# Под сенью эпохи и другие игры в первом лице

Наталья Павловна Пичугина

Сборник прозы Натальи Пичугиной «ПОД СЕНЬЮ ЭПОХИ и другие игры в первом лице» предлагает читателю художественное осмысление темы становления последнего советского поколения – молодёжи 70-х годов двадцатого века – до сих пор почти не исследуемой. Роман и рассказы, написанные в разные годы, ведут повествование об эпохе “застоя” – совсем недавней, но пугающе забытой. О детях советской интеллигенции и творческой элиты “шестидесятников”. О взаимоотношении людей того поколения, чья органика – непрерывное самопознание, открытость, чистота взгляда на суть человека и суть вещей. О высоких критериях советского поколения в профессии и искусстве. О его нравственной опоре. И о его скромном месте в сегодняшнем новом российском обществе… но при этом и о его духовной способности стать тем «фоном юности, покрытым дымкой, прожитым полубессознательно», который через годы окажется главным героем в становлении личности сегодняшней молодёжи.

## Под сенью эпохи

Драматический анекдот

Моим родителям.

### 1. Cомнительно первое лицо

Я веду своё повествование от первого лица – самого соблазнительного для читателя, желающего интимных сведений, и самого подозрительного по своей сути изо всех грамматических лиц. «Ты», «они» или «мы» не вызывают таких сомнений, как «я», с которым проводишь всё отпущенное тебе время и имеешь все возможности для его познания. Чем больше познаёшь своё «я», тем больше сомнений пробуждает это знание, которое в итоге оставляет нас в полном недоумении: я или часть меня? я или некто во мне? я или, в конце концов, кто-то?

Я, имеющая тело и к тому же пол, расу, национальность и даже имя, в моменты эмоциональной нестабильности с удивляющей лёгкостью освобождаюсь от них и ощущаю себя никем, ничем и ниоткуда, вне времени и вне пространства, вечным и чуждым покинутому миру, окутанному голубой пеленой и обозреваемому мной с высот нечеловеческих, но неожиданно привычных.

Как объяснить этот удивительный вопрос, заданный пятилетним ребёнком: «Мамочка, правда же, как странно, что я родилась именно в Москве?» Эта мысль посетила детскую головку неожиданно – она просто слетела с неба и поразила воображение, остановив дитя посреди улицы. Необъятность мира окружала меня, и я принадлежала этой необъятности, в которой гулкий и необозримый проспект, по которому мы двигались, терялся, не сравнимый с масштабами Земного шара. Я знала, что могла родиться в любой его точке, и была потрясена этим открытием.

Но мамин ответ потряс меня не меньше.

– Не могла бы, – сказала мама, – потому что мы, твои родители, живём в Москве.

Она не разделяла очевидности того, что знала я, и это было ещё более невероятно, чем факт моего появления в маленьком городе Москва среди таких же маленьких и бесчисленных городов, мерцающих, как звёзды, в тумане глобуса, куда мне надлежало спуститься.

Идея выбора душой своих родителей стала мне известна только недавно. Ещё более удивительна избирательность памяти, которая пронесла это, казалось бы, ненужное воспоминание до недавнего дня.

Осознающая собственное существование, помнящая своё детство и вчерашний день, я далеко не уверена в однозначности своего «я». Мне так же просто назвать себя «она» вместо «я». Мне так же легко устраниться, произнося «я», и ускользнуть от ответственности. Истина не принадлежит человеку – кто может поручиться, что «я» обозначает меня, пишущую эти строки?

Я, чувствующая человеческое знание как нечто единое и неделимое на враждебные составляющие, принимаю как дополняющие друг друга точные науки и религии, гуманитарные и оккультные, медицину и шаманство, технические достижения и магию, спорт и искусство, чувственность и монашество, идею и её отсутствие. Неизвестно, сколь велика утерянная со времён зари человечества часть этого знания, но именно она, подозреваю, не даёт мне с уверенностью определить границы моего «я», как я определяю свой кошелёк или очки.

С высоты зрелого возраста совсем не удивляет древний совет философа познать самого себя, равно как и писательский интерес к истории своего «я», так мало принадлежащего нам, по сути чужого, загадочного, непредсказуемого и неопределимого, явно множественного и, что парадоксальнее всего, ощущаемого вне нас. Иначе откуда это настойчивое ощущение, что «я» – не я, а некто, ведущий моё телесное «я» по жизни и заставляющий исполнять своё предназначение?

При такой расстановке сил себе принадлежишь в последнюю очередь.

Этим размышлением и позволю себе начать повествование. Думаю, что я достаточно смутила доверие читателей, чтобы, допустив его к своему «я», чувствовать себя в безопасности.

### 2. Первые воспоминания

Есть определённая мистика в ранних воспоминаниях. Как если бы происходящее фиксировал оптический глазок высшего разума, заключённый в ещё неразумном младенце.


Помню, что лежу в коляске, укутанная на прогулку, и мама спускает коляску по лестнице, с трудом проводит её через двойные двери парадного на выход, какой-то мужчина нам помогает. Запахи старого жилья, облупленная крашеная дверь парадного, у широких ступень серого камня щербины. Коляска наклоняется, и я наклоняюсь вниз головой – неприятная тяжесть в голове, но ненадолго, – переезжаем порожек, – и я глотаю холодный воздух. И сразу начинаю засыпать: неодолимо закрываются глаза, шумит в голове, на второй, третий холодный вздох я уже сплю.

Позже так я засыпала при наркозе.


Я стою в детской кроватке с сеткой. В комнате никого нет, белая дверь закрыта и кто-то вставляет с обратной стороны ключ. Я знаю, какой ключ – он большой, с головкой и зубчиками. Я перелезаю через сетку кроватки и вижу, как входит мама. Она бежит ко мне – с протянутыми руками, чёрные кудри развеваются, платье летит, – и подхватывает меня у самого пола.

Оказывается, я падала.


Помню вкус тающих в горячем молоке кусочков сахара с размоченным белым хлебом. Мама кормила меня. Сахар таял в горячем молоке, и она долбила кусочки сахара ложечкой в блюдце. Молоко имело кипячёный вкус. Мякиш белого хлеба размокал быстрей. Помню вкус этой тюри – сахара, молока и хлеба вместе. В 50-х годах так кормить могли только грудного ребёнка.

Теперь понимаю, что эта еда была отголоском военного и послевоенного голода, на котором выросла моя мама, – его антитезой, и мне хочется плакать. «Плач о всея Руси», – называет это мой муж, не раз наблюдая, как я угрюмо развожу слёзы по лицу перед телевизором, где показывают пожар «Белого дома», войну в Чечне или исторические кадры о бесславном прошлом моей великой на весь мир Родины.


В то время нашу семью посетил Иван Семёнович Козловский. По семейному преданию, он взял меня на руки и я его опрудила. Я этого не помню. Но, странным образом, я смутно помню движение в коридоре, потому что пришёл новый чужой человек и в столовой он громко говорит с дедой и бабой, я видела это из коридора в проём двери в столовую. Кто-то из родителей держит меня на руках и спорит, нести ли меня в столовую, затем несут. В столовой меня передают из рук в руки.


Помню, мама играла со мной, а потом отвлеклась и стала разговаривать с папой. Я заскучала и, протянув к ним руки, стала подражать их речи, чтобы они приняли меня в разговор. Они сильно изумились, но мама догадалась сразу (она всегда быстро и правильно догадывалась, чего я хочу, и это ощущение понимания осталось в памяти очень ясно) – она смеялась и говорила папе и мне:

– Она разговаривает! Ты ведь разговариваешь, правда?

Я в то время не умела говорить, но понимала и на мамин вопрос несколько раз утвердительно кивнула.

Мама всегда хорошо понимала меня. Всю жизнь, пока я не стала взрослой.


В два года я уже говорила очень хорошо, как ребёнок из интеллигентной семьи. Произносила все звуки и имела хорошую дикцию, так что маме становилось неудобно в общественном транспорте.

В том же троллейбусе, уже научившись читать, я прочитала из окна на ходу троллейбуса вывеску: «Стро-че-вы-ши-ты-е из-де-ли-я»… Строчевышитые, мама, что это такое?» Мне было года четыре-пять. В этом возрасте я уже помнила всё подряд и имею связное представление о нашей жизни.

Моя тётя начала говорить на удивление рано. У бабы в дневнике записан случай, когда с восьмимесячной тётей на руках она подошла к окну и тётя сказала: «Опять идёт дождь».


Ира держит меня на коленях. Я знаю, что она моя тётя, младшая сестра папы и дочка бабы с дедой. Мы играем. Я умею говорить только "да" и "нет", но понимаю многое, и хотя не знаю некоторых слов, но догадываюсь.

– Детонька солнышко, – говорит тётя, и я внимательно прислушиваюсь к её ласковым интонациям. – Детонька цветочек. – Я благосклонно молчу. И вдруг:

– Детонька… дикобраз!

– Нет! – быстро отвечаю я. В этом заключается суть игры. Тётя в восторге, какая я умная девочка.

– Ну что это за издевательство над ребёнком! – сердится баба.

– Мы играем! – протестующе смеётся Ира. Помню её своеобразный смех, она сохранила его до сих пор. Эта деталь – когда тётя смеётся – всякий раз уводит меня в глубокое детство, к моему началу.


Я просыпаюсь рано утром, в окно светит солнце, но родители ещё спят. Видимо, я уже хорошо хожу, потому что кроватку переставили к окну и сняли с неё сетку. Мне холодно, я вся окоченела, – я спрыгиваю с кроватки и перебираюсь к родителям под одеяло, устраиваюсь между ними, ставлю ледяные ноги маме на горячее тело, – мама вскрикивает спросонок от холода, бормочет что-то о ногах-ледышках, папа только разворачивается, оба затихают, – и я постепенно согреваюсь.


Помню большую, как зал, комнату, целиком застеленную красным узорным ковром. Я прыгаю лягушкой по периметру ковра под музыку – папа играет на пианино в углу комнаты, – во рту у меня черешня, языком я осторожно отделяю косточку и храню её за щекой. Я уже говорю, потому что объясняю маме, что я лягушка. Она сидит на кровати в противоположном от пианино углу с тарелкой черешни в руках.

После каждого круга я подбегаю к маме, выплёвываю косточку на тарелку, и она кладёт мне в рот следующую ягоду.

– Осторожней с косточкой, – напоминает она.

Я знаю, что с косточкой надо быть осторожней, она скользит на зубах и отскакивает в горло. Делаю круг под музыку по ковру, подскакиваю к маме, меняю косточку на ягоду и снова на ковёр.

Помню, в очередной подскок к маме ноги мои поехали под кровать и голова оказалась возле маминых коленок.


Как-то я спросила у неё, что это была за комната, ведь ни до ни после того я её не помню. Так же, как выйдя из той комнаты я попадала в длинный узкий коридор, покрытый такой же непрерывной красной ковровой дорожкой, в конце коридора стоял бачок с водой, из которого я пила. Оказывается, мы короткое время жили в общежитии МГУ на Ленинских горах – в высотке. В тот момент, когда мои ноги поехали под кровать, я стукнулась ртом о металлический борт кровати и рассекла себе губу. Было море крови. Мама в ужасе, могу себе представить, заклеила мне развалившуюся пополам губу пластырем, обмотала меня простынёй, поскольку был поздний вечер и университетский медпункт закрыт, – и бежала со мной на руках с Ленинских гор до Морозовской детской больницы. Губу мне зашили и уверили, что до свадьбы заживёт и видно не будет, потому что мама боялась уродливого шрама, всё-таки я была девочкой. Ничего этого я не помню.

Внешность моя не пострадала. Только если как следует растянуть нижнюю губу, виден тонкий рваный шрам.


Помню два страшных сна той поры. Правда, они относятся к более позднему времени, когда я уже разговаривала, ходила и знала сказки Чуковского. Сны цветные.

I.

Я лежу в своей кроватке, а в комнату со стороны кухни через стенку лезут Карабас-Барабас с компанией и Крокодилом Крокодиловичем, совершенно как нарисованные в книжке. Я выбегаю в коридор, но и они всей компанией ломятся через нашу высокую белую дверь в коридор.

