Елена Муралева
Селина

Мечты живут в нас, как занозы,
но их так просто не достать.
Рождение мечты – как запах розы,
как запах милого на простынях.

Уедет ли, уйдёт, тебя покинув,
на день, на час, на срок?
И только в сердце остывает остановившаяся кровь.

И снова жизнь к тебе вернётся,
когда услышишь шум шагов.
И голова мужчины повернётся на самую прекрасную любовь.

1 глава

Давление подскочило внезапно, и, ощутив подъём настроения и физических сил, я не обратила внимания на то, что это ненормально. Я даже порадовалась новым силам и прихватила с дачи ещё и сумку с овощами вдобавок к рюкзаку за спиной. Не обращая внимания на начинающееся онемение рук, поспешила домой. Идти всего ничего, минут сорок–сорок пять, и я дома. А там надо начистить, нарезать и разложить по стерильным банкам, а потом залить рассолом овощи и фрукты. В голове уже прокручивала сценарий того, в какой очередности все нужно сделать, чтобы не потерять времени даром. Завтра утром идти на работу, а сегодня надо банок с заготовками закрутить побольше. Сан Саныч любит солёные огурчики, помидоры, грибочки. Не обращая внимания на усиливающуюся боль в голове, прибавила шаг. А вот когда в глазах запрыгали мушки и подогнулись ножки, не хватало воздуха для вдоха. Всё…

– Селина, слушай меня! Я Родия! Ты должна выйти замуж за Легонта! Запомни! К тебе придёт Конунг Легонт! Он будет твоим мужем! А теперь спи спокойно, ты в безопасности!

Я уже проснулась. Вокруг меня незнакомо пахло. Я завёрнута в простыню – наверно, воевала с кем–то и в больницу угодила. Точно! В психушке. Начудила бабка Пелагея, сподобилась. Полежу тихонько, послушаю, о чём говорят, помолчу, тогда уж точно рассосётся.

– Селина, открой глазки, ты уже проснулась, у тебя ресницы дрожат и губки шевелятся, – сказал кто–то тихо, а потом погладил меня по голове и поцеловал в нос.

Я и подумать не могла, что это со мной разговаривают, но любопытство одолело. Я кое–как разлепила ресницы. Надо мной стояла странно одетая женщина, да и я лежу в чьей–то чужой избе. Никогда раньше здесь не была, это точно. Я испуганно потрогала себя: одета ли? Может, с кем перепутали? Сейчас встану и всё выясню.

Но что это? Маленькие худые ручки и ножки! Маленькое, тщедушное тельце! Где мои сто килограмм дурного веса? Я села на деревянной лавке и спустила ножки. Голова закружилась, и если бы не странная тётка, я грохнулась бы ещё раз. А о том, что я грохнулась головой, говорило и даже кричало многое.

Кто–то куда–то меня утащил. Опыты ставили? Ах, да, я с дачи шла. Я на дачах! Мушки в глазах перестали прыгать, и я увидела еще много странно одетых людей. То ли бомжи, то ли кино снимают про старину. Про очень далёкую старину. Я что, участвую?

– Я домой хочу, проводите меня домой, – пропищала я и оглянулась на ту, что стояла рядом.

Это что, я так разговариваю? Все ручки и ножки грязные и в цыпках. Где меня носило? Два месяца нет дождей, по два раза поливаем. Это мне снится? Мама, не горюй! Точно, провели надо мной опыты!

И я заорала. Но, видимо, очень громко и противно, все тут же повыскакивали из избы. Какой–то мужик, завернув меня в шкуру, вылетел следом. Я завизжала ещё громче. Потом просто потерялась…

– Селина, ну, вот ты и дома, – сказала мне уже знакомая женщина.

Я повернулась на бок и закрыла голову шкурой, пытаясь спрятаться.

– Нет, Селина, ты должна нам рассказать, где остальные ребята, и всё, что ты помнишь, – допытывалась женщина.

– Я там одна была и ничего не помню. Мне Родия сказала, что скоро придёт Легонт и будет моим мужем. Чтобы я ждала! – закричала я с перепугу, забирая у тётки шкуру.

