве.

Когда Ганзен закончил, Толстой пришел посмотреть на результат. Унес страницы и вернул их следующим утром – в неузнаваемом виде. Одни были перечеркнуты, другие густо покрыты добавлениями и исправлениями. Ганзен снова переписал текст набело, Толстой забрал чистовик, после чего опять родилась новая, основательно переработанная версия. За четыре дня, которые Ганзен провел в Ясной Поляне, ему пришлось переписывать послесловие пять раз.

Ганзен отважился и на комментарии. Собственно тема – радикальное требование целомудрия – с Толстым, видимо, не обсуждалась, но Ганзен спросил, почему в каком-то фрагменте убрана одна удачная мысль?

– Что такое одна мысль? Дом из одного кирпича не построить, их нужно много, так и здесь. Одна мысль немного стоит, нужны сотни. Когда хорошие мысли будут вытеснять плохие, тогда и результат будет достаточно хорошим.

Шанс понять писательские привычки Толстого появился у Ганзена как-то за ужином, когда разговор зашел о литературном произведении, которое сочиняла дочь Татьяна.

– Ты пишешь роман, Таня? – спросил Толстой с улыбкой.

– Да, только я не знаю, каким сделать конец. У меня не получается придумать хороший план.

– Зачем тебе план? Нужна лишь четко сформулированная идея, и роман напишет себя сам в ходе работы.

– Ты не знаешь заранее, чем закончатся твои рассказы? – спросила Татьяна.

– Не знаю. Решение приходит естественно из самого мыслительного процесса.

Подтверждение этим словам Ганзен нашел и в конце послесловия, где Толстой выразил свое убеждение так: «Я никак не ожидал, что ход моих мыслей приведет меня к тому, к чему он привел меня».

Что же до работы Татьяны над романом, то результатом стала, видимо, непритязательная маленькая новелла «Учитель музыки», которая в следующем году была опубликована в детском журнале «Игрушечка» (11/1891). Дочь Толстого скрылась за псевдонимом Ольга Балхина. Двое детей устраивают мелкие пакости учителю музыки, но раскаиваются и добреют, узнав, как тяжело тому живется.

После обеда Ганзен сопровождал Толстого и Дунаева на прогулке. Датчанину запомнились слова Толстого о курении. В отличие от Дунаева, который не мог воздержаться от курения даже в кабинете Толстого, Ганзен курил только на улице. Толстой рассказал, что когда-то тоже курил, затем бросил, затем снова начал, чтобы в конце концов навсегда отказаться от табака. Объяснение Ганзена, что, когда куришь, легче работается, Толстой не принял. Это всего лишь иллюзия: «Во время работы внутри тебя как будто сидят два человека: один работает, а другой следит за работой. Считается, что, если оглушить наблюдателя, работа пойдет легче – ведь теперь некому следить, некому остановить».

Слова Толстого произвели на Ганзена большое впечатление, и спустя два дня он сообщил, что не выкурил ни одной сигареты после их разговора о вреде курения. «И отлично, – ответил Толстой. – Только смотрите на это не как на подвиг, а как на самую естественную вещь».

Заговорили о ранних произведениях Толстого. Дунаев похвалил «Анну Каренину», сказал, что этот роман принес большую пользу обществу. Толстой придерживался иного мнения: «Каким образом он принес пользу обществу, я не понимаю. Моя „Азбука“ была полезна, однако прошло два года, прежде чем кто-то что-то пискнул о ней, тогда как я уверен, что она действительно полезна».

А что же «Крейцерова соната»? Ганзен заметил, что причина ажиотажа кроется в том, что текст стал, образно говоря, ударом в лицо читателю. Ведь главный герой Позднышев называет читателей свиньями! Но и тема сама по себе, разумеется, требует резких слов. Ганзен процитировал датскую пословицу «Для паршивой головы надо много щелочи», которая могла бы стать девизом повести. «Пожалуй, все же нет, – с улыбкой произнес Толстой. – Но в послесловии я пытаюсь ответить на все возражения и нападки в мой адрес. Это единственное, что я могу сделать».

Ганзен присутствовал на читке «Крейцеровой сонаты» в Русском литературном обществе, где в ходе последовавшего обсуждения профессор и писатель Николай Вагнер высказал свои в высшей степени оригинальные мысли о произведении. История позабавила Толстого, который в свою очередь рассказал о письме, неделей ранее пришедшем от Вагнера и касавшемся комедии «Плоды просвещения». Ярый приверженец спиритизма Вагнер воспринял пьесу как пасквиль в адрес лидеров российского спиритизма и движения в целом⁹². Толстой не хотел никого обидеть своей комедией, но решил не отвечать, поскольку Вагнер вряд ли примет его объяснения. Однако перед самым отъездом датчанина Толстой все же написал Вагнеру письмо с просьбой извинить, если он невольно обидел. Одновременно Толстой был твердо убежден, что спиритизм – это не более чем суеверие⁹³.

Другим проблемным корреспондентом был мужчина-еврей, который попросил Толстого высказаться по поводу практики обрезания. Толстой ответил, что, возможно, обрезание приносит некоторую пользу с точки зрения физиологии, однако с религиозной точки зрения оно так же абсурдно и вредно, как и любая другая церемония. В ответ пришло резкое письмо, реагировать на которое уже не имело смысла.

Позже во время чаепития пришел почтальон с трехдневной почтой, задержавшейся из‐за пасхальных праздников. Для сортировки множества писем Софья Андреевна приготовила большой стол. Личные письма раздавались адресатам, а те, которые были интересны для всех, зачитывались вслух. Получил письмо и Ганзен. Жена прислала ему перевод одной статьи Кьеркегора, который он забыл взять с собой. Толстой тотчас же принялся читать статью вслух, потом какое-то время посидел молча и в конце концов скрылся в своей спальне.