– Баба! – кричу я в глубину коридора в сторону столовой. – Баба! Там Карабас-Барабас!

II.

Мама стоит ко мне спиной в нашей комнате. На улице белый день. На маме знакомое кофейно-серое платье с бантовой складкой на удлинённой юбке, наверху вижу её кудрявый чёрный затылок с уложенным пучком. Но она не поворачивается ко мне и не отвечает, и я чувствую смутную угрозу.

– Мама! – зову я и обхватываю её сзади обеими руками. Но в моих руках остаётся стоять платье, а мама оказывается рядом и снова спиной ко мне.

– Мама! – зову я и опять обхватываю её за ноги, я маленькая и едва достаю ей до колен. И снова в моих руках остаётся мамино серое платье, а мама безмолвно стоит спиной ко мне. Так я хватаюсь за маму, и вся комната наполняется толпой серых платьев, и мне уже трудно увидеть наверху мамин чёрный пучок, он далеко от меня, и мне туда не добраться.

III.

На самом деле было три сна, но в течение лет третий сон я забыла.


Эти первые вспышки сознания мало чем отличаются от моего сегодняшнего сознания. Грудным дитятей я видела, слышала, осязала и обоняла так же, как теперь, и за этими ощущениями вставал тот же физический мир, что окружает меня сегодня. Более того, я воспринимала и связывала события так же, как теперь. Настолько, что могу пользоваться ими сейчас, как нетронутыми, безотносительными данными. Но дитя не может рассказать о себе. Оно хранит воспоминания и рассказывает их тогда, когда организм развивается настолько, что приобретает способность рассказать. Часто я подозреваю свою собаку в такой же способности воспринимать мир, как его воспринимала я дитятей. С той разницей, что моя собака никогда не расскажет мне о себе.

Наблюдая животных, я ежедневно нахожу их ум одного порядка со своим собственным, иногда мне кажется, что их удручает человеческая несообразительность. В одной научной телепрограмме я видела, как морской лев выбирает из двух похожих рисунков тот, который видел за минуту до этого. Причём рисунки отличались зеркальным отражением или другим, довольно сложным, на моё восприятие, оптическим эффектом. Морской лев делал это быстрее меня (!..?..)

С каждым днём мир всё больше поражает меня своим устройством.

### 3. Папины друзья

Все они были высокие, как папа, с волнистыми чубами назад по моде 50-х годов, и носили вязаные мужские жилеты с узорами, надетые поверх рубах с длинными рукавами.

Алёша Уманский, Володя Дашкевич, Петя Палиевский.

Папин жилет был тёмно-синим с треугольным воротом и полосами разноцветных узоров по всей груди. Белые длинные рукава с манжетами спускались по его обе стороны. На манжетах были синие запонки, после манжета шли папины большие руки музыканта с длинными сильными пальцами.

Оказалось, что рукава могли быть не только белыми: у дяди Алёши они были голубыми, у другого в полосочку, у третьего в сложный рисуночек.

Кто из них посадил меня на шкаф?

– Это был Володя Дашкевич, – недавно сказала мне тётя, и несмотря на давность лет, с большим неодобрением, насколько это возможно в моей тёте, унаследовавшей от бабы неспособность к упрёкам.

Пока гости громко разговаривали и шумно двигались, я, уперевшись руками в папины колени, поднимала ноги «пистолетиком».

– Смотрите, как у детей легко это получается, – сказал им папа. – Попробуй мы сейчас, и ничего у нас не получится. Давай, Капелька, покажи ещё.

И я раз десять безо всякого усилия поняла ноги выше головы.

Мама вышла на кухню, за ней папа, а гости продолжали со мной играть. Они меня кружили за руки и даже поднимали на воздух.

– Хочешь, я посажу тебя на шкаф? – спросил один.

– Хочу, – согласилась я.

– А не испугаешься?

– Нет, – легко ответила я. Идея не показалась мне страшной. Но на шкафу сидел игрушечный тигр.

Тигра купили мне, но я его боялась, и его убрали на шкаф. Он смотрел на нашу комнату сверху и всё видел. Я знала, что тигр не живой, а игрушка, сидел он от меня далеко, и меня убедили, что он не двигается, – тем не менее выражение его морды устрашало меня и оттуда. Это выражение заставляло меня сомневаться в его безобидности, мне казалось, что тигр притворяется неподвижным, обводит вокруг пальца всех нас, и стоит мне забыться, как он прыгнет сверху.

Я не успела объяснить про тигра, как великие и могучие руки подхватили меня и посадили на шкаф.

Теперь тигр сидел на одном углу шкафа, а я на другом спиной к нему. Когда я попыталась повернуться к опасности лицом, оказалось, что от высоты у меня перехватило дыхание. Сейчас я не могла защититься от тигра, всё моё существо сосредоточилось на высоте. Высота превратилась в узкий высокий шкаф, чей низ терялся в перспективе, так же как терялся в перспективе дальний план комнаты, искажая знакомые формы окна, кровати, пианино, – потолок касался моего плеча, лишая меня пространства над головой, другого плеча достигали жаркие лучи лампочки. Изо всех объектов комнаты только голова дяди Дашкевича по-прежнему оставалась большой подле моих коленок. Я не смела пошевелиться, ни оглянуться, ни сказать слова: от любого движения высота стремилась от пола ввысь, где сидела я, и схватывала меня за горло. Я старалась вздохнуть, но вздох производил движение грудной клетки, и высота стремилась заглотить меня. Тогда я старалась выдохнуть, и высота кидалась сбросить меня со шкафа. Я задыхалась. Я ждала, чтобы вошли родители и спасли меня.

– Посмотри, ты можешь достать до потолка, протяни руку, – сказал дядя Дашкевич. Он совсем не чувствовал, что эта игра не для меня.

Я бы задохнулась, если бы это продлилось ещё минуту, но вошёл папа с заварочным чайником.

– Что ты делаешь? Она ещё очень маленькая, ей нельзя так высоко, – сказал он.

– Я за ней слежу, мы с ней играем, – ответил дядя Дашкевич.

– Всё равно, снимай её скорей, пока никто не вошёл. – сказал папа.

Я собрала всё своё мужество, чтобы не задохнуться в эти последние секунды, пока папа убеждал товарища.

Снова великие и могучие руки взяли меня и поставили на пол. Я сразу пришла в себя и задышала.

– Страшно было? – спросил папа.

– Да, – ответила я, но не умела объяснить пережитый ужас. Это было путешествие в другое измерение. Достаточно было того, что папа догадался и спас меня, оправдав мои ожидания.

– Хорошо, что Галя этого не видела, – сказал папа.

Мама всё ещё готовила на кухне.

– Посадить тебя ещё на шкаф? – предложил дядя.

– Нет, – ответила я, не зная, как мне защититься, чтобы эта идея больше не посещала голову дяди Дашкевича.


После чая они уже не играли со мной, а садились за пианино и сочиняли музыку. Они наперебой наигрывали музыкальные фразы и, придя к согласию, записывали их нотами.

Во время их занятий я курсировала по отдалённым закоулкам нашей бескрайней квартиры, пока папа не звал меня петь.

Мне нравилось это развлечение. Папа играл, я становилась у пианино и пела про сурка, про любителя-рыболова, «Дуй, ветер, с севера» и отрывки арий из разных опер, которые папа считал доступными детским способностям, как например:

«Расскажи, Иванушка,

Расскажи, дурашливый,

Как звонарь Пахомушка

В церковь не спеша идёт,

Палкой опирается,

Тихо продвигается.»


Папа, как теперь понимаю, был русофил и прогрессист: я с рождения знала чуть ли не наизусть оперы «Сказание о граде Китеже», «Петя и волк» Прокофьева, романсы, и, надо полагать, всё наилучшее из русской музыкальной культуры. С рождения меня убаюкивали под фортепьянную музыку.

– Абсолютный слух, – переговаривались между собой друзья с папой. – Её учить надо.

– Пока я сам её учу. Она гаммы знает, ноты пишет.

И отпускал меня:

– Беги играй, Капелька.

Всё моё музыкальное образование идёт из тех ранних дней. Я знаю на слух практически всё музыкальное наследство человечества. Однако редко когда правильно называю источник.

### 4. Баба и деда

В спальне бабы с дедой над книжным шкафом висел большой, как картина, фотопортрет в сепии, на котором в полный рост стояла полная женщина в шубе с муфтой. Короткие светлые кудри из-под каракулевой шапки обрамляли круглое лицо. Я долго носила в себе вопрос, пока, наконец, не сумела его задать:

– Баба, это кто?

– Это Татунька, – приветливо ответила баба голосом, которым мне читала сказки Чуковского. – Мама деды, Елизавета Петровна Струйская.

Теперь я понимаю, что у бабы был замечательный драматический дар на чтение, который проявлялся и в общении со мной.

– Баба, я хочу есть, – говорила я.

– У меня есть чудесные сосиски с огурчиком и помидорчиком, и хлеб с маслом! – отвечала баба таким празднично-предвкушающим тоном, что невозможно было отказаться, даже если это блюдо оставалось единственным в её распоряжении во всё моё детство. Деда работал в Госплане и получал паёк,– сосиски, действительно были особенные: никогда больше я не ела таких мясных душистых сосисок.

Так же доходчиво баба передавала негодование, обиду, иной драматизм или трагизм положений. Однако, никогда бабина личность, так же, как и дедова, не искажалась страстями, которые наблюдала я вокруг себя ежедневно вне бабиных с дедой комнатах.


Гораздо позднее я слушала бабины рассказы об их с дедой молодых годах. Оба заканчивали пермскую школу. Баба принадлежала к лучшим ученицам, которых в те времена такие ученики, как деда, называли «подначкой»: увлекалась литературой, посещала театральную студию, хорошо рисовала.

Однажды в Перми выступал Шаляпин, и группка поклонниц провожала его после выступления по зимним улицам города. Шутили, смеялись, очень начитанная и с чувством юмора баба сказала что-то Шаляпину, так что долгое время вся группка не могла угомониться.


Деда же прекрасно катался на коньках. Он сажал себе на коньки между ног младшую сестрёнку Жэку и съезжал вместе с ней с высоченных ледяных гор. Под конец жизни деда сильно увлекался хоккеем по телевизору и видел себя снующим на коньках среди игроков нашей сборной в ледовых побоищах с канадцами.

– Я был бы очень хорошим хоккеистом! – убеждённо переживал деда перед экраном. – Но в наше время не было такой игры!

Так же хорошо деда дрался с местными хулиганами. Когда позднее с ним гуляла баба, она хватала его за руки, чтобы прекратить побоище.

– Она хватала меня за руки, – недоумевал деда. – Во время-то драки!

Однажды в библиотеке Нина Пирожкова набрала столько книг, что нуждалась в помощнике, чтобы донести их до дому. Оглядевшись по сторонам, она заметила только невзрачного Алёшу Пичугина и уныло обратилась за помощью к нему. Алёша покорно взял книги. Пока они шли к дому, баба поняла, что, во-первых, Алёша Пичугин станет её избранником, а во-вторых, далеко пойдёт. Она не ошиблась. Баба, видимо, знала кое-что о судьбе. Она единственная сказала это моей маме, указывая на меня. Бабина сведущность шла, как я понимаю, ещё из той жизни, где она, младшая, сидела у своей мамы на коленях, а вокруг стояли безжалостно неутомимые старшие братья, все в кружевных воротничках, мальчики и девочки, и их папа с бородкой клинышком.

Бабе было тринадцать лет, когда мама её умерла в больнице, и папа перед её смертью плакал и целовал ей руки. Мамино обручальное колечко червонного золота баба передала мне, старшей внучке, в наследство. Я не смогла носить его, настолько оно было узким. После смерти бабы, пересматривая семейные альбомы, я вглядывалась в старинную фотографию прабабки. Белокурая нежная женщина в широкополой шляпе с чуть мученическим выражением лица – совершенно чеховская дама с собачкой, так любимая бабой.