– Что? Что ты сказала? Где ты, беспутная, видела Родию? Что ты такое говоришь? Где мы, и где прорицательница Родия? Отец, ты слышишь, что она выдумывает? Это несносное создание хочет избежать наказания! Вот если бы ты не провалялась в беспамятстве две недели, я отвесила бы тебе тумаков! Дочь Конунга, а ведёшь себя, как последняя рыбачка–перевёртыш. Посмотри на себя! Ещё и Родию приплела, Легонта! Да ты, видимо, забыла, что отец Легонта и сам Легонт – наши соперники. Враги! И очень сильные! Легонт – его единственный наследник и будущий конунг. Замуж? Да тебе одиннадцатый год! Ты, доченька, за враньё и непозволительные поступки будешь наказана на месяц – сидеть взаперти. В комнате – безвылазно! – сказала женщина.

– Ну, ладно. Ну и так! Я понемногу освоюсь, разузнаю, куда попала.

Вот так фокус–покус!

Мне шестьдесят должно было стукнуть через неделю. Вот и старалась понаделать, накрутить заготовок. Должны были понаехать одноклассники, друзья, подруги, родственники, дети, внуки. Семьдесят человек. Все придут. Ага, сейчас куда пойдут? А я‑то где?! Померла и на том свете сижу? Они все там, а я здесь? Интересно девки пляшут! За что так? Сан Саныч теперь точно к Машке утопает, жалко–то как. Мне снова жизнь начинать с каким–то Легонтом. Хорошо, что мне пока десять лет, могу осмотреться, привыкнуть, со всеми познакомиться. Лишь бы не забыть из прошлой жизни опыт. Жизнь была длинная, опыта хоть отбавляй. Да и не проговориться бы, буду говорить, что головой стукнулась, не помню никого и ничего. Может, прокатит. Как в том кино: здесь помню, здесь не помню.

РОМАШКА…

Надо цыпки лечить, воспалились, болят и чешутся. А где моя одежда? Что там говорили? Где я её оставила? Что это за мальчики со мной были? Трусы–то где? Я что, без них буду шастать? Дадут, наверно, когда арест кончится. Сейчас бы поесть, я ведь с дачи шла, думала, дома наемся, когда готовить буду. Сан Саныч голодный сидит, он и газ включить не сможет. В животе урчит, надо что–то пожевать. А потом снова поспать, пока не выросла и не построила дачу…

– Я есть хочу! Меня сегодня кормить будут? – закричала я писклявым, противным голосом. Как я им говорить буду?

В комнату, где я сидела на топчане, заглянул мальчик лет восьми и улыбнулся.

– А ты всё проспала, сегодня кормить больше не будут. Все всё съели. Лежи теперь голодная. Все ушли на работы, а я тебя караулю. Так мать сказала, – промолвил он, наполняясь величием.

– Принеси хоть хлеба кусок, хоть горбушку, – заканючила я, пытаясь разжалобить малыша.

– Ты забыла? Хлеба нынче нет. Его только в обед дают, да и то не всем. По куску охотникам и рыбакам, ну и нам, детям Конунга. На тебя не пекли сегодня, думали, помрёшь, – а ты очнулась. Вот все забегали. Я думал, пожар, – глумился он.

– Дают? А кто даёт? Куда идти надо? Расскажи. Всё забыла. Не знаю, как кого зовут: маму, папу, братьев, сестёр, – прикинулась я дурочкой.

– Ух, ты! Я тоже так хочу! Нет у нас сестёр, нам тебя хватает. Я твой брат Гордей–Гор. Ты – Селина, моя старшая сестра, дочь Конунга Рода Рыси, – махнул рукой в мою сторону Гор.

– А куда я ходила–то? Меня все спрашивают, а я не знаю, – стала я потихоньку его выпытывать.

– Есть ещё младший брат Югонт, он с нянькой живёт, в другом доме. Ему три зимы. У тебя своя комната, а мы живём здесь, где все дети живут. Я живу с мальчиками и дядькой, а девочки живут с нянькой. Родителям некогда с нами возиться, они всё время на охоте, рыбалке, работах. А раз в год уплывают на стругах в поход. Привозят добычу: еду, товары, рабов. Нам везёт, мы ещё не участвовали в крупных битвах и все целы. Отец много лет возвращается с крупными дарами, – хвастливо перечислял мой братишка, величаво прохаживаясь передо мной и упиваясь своей значимостью.

– Отчего тогда хлеба нет? Не велики дары, коль хлеба нет, – сказала я, не подумав.

Это, очевидно, задело хвастуна, и он замолчал, насупившись.

– Я маме скажу, что ты над Конунгом смеёшься, – засопел пацан.