Послеобеденное время в среду было посвящено переписыванию на чистовик. Софья Андреевна и Мария по очереди диктовали Ганзену текст Толстого. В разгаре дня работа прервалась внезапным появлением гостей, но Толстой спас Ганзена, предложив ему нового помощника – домашнего учителя сыновей. Однако молодой человек оказался равнодушным и к «Крейцеровой сонате», и к послесловию, а почерк Толстого разбирал еще хуже, чем Ганзен, и сотрудничество быстро прервалось. Но подоспела другая помощь: вернулась Мария.

Закончив работу, Ганзен постучался в кабинет Толстого. «Come in», – прозвучало за дверью. Хотя разговоры всегда велись на русском, для приглашения войти Толстой использовал английский. Для Ганзена фраза прозвучала, как родное датское «Kom ind». Возможно, он помешал? Толстой протестующе улыбнулся и процитировал своего друга, художника Николая Ге: «Человек дороже полотна!»

Ганзен быстро изложил вопрос, касавшийся одного сложного места в послесловии, после чего удалился. А когда спустя какое-то время услышал удары молотка, означавшие, что Толстой прервал сочинительство, снова пришел в кабинет. Вдвоем они довольно долго снимали с колодки сапог, который тачал Толстой. Многие осуждающе недоумевали, зачем великий писатель занимается простым сапожным ремеслом. Однако Ганзен прекрасно понимал Толстого. Ни один писатель не может писать непрерывно. Никто не осуждает ни Уильяма Гладстона, который колол дрова, ни тех, кто работал у станка. Толстой согласился: «Кроме того, мне хорошо думается, когда руки заняты чем-то другим».

Ганзен вспомнил переведенный им на датский рассказ Толстого «Где любовь, там и Бог». Там все было именно так. Толстой и герой рассказа – сапожник – были одним и тем же человеком, и эта небольшая мастерская со сводчатым потолком и узкими, выходящими в сад окнами словно переместилась сюда из рассказа.

После обеда, когда гости уехали и Дунаев вернулся в Москву, Толстой и Ганзен отправились на прогулку. Обсуждали современную зарубежную литературу, в которой Толстой разбирался поразительно глубоко. Наибольшую симпатию у него вызывали новые англо-американские романы, которые часто затрагивали социальные темы. Толстой называл имена, которые датчанин не слышал, однако его неосведомленность проблемой не стала: «Может быть, лучше не читать всего этого». Немецкую литературу Толстой ценил невысоко, французская казалась ему интереснее. Но не Золя! Золя, по сути, глуп. «Именно глуп. Он правда умеет описывать сцены, но ему не хватает цели, идеала. Ги де Мопассан гораздо талантливее». Антипатию вызывали у Толстого и некоторые иностранные критики, например француз Ипполит Тэн или соотечественник Ганзена Георг Брандес.

В четверг после завтрака Ганзен снова занимался переписыванием послесловия, на этот раз под диктовку Марии. Они сидели в столовой, где всегда собиралась семья. Татьяна читала книгу, старший брат Сергей ходил туда-сюда по комнате за руку с младшим Ваней. Внезапно Сергей сел за рояль и начал играть задорную русскую мелодию. Ваня тут же принялся кружиться руки в боки, Татьяна отложила книгу и тоже пошла в пляс, а вскоре к ней присоединилась и Мария. Ганзен с восторгом следил за их грациозными движениями. Потанцевав, Мария как ни в чем не бывало вернулась к диктовке.

Когда Ганзен закончил, появился Толстой, забрал переписанный текст и ушел к себе, чтобы спустя время вернуть листы со множеством добавлений и исправлений. По сути, он намеревался внести в послесловие несколько критических строк в собственный адрес, чтобы читатели не думали, что он считает себя лучше других. Но почему он этого не сделал?

– О, это лишнее. Во-первых, все и так ясно сказано, а во-вторых, у меня есть одна еще не оконченная вещь, для которой я и хочу приберечь все самое лучшее.

В тот же день, когда Толстой и Ганзен остались в столовой одни, Толстой сел за рояль и, глядя в раскрытые ноты, начал играть аккомпанемент к «Ich grolle nicht» Роберта Шумана. Ганзен тихо напевал мелодию.

Позже вечером настал черед для нового чистовика. Ганзен и Мария работали в столовой, не отвлекаясь на разговоры других и детские игры. После чая Толстой прочел послесловие вслух – и сделал дополнительные исправления. Ганзен получил следующую – уже пятую – версию со словами: «Ну, теперь хоть польку плясать!»

Они снова расположились в столовой. Толстой ходил вперед-назад, как обычно держа руки под ремнем. Ганзен шагал рядом. Речь зашла о философе и поэте Владимире Соловьеве. Толстой прокомментировал: «Я не понимаю, почему он все время должен полемизировать с газетами и к тому же вводить эту полемику в собственные произведения. С тем, что пишут в газетах, обыкновенно бывает так, что напечатанное сегодня – завтра уже забыто. Когда он в своих произведениях ссылается на подобные вещи, он будто сознательно хочет запечатлеть ее в памяти».

Ганзен не смог не вспомнить Кьеркегора, который часто, в том числе и в дневниках, критиковал чрезмерный интерес к газетному жанру.

Беседа продолжалась до часа ночи, когда Софья Андреевна, заметив усталость Ганзена, посоветовала ему идти спать. Ганзен быстро лег в постель, утром нужно было рано проснуться, чтобы переписать еще одну версию до отъезда. Но он не успел уснуть, когда к нему постучался Толстой. Увидев, что масляная лампа погашена, а гость уже в кровати, он извинился и ушел: «Я просто хотел еще немного поговорить с вами».