– Весь этот генотип был уничтожен, – с сожалением заметила тётка.


Татунька невольно заменила мать школьной подружке своего сына. Вся бабина чистоплотность и чрезмерная гигиеничность в воспитании детей шла от Татуньки и семьи деда в целом, известных пермских врачей во главе с моим прадедом – Павлом Ивановичем Пичугиным – основателем уральской педиатрической школы в Перми. Однажды поднимаясь с Татунькой по лестнице, баба уронила носовой платок и наклонилась его поднять, но была резко остановлена Татунькой:

– Поднимешь платок – останешься без носа! – так выразительно прозвучало предостережение, что школьница баба разогнулась, не подняв платка. Так же меня учили в детстве:

– Ни-ни-ни! – живёт во мне испуганное бабино предупреждение.

– В этом доме, – говорил папа университетским товарищам, приходящим навестить молодую семью моих родителей с новорожденной, – вас заставят вымыть руки, надеть марлевую маску, и после этого всё равно не дадут подойти к ребёнку!

Приходя с работы, деда шёл в ванную мыть руки, а я непременно его сопровождала, наблюдая, как он дважды намыливает руки мылом.

– Деда, почему ты моешь руки два раза? – удивлялась я.

Первый раз я смываю самую грязь, – мирно объяснял деда. – А второй раз мою начисто, почемучка.

Будучи в командировке в Турции, где разразилась холера, дед единственный мыл виноград с мылом – под шутки сотрудников – и единственный изо всей группы не заболел.

Ген чистоплотности (ведомый брезгливостью) передался не только мне, но с удивлением наблюдаю его в своём младшем сыне, не знавшем бабы с дедой.


После окончания школы гуманитарная баба поступила вслед за дедой на химический факультет Московского Университета.

Они поженились, защитив дипломы, и должны были временно расстаться в связи с распределением деды на Нефтегаз. Баба начала рыдать за несколько дней до его отъезда. На прощанье они решили сфотографироваться вместе в хорошем фотоателье. Во время съёмки баба продолжала истекать слезами до тех пор, пока фотограф не рассердился.

– Если девушка немедленно не прекратить рыдать, – пригрозил он, – я не буду снимать!

От тех знаменательных дней осталась доброкачественная и прекрасно скомпонованная мастером их совместная фотография, где у бабы от рыданий распухший рот и японский разрез глаз.

– Смотри, какой я был интересный парень! – удивлялся деда, разглядывая свою молодую фотографию. – А из-за бабы думал, что некрасив: она всегда меня рисовала носатым! Ах, она такая хитрованная!..

Чуть позже баба присоединилась к деду на Нефтегазе и преподавала химию в техникуме при производстве, обнаружив незаурядный преподавательский дар. Оба написали несколько учебников по химии. Баба вспоминала Нефтегаз, как свои лучшие годы.


К началу войны деда уже работал в Москве и имел служебную машину и дачу в посёлке нефтяников по Ярославской дороге, куда они переезжали летом с двумя детьми – моим папой, старшим, и младшей тётей.

В день объявления войны поздно вечером грузились на машину переезжать в Москву. У калитки над верхушками елей светила в грозном небе полная туманная луна. Маленькая тётя запомнила её по напряжённому молчанию сборов.

Шестнадцатого октября 41 года немцы были уже под Шереметьевым, где в мое время мы собирали клубнику на Литгазетовских дачах. Теперь широко известно, что панике поддались на короткое время в Кремле, в том числе Сталин. Решали, взрывать или не взрывать в Капотне знаменитый Московский нефтеперерабатывающий завод, единственный в 41 году источник горючего для Москвы. За «кнопку», замыкающую охранно-взрывную систему завода, отвечал мой дед, Алексей Павлович Пичугин. Четырнадцатого, пятнадцатого и шестнадцатого октября он почти не спал. Ценой неверного решения «взрывать–не взрывать», буквально неверного движения руки, лично для моего деда был расстрел или собственная пуля.

Как знаем, Капотня была спасена, то есть спасена Москва. Деда отправили за Урал руководить военной обороной, а бабу с детьми в эвакуацию в Пермь, откуда оба были родом, в дом наследственных врачей, к Татуньке.


Баба вспоминала Татуньку, как властную и самоуправную фигуру. Военная еда была скудной, перед работой Татунька, рассердившись накануне, могла не оставить бабе положенного куска хлеба с чаем.

– Жестоко поступала, – рассказывала баба, но даже в её драматической манере рассказа удивительным образом не слышалось ни осуждения чужому поведению, ни обиды на него.

Детей выкормили. На рынке баба обменивала детям даже яблоки, хотя папа Павлик, не желая их есть, швырял на пол. Баба же весила 46 килограмм, в итоге у неё обнаружили дистрофию и госпитализировали.

Бабины терпимость, покой и любезность, так же, как и знание о судьбе, были из родовых доблестей и не пострадали от советского воспитания.

Баба никогда не была мне так близка, как стала после смерти. Я чувствую в себе её безболезненное и согревающее присутствие и связь эпох, прочно и гармонично переданные мне во владение.

Только уже взрослой я узнала, что Татунька была последней, носящей фамилию рода Струйских, известного в истории ХVIII века знаменательной фигурой поэта Николая Струйского, кроме того имевшего наилучшее для тех времён тиснение в своей собственной типографии.

Портрет его жены Струйской кисти Рокотова висит в Третьяковской Галерее в зале портретной живописи XVIII века. В её чертах явственно проступает молодое лицо моей тётки. К заметному следу обоих прикоснулись, каждый в своё время, историк Ключевский, Вяземский, Николай Заболоцкий. В XIX веке Струйские состояли в родстве с семьёй Огарёвых.


Татунька рожала детей от разных отцов: моего деда она родила от сына Фатали Ахундова, великого поэта Азербайджана. От деды мне досталась восточная внешность: покатый лоб, великий нос – по маминой присказке, «на двоих рос, одной достался», – и египетские глаза, своим разрезом усугубляя мне скрытое косоглазие. Улыбаясь во весь рот, мы с дедой приобретаем одинаковое, слегка лягушачье, но прекрасное лицо.

Любовь к деду занимала центральное место в начале моей жизни. С моей стороны это было осознанное общение по интересам. Зарождение моего внутреннего мира, самые начала моей духовной жизни. Отношение с другими членами семьи пребывало в то время на другом уровне, скорее утилитарном.

Воскресным утром вторым после меня просыпался дед. Заслышав из коридора мурлыканье воскресного радио, я пробиралась в их спальню через столовую, где спала тётя. Спала и баба на своей кровати, составляющей часть большого двойного супружеского ложа. По утрам деда носил тёмно-синюю в полосочку пижаму.

– А, проснулся мартышкин! – приветствовал он меня. Так он звал меня за любовь к бананам, которые всегда покупал мне.

Я забиралась к нему на постель, и начиналась наша игра в кораблик: я усаживалась между ног деда, покрытых одеялом, и дед раскачивал меня по волнам океана, пока не поднимался шторм и огромная волна не выбрасывала меня из кораблика на постель.

Благодаря раздельности двойной постели бабе не мешали наши морские бури, и они длились, пока иные воскресные радости не отвлекали нашего внимания. Таков был воскресный ритуал.


Дед собирал библиотеку – классику, библиотеку приключений, бабе о театре и мемуары, мне детскую и подростковую. Он обладал гуманитарной чуткостью и покупал книги, которые, как выяснялось позднее, становились классикой: «Орден жёлтого дятла», «Мафин и его друзья», «Маленький оборвыш», отдельное издание «Голубой чашки» Гайдара. Второй книжный шкаф стоял в столовой.

Дед был аккуратен и не любил беспорядка. Дубовый буфет занимал почётное место у стены и имел боковую дверь, где на полках он хранил свои реликвии, предмет моего любопытства. Среди них находились маленькие цветные карандаши в кожаном футляре, привезённые из командировки в Германию.

– Деда, дай порисовать, – просила я.

– Сломаешь, – отвечал деда, не желая подвергать своих любимцев новому испытанию.

– Нет, деда, нет, не сломаю, пожалуйста, я осторожненько! – молила я, хотя у меня была прорва своих цветных карандашей.

Обречённо вздыхая, дед доставал своих красавцев.

– Не нажимай, – безнадёжно говорил он. – Слегка прикасайся к бумаге.

Я искренно старалась следовать дедовым указаниям, пока изящно отточенный им грифель не вылетал с корнем из-под моих пальцев, оставляя меня в полном изумлении. Я не ожидала таких козней от карандашей.


Из того же хранилища дед вынимал по моей просьбе свои ордена и медали, приколотые на тёмно-синем бархатном лоскуте. Их было штук сорок: за Нефтегаз, за военную оборону 41–45 годов, за нефтяную промышленность послевоенного восстановительного периода, за руководящую деятельность в Госплане мирного времени.

– Алексей Павлович был крупная фигура, – позднее рассказывала мне мама, – он боролся за руководящее место в Госплане с Байбаковым, будущим министром нефтяной промышленности. Но в чём-то проиграл, выбрали Байбакова.

Дед был очень добрый и мягкий человек. Невозможно было представить его иным на своём рабочем месте. Его старший любимый брат Виктор погиб на войне. Дед просился на фронт («Представь себе, что бы я делала», – с неподражаемым сарказмом пересказывала мне баба семейную хронику тридцатилетней давности), но его не отпустили – под его ответственностью находилось несколько заводов на Урале.

– Можешь себе представить, какой надо было иметь характер и работоспособность, чтобы в те страшные военные годы не сесть в тюрьму, а сохранить заводы, сдать все нормы производства, да ещё получить за это столько орденов, – комментировала мне мама.

Дед представлял собой тот редкий случай, когда во всю траекторию своей государственной службы сохранил особенную доброту и политический идеализм. В начале перестройки, когда зашатались устои его государства под занавес его жизни и собственная дочь безжалостно открывала ему глаза, дед, обнимая меня, сказал:

– Вот эти пойдут за нами.

Обнимая его, я только кивала, согласная идти куда угодно за ним в его иллюзии. Он умер во сне, не заметив своего ухода, – его душа справилась с земными задачами. Благодарение Богу за то, что до конца дней хранил судьбу этой удивительной личности и не дал разочароваться в собственной жизни.


Над своим неувядающим трюмо баба устроила иконостас из фотографий. Баба с дедой покупали мебель на всю жизнь, вернее, в те времена мебель делали на всю жизнь. Во всяком случае, с рождения и по сей день интимно знакомая мебель встречает меня в тёткином доме вместе с «другими» членами семьи.

Из вороха фотографий я с удивлением вынула большую доброкачественную фотопробу, на которой в полный рост стояли возле учительского стола совсем молодой Шукшин и мой дядька-подросток, племянник деды.

– Что это? – с изумлением вопросила я у бабы, поднося ей снимок.

– Это Валерка снимался на пробах подхалима Синицына.

– Да-да, я помню, – обрадовалась я. – Но баба, с Шукшиным?!

– С Шукшиным, – невозмутимо кивнула баба. – Ведь это было так давно, он не был ещё знаменитым.

В нашем доме жил четырнадцатилетний Валерка, взятый дедой из Перми на воспитание в помощь своей сестре Жэке. Воспитание не удавалось, так как Валерка был жуткий лодырь и отлынивал от уроков всеми путями. Однажды баба взяла меня с собой в поликлинику, и пока она отлучалась в кабинет врача, я увидела Валерку. Если в списке моих семейных пристрастий деда стоял на первом месте, то Валерка – на последнем, но он охотно играл со мной в шумные и подвижные игры, и мы были большими друзьями. Во дворе Валеркин товарищ Никита учил меня чихать, глядя на солнце.

– Не говори, что я здесь! – наказал мне Валерка, исчезая с глаз долой.

– Хорошо, – согласно кивнула я, и как только баба вышла из кабинета, тут же по младенческой непосредственности передала ей нашу встречу.

– Он просил меня ничего не говорить! – беспокоясь за Валерку, закончила я, совсем не подозревая, что подвела его под монастырь.