– А я тебе язык отрежу, как только выйду отсюда, – сказала я, садясь на топчане.

Братишка с воплем выскочил из моей комнаты, а немного погодя тихо вполз.

– Скажи, вы только своих грабите? Или всех, кто не успел спрятаться? – вновь начала я выпытывать информацию у хвастунишки.

– Тебя, наверно, специально по голове камнем треснули, а говоришь – упала, добить не успели, – округлив глаза, малыш собрался бежать, и я сделала попытку нарочно встать с топчана, чтоб догнать.

Малыш зацепился за дверь незастёгнутым кафтаном и, взвыв, упал. Хорошо, что мне принесли еду, а то сказали бы, что я и его избила. Заревев, он убежал.

– Что случилось? – спросила вошедшая мать, с ней пришла ещё одна женщина. На разделочной доске стояла чашка с тюрей и лежали куски мяса.

– Мне братик сказал, что отец ходит по соседям и выбивает их мужиков, а потом грабит. Еду, скот и женщин привозит в Род как добычу, – стала я оправдываться.

– Ты о чём? – заволновалась мать.

– Да так, сказку вспомнила про белого бычка, – промямлила я.

– Хорошо же ты приложилась, раз сказки вспомнила. Ты же их не слушала никогда. Да и не знаешь ни одной, – сказала мать, удивляясь.

– Не слушала и не помню не значит, что не

знаю. Я просила принести покушать, мне запрещено выходить. Я пойду, запрет нарушу, мне попадёт, я отлуплю брата, меня вновь накажут. А хлеба всё равно нет, на меня не пекли. Ждали, что помру. Хорошо вы своих детей любите, – пробормотала я себе под нос.

– Она сказала, что мне язык отрежет, когда выйдет отсюда, – донеслось из–за двери. Это она Конунга ругала.

– А ты ещё и интриганка, дочь моя. Никого не впускать и не разговаривать с ней, – сказала мать, выходя.

– Что это? – спросила я грязную женщину.

– Кушать, – сказала мне женщина и стала подавать кусочки мяса руками с грязными ногтями.

Я подумала, что это пюре из картофеля, а там была заваренная горячей водой мука. Клей обойный! Фу! Пипец! Как это есть? Всё это – без соли и специй.

– Руки вымой и принеси соль и вилку. Как это есть? – сказала я, беря в руки доску с мясом и тюрю.

Женщина поклонилась и вышла, а я невольно посмотрела на свои «корябки». Ну вот, и эта побежала жаловаться, теперь мне до Нового года не выйти отсюда. Узница поневоле. Рот надо закрывать вовремя, Пелагея. Или как тебя там – Селина? Я ждала вилку, но пришла грязная женщина и, обмакнув в тюрю мясо, ткнула в губы. Вздохнув, я принялась есть. Вроде и наелась. Завернувшись в медвежью шкуру, я тихо заплакала. Вошла грязнуля и принесла ещё что–то в чашке. Взяв меня за руку, стала мазать мне болячки, их сильно защипало, и я взвыла. Она не отстала, пока всё не смазала. А это оказалось всё моё многострадальное тельце. Потихоньку боль утихла, и я уснула, вдоволь наревевшись.

Вошла мать и, глядя на меня сонную, тихо сказала няньке, поправляя медвежью шкуру:

– Присмотри за ней, она очень странная вернулась. Как чужая и совсем взрослая. Обрати внимание, кто внушает ей эти мысли? Она не должна этого знать. Конунг услышит и разбираться не будет, всех выпорет. Нам её не сбыть во веки вечные, – вздохнула она.

Я спала до утра и не слышала этого разговора. Утром меня разбудила кормилица. Она сказала, что была мать и не велела никому входить ко мне, кроме неё, кормилицы. После её ухода я немного поспала, но меня разбудил стук в дверь.

– Войдите! – крикнула я.

Никто – это кто?

Вошли две девочки–подростки лет тринадцати–четырнадцати, видимо, сёстры–погодки, и встали у дверей.

– Ну, проходите, раз пришли. Что случилось–то? – спросила я, удивившись.

Они были нарядно одеты. Белые блузки, цветные юбки–запашки, волосы туго заплетены в две косы за ушами. На ногах – белые вязаные чулки и высокие ботинки на шнуровке. Они во все глаза разглядывали меня, открыв рты.

– Что рты открыли? Хотите что сказать, говорите, мне пока нельзя выходить, я наказана. Но слушать могу, – сказала я, пытаясь быть дружелюбной.