Ганзен не мог уснуть и, услышав вскоре шаги Толстого в соседней комнате, сам окликнул его:

– Лев Николаевич, я еще не сплю.

– Не спится?

– Как же мне уснуть, когда вы разбудили мое любопытство? О чем вы хотели со мной поговорить?

– Всего лишь о хорошем письме, которое я получил в связи с «Крейцеровой сонатой». Ничего важного. Спокойной ночи.

В пятницу, на шестой день, пришло время прощаться. Ганзен встал рано, чтобы успеть переписать новую законченную версию. Теперь он уже и сам вполне справлялся с неразборчивым почерком Толстого, непонятной оставалась только последняя страница, и Ганзену пришлось ждать, пока проснется Мария. Остальной, практически готовый текст он отнес в кабинет к Толстому. Потом с помощью Марии дописал последнюю часть, пришел отдать ее писателю – и что же он увидел? В утреннем халате, со взлохмаченными волосами, Толстой работал с чистовиком! За полчаса густо исписав копию пометками, он приветствовал Ганзена лукавой улыбкой.

Времени на новую копию не оставалось, и Ганзену позволили взять вариант с исправлениями в Петербург, чтобы переписать и вернуть в Ясную Поляну. Толстой пообещал не вносить больше никаких изменений, отчего жена и дочь расхохотались: «Не верьте. Он сделает еще десять версий».

Домочадцы хорошо знали Толстого. Через две недели рукопись вернулась к Ганзену в переработанном виде. В сопроводительном письме Толстой сообщал: «Я уже не в силах более его переделывать»⁹⁴. И все же Ганзен был доволен. Итог переработки послесловия он охарактеризовал так: «В полной редакции оно было так же похоже на первый вариант, как великолепная бабочка похожа на невзрачную куколку».

Какую правку делал Толстой во время пребывания Ганзена в Ясной Поляне? Он, в частности, еще сильнее и категоричнее ратовал за бескомпромиссное целомудрие в качестве идеала. И подчеркивал различие между представлением о браке у верующих и у церкви – «христианского брака никогда не было и не может быть»⁹⁵.

После визита датчанина Толстой написал в записной книжке: «…приехал Ганзен. Внешний еще человек»⁹⁶. Впечатление супруги оказалось не таким односложным: «человек порядочный, образованный и довольно симпатичный»⁹⁷.

Из Петербурга Ганзен прислал благодарственное письмо: «Искупался я у вас, Лев Николаевич, не только в свежем деревенском воздухе или в прекрасном симпатичном кружке вашем, но, главным образом, в той удивительной по своей ясности и простоте сфере мышления, в которой вы не только сами постоянно вращаетесь, но которую распространяете на всех окружающих вас»⁹⁸. Ганзен бросил курить (как потом оказалось, временно), пить вино за едой и кофе после еды, отказался от всего, что без нужды будоражило и затуманивало рассудок. Послесловие к «Крейцеровой сонате», копию с которого также снял Дунаев, Ганзен послал в Ясную Поляну с одним из друзей Толстого, Евгением Поповым. Одновременно с вычиткой корректуры датского перевода «Крейцеровой сонаты» он начал переводить послесловие, и для него было важно узнавать обо всех вносимых в текст изменениях.

В письме Ганзен также упоминает о датском критике и писателе Рудольфе Шмидте (1836–1899). Через копенгагенского издателя Толстого Шмидт ознакомился с предисловием к «Крейцеровой сонате» в переводе Ганзена и теперь жаждал прочесть книгу целиком. Но главным для Шмидта было то, что Ганзен передал Толстому его пьесу «Den forvandlede Konge» («Преобразившийся король», 1876), в свое время имевшую большой успех в Копенгагене, в свежем немецком переводе («Der verwandelte König», 1889). Из Ясной Поляны Ганзен отправил Шмидту письмо, в котором подтвердил, что вручил пьесу Толстому и тот попросил его поблагодарить автора. В разговоре за обедом Ганзен также упоминал рецензию Шмидта на «I Kamp for Lykken»⁹⁹. Ганзен перевел ее на русский и прислал Толстому, однако в разговоре выяснилось, что никто из членов семьи о рецензии не слышал. Оказалось, что рецензия показалась Толстому слишком хвалебной, и он не хотел хвастаться. Рецензия, впрочем, его порадовала, особенно то, что Шмидт, в отличие от русских критиков, высоко оценил народные рассказы¹⁰⁰.

Так как Толстой плотно занят послесловием к «Крейцеровой сонате», рассчитывать быстро получить отзыв на пьесу не стоит, докладывал Ганзен Шмидту. В действительности же экземпляр из библиотеки Толстого с посвящением «Au grand poète Comte Léo Tolstój. En signe de respect et d’ hommage l’ auteur» («Великому писателю графу Льву Толстому. В знак уважения и признательности автора» – фр.)¹⁰¹ доказывает, что пьесу «Der verwandelte König» Толстой так и не прочел. Первые тридцать страниц авторского предисловия и вводного комментария пролистаны, остальные остались неразрезанными. Историческая пьеса, действие которой разворачивается в Сицилии первой половины XII века, находилась за рамками интересов Толстого. Сама по себе судьба короля Рогера – прежде чем принять власть, ему пришлось походить в шутовском колпаке и научиться состраданию, – была в определенной степени актуальна, однако форма, белый стих и ангел-хранитель, занимающий место короля, пока тот подвергается испытаниям, Толстому вряд ли пришлись по вкусу.