По вечерам Валеркино домашнее задание помогали готовить все подряд. Но даже бабин преподавательский опыт и умение давали весьма скудные результаты. В проёме двери в столовую я видела Валеркину голову, бессильно уложенную на локти поверх обеденного стола, и канючащий голос:

– Тётя Ни-ина, дядя Алё-оша…

– Эх ты, шляпа! – раздавался из столовой расстроенный голос деды. – Лодырь и шляпа!

Это было самое сильное выражение, какое только я слышала в раннем детстве. Удивительно, но оба – баба и деда – не умели гневаться, скорее расстраивались и недоумевали, когда сердились. В их доме никто не повышал голоса.

И вот однажды лодырь и шляпа Валерка примчался из школы возбуждённый и сообщил, что некая съёмочная группа отбирала школьников для съёмок, и его выбрали на исполнение роли подхалима Синицына!

– Подхалима Синицына? – с неподражаемым чувством юмора переспросила баба. – На роль положительного ученика наверняка взяли Никиту Михалкова?

С этого дня наступила незабываемая и продолжительная пора, когда Валерка врывался после школы в дом и взахлёб пересказывал события съёмок. Фильм шёл к концу, Валеркины актёрские данные хвалили, обещали взять в новый фильм.

– Тётя Нина, дядя Алёша, я буду актёром! – ликовал он.

– Актёрам тоже надо учиться! – саркастически отзывалась баба.

Валерка уже собирался бросить школу и посвятить себя киносъёмкам. В итоге он уехал-таки на новые съёмки и переехал из нашего дома. Я ещё слышала о нём отрывочные замечания от бабы, от папы. Затем жизнь окончательно развела нас.


Среди моих друзей и знакомых понятие столовой я замечала только у меня. Где бы ни жили баба с дедой, в их доме, так же, как и на даче, была столовая, где стол ставился посредине комнаты часто недалеко от окна, очень гармонично увязывая между собой всю мебель. Это понятие столовой и манера ставить стол с возрастом убедили меня, что именно так стояла мебель в доме рано умершей прабабки («У нас в столовой ещё стоял фикус» – смутно помню бабины слова), – по укладу жизни в дореволюционных городских квартирах России.

В тёткином доме сохраняется прежняя, с рождения мне знакомая обстановка столовой, связывающая меня не только с памятью бабы с дедой, но и с их пермским детством, а оттуда с эпохой прабабки, дореволюционного быта и ушедших веков с героями нашей памяти. Я не отдавала себе в этом отчёта, пока тётке не пришло в голову обновить мебель в столовой и избавиться от фамильного буфета, почти достигающего потолка. Непроизвольно из меня вырвался такой вскрик, что тётка в изумлении замерла, и буфет – вместе с историей нации – остался на своём месте.

### 5. Игра в первом лице

Мне нравится повествование от первого лица, где я становлюсь любым персонажем каких угодно историй. Это моя игра, я играю в неё с детства, и весь мой мир реален, как окружающая нас действительность, – в этом самая соль игры и её основное стремление, из какого и сложился мой метод, который, как стало ясно во время моего образования, гуманитарные науки назвали реализмом. Я не имею к этому никакого отношения, но знаю наверняка: это самый иезуитский изо всех творческих методов способ искусить, обольстить и соблазнить (все три слова в своём исконном значении) читателя абсолютной – обратите внимание – ложью, с точки зрения окружающей действительности, а затем и бросить его на произвол этой окружающей действительности. Последнее не совсем человечно, но можно худо-бедно подготовить читателя, внушив ему о существовании двух реальностей – реализма художественного и реализма повседневного, на то у нас и школы, в конце концов.

Непосредственно для школьников и студентов хотелось бы привести некоторые формулировки с тем, чтобы поделиться с ними ясностью миропонимания. Метод реализма: отображение предметной реальности, как она есть, для изображения не существующей действительности. Метод экспрессионизма: образ ощущения. Его разновидность – символический экспрессионизм. Не хотелось бы выглядеть не от мира сего, но эти формулы помогают мне жить.

В отрочестве, как у Гулливера в стране лилипутов, у меня «был» многоэтажный дом красного кирпича высотой в мой рост, где проживало много разных семей, каждая со своей историей. Истории создавала я, так же как живых людей и животных миниатюрного, по габаритам жилья, размера – взрослых, детей, подростков, собак, кошек, рыбок и птичек. Я водила их по лестницам, из квартиры в квартиру, на улицу и в магазин, следуя взаимоотношениям, историям и интригам. Помню себя в задумчивости над снятой крышей дома: меня занимала проблема просматриваемости мизансцен в случае сохранения крыши на своём месте в связи с климатическими невзгодами в виде осенних дождей и зимних снегопадов.

Невозможно заметить, в какой момент у меня окружающая действительность переходит в сказку, почти волшебную. Я вся ушла в роли, исполняемые мной на протяжении жизни. От меня реальной, думаю, не осталось ничего или же некоторые недостатки, недостойные моей игры. Во всяком случае, с некоторых пор я равнодушна к собственному «я» и пользуюсь им постольку, поскольку оно позволяет мне исполнить ещё одну роль. Что-то вроде транспорта.

С возрастом моя игра только усугубляется, и мне нравится приглашать в неё друзей и читателей.

Я люблю рассказывать от своего «я», но избегаю того реального, что, вторгаясь в повествование, разрушает поэтическую ткань созданного мира. Что-то во мне чутко бдит и никогда не ошибается, рассказывая сказку о себе: она никогда не превращается в быль, хотя отличить их в повествовании невозможно. Благодарение художественному реализму.

Именно поэтому мне не даётся жанр мемуаров. Годами я кружу вокруг интересующих меня тем, лежащих в плоскости реальных имён и эпохи, подстёгиваемая честолюбием и тщеславием. И всякий раз при сближении двух планов, мой мир прекрасно раскалывается на мелкие осколки, оставляя меня безгрешной.

Пожалуй, только анекдот способен рассказать сущую нелепицу о Пушкине и Василь Иваныче, никого не оставив в обиде. Пожалуй, только анекдот позволяет нам снисходительно смотреть на рассказчика, не подавая на него за клевету.

Приветствую прекрасную находку, расширяю поле её приложения и представляю новый жанр: драматический анекдот-размышление.

Что я ищу, рассказывая историю своего поколения? Я стараюсь отыскать что-то, вороша ушедшую эпоху. Что?..

Загадочное нечто, правящее миром, это великое и непостижимое нечто, которое мы, по своей безграничной ограниченности, не обоняем и не осязаем, не видим и не слышим, но которому в моменты смирения инстинктивно подчиняемся, возвращает нас в переулки и за кулисы вчерашних событий в поисках прошедшего времени…

### 6. Причастие

Когда это началось? Каждое новое воспоминание влечёт за собой более раннее, и становится невозможным определить начало моего причастия к эпохе, сформировавшей моё поколение, – тех одногодков, которые раньше составляли мою единственную обозримую среду обитания, и которых теперь, в разнолетнем потоке поколений я распознаю по неуловимым приметам, как членов своей семьи.

Этот долголетний процесс причастия всегда стоял для меня на заднем плане, в полудымке реальности, существовал полубессознательным фоном, на котором развёртывался единственно первый для меня план моей эмоциональной роли среди друзей. Не удивительно поэтому, что все мои воспоминания, не касающиеся мира чувств, отличаются невнятностью. «Творческая память,» – как отзывалась об этом моя мама. Не помню в себе другого возраста, которому бы так безразличны были судьбоносные для общества события.

И только теперь принадлежность к своей эпохе и народу, понимание миссии гражданской, профессиональной и персональной, выдвинулись для меня на первый план, отодвинув на задний все остальные интересы. И прежний фон моей юности, покрытый дымкой, прожитый полубессознательно, теперь к моему удивлению, оказывается главным героем в становлении моей личности, главным действующим персонажем в драме моей жизни. Этот фон, как выясняется, при всей своей неявности имел на меня действие неотвратимое, как бомба замедленного взрыва, сработавшая много лет спустя, и теперь составляет мою ценность не только как свидетеля ушедшего времени, но и как вида: я не просто российское, я советское дитя – у меня клеймо стоит на самом сердце.

Однажды, в литературе чилийского сопротивления, меня поразило высказывание писателя, который вспоминал, как выросши в годы фашизма, он не столкнулся с его трагедией, и юность его была прекрасна.

Моя подруга, старше меня на десять лет, не устаёт удивляться моим безмятежным воспоминаниям.

Посмотрев фильм «Раскаяние», моя мама, журналист до мозга костей, очень резко сказала: «Я не согласна с темой фильма. Я не согласна, что виноваты те, кто не понимал ситуации.» В её резкости прозвучала не только обида, но и её прошлое, никогда не упоминаемое и неожиданно мне незнакомое. Но мама была не из тех, кто что-то скрывает. Видимо, незнакомым мне было именно её прошлое непонимание.

Я склонна доверять разного рода феноменам. Судьба всегда индивидуальна, даже если люди находятся в одинаковом положении.

И как мы, прощая родителям недостатки, помним о них лучшее, так и я, советское дитя, несу в себе светлое детство и юность, не омрачённые взрослым опытом.


Это была жизнь наших родителей. В то время мы неизбежно оказывались их и её отголоском.

В начале девятого класса мы выходили из школы после уроков, останавливались у киоска «Мороженое», у которого наши дороги расходились в разные стороны, и задерживались из-за разговора, похожего на спор.

После продолжительных осенних дождей у киоска разливалась непроходимая лужа, затопляющая улицу от тротуара до тротуара, и папа, отправляясь на автобус, надолго останавливался перед ней в раздумье, после чего сердито шёл вброд, обняв свой чёрный пузатый портфель, в котором вёз том античной истории, учебник французского языка и амбарную книгу для записи стихов и мыслей в автобусе, везущем его по делам. Никита случайно наблюдал за ним от киоска и со смехом комментировал мне папино классическое для гения поведение.

Стояла поздняя осень 1969 года, мы в пальто, и послеполуденное солнце характерно золотило лица, волосы, паутину и грело плечи.

Одноклассница Ира из семьи военного, Витя из семьи инженеров-речников, Никита из семьи технической интеллигенции и я из семьи журналистов-литераторов. Спорили в основном Никита с Ирой, Витя их корректировал, а я слушала. Всем по пятнадцать лет, мне скоро исполнится. Спор о системе социализма.

Кость бросил Никита, правнук дореволюционного публициста Меньшикова, на уроке литературы. Девятый класс сформировали после большого отсева выпускных восьмых. Район строился, и в школу пришло много новеньких. Состав класса был заново укомплектован. Праздничное ощущение новизны привносили и новые для нас учителя. Учительницу литературы Марго в школе ценили за подготовленность и разносторонность, фамилию Сонечкиного отца из «Преступления и наказания» она произносила «Мармаладов», считалось, что с литературой нам повезло. Марго защищалась на удивление яростно:

– Культ Сталина был осуждён на ХХ съезде партии! Все злоупотребления властью и гибель невинных людей признаны преступными! Зачем же продолжать порочить весь строй? Он наносил вред нашему государству, и я считаю, очень справедливо, что его исключили из Союза Писателей!

Для меня тема была совершенно новой, мои друзья оказались более информированы.

– Мама, кто такой… Солженицкин? – спросила я дома.

– Где ты слышала это имя?! – закричала мама голосом, которым обычно меня ругала.

– Да что ты на неё кричишь? – спокойно возразил ей папа, из чего я поняла, что им ведома суть дела. К моему большому удобству мои родители всегда всё знали. До сих пор я прибегаю к их знаниям или памяти, ибо в моей голове из необходимого задерживается так мало, что однажды я посетовала маме, отчего у меня такая несовершенная память.

– Творческая, – объяснила мама. – От тебя отскакивает всё, что не связано с эмоциональным потрясением.

До сих пор я стараюсь успокаивать себя этим ответом.

– Что вам сказали в школе? – спросила мама. Я пересказала.

Папа с мамой переглянулись. Папа усмехнулся, пожав плечами, мол, а чего ты ждала. Мама горько кивнула.