– Нас бы выпороли! А правда, что вы ничего не помните? Может, вспомните, в какую сторону братики уплыли? Наша мать плачет по ним, убивается. Просила зайти к вам, узнать, – сказала та, что постарше.

– А вы, девочки, кто? Мы подруги? Дружили? – засомневалась я в дружеском участии ко мне сестёр.

– Нет, что вы. Вы всегда с большими мальчиками дружили. Стреляли из лука, ходили на охоту, ставили силки на зайцев, дичь. Сидели на вёслах, правили лодкой. Вам отец-Конунг лодку подарил на десять лет. Девочки обычно украшения просят, а вы попросили лодку. Штаны, как мальчики, носили, волосы в одну косу, как мужчины плели. Всегда с мальчиками, – стали рассказывать девки.

– Что вы всё заладили: «как мужчина, как мужчина»? Я что, и вещей не имела никаких девичьих? Ни одной? Даже трусов? – на что девочки отрицательно мотали головами.

Я в возмущении завалилась на спину.

– Мы пытались вас научить, но вы дрались и убегали от нас. Потом нас била наша мама за вас, – сказали они, поглядев друг на друга.

– А чему вы меня хотели научить? – вновь засомневалась я.

– Шить, вязать чулки, заплетать косы, умываться и стричь ногти, – стали перечислять девочки. – Вам пора это знать и уметь делать.

И тут я обратила внимание на свои волосы. Это была грязная пакля, вся в репьях, перьях и траве. На коже головы ощущались песок и мелкие камушки. Я сижу в одной рубашонке и ещё их обсуждаю. От меня тянет давно не мытым телом.

– Девочки, скажите, чтобы принесли горячей воды, я помыться хочу, – сказала я.

– А кому сказать? – удивились сёстры.

– Матери, наверно. Кому ещё? Кто меня мыть будет? – удивилась я в ответ.

– Тогда уж лучше вашей кормилице, нам запрещено говорить с хозяйкой, – решились девки.

– Принесите массажку – или расчёску на худой конец. Что у вас там есть? – попросила я, перебирая волосы на голове и пытаясь разодрать спутанные прядки.

– Гребень? Мы скажем вашей кормилице, – воскликнули они, радуясь быть полезными.

– И ещё: вы всё без соли едите? Или мне только не дают, как наказанной? Хлеба на самом деле нет? – вновь задала я свой вопрос, теперь уже девкам.

– Мы вам гребень принесём, поможем расчесаться и заплестись, – беленькая выскочила за гребнем, но вернулась к сестре.

– А что их грязные–то заплетать? Надо секущиеся концы отрезать, маску какую–то забабахать, вымыть, а потом и заплетать, – сказала я, не глядя на девок, а они застыли в ступоре от моих слов. Когда я подняла на них глаза, они стояли, открыв рты.

ДА! КАК ЗДЕСЬ ВСЁ ЗАПУЩЕНО!

– Что вы сказали? Где лежат для вас соль и сахар? Мы принесём, – видимо, только это и поняв из моих слов, сказанных в сердцах, они решились сбежать.

– Где–где? В супермаркете! – заорала я на девок.

Их как сдуло.

Тут же на крик прибежала моя кормилица и, посадив меня спиною к себе, стала осторожно перебирать волосы, вытаскивая репьи, мусор и перья. Она это делала осторожно и бережно – и не дёрнула ни за один волосок. Было видно, что это не в первый раз. Я положила ей голову на колени и уснула. Вскоре она меня разбудила. Показала на большую лохань с горячей водой. Сняв грязную рубашонку, я с удовольствием залезла мыться. Она тёрла меня какой–то мягкой тряпочкой и тихо напевала. Вскоре мои «корябки» распарились, и их защипало. Я заревела, а она, сполоснув меня чистой водой и не обращая внимания на усиливающийся рёв, обмотала чистой тряпицей. Легко подняв, перенесла на топчан. Вновь, под рёв и визг, смазала все ссадины и цыпки. Вскоре я уснула. А она унесла бадью с водой.

Вечером вновь пришли девки. Они принесли гребень и помогли расчесаться.

– Где здесь туалет? Куда можно сходить? – спросила я, мучаясь.

– Вам нельзя ходить, – ответили сестрички.

– А пописать куда можно сходить? Где горшок? – начала я шуметь.