В благодарственном письме в Ясную Поляну Ганзен просит у Софьи Андреевны прощения за то, что пока не успел навестить знакомую Толстых баронессу Елизавету Менгден (1821–1901). Марии Львовне он сообщает, что скоро пришлет ей обещанные книги: Новый Завет на датском и датско-немецкий учебник¹⁰². В конверт было также вложено письмо от двадцатилетней жены Ганзена Анны, которая хотела услышать мнение Толстого на актуальную для семьи Ганзенов тему воспитания детей. На сей раз ответ от Толстого пришел быстро и был адресован обоим супругам. Известие о том, что Толстой снова переработал послесловие, вряд ли обрадовало Ганзена. Анна Ганзен, напротив, была счастлива оттого, что Толстой всерьез отнесся к ее вопросу. Собственные представления о Боге, загробной жизни и смысле земного существования Толстой раскрыл в книге «О жизни» и не считал необходимым излагать эти мысли в письме. Что же до воспитания, то его главное правило заключается в том, чтобы самому служить образцом для подражания. То же касается детских вопросов о Боге. Нужно отвечать разумно, не повторяя всякий вздор, и – самое важное – помнить, что ребенок верит не словам, а поступкам.

А для руководства в доброй жизни совсем не нужно знать, что такое Бог, что будет на том свете и т. п. Добро ведь тогда только добро, когда делается без всякого ожидания наград, а только для добра, и потому делать его можно, не рассуждая ни о Боге, ни о вечной жизни. И стоит начать делать его, чтобы увидать, что и Бог, и вечная жизнь и есть это самое делание добра¹⁰³.

Ганзен поспешил поблагодарить Толстого за письмо и «окончательную» версию послесловия к «Крейцеровой сонате», которую ему передал Чертков. Насколько он смог заметить, все дополнения и разъяснения были безусловно к месту. Кроме того, он, в отличие от некоторых американских и английских критиков, не считал послесловие ненужным дополнением к самой повести, а, напротив, был уверен, что именно авторские разъяснения предотвращают все возможные неверные трактовки¹⁰⁴.

Спустя примерно месяц «Крейцерова соната» в переводе Ганзена увидела свет в Копенгагене. Главный текст, переведенный с оригинала рукописи, датирован 25 января 1890-го, а дата послесловия – 6 мая 1890 года (24 апреля по русскому календарю), то есть за день до письма Толстого к Ганзену. Оказалось, что Ганзен, упорно стремившийся получить окончательную версию, в действительности напечатал один из рабочих вариантов, так называемую вторую редакцию. В то время как Вальборг Хедберг, шведская переводчица, работала по каноническому тексту послесловия, который также датировался 24 апреля и был «милостиво прислан писателем переводчице»¹⁰⁵. Прямой контакт с Толстым Хедберг не поддерживала, а действовала через посредника Черткова. Одновременно Хедберг получила письмо от «фрёкен Толстой» (видимо, Марии), в котором та подчеркивала, что из двух существующих редакций самой повести верна лишь последняя. «Однако, – восклицает Хедберг в письме к издателю Альберту Бонниеру, – как нам узнать, что мы получили верную редакцию?»¹⁰⁶ Решили подождать выхода немецкого перевода, который, по всей видимости, был сделан по каноническому тексту «Крейцеровой сонаты»¹⁰⁷. Хедберг нуждалась в другом переводе еще и потому, что ее знание русского на тот момент было недопустимо скудным.

Различие послесловий Ганзена и Хедберг прослеживается главным образом только в начале текста, но где справедливость: Хедберг, которая никогда не общалась и не встречалась с Толстым, перевела именно последнюю авторскую версию, а Ганзен, который находился на месте и практически в роли секретаря следил за процессом, должен был удовлетвориться первой, весьма интересной, но все-таки выброшенной страницей послесловия.

Ганзен послал Толстому экземпляр перевода с посвящением «Дорогому автору от его датского переводчика. Райволо (Райвола. – Б. Х.). 19 июля 1890». В Райволе, финской деревне на Карельском перешейке, Ганзен снимал на лето дачу. Через месяц он уже смог отправить Толстому переведенные на русский выдержки из четырех датских рецензий на «Крейцерову сонату». Газета Politiken Ганзена разочаровала – анонимный автор рецензии в основном иронизировал над взглядами Толстого и отказывал книге в какой бы то ни было художественной ценности. Апологеты свободной любви братья Георг и Эдвард Брандесы, очевидно, просто не хотели привлекать внимание к этой книге Толстого и заказали рецензию у некомпетентного критика. Журналист из газеты Tidens strøm, подписавшийся Jacob, утверждал, что без послесловия «Крейцерова соната» была бы мощным художественным произведением, но послесловие делает чтение книги невозможным с эстетической точки зрения. Кроме того, отмечал Ганзен, комментарии о позиции писателя быстро приводят к тому, что Позднышева отождествляют с Толстым, а автора упрекают за неисполнимые требования. И при этом забывают, что первым о необходимости блюсти целомудрие говорил Иисус. Об этом же должен напомнить эпиграф с двумя его библейскими цитатами¹⁰⁸. Толстой запомнил датские рецензии, а на конверте от письма Ганзена оставил пометку: «Интересное письмо с выписками статей. Не решаются ни осуждать, ни согласиться»¹⁰⁹. Но так или иначе все три издания «Крейцеровой сонаты» были коммерчески успешны.

Из Ясной Поляны Ганзен увез и экземпляр комедии, которая так повеселила его и Дунаева – «Исхитрилась, или Плоды просвещения», – Ганзен предпочитал альтернативный вариант названия, который и стал окончательным. Закончив «Крейцерову сонату», он принялся за пьесу, помня, что автор склонен непрерывно перерабатывать свои тексты. В работе ему помогала переписка с Марией Львовной¹¹⁰. Пьеса вышла летом того же года в издательстве Andr. Schou, и уже в августе Ганзен смог известить Толстого: пьеса «Oplysningens Frugter» снискала положительные рецензии, что подтверждает ее правильное восприятие¹¹¹. Dagmarteatret уже запросил разрешение на постановку, и если она будет осуществлена, «Плоды просвещения» станут первой русской пьесой, сыгранной в Дании! К сожалению, ранняя премьера не состоялась. Датская публика впервые увидела комедию только 22 декабря 1920 года в Det lille Teater, где она шла под названием «Paa Vrangen» («Наизнанку»). А первой поставленной в Дании пьесой Толстого стала «Власть тьмы». Dagmarteatret планировал ее для сезона 1891/1892, однако премьера состоялась лишь 18 марта 1900 года в Det Kongelige Teater.