– А ведь это учительница литературы, – не удержалась мама.

– С учительницы физики не было бы спросу, – согласился папа.

Они говорили между собой, а не со мной. Говорили о себе – о том, что ежедневно встречало их за стенами нашего дома.

Я усваивала эмоциональные акценты, родительская реакция была в то время моим жизненным ориентиром, и я доверяла ей безгранично, насколько это в нас возможно.

– Не Солженицкин, а Солженицын! – возмущённо поправила меня мама и молча дала мне журнал, раскрытый на нужной странице. – На, почитай. Он писатель.

Это были рассказы «Матрёнин двор», «Для пользы дела» или даже «Один день Ивана Денисовича».

Как и следовало ожидать, при своих девственных знаниях ничего преступного со стороны писателя я в прочитанном не углядела, причин сверхъяростного спора не уяснила, родители с моей реакцией согласились, эмоционального потрясения не произошло, и непонятный спор отошёл на задний план.

Меня не задел нравственный аспект исключения из Союза Писателей. Я принимала его как установленные положения природы и не задумывалась над их целесообразностью. Не могу сказать, чтобы родители от меня скрывали происходящее. Они разговаривали с утра до вечера в малогабаритной двухкомнатной квартире, где на фоне их разговоров жила я.

«Система такая, система сякая» – в семидесятые годы я всё это принимала теоретически, занятая жизнью грёз. Убедило меня только чтение Бердяева в годы перестройки. Он вписался в мои грёзы и потряс меня даже не тем, о чём пишет, а как пишет. Оказывается, можно, оказывается, моя мысль – не социальная, не гражданственная, не умная, не сильная – тоже имеет право на существование. Изо всех, кого я прочитала к тому дню, никто так не писал. Речь домашняя, интеллигентная, он замечает то, что кажется несерьёзным, не стоящим внимания, что-то интимное, домашнее, языком необязательным, несовершенным, безбоязненно. При чтении Бердяева во мне росло восхищение его мыслью, удивление общностью наших с ним ощущений и реакций, таких узнаваемо русских, интеллигентных, настолько мягких, человечных, не притязающих на силу, не притязающих на знания, только размышление, только любопытство к мысли и ощущению, – и одновременно поднимался протест против тех, кто лишил меня и всю нацию наслаждения знать Бердяева с начала собственного пути, формироваться под влиянием его мысли, читать его книги, возможно, слышать запись его выступлений, смотреть о нем передачи по телевизору.

Поднять руку на такого человека, изгнать его из страны могла только преступная человечеству власть.

Принципы свободы мысли и слова специально в нас не воспитывались, они сложились во мне сами собой и, как мне казалось, не имели противостояния ни с чьей стороны.

Так я и росла, следуя своей естественной реакции на происходящее, в атмосфере родительского с ней согласия. Нам повезло: в нашей маленькой семье царствовали гармоничные отношения людей с похожими интересами и реакцией.


Учительница биологии, женщина средних лет, стояла, скрестив неординарные ноги, и я наблюдала, как ниже юбки они закручивались одна за другую, – поэтому услышала тему разговора, только когда тот перешёл на повышенные тона. Биологичка толковала о книге «Сионизм – это опасно». Я не знала слова «сионизм» и попросила его объяснить. Мне не стоило спрашивать, обычно у неё была нелогичная речь, и в этот раз оказалось невозможным понять даже, за кого она выступает – за или против книжки.

Получив внятное объяснение дома, я не совсем поняла, отчего гитлеровский нацизм обрушился на безобидных евреев.

– Да первые в мире нацисты были евреи! – воскликнул папа и полез на полки за Библией.

После прочно заложенного во мне детским садом, школой и семьёй интернационального воспитания такое заявление, да ещё исходящее из папиных уст, меня ошарашило. Мир становился всё более противоречивым.

– Да? – подозрительно вопросила я у последнего оплота справедливости – мамы.

– Конечно, – в тон папе ответила мама.

– Они же первые провозгласили себя избранной нацией, и гитлеровский нацизм был реакцией на нацизм еврейский! – папа ещё сердился на моё заявление и восстанавливал справедливость.

Идея осталась в голове, однако не изменила моего мировоззрения, тем более, что восстановив справедливость, оба моих беззлобных родителя снова стали человеколюбами, и по-прежнему среди их друзей неизбежно оказывались евреи, о которых я только и знала, что они журналисты, писатели и художники, интересные и талантливые люди, коллеги родителей, собутыльники в Доме Литераторов, – короче, творческая среда.


На подмосковной станции, возвращаясь от сотоварища после бурной встречи, пьяный папа упал под перрон и домой добрался на следующий день с кровоподтёком на лице. Мама долго не могла успокоиться.

– Однажды тебя заберёт милиция, – нервничала она, когда папа уже был в состоянии её слушать. – И с тобой сделают, что угодно. Костей не соберёшь.

– В милиции не бьют, – возразила я, воспитанная на «дяде Стёпе, милиционере» и на скромном милицейском герое советского кинематографа.

– В милиции не бьют?! – знакомо зловеще воскликнула мама. – Вот тебе исполнится шестнадцать лет, я тебе расскажу, как не бьют в милиции.

Это прозвучало угрожающе. Но мне не было и пятнадцати, а мама следовала своим словам.

Дождавшись совершеннолетия, я напомнила маме про милицию. Мама не ожидала во мне такой памяти, но нарушить обещания не сумела.

Оказывается, в день похорон Сталина мой родной отец, Павел Пичугин, вместе с несколькими товарищами прошёл всю траекторию похоронной процессии по крышам домов, согреваясь водкой и выкрикивая антисталинские лозунги. Его арестовала милиция.

Когда мама отыскала его в отделении и добилась свидания в камере, он, длинный и худой, сидел на полу, опираясь локтями о согнутые колени и свесив между ними голову.

Увидев, что он изорван до лохмотьев и сплошь избит до кровоподтёков, включая кисти рук с длинными, узловатыми пальцами пианиста, мама стала так кричать и биться, что сбежались все работники отделения.

Дома она впервые в жизни умоляла моего деда, Алексея Павловича Пичугина, работавшего в Госплане, имевшего около сорока медалей за нефтегазовую промышленность во время войны и мирное время, – сделать что угодно, чтобы освободить сына. Дед, принципы которого не позволяли просить за виновного, даже если это и член семьи, в этот раз ими поступился. Папу освободили. Когда дед с мамой поехали забирать его из милиции раньше срока, один из стражей порядка сказал ей:

– Только ради вас мы его отпускаем.


По телевизору транслировали ХХIV съезд КПСС. На следующий утро после речи Брежнева в школе лукавый Женька Лобушко, ухмыляясь губастым ртом, повторял:

– Сиськи-масиськи.

Это абсолютно неприличное звучание оказалось словом "систематически" из выступления генсека.

– Неужели вы настолько незрелы, что не понимаете всей важности съезда?! – энергично воскликнула Марго, когда «сиськи-масиськи» достигли её урока.

Судя по невнимательному молчанию моих одноклассников, съезд их интересовал так же мало, как и меня, разве только мог вызвать скуку и отдалённое беспокойство, поскольку на выпускных экзаменах, ожидающих нас, собирались спрашивать дополнительно по всем его материалам.

Несколько лет спустя на семинаре по основам научного коммунизма молодой доцент с таким же энергичным напором приглашал нас задавать вопросы:

– Любые, какие хотите, не бойтесь спрашивать. Нет вопросов, на какие бы нельзя было ответить!

Очень похожее полувежливое молчание воцарилось в маленькой аудитории, только теперь в нём прослушивалась невнятная осторожность.

Меня всегда удивляла осторожность моего поколения, казалось бы необоснованная, вызванная не реакцией на преследование, и потому похоже, впитанная с молоком матери, – моего странно свободного поколения: нас не арестовывали, не сажали, не ссылали и не высылали, не диагностировали шизофрению, мы не были стукачами, – напротив, наши дни были светлы и безоблачны: мы свободно доставали диски зарубежной рок-музыки, носили джинсы (купленные на чёрном рынке), говорили о чём попало без оглядки и последствий, спорили на самые конфликтные для государства темы, путешествовали в меру наших юношеских возможностей, зачитывались недавно запрещённой, а теперь опубликованной литературой, следили за авангардными явлениями в живописи, театре и кинематографе. В то время, как всё ещё сажали, высылали и запрещали поколение наших родителей, хоть и в несравнимо малых дозах, хоть нас и не коснулся этот ветер: ни мы сами, ни друзья наших друзей не были знакомы с такими семьями. Хотя… сказать так было бы не совсем верно.

Однажды родители взяли меня в гости к своим друзьям из писателей – пожилой паре Алтайских. «Константин Николаевич сидел в сталинских лагерях,» – предупредила меня мама. Но я была слишком мала, не любила табачного дыма и пьяных, и в то время, как они вчетвером разговаривали за водкой в до иссиня накуренной столовой, провела целый вечер в соседней комнате и в итоге насупилась и раскапризничалась.

Во всяком случае для нас это было прошлое, сами мы принадлежали новому времени, возможно даже не семидесятым годам, а будущим. И тем не менее осторожность жила в нас, как инстинкт, и – о, моя великая Родина, – живёт до сих пор.

### 7. Соседи

Бегая утром по Тушино в укрепление своего творческого здоровья, папа познакомился с тренером детской футбольной команды Стериным. Тот добровольно тренировал трудных подростков на пространных газонах нашего дома и в тушинском котловане, организовывал матчи с другими командами и завоёвывал победные кубки. Тренер, к папиному восторгу, оказался журналистом и нашим соседом – он жил на одном с нами этаже, но в соседнем корпусе, таким образом, что через наши совместные лоджии можно было попасть в его квартиру. Теперь, в рабочем районе с сомнительными соседями, папа имел под рукой коллегу, интеллигентного человека своего круга.

Сын Стерина, подросток моих лет, тренировался в футбольной команде отца и помогал ему. Папа в тот же день пригласил их в гости. Все трое были одинаково сухопарые и тощие. Стеснительный сын угрюмо молчал и, не выдержав светскости, вскоре сбежал. Стерин с папой выпивали, мама разговаривала с женой Стерина. Жена Стерина, немолодая, как и муж, с перманентными кудряшками и в очках, оказалась очень общительной, и своим высоким, но негромким голосом вносила живость в первое знакомство. Она напоминала мне тётю Соню, мать моих троюродных братьев из Хабаровска.

Папа не служил и в своей новой свободной жизни Стерину отводил роль отдушины и организационного элемента своего рабочего расписания. Кроме футбола, Стерин увлекался охотой и тут же, впервые использовав нашу лоджию как проход в свою квартиру, принёс показать охотничье ружьё и объяснить папе все детали удачной охоты. Папа присоединялся к футбольной команде и к запланированной на следующий месяц охоте на уток. Ружьё Стерина дополняла его сухопарая и тощая, как хозяева, охотничья цвета волка собака с жёлтыми глазами. Папа рукоплескал.

Однако Стерин оказался запойным алкоголиком. Что происходило с его работой во время запоев – оставалось неизвестным. Утки улетали на юг, футбольная команда на время распускалась, и папа бегал по утрам в одиночку.

– Бегал один, – сообщал он мне днём. – Стерин ещё не просох.

Последовательных отношений не получалось. Кроме того, запив, Стерин впадал в агрессию.

Однажды в воскресное утро позвонила жена Стерина. Разговаривала мама, и глаза у неё округлялись.

Стерин с заряженным ружьём наперевес держал с раннего утра в комнате жену с сыном, не позволяя им выйти из квартиры. Чудом той удалось подобраться к телефону.

– Идите к нам через балкон! – сказала мама. – Валя сейчас идёт к вам разговаривать со Стериным через дверь! В этот момент идите с сыном к нам! Я сейчас позвоню в милицию!

