Леонид Моргун
Земля Одиноких Странников

Пролог

Я расскажу вам эту историю приблизительно в той же последовательности, в какой она приключилась со мной, с моими друзьями и врагами. Разумеется, в те дни у меня не было ни времени, ни желания вести дневник, да и позже было не до того. Добавлю еще, что вся предлагаемая вам история долгое время была засекречена, так что пришлось основательно побегать по инстанциям, пока я не получил разрешения на публикацию своих воспоминаний.

Заранее вынужден попросить прощения у будущих своих читателей за огрехи стиля и некоторую сумбурность повествования. У меня никогда не было достаточно времени, чтобы всерьез заниматься литературой. Лишь теперь, по совету врачей желая отвлечься от своих повседневных забот, я начал вспоминать свои первые шаги в экспериментальной физике. Все началось с автобиографии, которую меня попросили написать для детской энциклопедии. Она получилась несколько большего объема, чем ожидали издатели, и гораздо меньшего, чем хотелось бы мне самому. Редакторы уверяли меня, что отступления и реминисценции, которые я в ней допустил, больше подходят для мемуаров, чем для солидного автобиографического труда. Однако уже то немногое, что появилось в печати, возбудило интерес у беллетристов. Несколько вечеров я провел в компании Берна Кронкорна, который порядком измотал мне нервы, а потом выпустил на экраны пошлейший боевик, где я фигурировал в роли белозубого супермена (слава богу, не под своем именем) с бластером в руке и полуобнаженной красоткой на плече.

После этого я получил необъятный поток зрительских писем, в которых содержались предложения руки и сердца, загадочные полунамеки, требования признать отцовство, просьбы взять с собой в будущие экспедиции и приглашения поохотиться вместе на стилозавров в любое удобное для меня время.

Указанные обстоятельства и заставили меня взяться за перо (вернее, сесть за «роборайт») и рассказать о том, что и как приключилось со мной в стародавние времена, сорок лет тому назад на далекой пустынной планете, которая за прошедшие годы не стала нам ни ближе, ни понятнее. Я вспомнил время, когда мне только-только исполнилось двадцать два года, я едва успел закончить институт и с гордостью носил звание аспиранта на кафедре практической гравитации Института Космоса, вернее, одного из его провинциальных филиалов. Лучшей цели, чем дневник, для такой цели не подберешь. Никогда не любил досужих домыслов, а потому предпочитаю писать о том, что лично видел и слышал.

К сожалению, определенную часть моих записок, содержащую некоторую формулы, их выводы и некоторые теоретические положения, мне пришлось выбросить по настоянию Службы безопасности, кое-что завуалировать, кое о чем – просто умолчать.

К сведению лиц, которые пожелают проиллюстрировать или экранизировать мой рассказ: я никогда не мог похвалиться ослепительной красотой, тем более в юные годы. Нос у меня перебит с пятнадцати лет на одной боксерской тренировке, губы не отличаются ровностью, подбородок безвольный; помимо этого, я всегда сильно сутулился и вообще был изрядным нескладёхой, каким, впрочем, остаюсь и сейчас.

День первый

Сегодня утром опять не идет вода. Все злые, как черти. Громко ругают Стасика с Каином. Они вчера до трех ночи возились с конденсором, гремели ключами, и все впустую. Эдна Салливен громогласно заявила, что во времена ее работы в Бостоне, когда однажды в их квартал не подали воды, она позвонила на работу, – и ей разрешили в тот день не являться.

– Вам следовало бы пожить с полгодика у нас в Баку, – философски заметил Галиб Мусаевич, наш общий шеф и начальник экспедиции, – тогда бы вам пришлось отпрашиваться в те дни, когда вода появляется…

В это время Эдик привез снаружи два ведра снега. За ним приполз Гога с таким же грузом. Они поставили ведра на линолеум прихожей и заморгали фотоэлементами, ожидая дальнейших приказаний. Игорь Петрович Водяницкий, замначальника нашей станции, распорядился опорожнить ведра в бак и топать за новой партией. За полчаса они натаскали и растопили полную бочку. Так что более или менее привести себя в порядок мы смогли только к половине десятого. Но это, конечно, не решение проблемы. Вы не представляете, какое огромное количество воды требуется для комфортного обеспечения десяти взрослых людей. Я-то, конечно, могу прожить без каждодневного двухразового купания, а ведь другие не мыслят себе без этого жизни. Кроме того, чай из снеговой воды – пойло мутное и противное. Кто его знает, что там такое содержится в джейском снеге? Ламарк, правда, уверяет, что в нем нет никаких микроорганизмов и элементов, опасных для жизни. Но сам, тем не менее, вот уже третий день старается обходиться без чая и кофе и усиленно налегает на дефицитный «ананасный нектар», который раньше выдавался только по праздникам, так что с непривычки здорово пьется.

Когда за завтраком я осушал вторую банку, Галиб Мусаевич ни к кому не обращаясь, сухо заметил, что, возможно, скоро придется ввести рационирование напитков. Все сразу враждебно замолчали. Эдна демонстративно поставила свой почти нетронутый запотевший бокал на столик для грязной посуды и вышла, предварительно предложив свои услуги при распределении карточек.

Завтрак продолжался в полной тишине. Сэндвичи с курятиной были неплохими, но овсянка подгорела. Дежурила сегодня Алина, и вид у нее был очень несчастный.

Когда мы уже заканчивали завтрак, в кают-компанию (так мы на морской манер окрестили нашу столовую, она же гостиная) ввалились перепачканные с головы до ног, все в ржавчине и смазке, Стасик с Каином. Их старания восстановить водопровод оказались тщетными. Каин – острый нос, спутанные лохмы на лбу, через два слова «дэвл» – заявил, что проклятая джейская атмосфера за три года насквозь разъела все трубы и прокладки, что надо менять змеевики и вообще всю систему конденсирования, а на станции нет даже лерки. Стасик – рыжая гора добродушия – утвердительно замычал с полным ртом овсянки (он страстно мечтал похудеть и ел только постное, но в каких количествах!), однако «бабуля» погнала их мыться. Это мы ее так между собой зовем, а на самом деле она миссис Уиллс, в девичестве Сильва Адамовна Вартанян, почтенный физик-кристаллолог и магистр наук. И обращаться мы к ней можем разве что на «мэм».

Ламарк предложил связаться с геологами – может быть, у них найдутся запчасти. Но Игорь Петрович заявил, что наши коллеги настолько привыкли умываться снегом, что прекрасно обходятся без душа, а вместо чая по таежной привычке пьют хинин пополам с багульником, отчего проблемы вкуса и аромата их совершенно не волнуют. Сказал он также, что просить помощи у соседей с противоположной стороны планеты – это значит унижать мужское население станции, а до прихода «Босуорта» можно вполне обойтись с помощью Гоги и Эдика. Но тут рассвирепел Джон Кроуфорд и заявил, что не позволит гонять на мороз за водой роботов стоимостью по полмиллиарда каждый, а с ведрами по снежку вполне может пробежаться и молодежь.

– Слуга покорный, когда на дворе под восемьдесят – бегайте сами! – буркнул Каин с набитым ртом.

– Как вы можете так говорить с мистером Кроуфордом, мистер Каин! – всполошилась «бабуля». Она в общем-то неплохая тетка, но боготворит Кроуфорда, который приходится ей дальней родней по одному из мужей. Ему тридцать восемь лет, а он уже доктор наук и лауреат какой-то премии.

– Кому Каин, а кому мистер Эйбл Гаверел! – гневно заявил Каин и вышел из-за стола, демонстративно не убрав за собой посуду.

Счастливчик-Каин! Любого он может послать куда ему вздумается, кроме, разумеется, Галиба Мусаевича, но и сам шеф с ним подчеркнуто предупредителен, ибо занимает «мистер Гаверел» должность столь же почетную, сколь и независимую. Он техник по ремонту и обслуживанию станции, так что проблемы науки и субординации ему побоку. «Каином» же его окрестил Стасик за вздорный характер и паршивый язык, и это прозвище здорово к нему прилипло.

Рабочий день начался поздновато. Мы с Эдной сразу прошли на свои рабочие места за главным пультом. Там яркими огнями горели экраны, а на самом большом из них голубыми и серебристыми рафинадными глыбами отливал и искрился необъятный безжизненный зимний пейзаж планеты Джи-228, которую мы зовем просто Джей.

Джей чем-то смахивает на Антарктиду. Бескрайние иссиня-белые просторы, нагромождение снежно-ледовых торосов, насквозь промороженный и на редкость суровый мир, в котором, в отличие от Антарктиды, не пробудилось и не пробудится ни единого ростка жизни, ни лишайника, ни тем более пингвина. Тяжелый, густой, богатый кислородом воздух за миллиарды лет не породил ничего, кроме бесчисленных бурь с бродячими смерчами да ветров с поземками. На этой планете иногда встречаются странности, как, впрочем, и на любой уважающей себя недавно открытой планете. В частности, некоторых исследователей насторожили упоминания о так называемых Странниках, о которых я подробнее расскажу в свое время. Именно благодаря им нашу станцию снабдили полным комплектом боевого вооружения, с которым все мы более или менее знакомы, но в руки не берем от греха подальше. Но если откровенно, так все эти дробовики и карабины представлялись мне такой жалкой и ненадежной штукой по сравнению с леденящими душу россказнями об этой планете, что мы старались как-то не думать, есть у нас оружие или нет.