Во первой половине 1890‐х Ганзен много переводил Толстого, но пока не был готов заниматься другими авторами. Он хотел перевести полный текст «Так что же нам делать?», однако издательство, по-видимому, его планы не поддерживало. Ганзен откладывает трактат Толстого в сторону, но спустя год возобновляет попытки. «Нет ли новых, подходящих для перевода произведений?» – спрашивает он в письме к писателю. Толстой в ответ сообщает, что работает над крупным произведением, имея в виду «Царство Божие внутри нас, или Христианство не как мистическое учение, а как новое жизнепонимание», которое Чертков пусть передаст Ганзену, когда придет время. В ближайшие сроки датчанин может ожидать небольшую статью «Первая ступень», которую Чертков собирается включить в антологию. Письмо подписано «Любящий вас Л. Толстой»¹¹².

Книга «Det første Skridt: Skildringer og Betragtninger» («Первая ступень: Живописания и размышления») вышла в 1893 году. Помимо статьи, давшей название сборнику и призывавшей к трезвости и вегетарианству, были представлены следующие тексты: «О трудовой работе и умственной деятельности», которая содержала выдержки из переписки Толстого с Роменом Роланом, «Праздник просвещения 12‐го января»; «Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца» – трактат крестьянина Тимофея Бондарева, протеже Толстого; «Для чего люди одурманиваются», а также рассказ «Работник Емельян и пустой барабан». Толстой получил книгу с посвящением «Льву Николаевичу Толстому от переводчика»¹¹³. Внимания читателей книга не привлекла и в целом осталась незамеченной. Это была последняя книга Толстого в переводе Ганзена.

Ганзен объяснял то, что он прекратил переводить Толстого, резким снижением в Дании интереса к русскому писателю как к религиозному и общественному полемисту. Объяснение, впрочем, звучит неубедительно. В 1890‐х труды Толстого на религиозные и социальные темы в Дании продолжают публиковаться. Важным изданием становится «Hvori bestaar min Tro?» («В чем моя вера?», 1889) в переводе Йоханнеса Гётцше (1866–1938), кандидата теологии, впоследствии епископа¹¹⁴. Судя по всему, Гётцше переводил не с русского, а с одного из уже существующих переводов, предположительно английского. Этой книги в библиотеке Толстого нет; по-видимому, Ганзен не снабжал Толстого переводами, которые делал не он.

Объяснить изменение отношения Ганзена к Толстому можно сменой переводческого фокуса – для Ганзена это теперь перевод на русский скандинавской литературы. Здесь были большие пробелы, которые следовало восполнить. Гончаров отговаривал Ганзена от переводов на неродной язык, однако эта проблема разрешилась после того, как Ганзен, овдовев, женился на талантливой русской студентке Анне Васильевой. Разница в возрасте была велика: в 1888‐м, на момент заключения брака, Ганзену было сорок два, а Анне Васильевой – девятнадцать, однако и совместная жизнь, и сотрудничество оказались удачными. Благодаря мужу Анна быстро выучила датский и норвежский и смогла помогать ему в работе. Их первым совместным переводом стала «Гедда Габлер» Генрика Ибсена (1891), а вскоре они взялись за датских и шведских авторов. Самым важным автором стал, пожалуй, Г. Х. Андерсен, произведения которого впервые были переведены на русский с оригинального языка и изданы в четырех томах в 1894–1895 годах. Успешным был и перевод восьмитомного собрания сочинений Генрика Ибсена, которое увидело свет в 1906–1907 годах.

Последнее письмо Ганзена к Толстому датировано сентябрем 1891 года. В Ясную Поляну Ганзен больше не приезжал, но как минимум дважды встречался с Толстым в Москве. В январе 1893‐го он сообщал их общему знакомому критику и философу Николаю Страхову, что супруги Толстые пребывают в добром здравии и настроении и что Толстой ездил по Москве в компании Ганзена и «без жалости» ругал Шекспира и Ибсена¹¹⁵. В конце 1894 года Толстой и Ганзен снова встречались в Москве. В письме к тому же Страхову Ганзен успокаивает его, заверяя, что Толстой здоров¹¹⁶. Со Страховым Ганзен познакомился осенью 1891 года. Он высоко ценил статью «Толки о Толстом», в которой Страхов выступал ярым защитником Толстого; по выражению Ганзена, эта статья привнесла порядок в хаос, во всяком случае для него¹¹⁷.

Обладая высокой социальной сознательностью, Ганзен хотел показать русским, как социальные проблемы решаются в скандинавских странах. Свою книгу «Общественная самопомощь в Дании, Норвегии и Швеции» (1898) он послал Толстому с посвящением «Дорогому, глубокочтимому Льву Николаевичу Толстому на добрую память от автора»¹¹⁸. Книга с нетронутыми страницами хранится в библиотеке Толстого. Во время голода 1899–1900 годов Ганзен занимался благотворительной помощью детям Вятской губернии, о чем написал статью «Опыт оздоровления деревни» (1900).