– А, бадья? Сейчас принесём, – и они вдвоём

притащили бадейку.

Я, недолго думая, пристроилась на ней, подняв рубашонку. После они утащили её в угол.

– Девочки, а сколько мальчиков было со мной? Что они говорили, когда мы в поход уходили? Мы что, всё держали в тайне, собираясь бежать? – стала я осторожно выуживать информацию.

– Все боятся и молчат. Их за это не похвалят. Из вашей ватаги ушли все. Все десять мальчиков, – зашептались девочки, округлив глаза.

– Из моей? Я что, командовала взрослыми парнями? Они слушали меня? – это меня сильно потрясло.

Ужасу моему не было предела. Вот начудила, так начудила! А почему я? Это Селина–Викинг шалила. Да, а отвечать мне! Если сразу не пришибли, значит, поживу ещё. Но ведь и не лечили, думали, сама помру. Я и здесь поперёк всех пошла. Вылезла, выкарабкалась. Но я ведь не Селина! А как она появится? Тогда меня в рабство продадут. Полный пипец! Я снова заревела, и девки, перепугавшись, убежали, закрыв дверь.

Утром пришла кормилица и принесла полную тарелку всяких ягод. Здесь было немного малины, ежевики, тёрна, смородины и лесной клубники. Сверху лежал кусок хлеба. Недоставало сахара. Но это – больная тема здешних обитателей. По–моему, этого никто не видит.

– Матка, курка, яйко, млеко, давай–давай! Цукор, бутер, брот, давай–давай! – стала я вспоминать советские фильмы про войну.

Я бормотала это с полным ртом, глядя в тарелку. И вдруг услышала полный горечи, скорбно звучащий ответ:

– Найн цукор, найн брот, ништ аллес. Битте аллес эссен.

Я была в шоке. Она услышала моё бормотание и ответила. Я в школе учила английский – и везде ни бум–бум. Будет говорить, а я её не пойму. Следить надо за языком! Фильтровать базар!

Кормилица вскоре ушла, вновь пришли девки.

– Ваша кормилица утром в лес ходила, ягоды собирала для вас. Она вас любит, как свою дочь. Вы только родились, а она за неделю до вас родила сына, Юргеном назвала. Вот вас ей и отдали, освободив от остальных работ. Её из похода Конунг уже беремчатую привёз. Наши отцы привозят нам из походов рабов, они на нас даже глаза не могут поднять. А мы любого можем отлупить, оттаскать за волосы. Ваша тоже не подарок. Мы лупим её сына, а она закрывает его собой и шепчет: «Бейте, бейте». Так смешно, – смеясь, рассказывали они.

– Не «бейте, бейте», а «пожалуйста, не бейте», – зашипела я.

– Да какая нам разница, что там шепчет рабыня? – смеялись они, не замечая, как у меня портится настроение.

– А я тоже смотрела и смеялась? – спросила я, зверея.

– Нет, потом вы нас били, пока Конунг вас домой

не забрал, – перестали они смеяться.

– Идите отсюда, пока я вас снова не отлупила, – прошипела я.

Девки с грохотом убрались. А я снова легла. Зашла кормилица, и я спросила её, где мои вещи. Она пожала плечами.

– Где мне взять другие вещи? Не буду же я голая ходить? – возмутилась я.

Она ушла в угол комнаты и открыла огромный сундук. Я соскочила с топчана и чуть не лишилась дара речи. Чего тут только не было! Я вытаскивала и бросала на пол связки шкурок рыжих и чёрно–бурых лисиц, нутрий, белок, норок разных оттенков, шкуры рысей, медведя и волков. На дне лежали большими кусками отрезы парчи, бархата, шёлка очень тонкого белого, сорочечного материала. Посреди этого великолепия – шуба из рыжей лисы.

Я не ханжа, но всегда хотела иметь шубу из лисы. Но всегда либо не то блюдечко, либо не та каёмочка. Я села на всё это и заревела. Погладив меня по голове, она ушла к себе.

– Где мой беленький унитазик? Где моя мягонькая двуспальная кроватка? Где моя электрическая швейная машинка? – шептала я, захлёбываясь слезами.

Хотела шубу, зубки вставить, подбородок подтянуть? Всё есть, а одной ни к чему, похвастать не перед кем! Скромнее надо быть в желаниях, не сидела бы сейчас на краю планеты в одиночестве.

И я ещё громче заревела. А проревевшись, уснула.