Особый интерес на Джей представляет гравитация. Тяготение здесь то выше нормы, то намного ниже, так что первые исследователи возвращались домой с отекшими конечностями. Однако мы все прошли неплохую подготовку, ежедневно по два часа проводим на тренажерах, поэтому нам здесь легче, чем другим. И тем не менее неприятно каждую минуту ожидать «уикэнд», как мы прозвали периоды особенно длительных перегрузок, или редких, но суровых «качелей», от которых не спасают ни ванны, ни терапия, а лишь мысль о том, что рано или поздно всем пыткам приходит конец. А однажды, в том году, тяготение упало так, что это была практически Луна – хоть летай.

Впрочем, на нашей станции, именуемой Джи-5, – припухлой оладье пятидесятиметрового диаметра – не особенно полетаешь. На ней и повернуться-то непросто, обязательно что-то зацепишь.

Несмотря на то, что планета практически бесперспективна для промышленного освоения, исследования на ней ведутся уже около тридцати лет. Эта сумрачная земля – рай для геологов, которые прочно засели на другом полушарии и с упоением бурят и взрывают ледники и мерзлоту, под толстым слоем которой должны таиться залежи редчайших элементов в чистом виде. Ведутся даже разговоры о постройке на Джей гигантского перерабатывающего комбината, городов и парков под куполами. Все это в том недалеком будущем, когда перевозка на Джей килограмма груза будет стоит дешевле, чем килограмм золота.

Но в научных и околонаучных кругах Джей чаще называют «физгрядкой» или «дис-огородом», ибо здесь особенно быстро созревают диссертации у физиков-электромагнитчиков, плазмовиков, гравитонщиков и полевиков.

Джей имеет две луны – небольшие, безжизненные и безатмосферные. У них есть какие-то свои обозначения, но мы их перекрестили. Одну прозвали Луной, другую – Мун. Луна светит помягче, матово, а Мун глазеет дырами кратеров и порой сверкает выбоинами кристаллических пород.

Эти спутники несложно отличить, несмотря на то, что они восходят то справа, то слева, часто повисают рядышком, меняются местами, будто исполняя изысканный менуэт со множеством позиций. А за ними время от времени воспаряет суровое солнце этого мира, голубой гигант с шестизначным индексом, который мы зовем просто Джаэнтом. Он удален от нас на 1,6 миллиарда километров, но тем не менее властно удерживает около себя нашу Джей, вращающуюся по очень вытянутой орбите. И когда Джаэнт удаляется, то на планете особенно часты бури и метели; когда же приближается, то без черных сварочных очков на улицу лучше но выходить – ослепнешь.

В стародавние времена возле планеты имелась еще орбитальная станция. На ней собирались основать обсерваторию, но года четыре назад станцию покалечило шальным болидом. У Управления до сих пор не доходят руки ее починить.

Мне самому до диссертации еще далеко. Пока что я – заштатный лаборант; впереди у меня еще два года аспирантуры, а за плечами честолюбивые институтские мечты о потрясении основ Эйнштейновой физики. Официально я закреплен за Галибом Мусаевичем, и отзыв о моей работе должен будет дать именно он. Но пока он занят собственными исследованиями, так что негласно перепоручил меня Эдне Салливен, которая тоже занимается полями, курит длинные черные соломины «моритца» и зовем меня «ма-ай бой», хотя и старше меня лет на пять, шесть, ну максимум на десять, но не больше. Она «чертовски хороша», как говорит Каин, обладает осиной талией и копной угольно-черных волос, не стесняет себя особенно строгими нарядами и держится со всеми, в том числе и со мной, очень приветливо н дружелюбно. Но когда однажды мой случайный взгляд залез за откровенный вырез ее блузки, она посмотрела на меня так, что я до кончиков ногтей ощутил всю глубину ее «ма-ай бой».

Каин что-то намекал насчет ее отношений с Кроуфордом, но я заявил, что это не мое собачье дело, и тем самым оградил себя от дальнейших сплетен, до которых Каин очень охоч.

Итак, в то утро, примерно часам к двум нашего станционного времени надо мной на экране голубел заснеженный антарктический пейзаж, а передо мной на экранах дисплеев плясали шеренги, эскадроны и полубатальоны синеньких цифр, которые поминутно менялись, смешивали ряд и перестраивались, повинуясь командам извне и изнутри. В двух километрах от нас работала установка. Мы посылали ей команды, а она согласно им изменяла, измеряла и сообщала нам плотность силовых полей в капризном гравитационном поле планеты. Таким образом, мы пытались уяснить закономерности этих капризов и вывести формулу переменчивости полей, которая обессмертила бы наши имена и внесла бы их в анналы мировой науки ныне, присно и во веки веков. Аминь.

Я, помнится, еще на первой неделе работы с юношеской самоуверенностью высказал мысль (а вернее, просто ляпнул), что изменения гравитации на планете находятся в прямой зависимости от расположения лун. На меня посмотрели снисходительно. И Ламарк, назидательно воздев увенчанный толстым золотым перстнем палец, улыбнулся и сказал:

– Вы, мон ами, рискуете вывихнуть себе челюсть на лакомом кусочке, о который сломали зубы многие львы.

– Если не проглочу его, – заявил я нахально. Сейчас, вспоминая этот разговор и сочувственные взгляды окружащих, я сгораю от стыда. И обоснование этой гипотезы стало для меня вопросом жизненного принципа.

Галиб Мусаевич разрешил мне оставаться после смены («Только прошу вас, юноша, не нажимать больше никаких кнопок», – добавил Кроуфорд). Поэтому теперь, когда по видео не крутят ничего особенно интересного или когда Алину неожиданно обуревает неистовая страсть к испанскому языку, когда нет работы во вторую смену н на душе особенно одиноко, я сижу за пультом и закладываю в машину свои расчеты, а она мне выдает такие ответы, что просто не хочется жить. Тогда мы начинаем играть с ней в «космический бой», и выигрыши (а играю я неплохо) возвращают мне утраченное было душевное равновесие.

А в половине третьего рядом со мной в кресло плюхнулся Стасик и со смертной тоской в голосе сообщил, что Каин поймал геологов, и те, «не знаю – врут, не знаю – нет, брешут, что, дескать, слышали с пьяных глаз позывные «Босуорта». Не знаю, что тут на меня нашло, но я подхватил Стасика и даже, кажется, немножечко подкинул, благо в отсеке кроме нас в тот момент никого не было. Ибо «Босуорт» – это здорово!

Так называется звездолет, зафрахтованный Управлением космических исследований. И появляется он на орбите не чаще одного раза в квартал. Он всегда везет с собой что-нибудь вкусненькое, посылки из дома, письма от мамы и братишек, мои кисти и краски, а сейчас, наверное, и кассеты с последним концертом «Астра-Плейерз», после которого их объявили «галактическим феноменом». Думаю, Мишка не забудет их положить. Прибудут также газеты за последние три месяца, ибо «Босуорт» – это наша единственная связь с Землей, к которой до сих пор не могут пробиться передатчики из-за экрана мощных излучений Джаэнта.

А три месяца назад к нам на «Босуорте» прибыла Алина. И по тому, как она сходила по трапу, бледная, с искрящимися глазами («сноу куин», – причмокнул Каин), и по тому, как расшаркивались с ней все, даже сам «кэптен» Шарт, я понял, что в полете она была самой настоящей королевой среди бесшабашного экипажа этого потрепанного фотонохода.

Эд «Киллер» Шарт, капитан «Босуорта», гордился своей кличкой. Он любил рассказывать , как получил ее от «пустотников» после одной из драк. А у них клички всегда превращаются во второе имя. Он был великим остряком, болтуном и записным рассказчиком. Стоило только послушать, как он трагическим голосом начинал: «В тот год мы шли на Офир с Шестой Лебедя с грузом серебристых чулок, дешевого виски-концентрата и очень дорогой травки на старом термоядерном корыте с интимным названием «Гордость Канопуса»…» – как сразу же хотелось расплыться в мечтательной детской улыбке и с упоением, до утра слушать фантастические россказни, в которых совершались таинственные превращения и жуткие преступления, фигурировали межзвездные вампиры и неотразимые красавицы, по уши влюбленные в лысого и пузатого коротышку Шарта. За два с лишним года у него почти полностью сменился экипаж, за исключением его первого помощника Айзека Суананга, высоченного малайца с черной бородой клочьями, никогда не снимавшего больших зеркальных очков и феноменально умевшего показывать карточные фокусы.

По пути на Джей я подружился с их пилотом, которого прозвали «Китом Карсоном». На самом деле его звали Кейтом Боулсом. Он показался мне добрым и веселым парнем, только глаза у него были какие-то отчаянно грустные. Он рассказал, что его отца в банке подвели под растрату и упекли на рудники отрабатывать недостачу. И тогда Кит бросил Высшие штурманские курсы и нанялся в пилоты, чтобы выкупить отца. Большую часть зарплаты он перечислял на счет банка, а остальное – на рудник, откуда ему недавно прислали сообщение, что его отцу улучшили содержание и назначили врача.