Прожив в России 35 лет, в 1917 году Ганзен вернулся в Данию. Он отбыл на родину по заданию правительства Керенского для изучения принципов организации датских народных школ, однако Октябрьская революция не позволила ему вернуться в Россию, где остались его дети и жена. Тогда и появились воспоминания Ганзена о встречах с Толстым на русском и датском. Ганзен умер в 1930 году в Копенгагене.

Голод 1891–1892

Засуха и неурожай 1891–1892 годов породили чудовищную нехватку продовольствия на обширных территориях центральной и юго-западной России. Масштаб катастрофы, затронувшей четырнадцать миллионов человек, делал недостаточной любую помощь. Число умерших от голода и болезней, прежде всего холеры, достигло 400 000 человек.

Толстой был принципиально против помощи пострадавшим, которая камуфлировала глубинные причины социальных кризисов. Однако голос совести, требования друзей и старших детей все же заставили его включиться в борьбу с голодом. В начале осени 1891 года он отправился в Тульскую и Рязанскую губернии, чтобы самому увидеть сложившуюся ситуацию. Свои мысли он сформулировал в статье «О голоде», которая представляла собой не просто свидетельства очевидца, а попытку анализа катастрофы в более крупной перспективе. По мнению Толстого, Россия была сословным обществом, основанным на эксплуатации труда народа. «Народ голоден, оттого что мы слишком сыты», – подчеркнул он в заключении¹¹⁹

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. Т. 59. М., 1935. С. 30. Письмо от 13.02.1849. Далее этот источник обозначается как ПСС и номер тома.

Вернуться

2

Цакни Е. Неизвестный портрет Толстого // Л. Н. Толстой. II. Литературное наследство. Т. 37–38. М., 1939. С. 698–699. Далее этот источник указывается как ЛитНас 37–38.

Вернуться

3

Наживин И. Из жизни Л. Н. Толстого. M., 1911. С. 36.

Вернуться

4

ПСС 84. С. 134.

Вернуться

5

Brandes G. Indtryk fra Rusland // Samlede skrifter. Tiende bind. Khvn, 1902. S. 544. По словам Брандеса, так говорил его русский знакомый. По описанию можно определить, что речь идет об Александре Урусове (1848–1900), с которым Брандес познакомился в Петербурге весной 1887 года.

Вернуться

6

Baedeker K. Russland: Handbuch für Reisende. Leipzig: Vierte Auflage, 1897. S. 359.

Вернуться

7

Русские источники содержат значительный объем неверных сведений о Викторе аф Клеене. Часто его именуют Гектором, встречается написание Klaine, годы жизни указываются как 1831–1873, иногда – 1874. Выражаю благодарность Карлу Юхану аф Клеену и Эрику аф Клеену за информацию о Викторе аф Клеене.

Вернуться

8

Переписка Л. Н. Толстого с сестрой и братьями. M., 1990. С. 249. Письмо от января 1862.

Вернуться

9

Оболенская-Толстая Е. В. Моя мать и Лев Николаевич» // Октябрь 9–10 (1928). С. 216–217.

Вернуться

10

Переписка Л. Н. Толстого с сестрой и братьями. М., 1990. С. 272. Письмо от октября 1863.

Вернуться

11

Толстой Л. Н. Письма к М. Н. Толстой // Лев Николаевич Толстой: Юбилейный сб. M.; Л., 1928. С. 50.

Вернуться

12

Kleen V. Kommunen: Insurrektionen i Paris 1871. Sthlm, 1876, [I].

Вернуться

13

Tegnér Esaias. Ninives och Babylons kilskrifter. Sthlm, 1875. Задняя сторонка обложки. http://runeberg.org/ninives/0132.html

Вернуться

14

Оболенская Е. В. Моя мать и Лев Николаевич // Летописи Государственного литературного музея. Кн. 2. M., 1938. С. 287. Упомянутое письмо не найдено.

Вернуться

15

Lange T. Fra Rusland: Skildringer og Stemninger. Khvn, 1882. S. 50.

Вернуться

16

Ibid. S. 51.

Вернуться

17

Lange T. Forord // Tolstoj L. Fortællinger og Skildringer fra Sebastopol. Khvn, 1884. S. III.

Вернуться

18

Lange T. Wesnà: Skildringer og Stemninger fra den Russiske Litteratur. Khvn, 1886. S. 232.

Вернуться

19

Ibid. S. 237.

Вернуться

20

См: Толстой И. Мои воспоминания. M., 2000. С. 57–58.

Вернуться

21

Lange 1886. S. 240–241.

Вернуться

22

Gjellerup K. Vandreaaret: Skildringer og Betragtninger. Khvn, 1885. S. 359.

Вернуться

23

Толстой упоминает Сару Бернар и в «Так что же нам делать?» (1884–1886), и в «Смерти Ивана Ильича» (1886) как пример расточительства высшего класса посреди океана страданий и нужды.

Вернуться

24

ПСС. Т. 49. С. 58. Запись от 05.10.1881.

Вернуться

25

Поливановы М. А. и Л. И. В большую перемену // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников: В 2 т. T. 1. M., 1978. С. 283.

Вернуться

26

Gjellerup K. Vandreaaret: Skildringer og Betragtninger. S. 358–359. Имеется в виду «Исповедь».

Вернуться

27

Sørensen A. Thor Lange. Khvn, 1915. S. 78. В более поздней статье («Tolstoj og Danmark») Эмиль Фредриксен также, не уточняя, утверждает, что Ланге встречался с Толстым несколько раз (Tilskueren, окт. 1928. S. 228).

Вернуться

28

ПСС. Т. 86. С. 188. Письмо от 17.11.1888.

Вернуться

29

Л. Н. Толстой в США: Переписка. M., 2004. С. 309. Письмо от 30.11.1888. В книге Стокгэм о визите в Ясную Поляну это предложение опущено так же, как и в ПСС Толстого.