– Так и ревёт? – спросила мать, а кормилица, соглашаясь, кивнула.

– Она у меня утром просила по–немецки хлеб, масло, курицу, яйца, – пожаловалась нянька.

– Что? По–немецки? Кто её учит пакостям? Кто учит её непослушанию? – возмутилась мать.

– Она говорила: «Давай, давай!» – шёпотом говорила нянька.

– Ужас! – мать в недоумении посмотрела на меня спящую.

Утром, как всегда, пришла кормилица и принесла еду – мясо с хлебом.

– Кто мне всё сошьёт? Кто красиво может на меня сшить? – спросила я, показывая на сундук.

– Вы есть, – и достала со дна сундука коробочку с нитками и иголку, которой раньше паруса шили в кино.

А ножницы меня добили. У нас и овец такими не стригут. Я достала сапоги и ботинки, они были очень велики. Кормилица оторвала два куска ткани и намотала на манер портянок. Что сама–то не додумалась? Они ещё болтались немного, но ходить можно. Всю неделю я кроила под руководством кормилицы. Следующие две недели шила. Последний раз я вручную шила в школе на уроках труда. Когда я спала, нянька ходила к матери показывать мои «самошитки». Первым делом я нашила панталон, здесь трусы ещё не носят. Нашила рубашек с рукавами и без. Шуба была безумно велика, и мне пришлось обрезать рукава и подол. Сделала шикарную безрукавку, из рукавов – меховые носки в ботинки, и из подола – шапку с ушками. Из бархата сшила наволочку, а сверху белую. Надоело носом солому ровнять. Мать только головой качала. Сшила два платья из бархата и две юбки вниз. Было относительно прилично. Теперь выйти было не стыдно. Обшила лисью безрукавку парчой, оставив капюшон. Из синего бархата сшила пару брючек. Я хоть и девочка, а от образа Викинга отрываться было нельзя. Мать на это ничего не говорила. Видимо, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не ревело. Нашив себе обновок, напялила их и села пореветь. Реветь тоже расхотелось.

– Домечталась, дура старая, теперь носи – не хочу, – шипела я себе под нос и пыталась пореветь.

Зашла мать и, увидев меня опять зарёванную, сказала:

– Завтра можешь выйти на улицу. Где ты слышала о яйцах, курах, сахаре, соли, масле? Кто тебе об этом говорит? Кормилица? Ты этого не должна знать. Это не говорится в нашем поселении, этого просто нет. Многое ты даже не пробовала, – подняла она мою голову за подбородок, заглядывая мне в глаза.

– Это точно, не кормилица. А кто сказал, не помню. Я сейчас многое не помню. Брат сказал, меня специально могли камнем по голове стукнуть, – увела я разговор в сторону от опасной темы.

– Такого не может быть, ты дочь Конунга, хозяина большого Рода Рыси. Отец просто убьёт каждого поднявшего на тебя руку или на галеры викингам продаст. А это хуже всего. Лучше сразу умереть. У тебя точно ничего не болит? Нянька говорит, ты часто плачешь. Что–то ещё хочешь? – спросила меня мать.

– Рыбки хочу всякой, а лучше солёной, – высказала я свою просьбу почти шёпотом.

– Ты никогда рыбу не ела. Рыбачила, рыбу носила, но никогда не ела, – недоумевала мать.

– Взрослею, наверно. Вкусы меняются, – пожала я плечами.

– Намучились мы с тобой. Думали, навсегда останешься Селиной–Викингом, – сказала мать, уходя.