– А это значит, что он два года не получал никакой медицинской помощи, с его-то язвой… – сказал Кит, сжав кулаки. И столько гнева и горечи было в его словах, что я подумал: если бы вот так же сжали кулаки все молодые парни его мира, то он стал бы намного чище и лучше, и исчезли бы преграды, нас разделяющие, а уклончиво-холодное слово «сотрудничество» сменилось бы более простым, честным и ясным – «дружба». Но я об этом не стал ему говорить, ибо это тоже «не мое собачье»…

«Босуорт» близко, а это значит, что работы у нас прибавится. Во-первых, надо будет расчистить и привести в порядок посадочную полосу; во-вторых, настрочить с десяток писем, затем заняться энергичной разборкой кладовых, чтобы разместить новые съестные припасы и аппаратуру. Кладовка у нас большая, новая, мерзлота надежно защищает продукты от порчи, однако всякий раз, разгружая «челнок», я опасаюсь, что мы можем всего не уместить и придется копать новое помещение. Кроме того, надо будет снять последнюю информацию, уложить в опечатанные контейнеры дискеты с записями экспериментов и отправить на Большую Землю. Там их проглотит и переварит Главный Компьютер и, может быть, выдаст резюме, которое откроет нам дорогу в антимир, в четвертое измерение, в нуль-пространство, а может быть, вновь сошлется на недостаточность информации и, разинув пасти своих терминалов, будет еще несколько месяцев ждать новых поступлений.

Да, «Босуорт» на подходе, в зоне устойчивой радиосвязи, а это значит, что его надо ожидать не сегодня-завтра. В прошлый раз он первым разгрузился у геологов. Значит теперь его надо будет ждать у нас. И я улечу на нем на каникулы. И вернусь только через три месяца. Вот счастье-то!

Я вышел из отсека. На станции уже все все знали. Кругом царила веселая суматоха. Ламарк и Кроуфорд несли огромные охапки лент, исчерканных самописцами. Галиб Мусаевич о чем-то спорил со своим замом, который моментально зацепил меня и отправил с «мистером Гаверелом» чистить посадочную полосу под командой Стасика. И мы пошли одеваться.

Одежда для поверхности включает в себя теплое белье, нижний комбинезон, верхний комбинезон с электроподогревом, герметичный скафандр с гермошлемом, светофильтром, запасом кислорода и НЗ, рацией и аварийным передатчиком. И все это для того, чтобы пройти двадцать метров, открыть люк, сесть в кабину комфортабельного бульдозера и прокатиться три километра по укатанной дорожке, которую за это время и не успело основательно замести.

Но закон есть закон. Мы с Каином живо натянули скафандры поверх белья, но Стасик не торопился. Он любил одеваться серьезно и неторопливо, разравнивая каждую складочку и застегивая каждую пуговку, степенно, по словам Каина, как архиепископ Кентерберийский перед торжественной службой в честь тезоименитства ее величества. Облачившись в нижний комбинезон, он столь же важно и медлительно стал облачаться в просторную рубашку верхнего, и, пока он просовывал туда правую руку и голову, Каин успел завязать узел на его левом рукаве, задернуть молнию на воротнике и связать между собою шнурки на обоим тапочках. Стасик что-то завопил и запрыгал внутри своего мешка, изрыгая проклятья, пока не наткнулся на Галиба Мусаевича, вставшего на пороге со скрещенными на груди руками. Из-за его спины, пыша благородным негодованием, выглядывала «бабуля».

Вскочив с пола, на котором мы катались от смеха, мы быстро освободили Стасика и спустя пять минут были готовы покорять «суровые джейские просторы». Стасик с нами не разговаривал всю дорогу.

* * *

Экипировавшись, мы дали сигнал, вошли в шлюзовую камеру, а оттуда – на поверхность.

И сразу же обдало морозом. Скорее чисто психологически, чем на самом деле. Кругом на сотни километров простиралась ледяная пустыня, и снег непривычно пружинил под ногами (он здесь на удивление упругий), а где-то вдали смутно просматривался забранный зыбкой пеленой тумана горный хребет. Мы зовем его Тянь-Шанем.

Поземка намела большой бугор возле люка, а вокруг его обогреваемого отверстия густым частоколом наросли здоровенные сосульки, так что пришлось возвращаться за лопатой и ломом.

Голубой мечтой моей юности было изловить архитектора, проектировавшего нашу станцию, комиссию, утвердившую проект и строителей – и запереть их на этой станции. Ненадолго. На месяц-другой. За это время они вполне успели бы насладиться всеми достоинствами своей конструкции: от единственного туалета, в который приходилось маршировать через всю станцию и порой выстаивать очередь, до гаража и кладовки, куда приходилось собираться, как на Северный полюс.

Внутри нас ждали три железных мастодонта: прекрасный вездеход со сломанным редуктором, бульдозер со снегозаборником и платформа с катком и водяным баком. В принципе всю эту технику можно было запускать и без экипажа, задав нехитрую программу, но, памятуя, как в прошлом году один снегоход уполз чуть ли на за хребет, запутавшись в излучениях магнитной бури, мы предпочитаем не рисковать. Каин сел в кабину бульдозера, мы со Стасиком погрузились на платформу, по радиосигналу отворились исполинские ворота, и мы с ревом и скрежетом выползли на поверхность.

Посадочная полоса начинается в трех километрах от нас, но все равно, когда «челнок» заходит на посадку, у всех на станции начинает ломить в ушах, самописцы регистрируют двенадцатибалльное джеетрясение, а аппаратура начинает дрожать, как в лихорадке, и выдает она нечто несусветное, а порой и вовсе расстраивается. Поэтому на период приема гостей из космоса мы все приборы блокируем и укутываем одеялами. И на денек-другой у нас появляется возможность поиграть в снежки и насладиться «блаженным ничегонеделаньем».

По пути мы слегка привели в порядок дорогу, а выйдя на полосу, Каин опустил ковш, включил винт и принялся бросать снег за обочину. А мы медленно ползли следом за ним и трамбовали снег, сбрызгивая его водичкой. Таким образом, мы накатывали гладкое и прочное хоккейное поле, на котором могучие шестиметровые лыжи «челнока» будут стоять прочно и уверенно.

Взлетно-посадочная полоса имеет в длину четыре километра, а в ширину двадцать два метра. Чтобы как следует ее укатать, надо было сделать восемь ходок туда и обратно. С этой работой мы вполне смогли бы управиться часа за три, но Каина угораздило своротить фонарь и намотать кабель на винт. Поэтому еще два часа пришлось убить на ремонт. Окончили его к полуночи, когда начало светать. Взмокли – хоть выжимай!

Потом связались со станцией, они дали ток. Фонари нарядными гирляндами засияли по обе стороны полосы, правые красным светом, левые – зеленым, и отбрасывали при этом искрящиеся блики на сахарные изломы ледовых глыб, высившихся коридором по обе стороны дороги. Зрелище – феерическое!

По возвращении мы узнали не самую приятную новость. Оказывается, у геологов ледник вполз на посадочную полосу, а новый подходящий участок в тех местах трудно отыскать. Они стали просить «Босуорт» посадить «челнок» на проходящий мимо ледник, но капитан наотрез отказался. Так что им волей-неволей придется пожаловать нам в гости за восемь тысяч километров за своими контейнерами. Волею судеб Эдна оказалась в радиорубке и перехватила переговоры геологов со звездолетом. Она вышла оттуда слегка ошарашенная. По ее словам, за десять минут она значительно расширила свои представления о богатствах английского языка. Она потом попросила Алину расшифровать некоторые вставленные в разговор русские словосочетания. Алина весь вечер сидела красная.

За ужином разговор шел только о событиях сегодняшнего дня.

– Капитан Шарт безусловно прав, – заявил Кроуфорд, расправляясь с бараниной по-ньюбургски, которая сегодня Алине изумительно удалась. – Это полное безумие – сажать стотонный самолет на движущийся ледник или, хуже того, на равнины, усеянные подледными трещинами и кавернами.

– Но согласитесь, – возразил Водяницкий, – не меньшее безумие – гонять вездеходы через половину планеты и, может быть, не один раз.

– Неужели им так трудно отыскать где-нибудь три километра достаточно твердого грунта? – спросила Алина.

На нее посмотрели с сожалением.

– Да будет вам известно, мадемуазель, – изрек Ламарк, воздев в высь свой палец, – что нашу станцию поставили здесь именно потому, что смогли отыскать эти самые пять километров достаточно твердого грунта.

На десерт был «Киевский» торт. К сожалению, после того, как в детстве я на спор умял целую «Сказку», я не выношу кондитерских изделий, тем более кремовых. Тем не менее, сражение с этим куском приторного бисквита стало для меня принципиальным и жизненно важным вопросом. Поэтому я набросился на глыбу сладкого теста с маслом и орехами, как на дифференциальные уравнения седьмого порядка на госэкзаменах – с отчаянием обреченного и не глядя по сторонам. И, к собственному удивлению, расправился с ней раньше всех. На меня посмотрели и заулыбались.

– Мой Сонни в детстве точно так же кидался на сладкое, – с улыбкой проворковала «бабуля», – а потом ходил весь перемазанный кремом и старался облизать себе нос.

– Вам понравилось, Сережа? – робко прошептала Алина.

– Это было восхитительно, – тая, ответил я.

– Тогда я положу вам еще!..

Спас меня Каин, который, заметив мое состояние, перехватил тарелку и разразился возмущенной тирадой, обвинив Алину в том, что она лучшие кусочки скармливает любимчикам, а другим вообще ничего не остается, – и всучил торт Стасику, который хлебал пустой чай без сахара с выражением смертной тоски на упитанном добродушном лице. Подобно змию, искушавшему Еву отведать плодов запретного древа, Каин уговаривал его отведать хоть крошку этого великолепного блюда… И Стасик не устоял. Он через силу съел первый кусок, лихо расправился со вторым и потянулся было за третьим, но торт кончился.