Воскресный день прошёл бурно. Крики, испуг, нервозность, стуки, топот, погоня. Жене Стерина не удалось закрыть свою балконную дверь снаружи, но мама завалила коробками проход между двумя лоджиями. Счастливо спасённая семья отсиживалась в нашей квартире, пока наряд вооружённой милиции с папиной подачи брала и обезоруживала Стерина. Ружьё таки выстрелило, но, к счастью, никому не повредило. Собака не пострадала, её Стерин не держал за врага, как жену и сына.

Папа, по образованию юрист, всегда входил в азарт, когда случалось причаститься к своей никогда не практиковавшейся им профессии. Возбуждённый, он дома пересказывал нам в деталях и лицах всю воскресную операцию по взятию Стерина.

– Ну и ну, – только и осталось его на собственный комментарий.


Нашим соседом слева оказался оперативник МВД Федя, высокий, белёсый, с полным голым лицом, интеллигентного вида человек в очках. У него было двое маленьких мальчиков погодков, полнолицых и белоголовых, как отец.

Оперативник Федя был хроническим алкоголиком, – рюмашку с утра для поддержания духа, – но в алкоголе тихим и благодушным человеком. Папа обсуждал с ним иногда юридические дела.

Соседи справа, низкорослая пара строительных чернорабочих, одинаково квадратных – он и она, с такими страшными лицами «едоков картофеля», что когда однажды утром он постучался к нам с просьбой позвонить по телефону, которого у них ещё не было, я, до того времени не знакомая с ним, испугалась его вида и не пустила его в квартиру. Должна была прийти его жена и объяснить мне, что они соседи, показать мне открытую дверь их квартиры, чтобы я не боялась. Впрочем, это были беззлобные люди. Оба пили по-чёрному, как выяснилось позже, но люди были не опасные, жили мирно, с родителями поддерживали дружеские отношения взаимопомощи, и я к ним привыкла. Это они пригласили меня подождать у них дома папу, когда тот задержался в ЦДЛ (Центральный Дом Литераторов) в мамин отъезд в командировку, и даже уговаривали лечь у них спать, пока он не вернётся.

Но я, надеясь, что папа вернётся вовремя, села под дверью и, не дождавшись, уснула, как была – в шубе, с портфелем под боком и без ключей, неизвестно как и где потерянных первый раз в жизни. С малолетства я оставалась дома одна и умела беречь ключи. Так как папа задерживался, я заподозрила, что он пьёт в ЦДЛ и вернуться может глубокой ночью. Так оно и оказалось. Сквозь сон я услышала, как папа вошёл в холл наших четырёх квартир, и открыла глаза. Увидев меня под дверями, папа медленно осел на пол, неловко склонившись набок под тяжестью своего неподъёмного портфеля.

– Матрёна! Что это?.. – с глупой изумлённой улыбкой невнятно выговорил он, и я удостоверилась, что он совершенно пьян.

– Папа, я ключи потеряла, открой скорей, я спать хочу, – быстро пробормотала я, понимая, что браниться сейчас не сумею.


С «едоками картофеля» жил сын, немного старше меня, он учился в ПТУ. Я не обращала на него внимания, пока не оказалось – в тот самый визит, – что он замечательно рисует портреты с фотографий. На моё удивление он оказался утончённее, чем можно было предположить.

– Тебе же надо учиться рисовать, – сказала я.

– Да, я буду поступать в художественное училище, – ответил он.

Мать гордилась его даром со скромным достоинством, неожиданно одухотворяющим весь облик квадратного существа с картофельным лицом.

Теперь понимаю, что это была добрая и славная женщина, насколько это было возможно в её среде.

Именно к ним вышел папа на минуту занять какую-то мелочь в мамино командировочное отсутствие, когда я вместо хлеба отрезала себе кусочек мяса с костяшки пальца.

Хлынула кровь, от растерянности я не могла сообразить, что делать с этим кусочком мяса и выбежала в коридор:

– Папа! Что надо сделать? Выбросить или приставить?

Перепуганный не меньше моего папа забыл, за чем пошёл, и вместе мы заметались над моим пальцем, пока папа в полной растерянности не велел мне приставить кусочек на место – «авось, прирастёт». Он таки прирос, и надо заметить, довольно живо. Мама, вернувшись из командировки, увидела его на своём месте, хоть и с небольшим смещением.


С нами через стенку жила семья рабочего Гусева, его сын Володя учился в моём классе. Мальчик был немного старше меня и значительно крупнее, светловолосый с упитанным лицом. Родители же его были невысокими людьми и в чём-то походили на соседей справа, хотя дружбы с ними не водили. Впрочем, никто из наших соседей между собой особенно не общался. Пожалуй, только мои родители водили дружбу понемногу со всеми, и в основном, папа.

– Изучаю народ, – говорил он.

Эти хождения в народ, сопровождающиеся ежедневным опьянением, были тяжёлым атрибутом папиной свободной профессии для мамы и для меня. Родное дитя алкоголика, пьянство я знала с рождения – в той же мере, что музыку и литературу, – и не выносила его бескомпромиссно. В народ папа ходил и в местный пивной бар. Эти дни я не любила: поход начинался с утра, иногда вместе с соседом Федей, и к вечеру папа приходил спать. «Уж это Тушино, – вспоминала мама, организовавшая переезд из нашей отдельной квартиры в коммунальную на Сокол, – я просто счастлива, что от него избавилась!»

Народного района и вытекающих из него последствий мама не любила никогда. Для меня это самая счастливая пора. Папа одинаково удобно и увлекательно чувствовал себя на любом ландшафте, его драма вершилась в иных ипостасях.


Отец Гусева сильно пил, и жена его сильно от этого страдала. Она работала учительницей, выглядела забитой, но женщиной строгих правил, и старалась согласно им воспитывать сына, однако пьянство отца не позволяло. За стеной часто разражались скандалы и битвы. Гусев бил жену и сына, а папа иной раз разнимал их, уже не выжидая, позовёт или не позовёт жена Гусева на помощь. Володя после побоищ пропускал школу, и в классе немного спекулировал этим, чем мне и не нравился.

Кроме того, он старался выглядеть нарочито прилежным и исполнительным учеником, и мне виделось в этом сознательное двуличие, так как все знали, что за воротами школы он курил, пил и грубил. Но не дома и не в школе.

Семья Гусевых разваливалась на глазах. Папа волею судьбы оказывался жене Гусева консультантом по разводу, хотя одинаково жалел обоих.

– Чрезвычайно умный мужик, этот Гусев, – делился он с мамой. – Философ, даром что рабочий. Понимает всё лучше своей жены. Но думает не столько о семье, сколько о мироздании. Здесь они с женой не сходятся, и он начинает бить посуду, угрожая покончить с собой.

Наступила осень. Газоны пожухли, и стояли туманы. Вернувшись однажды из школы, мы с Володей застали обе наши квартиры открытыми настежь. Входила и выходила милиция.

Гусев повесился.

Папа давал свидетельства, помогал составлять акт о смерти.

– Что это? – спросила я в последующие дни, услышав внизу первые такты похоронного марша.

– Гусева хоронят, – сказал папа, и мы вышли на балкон.

Процессия проходила под аркой наших лоджий. С высоты шестого этажа я видела лежащего в гробу – с непомерно большой, фиолетовой головой.

– Почему такая большая голова? Почему фиолетовая? – спросила я.

– От удушья, – объяснил папа.

Изо всей процессии это было единственное тело, что смотрело прямо на меня. Его пропорции с непомерно раздувшимся, как неровный мяч, сизым лицом, долго преследовали меня. До сих пор, тридцать с лишним лет спустя, эта картина ясно стоит у меня перед глазами, перекрывая более важные вехи моей жизни. Творческая память.


Летом окна и балконную дверь мы держали открытыми, и по вечерам наша маленькая квартира на шестом этаже дышала ночным теплом после жаркого дня. Тянуло свежестью из ближнего оврага и квакали лягушки. Мы укладывались в полночь, а в выходные дни засиживались за полночь.

Я занималась в своей комнате одна, но с открытой дверью, чтобы слышать жизнь в квартире. В старших классах, связанная школьными обязанностями, я засиживалась допоздна и не могла вместе с родителями посмотреть по телевизору на сон грядущий «киношку» (по папиному словарю, а так же «кинку»), но прослушивала их все через открытую дверь.

Родители занимались каждый своими делами и переговаривались. Мы уже собирались укладываться спать, как на улице раздались женские крики: «Помогите!.. Помогите!..» Кровь застыла в жилах. Слухи о Тушинских насилиях и убийствах, сопровождающие нас с момента переезда, всплыли в воображении.

В кинотеатре «Балтика» бандиты проигрывали в карты места и после фильма отслеживали и убивали зрителя.

На нашу одноклассницу Таню напали насильники, и девочка на уроке сошла с ума, напугав нашу математичку. Со своей парты я видела, как Таня, не отвечая на вопрос учительницы, пощипывает себе лицо.

На бульваре Яна Райниса в проходе меж двух домов ранним утром нашли убитую.

Вечером нашу Ларису преследовал бандит, и когда та в спешке упала, наступил ей ногой на спину, чтобы не убежала. Лара закричала от страха, и бандит сбежал, оставив на Лариной куртке свой след.

Мама в молодости бежала от преследователя по лестнице собственного дома. Добежав до своей квартиры и сумев открыть её ключом, мама захлопнула дверь перед носом бандюги и, обессилев, села на пол под дверью, всё ещё видя перед собой его ухмылку.

Шпана в подворотнях преследовала малолетних девочек, не взирая на их ранний возраст.

Весной восьмидесятых, когда начал таять снег, на улице Гришина нашли труп восьмилетней девочки.

Я росла в окружении насилия. Страх насилия держал меня начеку каждый день, и особенно вечер, в течение всей моей жизни. Я не входила в подъезд, если там уже кто-то был. Не садилась в лифт, если кто-то собирался в него сесть. Я выглядывала свой путь издали, чтобы обеспечить себе физическую безопасность. Москва – опасный город. Нас учили, что все большие города мира опасны. Теперь я знаю, что это не совсем так.


– Папа, кричат! – я чуть не выпрыгнула в раскрытое окно в ночной рубашке.

Папа надевал брюки. В соседнем корпусе кто-то выглянул из окна. В ночи района светилось всего несколько окон, остальные семьи спали.

– Валя, куда ты один?! – в ужасе запротестовала мама. – Только с кем-нибудь!

– Я Федю позову, – согласился папа.

– Папа, скорей! Опоздаешь! – нервничала я.

Крики продолжались, обнадёживая, что жертве всё ещё удаётся избежать расправы. Папа вернулся через час, ухмыляясь и качая головой.

Федя идти отказался, и когда папа спустился на улицу, увидел несколько таких же одиноких, как он сам, рыцарски настроенных соседей. Группкой они пошли на крики и пришли в соседний дом на девятый этаж, где возле квартиры, откуда слышались крики, уже толпились соседи.

Дрались по пьянке муж с женой, уже не первый раз, и соседи колотили в дверь, убеждая их открыть. Когда прибыла милиция и взломала дверь, публика увидела, что жена вопит: «Помогите!», – бегая с топором в руках за мужем.


Бывшую окраину Москвы и рабочий район Тушино, суть которого справедливо характеризовало словосочетание «тушинский вор», застраивали новостройками и заселяли приличной, в большинстве профессиональной публикой, не только московской, но и других городов и республик. Школы наполнялись новыми детьми из благополучных семей, и через несколько лет именно они заканчивали десятилетку, в отличие от старожилов, после восьмого покидающих школу.

Прошло не менее десятка лет, пока из атмосферы Тушино не исчез бандитский привкус и, под натиском переселяемых миллионов, район не превратился в одну из знаменитых московских новостроек, любимый нами по-юношески на всю жизнь.

Не перестают изумлять наши психические возможности. Мы прочно защищены собственной природой. Это позволяет нам иметь счастливые, ничем не омрачённые воспоминания, невзирая на нарушения психики.