Выйдя из дома, где жила её дочь, присела на скамью. Невольно вспомнила своё детство и то, что рассказали женщины, жившие с ней всё её детство рядом. Матери она не помнила. Говорили, что отец купил её у охотников, уже порченую. После женских дней на белье взял её и сказал, что, если родит сына, будет жить с ним одним домом, и он объявит её женой. Мать родила её, Хильду, но, как говорят, очень любила свою доченьку, до последних своих дней, больше всех своих четверых сыновей. Как только родился второй ребёнок, девочку выкинули из люльки в общий детский угол. За её жизнь теперь никто не отвечал. И если бы не забота матери, Хильда не выжила бы. Примерно в десять лет девочка и вовсе осталась сиротой. Отца она не интересовала до тех пор, пока не проявилась красота её матери. А мать, как говорят, ушла с охотниками в лес и не вернулась. Сгинула. Помимо неё, у него было ещё пять жён, и все они были не признаны, хоть и рожали сыновей исправно, а девок прятали под рогожкой, не показывая отцу. Вот они и бегали все, сестрички, как волчата. Кто что урвёт, то того и собственность. Драться и ругаться не смел никто. Все были приветливы и улыбчивы. Но каждый знал, с кем можно было пошутить, а кого трогать было нельзя. С раннего детства пошло то, что за неё стал заступаться один из братьев. Повзрослев, она брала его вещи на починку и стирку. Она также вязала и шила для него. Вопрос о том, что они будут вместе на всю жизнь, никогда не стоял. Произошло всё спонтанно – и напугало их. Но прошла неделя, и закрутилось всё с новой силой. На них не обращал никто особого внимания, и они поддались зову плоти. Нужно было идти к отцу за разрешением жить вместе, и зная, что это не понравится отцу, оттягивали момент. Ребёнок уже шевелился, и дальше нельзя было медлить. Промедление стоило любимому жизни, а ей – бесконечного рабства плоти. Смахнув горькую слезу, Хильда оглянулась вокруг. Не увидел ли кто момент слабости жены Конунга? Горестно вздохнув, она поднялась с лавки, стряхнула с фартучка пыль воспоминаний и пошла отдавать распоряжения. Утром, выйдя во двор, чуть не упала от зловония, царившего в селении. Возле каждой лачуги копошились свиньи, куры, козы, дети. Любая хозяйка могла выйти и просто вылить во двор помои. Кто успел, тот и сыт. У меня засвербило в носу и захотелось чихнуть. Мать стояла ко мне спиной и ощипывала петуха. Ветер носил пух и перья по всему селению. Проткнув тушку птицы железным прутом, сунула его в огонь. Опалив и даже не обмыв, скинула в чан с едой на костре. Не вымыв рук, стала месить тесто на грязном столе. Лучше бы я оставалась в неведении. Ветер с залива выстудил неокрепшее тельце, и я поспешила за безрукавкой. В комнате суетились девки, примеряя мои «самошитки». Они открыли сундук и всё вытащили, рассматривая и качая головами.

– Что вы тут делаете, шкурки паршивые? Кто разрешил? – я, зайдя, закрыла дверь на засов и взяла в руки палку.

Лупила, пока не заревели. Только потом их пинками выгнала.

– Ты на улицу сегодня не вышла. Тебя то не загонишь, то не выгонишь, – сказала мать, входя ко мне с рыбой на деревяшке.

– Я выходила и видела, как ты еду готовишь. Почему ты выполняешь эту грязную работу сама? У вас столько рабов. Они могли бы готовить, – начала я мучивший меня разговор.

– Что ты, нельзя! Они перетравят нас, – с ужасом сказала она.

– Неправда, у них есть семьи и детей много. Им есть что терять. А я замёрзла и вернулась в комнату. Тут девки роются в моих вещах, меряют. Пока отлупила, выходить расхотелось.

– Кто разрешил? Кто надоумил? – закричала она, соскакивая в гневе с моего топчана.

– Мамочка, это мои вещи, почему они роются в

них? – вновь стала я оправдываться, со слезами и гневом в голосе.

– Я не о тебе. Кто им позволил входить в комнату дочери Конунга? – возмутилась она.

– Я думала, ты им сказала присматривать за мной, выспрашивать. Они каждый день во время моего заключения у меня отирались, – с огромным удовольствием я их сдала матери.

– Так вот откуда грязь течёт! Вот кто против Конунга дочь настраивает. Вот кто у нас умный и смелый, – и мать, повернувшись, ушла.

2 глава

Утром меня разбудили крики и визги с площади, где вчера мать готовила пищу на костре. Одевшись, я хотела выйти и посмотреть, но не смогла. Я была закрыта. Тогда, поставив на топчан табурет, залезла посмотреть в окно, что происходит. Мне это не понравилось. Посреди площади были вкопаны два столба, к ним привязаны две молодые девки. Они были голые, и их пороли. Мать что–то говорила народу, столпившемуся вокруг девок. Бабы выли вместе с девками. У причала стояли две большие лодки, и как только девок перестали пороть, их тут же забрали мужики в звериных шкурах. Они перерезали верёвки на руках и, перекинув их на плечи, утащили в свои лодки. Тут же ушли.

– Мамочка куда девок забрали? Может, их ещё можно выкупить? – кинулась с вопросами к матери, как только меня открыли.