По старинному, заведенному еще до нас обычаю, дежурному предоставлялось право комплектовать вечернюю видеопрограмму по собственному усмотрению. Мы уселись вокруг экрана, и Алина смущенно сказала, что хотела бы показать нам свой любимый фильм, привезенный ею из дому. Все с восторгом приняли это предложение. Этим фильмом оказался снятый на пленку балет «Анна Каренина». Зрелище было весьма волнующее, но приблизительно на восьмой минуте я понял, что оно слишком гениально для такого погрязшего в эстраде циника, каким был в то время ваш покорный слуга. Как можно тише я выскользнул из кают-компании и пошел на пульт.

Он, как обычно, жил своей спокойной, размеренной жизнью. Я послал «мозгу» «дважды два». Он ответил нулем в квадрате. Таково было наше приветствие. Компьютер уже знал, что пришел именно я, и настраивался на работу. Я просмотрел показатели работы установки за истекшие сутки и отметил, что имеются четыре пика повышения гравитации через каждые два часа. Что-то подобное мне встречалось и раньше. Компьютер извлек из копилки три аналогичных случая за последние шесть лет. Чаще попадались случаи из двойных и тройных пиков. Я записал даты и сверил местоположение лун. Что-то екнуло под сердцем, когда оказалось, что все эти разы луны затмевали… стоп, стоп… они затмевали друг друга и одновременно звезду… Однако все это они проделывают с удручающим постоянством, и это вовсе не означает, что гравитация от таких затмений должна нарастать. Моя наспех сбитая теория трещала по швам.

Глаза слипались. Во рту было сладко, и пальцы казались какими-то липкими и чужими. Хотел помыть руки – воды не было. Я попрощался с компьютером и пошел спать. По пути я решил зайти на веранду и посмотреть на луны. Они сейчас должны были висеть над горизонтом, над которым в скором времени ненадолго взойдет и снова скроется Джаэнт.

Верандой мы назвали небольшой закуток возле обсерваторий с большим скошенным потолком из сплошного стекла. Там было темно. Только сумрачный голубоватый лик Мун пробивался сквозь бегущие по небу тучи. Размытые очертания с темными пятнами кратеров придавали ей выражение упитанного и надменного женского лица. Внезапно за спиной я услышал шорох, обернулся и схватил метнувшуюся в сторону тень.

– Алина?

– Отпустите меня! – сказала она сквозь слезы. – Отпустите немедленно, вы слышите?

– Слышу, – пробормотал я, но не выпустил ее рук.

Она резко выдернула руки, закрыла ладонями лицо и, уткнувшись в угол, горько заплакала. Я тронул ее плечо. Она резко повернулась:

– Не смейте ко мне прикасаться! Слышите вы, «технарь»? Занимайтесь вашими гравитонами, полями, мюзиклами или рисованием, чем угодно, только оставьте меня в покое!

– Но я не понимаю…

– Да, не понимаете. И никогда не поймете, что танец может быть не только отдыхом или развлечением, но и средством познания мира, осмыслением собственного существования. Вы понимаете, когда полсотни герлс отплясывают канкан в разбитной оперетке, но не в силах понять, что танцем можно выразить любовь, боль, страдание, мечту, что трагический танец может стать гимном жизни… А я-то, дура, так готовилась к сегодняшнему дню, так… ох, что это?!..

У меня потемнело в глазах, колени подкосились, но я успел подхватить падающую Алину и прижать к стене. Несколько секунд длилось состояние дурноты, головокружение и мелкая дрожь в ногах, красная пелена залила глаза, невозможно было пошевелить даже мизинцем. Исполинский пресс начал плющить кости сверху донизу, сжимая тело одновременно со всех сторон. Хотелось лечь на пол и распластаться всем телом по его рифленой поверхности, но этого нельзя было делать ни в коем случае, любое резкое движение могло привести к перелому. Затем тело наполнила пьянящая легкость, все исчезло, и захотелось летать и кружиться в потоках ветра. Мне достаточно было оттолкнуться пальцами ног, чтобы взлететь под потолок. Я уже начал было приподниматься, но, зная, чем это грозит, притормозил о стену… И все снова стало на свои места.

Джаэнт залил равнину ярким, сине-серебристым светом, высветил всю веранду. Он походил на тощий полумесяц..Большая его часть была перекрыта тенью Луны, но мне показалось, что в нем светится что-то еще, какое-то пятно, яркая желтоватая точка… Или мне это только чудилось? На секунду показалось, что от меня ускользает что-то очень важное, нечто такое, что может иметь для всех нас огромное значение…

– Что это было? – спросила Алина.

– «Качели», – ответил я. – Ни разу не чувствовали? Они редко бывают.

В это мгновение мы обнаружили, что стоим обнявшись. Алина мягко и смущенно высвободилась из моих рук.

– Никогда ничего подобного не ощущала.

– Может быть, ощущали, но подсознательно. Обычно это случается в»предвесенние» ночи, когда все спят. И потому все переносится гораздо легче.

– В общем-то я сплю без снов, но однажды мне приснилось, что на меня упал потолок, и будто из меня вырывается душа, такая легкая и бесплотная, и парит над землею в облаках…

– Мне тоже иногда разное снится, – соврал я. Тогда мне еще ничего «такого» не снилось. – Правда, я не летаю, а езжу на спидкаре. А еще что вам снится?

– Мне? – она тихо вздохнула. – Еще мне снится, что я танцую. И если бы пять лет назад кто-нибудь сказал мне, что я стану математиком и буду жить на крошечном заснеженном шарике за сорок световых лет от Земли, я рассмеялась бы ему в лицо. – Она грустно улыбнулась. – Я мечтала стать балериной. Танцевала с детства. Танец был для меня всем. Я танцевала утром, днем, просыпалась ночью и снова танцевала, выбегала на луг, представляя себя лесной феей, русалкой, плясала в реке… Я репетировала до изнеможения. Экзерсисы были для меня радостью. Я отрабатывала каждый жест, каждый шаг. Меня называли «восходящей звездой отечественного бале- та»… Я это знала и была счастлива, сознавая, что буду танцевать как никто на свете. Настоящим триумфом было мое выступление на итоговом выпускном концерте. Мне дали целое отделение. Я танцевала Жизель. До сих пор все происходившее тогда помнится мне как в тумане. Помню лишь восторг, охвативший меня при виде переполненного аплодирующего зала, сияние рампы, музыку… Я танцевала так, будто это был мой последний танец перед смертью. Так это и случилось на самом деле.

– Что же произошло? – осторожно спросил я.

Она пожала плечами.

– Не знаю. Я вдруг почувствовала себя как при этих ваших «качелях», беспомощным крохотным щенком, летящим с кручи. Только летела я куда-то вверх. Словом, упала и повредила позвоночник. Вот и все.

– А потом?

– А потом больница. Много месяцев. И не хотелось ни двигаться, ни дышать, ни жить. Выздоровление шло мучительно медленно. Я знала свой приговор. Большая сцена была навеки для меня закрыта. Оставался путь в детский сад или в варьете… Скуки ради я занялась математикой. Она, как ни странно, и поставила меня на ноги. Попался институтский задачник. Я и решила задачку, за ней другую – прямо на полях. Знаешь, просто захотелось потягаться с хитрыми лысыми дядьками, придумавшими эти каверзные задачки. Я и принялась их щелкать. Отец послал пять томов этих задачников в университет и спустя два месяца показал мне приказ о моем зачислении на второй курс. За следующий год я одолела еще два курса (я присвистнул), но, несмотря на это, пришлось ждать еще два года, пока мне не разрешили полететь сюда, чтобы я могла на месте рассчитать орбиты этих дурацких лун и вывести математическую модель этой звездной системы. Хотя… зачем мне все это? Во мне уже пропало честолюбивое желание что-то кому-то доказать, самоутвердиться, прославиться. Ради чего я живу? Не представляю…

Она замолчала. И я вдруг почувствовал, что мне как никто другой нужна сейчас эта милая хрупкая девочка с огромными лучистыми глазами. Я мечтал защищать ее неведомо от чего, быть рядом в нею во всех передрягах, которые может подстроить ей жизнь, не разлучаться никогда, что бы ни случилось. И тогда я сказал:

– Алина! Выходите за меня замуж. Пожалуйста.

Она тепло улыбнулась, ласково погладила меня по щеке и взъерошила волосы.

– Милый-милый, глупый-глупый Сереженька… – прошептала она с легкой укоризной, – да ведь я уже третий год как замужем…

* * *

Вернувшись в каюту, я обнаружил, что под моей койкой кто-то возится, поблескивая карманным фонариком.

– Что вам нужно? – крикнул я, включая свет.

Под койкой раздался громкий стук и приглушенный стон. Из-под простыней, пятясь и стеная, показался Стасик. Он схватился рукой за затылок и, заискивающе улыбнувшись, промямлил:

– А я думал, что ты уже спишь.

– Чего ты там ищешь?

– Сережа, понимаешь, у меня э-э-э… ну, как бы это выразиться… заед у меня.

– Чего?

– Ну… Это вроде как запой, только наоборот. Раньше были такие люди – алкоголики, которые могли долгое время вообще никаких спиртных напитков не употреблять, но, лизнув хоть капельку, пьянствовали целыми месяцами. Ну… и у меня такая же болезнь, только в отношении пищи. Вот уже полтора года, как я не ем мучного и сладкого, хотя всю жизнь обожал пироги и бисквиты. Я, может быть, еще бы продержался, но этот негодяй заставил меня сегодня съесть торт и… Я больше не могу. Мне не спится. Перед глазами проплывают горы тортов, печений, пирогов, пирожков, пирожных, воздушные крекеры, легкие хрустящие тосты – все это кружится в какой-то дьявольской карусели и все вопиет: «Съешь меня!» Я так больше не могу. Я сейчас обязан что-нибудь скушать, и… Вот я и подумал, может быть, у тебя там что-нибудь осталось? Ну, печенье, скажем, или что другое, а?