### 8. Коля Рубцов

У нас постоянно кто-то жил. В то время папа переводил азербайджанских поэтов, и попеременно у нас ночевали гости из Баку: то красавец Чингиз Алиоглы, молодой, но уже видный поэт; то Мамед Араз, ведущий поэт Азербайджана, тихий и на редкость необременительный человек, которого за внешность я по незнанию много лет считала мелким служащим, типа бухгалтера; то насмешливо умный и похожий на обезьянку Фикрет Годжа, Ага Лычанлы с лицом Будды, рыжий Вагиф Насиб, – то знаменитый нефтяник республики и всей страны Исрафил Гусейнов, мамин любимец, а то и неизвестный азербайджанский родственник. «Они все такие разные,» – удивлялась мама.

Кроме того, из Сибири приезжали мамины друзья, коллеги и родственники, из Крыма мои дядья – Юра, Лёня и Валера, симферопольская писательница и друг семьи Лена Криштоф. Однажды дядя Женя из Новосибирска заболел и пролежал у нас дома неделю с тяжёлым гриппом. Мама лечила его, возвращаясь после работы, и когда он поправился, подарил маме свои ручные часы, а мама ему свой магнитный браслет.

Мне нравилось присутствие гостей – в доме становилось разнообразно и весело. С папой азербайджанские друзья обращались запросто, называли его Валей, хлопали по плечу, а маму все они величали Галя-ханум и ценили обоих за почти восточное гостеприимство. Почти, потому что иногда не хватало денег, и гостей угощали скромнее, а занимать, как сделал бы в этом случае истинный азери, у родителей не всегда получалось.

Чингиз очень хорошо говорил по-русски и на мамин вопрос рассказал, как мальчиком очень рано начал читать русскую литературу в оригинале. Через русский язык он познакомился с мировой литературой, поскольку на азербайджанском переводов не было. Таким образом русскому языку он был обязан своим образованием и считал его своим вторым родным языком. В Чингизе удивляло это сочетание красавца с поэтическим даром. Он долго не женился.

Однажды он всё-таки приехал в Москву с женой, красавицей под стать себе. Жена оказалась не в меру ревнива и уже на следующий день стояла во дворе нашего дома и вызывала Чингиза через посыльных, озадачив всех нас, включая Чингиза.

– Валя, я сейчас её увезу, – сокрушался Чингиз.

– Это не жена, – удручённо разводил руками папа перед мамой. – Она ведёт себя, как любовница!

Азербайджанских детей часто привозили на лечение в Москву от последствий полиомиелита. На моём веку это были маленькие дочери с увечьями ног. Одну из них мы даже ходили с мамой навещать в больницу. Она лежала – темнокожая кудрявая худышка на большой белой кровати – с ногой на вытяжке и от боли плакала. Я сама отнесла ей свою любимую книжку «Три сказки и ещё одна» Каверина, которая так и осталась в больнице. С тех пор я не встречала переиздания этих замечательных сказок и всегда скучаю по ним.

«Проходной двор», – временами в сердцах называла мама наш дом, но не было случая, чтобы она отказала кому-нибудь в пристанище, ведь гостиницу в Москве достать было невозможно.


Наша игрушечная квартира имела относительно большую кухню, куда вмещалась тахта, именно там и спали наши гости. Эта тушинская квартира на шестом этаже блочной белой новостройки, в самом начале Туристской улицы, была угловой, с окнами во всю стену, залитая светом и солнцем, с большой лоджией, в открытую дверь которой летом в комнаты вступала свежая ночь. Я любила её, и до сих пор она снится мне в моих самых светлых снах.

Мне было лет тринадцать, когда в ней впервые появился Коля Рубцов. У Коли в Москве, кроме папы, близких друзей не было, и он, наезжая из Вологды по издательским делам (он был членом союза писателей Вологды), жил только у нас по неделе или около того.

Его приезд превращался в нескончаемый мужской завтрак на кухне с пивом, а то и с поллитрой за встречу и дружбу, который я заставала, приходя из школы. Они закрывали дверь на кухню, пытаясь спасти меня от табачного дыма коромыслом, в сизых клубах которого они неразличимо терялись за грановитым стеклом, откуда, бывало, до вечера, до самого прихода мамы с работы раздавалось гудение их разговора.

Кухня наполнялась неопрятным мужским запахом помимо табачного и спиртного, папиросные бычки чадили в остатках рыбных консервов среди удручающего беспорядка, и необходимость заходить на кухню меня обременяла. Я не выносила подобного мужского времяпрепровождения, поэтому изо всех гостей Коля мне нравился меньше всех. Его внешность – мелкий, худосочный, неказистый, востроносенький, с немощной лысиной в жидких волосах, малоопрятный, бедно одетый, неухоженный мужчина, запахнув вечный шарф на шее, с приниженным и безответным выражением лица, – ассоциировалась у меня с пьянчужкой монтёром. Я старалась не выходить из своей комнаты. Коля также не выходил из кухни. Однако неудобство сосуществования сохранялось.Он, видимо, чувствовал мою неприязнь, потому что в папино отсутствие боялся оставаться со мной один на один в квартире и начинал звонить папе по редакциям и издательствам, куда тот отправлялся по делам, умоляя его скорей вернуться. Коля был убеждён, что я на него сержусь, и так как папе не удавалось по телефону его разубедить, звонил до тех пор, пока папа не приезжал, – и все мы облегчённо вздыхали.

Папа рассказывал маме, что Коля – сирота, вырос в детдоме, никого у него нет, живёт скверно и безденежно, кочует от одной любовницы к другой, но всё как-то не ладится, жалкий он какой-то, жалуется, что любовницы его бьют.

– Но какой поэт! Какой поэт! – заключал папа со своим смехом, который всегда некстати глотал все папины сообщения, и мы с мамой убеждали его не смеяться во время рассказов, но совершенно бесполезно: папа сердился и нам же от него доставалось.

Как-то мама заметила, что Коля выглядит ухоженным – видимо, хорошая попалась женщина. Из их разговоров я решила, что именно папа, будучи в командировке в Вологде, нашёл Колю и привёл к нам в дом. Папины рассказы не мирили меня с Колей Рубцовым. Со смехом и удивлением папа комментировал маме впечатление, которое я производила на бедного Колю, непонятно, кем гордясь более – мной или же Колей. Похоже, что оба мы стоили друг друга в тот момент, потому что папа вспоминал наши отношения долгие годы.

Однажды они поспорили между собой, достаточно ли я уже взрослая (в свои тринадцать лет), чтобы быть влюбленной, разумеется, в одноклассника. Коля настаивал, что да, конечно же и разумеется.

– Могу с тобой поспорить! – кричал папа в своей безапелляционной манере. – Что её это не интересует!

–Я с тобой спорю! – с жаром старался перекричать тщедушный, не умеющий кричать, Коля. – Давай спросим у неё самой!

Они так раскричались у меня под носом, двое взрослых людей, находящихся для меня совершенно в другом измерении (странно, как я из своего измерения расслышала их крики), – что едва не наскакивали друг на друга, и ей-богу, этот спор затянулся, и оба требовали от меня ответа.

– Ну, давайте укусите друг друга и разойдитесь, – снизошла я до разговора с ними в свойственной подросткам саркастической манере, чувствуя себя в абсолютной безопасности, ибо отвечать не собиралась, одновременно отмечая, что чужой и малосимпатичный человек оказался прозорливее моего собственного папы.

– Видишь, нет! – победно кричал папа.

– Вот теперь я уверен, что да! – победно возражал тщедушный Коля.

Когда вечером мама возвращалась с работы, папа восторженно сообщал ей:

– Ты знаешь, что Коля сказал мне сегодня? Что, когда наша пигалица вырастет, он на ней женится!

Непонятно, чем я могла привлечь Колю, ведь для меня он был инопланетянином, как и мои родители, несмотря на то, что все мы жили в одной квартире. Изо всех них только наш фокстерьер Тёпа находилась в плане моего измерения.


Однажды ночью меня разбудило прикосновение чужой руки под одеялом. Странно, но я помню, как до прикосновения рука осторожно подсунулась под одеяло – видимо, я проснулась на мгновение раньше. Я села на постели в мгновение ока, словно не спала, и сказала внятно, голосом отнюдь не сонным:

– Что вам нужно? – и увидела в темноте сидящего на корточках у кровати Колю.

– Я ошибся, – шёпотом ответил Коля, поднимаясь. – Я ошибся.

Уснула я так же внезапно, едва поняв, что Коля уходит. Утром я слышала в полусне, как в коридоре Коля рассказывает папе о своём ночном происшествии, а папа его успокаивает.

– Нет, нет, Валя, ты не понимаешь, это ужасно, – страдал Коля. – Что она может подумать? Это же девочка. Нет, я больше не могу у вас оставаться.

Но папа не позволил недоразумению разрушить содружество добрых людей и великих поэтов.

– Aвдотья! – призвал папа, входя ко мне в комнату и вволакивая за собой Колю. – Мы тут вчера того… перебрали водочки… и Николя был не в себе. Он очень раскаивается. Рубцов, молви же слово.

Коля рядом с ним потерянно кивал.

– Бес… попутал, – чуть не плача, весь сморщился Коля.

– Авдотья, простишь ли? – спросил папа.

Несмотря на шутейство, разговор шёл всерьёз. Вернее сказать, разговор шёл настолько серьёзный, что только папино шутейство и делало его возможным.

– В доме мы больше пить не станем, – принял папа добавочные меры. Я согласно буркнула. Атмосфера моментально разрядилась, и воцарилась прежняя безмятежность.


Вечером папа пересказал историю маме, и оба, поразмыслив немного, сошлись, что Коля – редкая нелепица, и попадать в истории – его дар, и возможно, лучше ему уехать, но на самом деле всё не так страшно. Мама была ещё одной редкой птицей в особи творцов.

Ненормальность творческих натур утомляет и меня, но рядом с ними я чувствую себя дома и расстроенно наблюдаю, как агрессивно реагируют на него люди: мне обидно за Мандельштама, за Колю, за своего мужа… Так же, как и они, я теряюсь перед зломыслием.


Уезжая в Вологду в последний раз, Коля выглядел более ухоженным, чем всегда, и говорил с папой о ждущих его проектах. Новый шарф не обвивался одиноко вокруг голой шеи, а был заправлен аккуратно под воротник пальто, когда он прощался в проёме входной двери.


«… И ты уж думал про билет

на поезд,

что уедет ночью.

Но вдруг сказал:

– Мне грустно очень,

И уезжать желанья нет…


…Ах, милый,

Не прервётся нить.

Присели, помолчав немного,

вставай,

зовёт тебя дорога.

Ведь встретимся –

чего грустить?»


Меж знакомых папиных строк, как в кино, идут один за другим кадры семейной хроники. Коля был близок папе и понятен близостью особи, при которой братья одинаково ленятся или наслаждаются шумом ночной травы.


Вскоре после этого пришло известие из Вологды о Колиной смерти. Помню недоумение, воцарившееся в нашей квартире. Родители долго разговаривали в большой комнате.

– Бредовая смерть, – слышала я голос папы. – Любовница задушила его своим чулком. – И оба долго молчали, качая головами, с выражением растерянности от неожиданной и никчёмной смерти безобидного и несчастного Коли.

После смерти Коли очень быстро организовали его первую столичную книгу. Папа сильно негодовал. Наша маленькая квартира, полная разговоров, вибрировала от папиного гнева:

– Какие сволочи! Сколько раз он приезжал сюда, чтобы пробить книжку, сколько лет обходили его стороной, отдавали его очередь другим! Вот, умер!.. Его друзья из Вологды и Москвы собрались и пошли в издательство хлопотать за издание его книги. Теперь у него есть друзья в Москве. А ведь когда он приехал к нам первый раз, у него здесь никого не было, никто его не знал. А ведь и тогда он уже был большим поэтом! И никто не ценил!.. А теперь, ты послушай, – взывал он к маме, – везде и все говорят, что он гениальный поэт, наравне с Есениным! На Руси надо умереть, чтобы тебя оценили, – заканчивал он, махая рукой.

Через некоторое время дома появилось московское издание сборника Коли Рубцова – светло-салатовая толстенькая книжка приятного полуквадратного формата со спокойной обложкой.