Вернуться

30

Там же. С. 312. Письмо от 18.09.1899.

Вернуться

31

Finland. 21.09.1889. Nya Pressen. 24.09.1889.

Вернуться

32

Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. Chicago, [1900]. P. 5–6.

Вернуться

33

Finland. 28.09.1889.

Вернуться

34

Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 7.

Вернуться

35

Ibid. P. 13.

Вернуться

36

Псевдоним Эдельвейс восходит к христианскому сестринскому движению, основанному матерью Хульдине. Поддержку этого движения дочь считала своим долгом. Следует упомянуть, что обе дочери Хульдине были тесно связаны с нацизмом. Карин (ум. 1931) была замужем за Германом Герингом, а мужем Мери стал граф Эрик фон Розен, убежденный нацист и один из основателей Национал-социалистического блока в Швеции.

Вернуться

37

Л. Н. Толстой в США. С. 314. Письмо от 28.09.1889.

Вернуться

38

Там же. С. 315. Письмо от 28.09./10.10.1889.

Вернуться

39

Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. Sthlm, 1891. S. 15.

Вернуться

40

Вероятно, Вера Кузьминская, дочь сестры Софьи Андреевны, или Вера Николаевна Толстая, дочь брата Толстого.

Вернуться

41

Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. S. 16.

Вернуться

42

Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 19.

Вернуться

43

Ibid. P. 24.

Вернуться

44

Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. P. 16.

Вернуться

45

Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 20.

Вернуться

46

Ко времени написания воспоминаний Стокгэм уже знала, что Толстой отказался от подобных чаепитий, потому что это противоречило его убеждениям.

Вернуться

47

Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 27.

Вернуться

48

Толстая С. А. Моя жизнь. Т. 2. M., 2011. С. 101–102.

Вернуться

49

Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. P. 16.

Вернуться

50

Ibid. P. 17.

Вернуться

51

Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 39–40.

Вернуться

52

Ibid. P. 38.

Вернуться

53

Ibid. P. 45.

Вернуться

54

Ibid.

Вернуться

55

Толстая С. А. Моя жизнь. Т. 2. С. 102.

Вернуться

56

Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. P. 17.

Вернуться

57

Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 50.

Вернуться

58

ПСС. Т. 50. С. 153. Запись от 03.10.1889.

Вернуться

59

Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. P. 19.

Вернуться

60

Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 27.

Вернуться

61

Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. P. 22.

Вернуться

62

ПСС. Т. 64. С. 312. Письмо от 02.10.1889.

Вернуться

63

Там же. С. 314. Письмо И. Д. Ругину от 03.10.1889.

Вернуться

64

В ППС приводится сокращение Толстого «Стокг», неверно истолкованное как фамилия Стокгэм, которую Толстой в том же предложении, однако, сокращает как «Шт». Из нижеследующего очевидно, что подразумевается «стокгольмчанка», то есть госпожа Хульдине Бимиш.

Вернуться

65

The World’ s Advance-Thought, англо-американский журнал о спиритуализме, выходивший в 1886–1918 годах.

Вернуться

66

ПСС. Т. 50. С. 152–153.

Вернуться

67

Практическое христианство – понятие, которое ввел проповедник радикального христианства американец Адин Баллоу (Adin Ballou) (1803–1890), означающее, что христианство должно стать видимым в будничной жизни и служить основой нового миропорядка. Как христианский пацифист, Баллоу был важным авторитетом для Толстого, одним из апостолов Нового времени, и Толстой активно содействовал переводу его сочинений на русский.

Вернуться

68

ПСС. Т. 50. С. 153. Запись от 03.10.1889.

Вернуться

69

Л. Н. Толстой в США. С. 320. Письмо от 17.12.1892.

Вернуться

70

Там же. С. 321. Письмо от 03.10.1893.

Вернуться

71

Там же. С. 324. Письмо от 23.06.1900.

Вернуться

72

Ганзен-Кожевникова М. П. И. А. Гончаров: Переписка с П. Г. Ганзеном // Литературный архив: Материалы по истории литературы и общественного движения. Т. 6. М.; Л., 1961. С. 45. Письмо от 21.02.1878.

Вернуться

73

Там же. С. 89. Письмо от 30.08.1878.

Вернуться

74

Там же. С. 81. Письмо от 17.07.1878.

Вернуться

75

В качестве переводчика указывается Эдвард Брандес, но в письме 1884 года к писателю Й. П. Якобсену он признавался, что работу выполнила некая «дама», а он лишь предоставил свое имя (Hvidt K. Et Venskab: En Brevveksling mellem J. P. Jacobsen og Edvard Brandes. Khvn, 1988. S. 137).

Вернуться

76

Анонимный перевод – «Barndom» («Детство») был опубликован в Morgenbladet уже в августе – сентябре 1882-го.

Вернуться

77

Библиотека Льва Толстого в Ясной Поляне: Библиографическое описание. Т. 3: II. Тула, 1999. С. 436.

Вернуться

78

Ганзен ссылается на рецензию Эдварда Брандеса «Barndom og Drengeaar» в Politiken 19.09.1885. Брандес полагал, что книги имеют как литературно-историческое, так и художественное значение, а тонкий стиль Толстого прекрасно передан на датском.

Вернуться

79

Hansen P. E. Forord // Tolstoj L. Ungdom. Khvn, 1886. S. III.

Вернуться

80

«Hvor megen Jord har vel et Menneske nødig?» («Много ли человеку земли нужно?»), «De tre gamle Mænd» («Три старца») и «Gudsønnen» («Крестник»).

Вернуться

81

«En Bladartikel i Anledning af Folketællingen i Moskov 1882» («О переписи в Москве»), «Hvad der holder Folk i Live» («Чем люди живы»), «Sluk Ilden, før den griber om sig» («Упустишь огонь, не потушишь»), «En Valfart til den hellige Grav» («Два старика») och «Gud er i Kjærlighed» («Где любовь, там и Бог»).