– Нету, – ответил я. – Все вышло. Я ведь предлагал тебе мамино печенье, но ты отказался.

– Так ведь это когда было! – он замахал руками.

– Хочешь добрый совет? – доверительно сказал я. – Растолкай «этого негодяя». Он завтра дежурит. Может, выпишет тебе аванс в счет завтрака?

– К Каину? – побагровел Стасик. – Ни за что!

– Пойдешь, – с уверенностью заявил я. – Натура заставит.

После его ухода я лег и сразу заснул.

День второй

Спал я крепко. Каким-то мертвецким сном. Мне снилась Джей. Я висел над ней в глубокой черной дали. Она то отдалялась от меня, то приближалась. Я видал ее то всю целиком, то лишь узенький серпик. Вокруг нее стремительно вертелись луны. Я был подвешен и распят между ними, я болтался в пустоте космоса, а огромный Джаэнт поджаривал мою кожу. Из центра его поминутно вырывался стремительный луч, сходный с лазерным и устремлялся ко мне. Я пытался увернуться, но тщетно. При каждом прикосновении он доставлял мне невыносимую боль, которая заливала мне глаза кровавым маревом. Иногда луч делал передышку, я получал несколько секунд отдыха от боли, и тогда сквозь красный туман я видел на месте Джаэнта чью-то непроницаемую физиономию, лучи же света, которые из нее вырывались, оказались солнечными зайчиками, отбрасываемыми громадными зеркальными сводами. Зеркальные полукружия казались особенно пугающими на фоне мертвенной голубизны владельца очков, чье лицо казалось мне пугающе знакомым, и в то же время я не мог вспомнить ни его, ни того, как оказался рядом с ним, не понимал я и того, почему он старается доставить мне как можно более сильную боль… И прочая чертовщина в том же духе.

Очнулся от этого сна я только к полудню. Голова побаливала. Во рту горчило. Не хотелось шевелить ни рукой, ни ногой. Меня охватили необъяснимая апатия и усталость. Рядом со мной сидел Ламарк, который кроме химии, биологии, музыки, стихосложения, занимался также и врачеванием. Поскольку за последний год я был его единственным больным, он явился при полном параде: облачился в белый халат, надел шапочку с красным крестом, большие роговые очки, а на шею повесил электронный стетоскоп-диагностер. Он обложил меня датчиками на присосках, подключил их к «компидоктору» и, поминутно сверяясь с инструкцией, принялся вычислять мою болезнь. Видимо компьютер его разочаровал, потому что, отключив его, он выслушал меня, заставил показать язык, измерил пульс и давление. Я тоже не оправдал его надежд. Но все равно он заставил меня принять какие-то порошки, по вкусу похожие на смесь стрихнина с цианистым калием, прописал постельный режим и удалился, полный сознания собственного величия.

И я принялся валяться. Я долго и упорно копался в своих чувствах, мыслях и поступках. Я взял себя за шкирку, горько посмеялся над собственной наивностью, надавал себе пощечин и растер в порошок. Явственно всплыли в памяти изречения классиков об изощреннейшем женском коварстве. И кто ее просил улыбаться мне и строить глазки? – думал я, ожесточенно копаясь в воспоминаниях. – Какое она вообще имела право позволять мне держать ее за руку… и вообще, что это, за «милый, глупый»… Идиот форменный набитый! Любви ему, видишь ли, захотелось, сердечному! Сюйств-с!

* * *

– Хау ар ю, ма-ай бой?

Я поднял глаза. В дверях стояла неотразимая Эдна с сигареткой в длинных пальцах с ухоженными, красными в полоску ногтями.

– Ай фил гуд, – ответил я.

– Ты есть больной, – она подошла и села рядом со мной на койку.

– Не «есть», а просто больной.

– Да, – она улыбнулась, – я совсем забыла, что некоторые слова в вашем языке не произносят, а подразумевают. Но все равно, ты не… здоровый?

– Просто… Знаешь, какая-то лень напала. Неохота шевелиться.

– Я понимаю, – кивнула она. – Эта болезнь у молодых … очень часто. Это – сплин.

– «А проще – русская хандра»… – процитировал я.

– Хан-дра… Интересное слово. Я его запомню. Но сплин – это когда ты молодой, но кажешься самому себе очень старым и очень умным. И еще – усталым. И потому совсем-совсем не хочешь жить. Но тебе еще слишком рано разочаровываться. Настоящая усталость и разочарование придут потом, когда ты будешь вдвоем… и вместе с тем один. И ты будешь слишком гордым и независимым для того, чтобы принять протянутую тебе руку, чтобы не утратить свою мнимую независимость. Как это делают некоторые молодые девочки.

Я вытаращил глаза.

– Кстати, – безмятежно продолжала Эдна, – когда выздоровеешь, зайди к шефу. Посмотрев на плоды твоих ночных трудов, он решил официально поручить тебе исследование зависимости погодных условий Джей от расположения ее спутников. Это пахнет диссертацией, ма-ай бой… Ну, лежи, лежи, а я сейчас съезжу на установку, сниму последние показания и заблокирую… Ужас, как боюсь этих дурацких аэросаней… Бай-бай!

– А я? – заорал я, вскакивая с постели, и живо принялся одеваться.

За два часа мы с ней управились с работой, и по возвращении я зашел к Галибу Мусаевичу. Он заполнял бланки отчетов своими гигантскими каракулями и, не поднимая на меня глаз, бросил:

– Слушаю.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Добрый день. Слушаю.

– Я пришел, чтобы… Эдна сказала мне, что вас заинтересовали мои опыты.

– Она преувеличила, – ответил он, не отрываясь от писанины. – Просто мне необходимо знать, кто и чем перегружает по ночам компьютер. Ход ваших мыслей мне понравился. Если вы намерены продолжать эту работу и далее, то вынужден предупредить, что дальнейшие исследования в том же направлении потребуют от вас большого и скрупулезного труда. Вам придется перерыть архивные данные за последние тридцать лет, поднять отчеты всех работавших здесь ранее экспедиций, изучить метеорологию, подзаняться астрономией и математикой. Но в основном работа будет мелочная и бумажная – сопоставление десятков тысяч показателей, программирование и перепрограммирование. Вне моей лаборатории вы ее не потянете. Проблемой этой на Земле, кроме Скибонейла, никто не занимается. Но и он больше философ, чем гравитационщик.

– Я согласен.

– Не торопитесь, – он поднял на меня свои большие совиные глаза и отложил авторучку. – Я не смогу освободить вас от постоянной текущей работы, потому что штата мне никто расширять не собирается. Работа моей лаборатории сидит в плане Управления, а ваша будет чем-то вроде хобби. Пробить ее на следующий год возможно будет только как тему кандидатской диссертации. Но, предупреждаю, защитить вы ее сможете лишь после того, как получите исчерпывающие доказательства вашей теории. Это нелегкий путь. Кроме того, учитывая, что мы работаем в рамках международной программы, перейдя ко мне, вы лишитесь отпуска на ближайший год.

– Я готов к этому.

– Вы согласны прожить на этой станции еще несколько лет?

– Я пробуду здесь столько, сколько потребуется.

– Тогда считайте, что ваша практика закончена. Отныне вы переходите в мое полное распоряжение. Вам надлежит немедленно написать заявление на имя начальника Управления, и следующий контейнеровоз привезет приказ о вашем зачислении в штат на должность лаборанта экспедиции. С этого же дня на ваше имя будет открыт счет в Международном валютном банке, хотя, думаю, не только это привело вас в науку.

– Вы правы, – заявил я. – Не только это.

Он просверлил меня тяжелым взглядом и поднялся из-за стола.

– Скажите, вы действительно хотите посвятить свою жизнь физике тяготения? Чувствуете ли вы готовность отдать всего себя открытию этой величайшей тайны природы? Не страшитесь ли титанических трудов на этом тернистом пути.

– Нет, – признался я со вздохом. «Титанических трудов» стоило мне сохранять каменное выражение лица в момент, когда в душе у меня все пело и ликовало. И не я, а какой-то сидевший во мне бес дернул меня пуститься в откровенность. – Меня гораздо больше увлекает физика времени. Но я считаю, что путь к ней лежит через странную гравитацию Джей.

Если бы я сказал ему, что мечтаю найти убедительные доказательства существования бога, шеф и тогда не был бы более потрясен.

– Что? – произнес он страшным шепотом. – Что вы сказали?

– Вы хотели, чтобы я был искренним.

– Убирайтесь вон! Вон! – закричал он. – Вы покинете станцию с первым же челноком!..

– Для того, чтобы вернуться со следующим, – заявил я.

– Через мой труп!

– Я могу и подождать! – разозлился я. – И буду работать самостоятельно!

– Никто не поверит вашим бредовым теориям.

– Тогда я буду трубить о них через газеты.

– Вы просто сумасшедший, – устало заявил он, плюхнувшись в кресло и утирая взмокшую лысину платочком. – Что и кому вы хотите доказать? Даю вам ровно минуту на изложение ваших бредней, а потом можете собирать чемоданы.

– Еще в прошлый раз я заметил, что часы звездолета обгоняют наши на сорок пять – сорок девять секунд.

– Они могли просто спешить.

– Изотопные часы?

– Обычная техническая неполадка.

– Замедлить излучения цезия-133 может только время, – настаивал я.