Через несколько лет в коридоре филфака МГУ я увидела этот сборник в руках у новой студентки нашей лаборатории. Как если бы я вдруг увидела знакомого и не удержалась:

– Тебе нравится Рубцов? – спросила я её. Несмотря на юношескую неприязнь, Коля остался мне близким человеком, частью родительского дома. Она прижала книгу к груди, как будто я собиралась её отнять, и настороженно ответила:

– Это мой любимый поэт.

В её неожиданной замкнутости я почувствовала почти враждебность. Она смотрела мне в лицо безо всякого расположения и добавила почти вызывающе:

– Это очень большой поэт.

Передо мной стояло живое «широкое признание». Я подумала о несопоставимости этой любви и Коли, которого я помнила. Коли, который до сих пор жил в нашей квартире в разговорах родителей. Я только миролюбиво кивнула. К тому времени я уже хорошо знала, насколько может быть невзрачен воплощённый гений, и научилась это принимать. Это знание определило мои будущие пристрастия.

### 9. Лариса Пастушкова

Мама купила мне розовое трикотажное платьице, редкое в советской текстильной продукции, из которого я в несколько месяцев выросла. Но пока я его носила, оно замечательно озаряло меня в глазах знакомых.

Однажды летом мы с папой зашли в редакцию к знакомому художнику Иосифу Игину. У нас дома стояла его книга шаржей на Михаила Светлова.

Он рисовал копии через подсветку: какой-то заключённый в полосатой одежде, – я наблюдала, пока он раз пять копировал рисунок в поисках лучшего варианта, копировал до моего появления и после продолжал копировать:

– Нет, это не то.

– А теперь слишком запутанно.

– Неуравновешенно.

А затем он сказал папе:

– Какая французская девочка! В розовом платьице.

И нарисовал мой портрет чёрным фломастером.

– Посмотришь потом и скажешь: «Неужели я была такой?» – А ведь была!

Портрет с подписью Игина хранится в родительском доме.

На мне было надето то же розовое платьице, когда Лариса Пастушкова впервые появилась у нас дома, в конце мая, в день своего рождения.

«Какая девочка!» – подумала Лариса, пока я не раскрыла рта. Но ознакомившись с моими манерами, согласилась, что эфемерности во мне маловато.

Это было моё первое столкновение с имиджем и с тем, как его виртуозно творили, в данном случае, Лара.


Весело-разноцветная, с двумя хвостиками по обеим сторонам головы, в мини юбочке и гольфах, похожая на картинку из журнала мод, улыбаясь во весь рот, полный больших белых зубов, Лара, из маминой сибирской родни, вошла в мою комнату – и в нашу жизнь.

Один из зубов имел тёмный ободок, – потом я узнала, что его вставили взамен вышибленного на катке.

Она была старше меня на десять лет и для меня представляла мир взрослых, но при этом входила и в мой мир, в отличие от родителей. Все мои друзья знали Лару-художницу, и она прекрасно ориентировалась среди них (в отличие от папы, который в своей рассеянности так никогда и не постиг, кто из моих друзей есть кто).

– К кому? К Никите? Ну, иди, – разрешала Лара в отъезд родителей, оставаясь со мной за старшую.

– Шамов приехал? Пойдёте все вечером? Ну, не долго.

– Витя звонил, просил перезвонить.

В доме сразу появилась красивая одежда: замшевые пиджачки, полосатые юбочки, разноцветные гольфы, бархатные брючки, утеплённые сарафаны – всё из редких текстур и сложных комбинаций, полный набор вариаций по моде 70-х годов, каких мне и не снилось иметь – часто красивее, чем в модных журналах. Судя по обилию вещей, они составляли общий гардероб в той студенческой коммуне, где обитала Лара, пошитый ею самой и подружками.

– Вот, поносите, – говорила она нам с мамой, привозя новую партию красивой одежды.

Лара обладала абсолютным чувством цветовой комбинации. Её вязаные узорные свитера, кухонные расписные доски, настенные коврики, ремни и цветные рисунки прерывали мне дыхание от восхищения. Лара наводнила наш дом красивыми вещами, сделанными ею самой и друзьями-студентами.

Ларино умение создавать красоту лежало в недоступной мне и непостижимой плоскости. Всё, к чему она ни прикасалась, преображалось в красоту. Она углядывала на рынках грязную мешковину, которая после стирки превращалась в ткань интересной фактуры и в изумительную полосочку.

– Лара, как у тебя получается всё так красиво? – не понимала я.

– Просто я делаю, как мне нравится, – пожимала плечами Лара.

Моему разумению было не под силу таковое объяснение. Так же не под силу оно оказывается теперь моим студентам, когда они, не выдержав конкуренции со мной, спрашивают:

– Как вы знаете, что надо сделать именно так?

– Я это вижу, – отвечаю я, не в силах найти лучшего объяснения. И вспоминаю Лару. Её творческое начало било ключом, преобразовывая всё вокруг. Ларино шитьё отдавало фантастикой. Она кроила на глаз, избегая кривых линий, и вещь сидела как влитая.

– Мы тут бьёмся над усовершенствованием выкроек, – говорили ей подружки из Дома моделей, – а ты режешь на глазок, и твои вещи сидят лучше, чем наши!

Всё совершенное в шитье я узнала от Лары, хотя часто её учение шло вразрез с традиционным:

– Никаких выточек на животе.

– Курточка не должна быть большего размера, чем блузка.

– Избегай кривых линий в выкройке.

– Комбинируй в преобладающей гамме.

– Разглаживай швы в процессе шитья.


Ларин талант бушевал, как бомба, возле моих дремлющих подростковых сил. Малейшее неуважение с моей стороны к процессу созидания возмущало Лару: нетерпение и лень не имели места в работе.

– А можно я не буду здесь разрезать? – спрашивала я. – Так получится быстрее.

– Ты хочешь быстрее отделаться или хочешь иметь красивую вещь? Выбирай! – жестоко ответствовала Лара.

Вернувшись однажды после несколькодневного отсутствия и обнаружив, что блузка, фасон которой она придумала в своё отсутствие из белошвейной ткани, грубо испорчена мной в спешке и неумении, Лариса схватилась за голову:

– Зачем ты её взялась шить?! Я же сказала, что вернусь и сделаю! Просто из дому нельзя выйти – всё испортят! – и бескомпромиссно подытожила: – Ис-пор-че-на вещь!

Лара шила маме модные платья для работы, укороченные, насколько мама соглашалась, и удлинённые миди, летние пальто макси, перелицовывала демисезонные, перешивала шубы, шила плащевые курточки из разноцветных кусочков, вязала под цвет шапки и шарфы, ткала сумки.

– Нет, я не могу так некрасиво ходить, – говорила она, оглядывая меня и опять берясь украшать мою внешность, меняла мне шапку или шарф.


К нам домой приходили Ларины подружки, художницы-дизайнеры, все с интересной внешностью, любопытно одетые и словно наперебой создающие красивые вещи. Ларины друзья с ювелирного отделения сделали маме удивительные сканевые перстни из осколков малахита и лунного камня, которые до сих пор я демонстрирую своим студентам, как завидный образец творческого потенциала.

– Ох, как хорошо всё на тебе скомбинировано! – хвалила Лара, принимая гостью. – Даже ремешочек на часиках под цвет!

Другая очень интересная подружка, высокая и худая, заматывала волосы на затылке, как балерины, обнажая красиво носатый профиль, и заправляла брюки в высокие сапоги на каблуках.

– Собственные несовершенства превращаем в достоинства! – сообщала мне Лара свой следующий лозунг.

К защите диплома Лара шила другой своей подружке светло-бежевое платье под цвет её кожи и красно-рыжих волос.

– Для неё очень живописное сочетание, – поясняла мне Лара.

Красивые, специально выбранные пуговицы, Лара забраковала и решила обтянуть их той же тканью.

– Детали крайне важны, – поучала она меня. – Ведь она дизайнер! На экзамене будут смотреть на всё – и как она выглядит, до мелочей. Это очень важно.

Все эти девушки были взрослыми и несли ореол заразительно-молодой и загадочной для меня жизни. Их мир был яркий, редкостный, талантливый, интригующий, притягательный.

Впервые я услышала Эдит Пиаф и Вертинского, когда Лара принесла любимые пластинки из студенческого общежития.

Лара распевала по-французски за Эдит Пиаф и повторяла текст за Вертинским, дирижируя себе руками и кружа по нашей маленькой квартире в банном халате и с полотенцем на голове. И запыхавшись тянуть за ними звуки, восхищённо переводила дух:

– Несравненная певица!.. Какая необузданность таланта!

– Ты прислушайся к Вертинскому! Какой гениальный стиль!..

– Лучше всех шьют художники, – замечаю я сегодня своим студентам. – Помимо дизайна они обладают чувством линии в выкройке.


Рисунок Лары был на удивление самостоятельным. В свои 24 года Лара утрировала ракурсы и сознательно придавала академическому рисунку творческую индивидуальность. Такую смелость и уверенность в себе я наблюдала впервые, в студенческом рисунке нарушение канона было мне внове.

В цветном рисунке и живописи Лара модифицировала натуру таким образом, что оставалось только то, что Лара акцентировала, и в таком цветовом сочетании, какое вызывало её удовольствие. Если натура не вмещалась в лист, Лара склоняла модели голову и сгибала ей руку, увязывая изменения в общий ритм. Для меня все эти чудодействия были непривычными и выглядели богоподобными.

– Рисуй, как хочешь, – говорила мне Лара. – Хочешь научиться рисовать – просто всё время рисуй.

Она брала меня с собой на выставки, в студенческое общежитие, на подготовительные курсы по рисунку, где с подружками они готовились поступать в Строгановку.

– Да зачем она мне на самом деле, – в итоге скажет Лара через несколько лет, так и не сумев поступить и решив вернуться домой в Барнаул. – Я уже художник.


Лара водила меня на снимаемую с подружками квартиру, где они перебивались случайными заработками дизайна открыток, и я впервые видела обстановку того творческого жилья, где мебель сводилась к брошенному на пол матрацу, а домашнее питание состояло из одного кофе и сигарет. Недаром Ларе нравилось временами жить у нас на кухне. Лара ходила со мной в издательство, когда я не решалась представить свою обложку, и толкая меня по коридору в сторону отдела, говорила:

– Мало ли что тебе скажет редактор, главное – у тебя всё прекрасно сделано!

Лара возила меня с собой в Дом творчества художников, где в комнатах её друзей велись разговоры, а в мастерских Лара печатала литографии и учила меня делать офорты. С тех посещений у меня остался маленький собственный офорт, где Лара сидела на чемодане в окружении ворон. Тема офорта перекликалась с темой только что законченного мной рассказа «Отъезд». Прочитав его, Лара повела головой и сказала:

– Действительно, проклятый город.

Через несколько лет она уедет, как мой герой, из Москвы, которая, несмотря на чрезмерный Ларин талант и её мощную натуру, ничего не захотела ей дать – ни образования, ни работы, ни признания, ни семьи.

Моя родина настолько изобилует талантами, насколько невниманием к ним. Нужно иметь совсем не творческую бронекожу, чтобы выдержать столь убийственное равнодушие к себе и благу нации.


«Научить нельзя, можно научиться», – улыбчиво повторял мне художник Брюлин Иосиф Николаевич. «Можно научиться».

Ларин талант в начале моей жизни оказался для меня великой школой. Вся та лёгкость и разнообразие моей сегодняшней работы, так восхищающие моих студентов и моих клиентов, разбужены были Лариным даром и атмосферой необузданного таланта её творческой среды.

### 10. «Мастер И Маргарита»

Это было время, когда впервые опубликовали книгой «Мастера и Маргариту» Булгакова, и по вечерам папа, «лёжа на боку», читал его нам с мамой вслух в журнальном варианте из домашней библиотеки на двойной родительской тахте, занимающей всю комнату.

Позднее роман пополнил стопку моих настольных книг. Это единственное произведение в библиотеке моей памяти, с которым я познакомилась в озвученном виде (не считая детской литературы первых лет жизни). До сих пор, перечитывая роман, я слышу папины интонации.