Вернуться

82

Библиотека Л. Н. Толстого. 3: II. С. 453.

Вернуться

83

Там же. С. 458.

Вернуться

84

Иностранная почта Толстого. 3. Петер Эмануэль Ганзен // Толстой и зарубежный мир. Литературное наследство. Т. 75: 1. M., 1965. С. 317–318. Далее этот источник указывается как ЛитНас 75.

Вернуться

85

ПСС. Т. 50. С. 191. Запись от 10.12.1889.

Вернуться

86

Библиотека Л. Н. Толстого. 3: II. С. 464.

Вернуться

87

Подробный анализ реакций на «Крейцерову сонату»: Møller P. U. Efterspil til Kreutzersonaten: Tolstoj og kønsmoraldebatten i russisk litteratur i 1890erne. Khvn, 1983.

Вернуться

88

ЛитНас 75: 1. С. 321. Письмо от 27.01.1890.

Вернуться

89

Literatur og Kritik. 1889. S. 597–604. Автором рецензии за подписью «x», вне сомнений, был Рудольф Шмидт. Рецензент выражает уважение к Толстому как к «искателю правды», но называет его «поверхностным мыслителем». В сборнике «I Kamp for Lykken» он видит доказательство художественного мастерства и напряженную работу мысли. Высокохудожественными он считал в первую очередь пьесу «Власть тьмы», «Смерть Ивана Ильича» и народный рассказ «Крестник».

Вернуться

90

ПСС. Т. 87. С. 4. Письмо от 15.01.1890 к В. Черткову.

Вернуться

91

Время, проведенное в Ясной Поляне, Ганзен описал в статье: Пять дней в Ясной Поляне: в апреле 1980 г. // Исторический вестник. 1917. № 1. С. 140–161. С незначительными изменениями статья была напечатана на датском в газете Politiken (Khvn) 20, 21, 22 и 25 мая 1918 (Hos Tolstoj).

Вернуться

92

ПСС. Т. 65. С. 59. Письмо от 25.03.1890.

Вернуться

93

Там же. Письмо от 25.03.1890.

Вернуться

94

ПСС. Т. 65. С. 78.

Вернуться

95

ПСС. Т. 27. С. 630.

Вернуться

96

ПСС. Т. 51. С. 33. Заметки от 01.04.1890.

Вернуться

97

Толстая С. А. Моя жизнь. Т. 2. С. 308.

Вернуться

98

ЛитНас 75: 1. С. 324. Письмо от 16.04.1890.

Вернуться

99

Literatur og Kritik. 1889. S. 597–604.

Вернуться

100

Письмо Ганзена Рудольфу Шмидту 4/16.04.1890. Архив Рудольфа Шмидта. Новое королевское собрание 1181, 4º. Собрание рукописей. Королевская библиотека. Копенгаген.

Вернуться

101

Библиотека Л. Н. Толстого 3: II. С. 314.

Вернуться

102

ЛитНас 75: 1. С. 325. Ганзен, по-видимому, сдержал обещание, поскольку Хуго Ганз (Före katastrofen: En blick in i tsarriket. Sthlm, 1904. S. 234) подтверждает, что видел учебник датского рядом с «Over Ævne» Бьёрнсона на книжной полке в Ясной Поляне весной 1904 года.

Вернуться

103

ПСС. Т. 65. С. 79. Письмо 25.04.1890.

Вернуться

104

ЛитНас 75: 1. С. 326. Письмо от 30.04.1890.

Вернуться

105

Tolstoy L. N. Kreutzer-sonaten jämte efterskrift för svenska upplagan. Sthlm, 1893. S. 193.

Вернуться

106

Цитируется в: Hjelm-Milczyn. «Gud nåde alla fattiga översättare»: Glimtar ur svensk skönlitterär översättningshistoria fram till år 1900. Sthlm, 1996. S. 323. Письмо от 06.06.1890.

Вернуться

107

Ibid. S. 323–324. Письмо от 17.06.1890.

Вернуться

108

ЛитНас 75: 1. С. 326–328. Письмо от 03.08.1891.

Вернуться

109

Там же. С. 328.

Вернуться

110

Йохансен Д. С., Мëллер П. У. Переписка С. А. Толстой с П. Г. Ганзеном // Scando-Slavica. 1978. № 24. С. 50–51.

Вернуться

111

ЛитНас 75: 1. С. 329. Письмо от 07.08.1891.

Вернуться

112

Nolin Bertil o. Lundberg B. A. A Letter from Lev Tolstoj to P. E. Hansen… // Scando-Slavica. 1967. № 13. S. 61. Письмо от 14.09.1891.

Вернуться

113

Библиотека Л. Н. Толстого 3: II. С. 447.

Вернуться

114

Гётцше не считал свой ранний интерес к мировоззрению Толстого важным и достойным упоминания в мемуарах «Livserindringer» (1955).

Вернуться

115

Л. Н. Толстой и С. А. Толстая: Переписка с Н. Н. Страховым / Ред. А. А. Донсков. Оттава, 2000. С. 260. Письмо от 11.01.1893.

Вернуться

116

Там же. С. 80. Письмо конца декабря 1894; см. также: Юханзен, Мëллер. Указ. соч. С. 60.

Вернуться

117

ЛитНас 75: 1. С. 334. Письмо к Толстому от 21.09.1891. Статья Страхова опубликована в журнале «Вопросы философии и психологии» № 9 (1891). С. 98–132.

Вернуться

118

Библиотека Л. Н. Толстого 1: I. С. 149.

Вернуться

119

ПСС. Т. 29. С. 106.

Вернуться