– Значит вы считаете, что время на этой планете отстает от земного только на том основании, что обнаружили разницу в показаниях часов? – скептически осведомился шеф. – Да вас просто поднимут на смех, милый юноша. – А вы не думаете, что это отставание было заложено в часы при изготовлении? Ведь сорок девять секунд – это не бог весть как много в масштабах Вселенной. К тому же в них мог внести «коррективы» какой-нибудь пьяный механик.

– «Атомихроны», которые стоят на всех кораблях Интерспейса и во всем мире вообще, выпускает только «Нэшнл Компани Уолден» в Массачусетсе, начиная с 1956 года. Все они практически идентичны и славятся точностью хода до сотой доли секунды. Мы можем проверить наши часы, списавшись с фирмой. Они дают своим часам столетнюю гарантию, и по первому требованию могут прислать техника. Кроме того, насколько я знаю астронавигацию, в полете больше, чем где бы то ни было важна точность хода часов.

– Это все ваши доводы? – спросил он, бросив взгляд на часы.

– Не все. Еще в институте, готовясь к работе здесь, я читал отчеты астрофизических экспедиций, наблюдавших вспышку звезды NGC-227611. Они сообщают, что вспышка произошла в 22 часа 47 минут по Гринвичу. В нашей же библиотеке хранятся данные о том, что вспышка состоялась в 23 часа 2О минут такого же эталонного времени. А это составляет разницу…

– Сорок одна минута, двадцать семь и четыре тысячных секунды, – устало буркнул Галиб Мусаевич.

– Вы… тоже заметили?

– Да, – признался он. – Но куда в таком случае потом подевались эти минуты? Следующая сверка с Землей показала отклонение на те же сорок пять – сорок девять секунд.

– Я думаю, они подевались туда же, откуда и сэкономились, – предположил я и пояснил: – Мне кажется, замедление времени связано с нарастанием тяготения, а ускорение – со спадом его. Если бы оно только возрастало, все в конце концов обратили бы внимание на это расхождение. Ведь разница в итоге могла бы достичь нескольких дней и даже недель. А так – все в общем-то остается на своих местах.

– И давно к вам пришла эта мысль? – осведомился шеф.

– Только что, – честно сознался я. – До этой минуты я и сам не мог взять в толк, почему отставание времени не суммируется.

Он слабо улыбнулся.

– За одну минуту вы проделали путь, на который другим потребовались годы напряженнейшего труда. Вы сообщали кому-нибудь о своих наблюдениях? Вели какие-нибудь записи?

– Нет.

– Это хорошо, – сказал он с облегчением. – В противном случае органам безопасности пришлось бы основательно потрудиться, разыскивая ваших корреспондентов и выясняя, кому они могли сообщить о ваших соображениях. – Взглянув на мое растерянное лицо, он усмехнулся и объяснил: —Все, о чем вы мне говорили, намного раньше вас пришло в головы нескольким неглупым людям. И это показалось им настолько занятным, что была разработана и запущена целая правительственная программа с несколько мрачноватым названием «Стикс». В ее содержание посвящены немногие, координирующие работу десятков лабораторий в различных участках космоса. Эту конспирацию, полагаю, вам объяснять не требуется: от прорыва тайн времени к замедлению и ускорению его, а оттуда – к прорыву. Все это означает новый виток в развитии нашей несовершенной цивилизации. Виток, к которому она пока не готова.

– Почему?

– К чему привел порох в руках конкистадоров? Атомное оружие в руках империалистов? Фотонные двигатели в руках вольных «эспайонирз»? Представьте себе картинку из древних фантастических романов – маньяк, фашист, убийца, «сверхчеловек» за пультом машины времени. Перекраивание хронологических пластов, повороты и перекосы общественной истории… Сейчас мы вплотную приблизились к этим утопиям. Время может стать нашим союзником, а может – и страшнейшим врагом. Конечно, мы даже близко не подошли к разработке теории времени. Но ведь мы прекрасно пользовались и электричеством, не зная его теории. А от лаборатории супругов Кюри до Хиросимы прошло менее полувека. Это очень хорошо, что вы добровольно согласились работать у нас. Ибо после этого нашего разговора отказаться вам было бы уже невозможно.

– Меня бы…

– Не пугайтесь. Вы бы ничего не почувствовали. Просто после возвращения домой напрочь бы забыли о нашем с вами разговоре, о том, что навело вас на размышления о времени и даже о тех разделах теории, которые могли бы вас на них навести. Неприятная, но вынужденная мера. Но ведь вы согласны, не правда ли?

– Да, конечно.

– Вы свободны, младший лаборант и, негласно, младший координатор.

– Спасибо, – сказал я, несколько ошарашенный всем услышанным. – Я, право, не ожидал, что…

– Я и сам не ожидал, – фыркнул он. – Вы свалились ко мне, как метеор на голову. Представляю, какой шум поднимется в нашей конторе! От меня потребуют заложить причины вашего посвящения в игру, то бишь в программу. И никто никогда не поверит, что вы до всего дошли собственным умом. Идите и запомните номер: О417. Отныне это будет вашим личным индексом. Он даст вам большие права по сравнению с простыми смертными и потребует намного большего, чем от рядового ученого. Всего хорошего.

От шефа я вышел ошеломленный и побрел по коридору, как сомнамбула. И неожиданно обнаружил, что передо мною стоит Алина.

– Вы меня уже не замечаете? – с легкой улыбкой спросила она.

– Простите, – смутился я. – Я глупо вел себя там… вчера…

– Я не обижена. Любой женщине приятно, когда ей делают предложение.

– Умоляю, забудьте об этом!

– Я сама во всем виновата. Но, поверьте, менее всего мне хотелось увлечь вас. А узнав о том, что вы заболели…

– Я просто проспал.

– Вот как? Ну что ж… Я рада, что все так хорошо обошлось. Вы, кажется, собираетесь лететь домой? Я попросила бы вас отправить несколько писем.

– А вы? Вы же тоже хотели…

– Я подумала, что сейчас не стоит бросать начатое. Посижу еще несколько месяцев, соберу побольше материала. Здесь прекрасная библиотека. Ну как, возьмете?

– Видите ли, – промямлил я. – Я… Я тоже остаюсь.

Она покраснела и сказала:

– Вы просто невыносимы! – и ушла прочь.

Я же посмотрел вслед ее стройной фигуре и почувствовал себя полным идиотом.

– Хелло, Серж! Куда это ты запропастился? – запищал мой хронометр. На его циферблате сияло миниатюрное лицо «бабули». – Все заколачивают ящики, а вы один прохлаждаетесь с дамочками! Идите быстрее в подвал. Челнок прибывает завтра в полдень.

– Лечу! – отозвался я. И полетел.

* * *

До глубокой ночи мы возились в контейнерами, набивая их папками с бумагами, расчетами, информацией, почтой, тряпьем, рулонами чертежей, кассетами и дискетами, вышедшими из строя приборами, требовавшими замены узлами установок и всем прочим…

Пользуясь тем, что ужинали повахтно, Каин обнаглел и подал на стол салями, консервированных крабов, оливки, салат с трюфелями и еще целую уйму всяких деликатесов. После ужина, заявил он, будет фильм «Мертвые не потеют» с Кларком Флетвудом и Махаямой Ранжи. Стасик жевал с видом осужденного перед гильотинированием. Алина сидела напротив меня и усиленно болтала с Каином. Ее тарелка осталась нетронутой, как, впрочем, и моя.

День третий

Все утро мы возились, упаковывая контейнеры и блокируя аппаратуру. Я едва успел настрочить письмо маме, а Стасик неожиданно сцепился с Водяницким, дело чуть до драки не дошло. А все из-за того, что контейнер с магнитными дисками он скрепил не теми пломбами. Раньше я, возможно, такие действия Водяницкого счел бы пустой придиркой в его духе, но после памятного разговора с шефом, кажется, начал понимать, до какой степени ценный груз мы доверяем «Босуорту».

К вечеру (из-за спешки мы перенесли часы отдыха, так что вечер у нас стал приходиться на полдень) все мужское население станции собралось в бункере около посадочной полосы. Метеопрогноз обещал неплохую погоду: умеренная облачность, видимость – 500-700 метров, ветер – от 25 до ЗО м/сек, легкая поземка, средняя температура от 11 до 17 градусов ниже нуля. Короче, пришла ласковая джейская оттепель, которая является столь же непредсказуемо, как и заморозки и так же неожиданно прекращается.

Галиб Мусаевич сумрачно курил, стоя рядом со мной. Водяницкий о чем-то беседовал с Кроуфордом. Стасик с Каином травили «бородатые» космические анекдоты типа: «Залетает диплоец в Канал-Сити, заходит в Стар-Парадиз, просит рюмку муншайна; а бармен его спрашивает, вам зелененького или с газами? А тот ему: а хоть бы какой – я для жены беру, она ждет в машине!..» – сдавленное хихиканье, переходящее в колики. Я совершенно не понимаю такого юмора, а Стасик, который за свои неполные тридцать лет облетел пол-Галактики, – тот их с удовольствием слушает, а вот рассказать или объяснить их смысла не может.

Свыше полутора часов длится томительное ожидание, пока, наконец, Ламарк, разглядывающий сумрачное небо в стереотрубу, неожиданно не восклицает:

– Вот! Там месьез! Летить! Ви видать вон тот фонайр?!

Красная с лиловой звездочки неспешно выплывают из-за облаков и тихо подмигивают из лиловой полутьмы серого, седеющего неба. На горизонте – одна Мун. Она отбрасывает на равнину длинную серебристую плешь.

Все сразу оживились, заговорили, задвигались. В наш разговор вплетается посторонний звук, легкий неуловимый рокот. Он ненавязчиво переходит в равномерный гул, а затем в нестерпимый грохот. Мерцающие огни резко снижаются. Еще секунда – и их отблески начинают сливаться с феерией огней посадочной полосы, вносят свою гамму в искрящиеся алмазами изломы ледовых глыб, и вот уже рычащая громада челнока несется на нас, а корма его окутана жарким пламенем, которое быстро опадает. Следует энергичный резкий хлопок – это заработали тормозные дюзы. Одновременно раскрываются два громадных полосатых парашюта. Несколько секунд они торчат исполински раздутые, как нелепые, привязанные к земле зонтики, затем быстро опадают. Суровый свистящий ветер мнет и скручивает их, как щенок, терзающий старую половую тряпку, и относит в сторону. На своих здоровенных лыжах челнок скользит по полосе легко и свободно, чем-то похожий на фигуристку, катающуюся по льду, раскинув руки и отведя ножку. Сделав изящный пируэт, он застывает на месте.

Все выскакивают из бункера, взгромождаются на аэросани и бульдозер и мчатся к самолету. От него явственно пышет жаром. Мы свистим, кричим, машем чем попало. Вскоре открывается нижний люк и съезжает трап. Спустя несколько секунд на нем показываются две оранжевые конечности, вот и сам кричащей раскраски скафандр, а в нем веселая, улыбающаяся физиономия капитана Шарта. Следом спускается его неразлучный спутник – Суананг. Он даже сейчас не изменяет своим привычкам: половину его лица закрывают большие зеркальные очки, в зубах – большая черная сигара. Она не зажжена, но все равно мне непонятно, зачем нужно было брать ее под гермошлем. Третьим спускается и сразу попадает в мои объятия невысокого роста сухощавый мужичок со смешными кустистыми бровями ,мой старый друг Джанкарло Сантимо, прозванный на корабле Папой Карло. Некоторые зовут его Сантиметром, – и он не обижается. Он – механик, один из тех механиков милостью божьей, которые могут подковать блоху и при необходимости исправить гиперпространственный двигатель, но вместо этого они большую часть своего свободного, да и рабочего времени вдохновенно и беззаветно тратят на изобретение «перпетуум мобиле». По пути на Джей я сдружился с Папой Карло. По его просьбе я рассчитал два десятка всевозможных проектов, а точнее – смешал их с землей. Однако Папа остался в твердой уверенности, что вечный двигатель принципиально возможен. Таких людей проще убить, чем переубедить. Восторги сменяются громким хохотом, сопровождаемым густыми клубами пара из разгоряченных глоток. Сыпятся привычные вопросы: ну, как вы тут? Как добрались? Что поделываете?

Тем временем появляется и Кит Карсон. Все отодвигаются назад. Стасик подгоняет бульдозер с краном, я – платформу, с которой уже снят каток, Кит забирается назад, в кабину, а мы с Каином влезаем на корпус челнока, раскрываем задвижки и даем отмашку. Крышки кожуха медленно ползут в стороны. В багажном отделении ровными рядами уложены и раскреплены растяжками десять небольших (4242*2461*2966) контейнеров, изукрашенных стрелками, рюмочками и надписями «Фор Интерсайенс», «Открывать здесь», «Хрупкое» и тому подобное. Пока остальные точат лясы, мы цепляем толстые тросы с пудовыми крючьями к ушкам контейнеров.

– Вира!

Кран наружно ревет, поднимая контейнер, и переносит его на платформу. Теперь надо слезть с «челнока», перебраться на платформу, отцепить крючья, вновь забраться…

– Послушай! – сказал Каин, сверкая глазами. – Погляди внимательнее, у меня шерсть на морде не выросла? Нет? Уши тоже? А хвост? Порядок. У тебя вроде тоже нет ничего.

– А в чем дело?

– Просто мне показалось, что нас здесь принимают за ослов. Можно подумать, что мы нанимались ишачить за всех!

Пока мы возились, наши гости и коллеги погрузились на аэросани и преспокойно укатили к теплому камельку. Каин разразился громогласной тирадой, в которой слово «damn»¹ – самое приличное. В это время я заметил бегущую к нам фигурку в оранжевом скафандре – старый работяга Папа Карло спешил, что-то крича и размахивая руками. Мы тоже помахали ему. Стасик принял эти взмахи за сигнал отмашки и нажал «подъем». Так как я успел закрепить только один угол, то контейнер подскочил этим концом вверх, повалив нас обоих. А спустя секунду этот единственный трос со взрывоподобным грохотом лопнул. Концом Каина засветило по лбу. Спас его гермошлем. Каин зажмурился, погладил рукой глубокую впадину на передке и сказал в микрофон:

– Феллоу, стоило бы тебе стукнуть чуточку пониже, и у Ламарка появилось бы на ком тренироваться во вскрытиях.

Стасик подбежал к нему, осмотрел, ощупал, растормошил и даже поцеловал. Но Каин не держал на него зла. Тут подоспел и Карло, который угостил всех из своей заветной фляжки. Я-то знал, что это такое и пил осторожно, но Стасик сделал полный глоток и аж взвился – слабых вещей Папа Карло при себе не держит. Передохнув минутку и поименно перебрав всех сослуживцев, от тех, которые прислали нам паршивые тросы до тех, что сидят сейчас за праздничным столом, мы вновь принялись за работу.

Уложили три контейнера на платформу. Каин сел за руль и скрылся во внезапно опустившемся тумане. Туманы на Джей густые, даже какие-то осязаемые, будто тебя окутывает несколькими слоями белого шифонового покрывала. И барахтаешься в этом плотном молочном мареве, как муха, попавшая в кисель. Мы со Стасиком и Карло продолжали цеплять железные ящики и сгружать их на обочину полосы. Спустя минут десять нас вызвал Каин. Оказалось, что его занесло в какую-то яму. Он забуксовал и без посторонней помощи выбраться не сможет. Пришлось ехать на выручку.

Засел он прочно. Ума не приложу, откуда на Джей берутся полыньи. Как-то странно иногда получается. Вроде и снега много, и мороз не спадал, и солнце не появлялось, а неожиданно нижний слой снега подтаивает, сохраняя тонкую ледяную корочку, которая предательски трескается под катком или гусеницей. А иногда и под ногой.

Словом, работа затянулась надолго. Мы совершенно умаялись, пока выволокли платформу, изругавшись при этом до хрипоты. Потом плюнули на все – все равно ящики мы сгрузили, отсюда их никто не утащит – и пошли ужинать.

По пути я разговорился с Папой Карло. Оказалось, что его пригласили на Джей по личной просьбе шефа – чинить водопровод. Он прихватил с собой заветный слесарный ящичек, и глядя на его богатства, Каин в восхищении цокал языком. Он понимал в этом толк. Карло рассказал, что в последнее время он увлекся атомной физикой и думает построить ускоритель, который сможет разгонять в вакууме элементарные частицы. Тут же на обложке журнала он набросал схему, из которой выходило, что при определенной частоте столкновений нейтрино и антинейтрино будут рождаться временные частицы – тахионы. Таким образом, его двигатель будет действительно вечным. У меня зачесался язык спросить, каким же образом он собирается загонять нейтрино в камеру, но я воздержался. Зачем обижать хорошего человека?

* * *

Как мы и предвидели, все давным-давно откушали. Нам, правда, оставили и шампанское, и пирог, и жаркое. Но, во-первых, горячее остыло и на лезло в глотку, во-вторых после Карловой жидкости шампанское показалось нам пресной водичкой, а в-третьих, после вопроса Водяного (так мы порой зовем замзава): «Ну что вы там так долго копались?» – Квин сверкнул глазами и бросил: «Вот пошел бы и сам покопался!» И этим окончательно испортил всем настроение.

Наскоро перекусив, мы перебрались в оранжерею, где уже собралась вся компания. Алина с Китом тихо сидела на лавочке возле двери. Суананг, восседая в углу, в кресле шефа, таращил на всех свои громадные зеркальные очки, а капитан Шарт, привольно развалившись на диванчике, пыхтел своей трубочкой и полностью владел вниманием всей аудитории. Он рассказывал последние новости о разводе их президентши с мужем, что чуть было не вызвало правительственный кризис. И о том, какой суровый законопроект был ею выдвинут против адюльтеров. Как ушатом холодной воды окатил он нас рассказом о выходке колонистов с Терры-II. Мой двоюродный брат Саша Самаринов с прошлого года работал там в торгпредстве.

– Да-да! – уверял нас капитан. – Может быть, эти подробности еще не скоро появятся в ваших газетах, но я говорю со слов очевидцев, почти что из первых рук. Сначала они бабахнули по машине посла из базуки, потом стали переворачивать стоявшие у обочины автомобили, а после этого помчались на штурм вашего представительства. Охранники даже не пытались сопротивляться, но все равно, человек пять там пристрелили. Знали бы вы, какой дебош они там устроили! Сожгли несколько зданий, разгромили выставку, а потом стали швырять в костры папки с документами и договорами… Тем временем ударный отряд на космодроме ухитрился захватить три ваших звездолета – только одному удалось удрать. И после всего этого, набравшись наглости, господа террианцы направили в Содружество ноту протеста, в международный суд – иск о выплате убытков, а в Совет Цивилизаций петицию с требованием признания суверенитета.

– Черт побери! – взорвался Водяницкий. – Будь моя волям я бы…

– Вот-вот, – вставил Каин, блеснув зубами, – это превосходно согласуется с вашим пресловутым гуманизмом и правом наций на самоопределение.

– Но, простите, – вмешалась «бабуля», – то, что позволили себе террианцы – это просто терроризм!

– Террианский терроризм… – ухмыльнувшись, бросил Кроуфорд.

– А я считаю, что за это можно осуждать не больше, чем за «бостонское чаепитие»! – настаивал Каин. – Нельзя вырвать из народов стремление к независимости.

– Ваши политики так не считали, сжигая Хэлиан-Грил, – невозмутимо заявляет Галиб Мусаевич.

Еще мгновение, и это слово могло бы вновь разжечь пламя конфронтаций, еще недавно раздиравших не только наши страны, но и все Содружество, так что эта тема на станции была объявлена запретной. На небольшой планетке Хэлиан-Грил, население которой протестовало против рабских условий труда (населения было всего-то четыре тысячи), один из звездолетов госпожи президентши «навел порядок», пройдясь на бреющем полете над поверхностью. И тем подавил конфликт в самом зародыше. И это короткое название с тех пор заставляют всех честных людей в мире сжимать кулаки. И ни одна сволочь в мире не сможет убедить меня, что это не мое собачье… Мое!

Спасла станцию от скандала дорогая наша «бабуля», которая обрушилась на Каина, съязвив, что он со своей тягой к свободе того и гляди объявит о суверенитете Джей.

– А по-моему, он уже объявил о независимости компрессорной! – предположила Эдна. – Так помогите же нам, дружище, наладить с ней дипломатические отношения хотя бы на уровне душевой!

– Да-да, господа, – капитан Шарт трясет кудлатыми баками, раскуривая свою короткую пузатую трубку, и клубы приторно-пряного дыма окутывают его сморщенное круглое лицо. – Странные вещи порой творятся в этом мире. Я ничего не хочу предрекать, но думаю, что мы стоим на пороге тревожных событий. В космосе творится что-то невероятное. Откуда-то взялся мощный источник финансирования всяких подрывных групп. На глазах расцветают всякие анархисты, неоанархисты и анархо-синдикалисты. Кому-то не лень снабжать этих балбесов оружием, деньгами, литературой и типографскими машинами. Молодежь совершенно распоясалась, открыто проповедуют «невесомую любовь» и поклоняются этому самозваному богу Караджанхе, изощряются во всякого рода хулиганских выходках. Участились аварии на космических кораблях, особенно в звездолетах. В багажном отделении «Голден Стар» нашли адскую машину на полкилотонны, «Беллятрикс» взорвался на подходе к Порт-Юниверс, «Мадонна Де Спика» исчезла при таинственных обстоятельствах. Люди поговаривают о крепкой пиратской организации.

– Пираты в космосе? – поразилась Эдна. – Это в наше-то время?

– А что в этом странного? – в свою очередь удивился Шарт. – Галактический флот сейчас насчитывает около двадцати тысяч единиц. Я говорю – около, потому что точной цифры вам никто назвать не сможет. Из всего этого количества семьдесят процентов – супер-лайтинги. Четыре колонии штампуют их по нашим лицензиям по двести штук в год, а может быть, и больше. Они не всегда отчитываются. При этом протяженность освоенного нами пространства 56 парсек, а о том, что может быть на расстоянии следующих восьми-десяти парсек, мы можем только догадываться. Все эти расстояния – лишь капля в необозримом море Галактики, а галактик таких – значительно больше, чем волос на вашей очаровательной головке, мадам! – он завершил свою тираду, осклабившись в добродушной улыбке.

– Хорошо! – говорила Эдна. – Я понимаю, когда тысячу лет назад испанские пираты нападали на английские корабли, везущие золото из Америки, но что вы прикажете грабить на космических станциях, спутниках и кораблях? Да и куда все это продавать? Кто позарится на ворованные запчасти?

– Простите, Эдна, – вмешался Галиб Мусаевич, – но вы кругом не правы. История свидетельствует, что в те далекие времена английские пираты грабили испанцев, а экономика убеждает нас, что компьютерные программы, Т-кристаллы и «жидкие алмазы» стоят гораздо дороже золота, меньше его по объему и легче поддаются реализации на «свободном» рынке. Не так ли, капитан?

– Еще бы! – воскликнул Шарт, чуть не поперхнувшись дымом. – Дайте мне только одно-единственное детское ведерко «жидких алмазов»! Уж я-то найду, где его выгодно пристроить! Настолько выгодно что и мне, и детям моим, и внукам хватит на всю жизнь. Причем безбедное существование им обеспечат одни проценты, а сам капитал будет лежать целехонький за бронированными стенами Первого Галактического банка на Альфе.

Но тут в разговор вмешался молчавший до сей поры Суананг.

– Как вам не надоест слушать эти глупости, – сказал он с легкой улыбкой. – Все это старушечьи бредни. Бабьи сплетни. Досужая молва. Уверяю вас, в космосе намного безопаснее, чем на Земле или Луне. Только за последний год там в автомобильных катастрофах погибло 120000 человек, авария трансатлантического экспресса унесла полторы тысячи жизней, два астролайнера, столкнувшись, погубили еще 800 человек, а их радиоактивные осадки надолго отравили жизнь населению Лунар-Сити. И это уже не говоря о цунами, которое едва не смыло половину Токио, о землетрясении, которое оставило в руинах Калифорнию, об извержении на Мадагаскаре… Все эти ужасные и трагические события случились за последние пять-шесть лет, и все они являются лишним подтверждением тому, что наша прародина Земля в настоящее время является самым опасным местом в мире.

– Значит, самым безопасным местом, по-вашему, является космос? – с усмешкой спросил Водяницкий.

– Естественно! – воскликнул Суананг. – А как же иначе? Я родился в космосе, провел в нем всю жизнь – и, как видите, жив и здоров.

Все рассмеялись.

– А как же метеориты, радиация? А искривления пространства? – не унималась Эдна. – Или это, по-вашему, не опасно?

– Опасно, мадам, очень опасно, – с усмешкой отвечал Суананг. – Но метеориты в свободном космосе встречаются крайне редко,чаще в планетарных системах. Шанс встретиться с метеорным потоком равен одному на миллион, а попадание в корабль крупного метеора, а тем более болида, можно считать настоящей удачей – она выпадает настолько немногим, что Ллойд страхует этот случай на десять миллиардов. Кстати, за всю свою жизнь я не встретил настолько крупного метеорита, который мог бы пробить двойную обшивку звездолета. Говоря о радиации, я хочу напомнить, что к звездам мы летим не вслепую, а предварительно изучив их излучение. К нейтронной звезде никто не сунется, к рентгеновскому барстеру – тем более. Что же касается искривленного пространства, то… – он пожал плечами, – никто не может сказать, что там происходит и происходит ли что-то вообще? Так что могу вас заверить, перелет сквозь миры гораздо менее рискован, чем путешествие на обычном земном самолете с материка на материк.

– По-вашему получается, – сердито запыхтел Шарт свой трубкой, – что все мы тут развлекаемся, летая между звездами! Что мы чуть ли не даром зарабатываем наши деньги! Или вы забыли, как полтора, нет, два года назад «Ахернар» на подходе к Капелле столкнулся с исследовательским спутником? И как они потом шестнадцать с половиной часов падали на звезду, и ни одна собака не могла им помочь, хотя все слышали по радио, что там происходит?!

– Это частный случай! – отмахнулся его помощник.

– А что вы скажете о «Змееносце»? – не унимался Шарт. – Неизвестный звездолет двое суток гнался за ним в малоизвестных окрестностях звезды Ван Маанена, обстреливал ракетами и лазерными пушками…

– Скажу, что вся Галактика знает капитана Лоуэлла как наркомана и запойного пьяницу. Его команда не лучше! – отрезал Суананг.

– А «Старпис»? Они успели послать только SOS. А когда прибыли спасатели, они обнаружили лишь один обгорелый остов! А несчастный «Блю Сириус»?! – восклицал капитан.

– Все это досужая болтовня! – отмахивался Суананг.

– Но вещь факты говорят…

– А я сказал: болтовня! – резко повторил Суананг.

Шарт открыл было рот, чтобы возразить, но, взглянув на лицо своего помощника, как-то сразу смешался и замолчал.

– Лучше поговорим о черной магии! – улыбаясь, объявил Суананг, извлекая из кармана колоду карт и веером выпуская их над собой.

Мы рассмеялись, но «бабуля» неожиданно запротестовала:

– Вот уж чем действительно стоит заниматься на Джей. Клянусь, до приезда сюда я была абсолютно современным человеком, ни в сон, ни в чох не веровала, но пожив здесь два с половиной года, поняла, что являюсь готовым кандидатом в члены Научного общества спиритизма и волшебства в Сент-Поле, штат Миннесота.

– Опять вы за свое, Сильва, – поморщился Галиб Мусаевич.

– Хотела бы я посмотреть на вас после встречи с призраком, – заявила «бабуля». – И раз ваша наука объяснений этим артефактам не дает, я готова обратиться к спиритам, у которых объяснения есть на все случаи жизни.

– Напишите в Сент-Пол, – посоветовал ей Кроуфорд. – И они пришлют вам подлинно научное обоснование того, что на Джей обретается дух Наполеона.

– Вот как? – небрежно спросил Суананг, жонглируя картами, которые в его руках описывали восьмерки, кружились хороводом, складывались веером и вновь взлетали в воздух трепещущим птичьим клином. – Так у вас здесь и духи появились? И что же они, громыхают цепями, вопят, протягивают окровавленные руки?

– Сильва Адамовна имеет в виду Одиноких Странников, – пояснил Водяницкий. – Странно, Айзек, что вы до сих пор не слышали об этих загадочных существах, о которых уже двадцать лет судачит вся Галактика.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Проклятье (англ.).

Вернуться