– Зачем их выкупать? Я их охотникам продала. Очень уж любопытные стали. Я им хотела языки отрезать и руки переломать, а тут и охотники подошли. Зачем товар портить? А выпороть надо было. Тем более товар надо было показать. Я видела, товар понравился, и их за мысом сразу же и покроют. Если девка, стреляют в воздух. Если порченая, бросят там же. Через три дня придёт. Тогда её викингам для баловства продадим. Но родные слышали два выстрела. Будем ждать две лодки убоины и две лодки рыбы по договору за обоих.

– Я не хочу замуж. Мне Легонта надо ждать, – прошептала я с ужасом.

– Забудь свою фантазию. Легонт скоро женится на младшей дочери Конунга Рода Барсука. Ждут её пятнадцатилетие. В лагуне у Барсуков строят флот для походов. Мы с ужасом ждём этого события и готовимся дать последний в нашей жизни бой. Думаем, начнут с нас. Мы девочек дочерей Конунгов ничему не учим. Войдут в другой Род, там всему научат, чтоб не переучивать. В каждом Роду – свои порядки. Всем заправляет жена Конунга. Главный Конунг. Её могут только обучать и подсказывать. А как уж она поведёт себя, ей и Конунг не перечит в домашних делах. Мне пришлось туго. Поэтому девочкам в доме матери прощают всё. Они ещё натерпятся в новой семье, – вздохнула она, вспомнив что–то своё.

Лицо матери при этих словах потемнело, и она спрятала глаза, опустив лицо. Это были, видимо, не очень приятные воспоминания. Уголком головного платка она вытерла выступившую слезу и скорбно утёрла губы. Она стояла несколько минут и смотрела в окно. Но, спохватившись, быстро глянула на меня и вышла. Мне это не понравилось, уж слишком скорбно она смотрела.

Я ходила ей помогать. На меня смотрело всё селение с удивлением. Мои руки ловко теребили птицу, чистили овощи, мыли и прибирали столы. Я перечистила все разделочные доски. Показала, как можно заточить затупившиеся ножи. Стала привлекать к работам на кухне рабынь.

– Мама, а откуда прибыла к нам моя няня? У неё такой странный выговор, – однажды спросила я мать.

– А это отец её где–то с корабля снял. Как она рассказывала, она очень знатного рода, была замужем, но у неё умер отец, которого оставил в нищете её муж, и она ехала хоронить его. Она говорила, что была дочерью одного богатого еврея–ростовщика, сколотившего большой капитал. К ней сватались многие богатые люди. Но ей никто не нравился. Она всем отказывала. Отец одевал и обувал её, как принцессу. Для неё заказывались за морем лучшие ткани, и две швеи трудились над её нарядами. Однажды, зайдя в лавку к отцу, увидела красивого мужчину. А он узнал, что она дочь ростовщика, и соблазнил её. Отец умолял её не выходить замуж за этого проходимца. Но она не послушалась и бежала из дома. Этот красавчик вскружил ей голову сладкими речами и обещаньями. Привычная получать от отца всё обещанное, она и не поняла, что её нагло обманывает соблазнитель. Они тайно обвенчались, и она узнала, что беременна. Муж поехал к её отцу и обманом заставил переписать документы на дом и лавку на него как на мужа дочери. После отъезда зятя старик узнал, что проныра всё продал и вернул друзьям долги. Отца выкинули из родного дома, а дочь верила словам мужа, что отец жив и здоров. Соседи написали ей о смерти старика от голода. Закатив скандал, она собралась в дорогу. Муж не дал ей ни копейки, заявив, что он и так её кормит из милости, она не нужна ему, и их связывает только нерожденный ребёнок. Она продала свои драгоценности, о которых не знал муж, и уговорила капитана взять её до родного города, заплатив за проезд. В пути на них напал отец, так она у нас и появилась. Она была чистенькой и приятной. Я уже была беременна тобой, на последних сроках. Она мне помогала. Я не обижала её. Вскоре она родила, а после я родила тебя. Дела по Роду не оставляли мне лишнего времени, и я взяла её для тебя кормилицей. Она была старательной. Ты и её сын были всегда чистыми и ухоженными. Она всегда отдавала тебе лучшие кусочки и ягоды. Ты для неё – как дочь. Она же шила тебе маленькие вещички, наряжая тебя, как куколку. – рассказала мать историю моей няньки,

3 глава

Впервые Конунг Рода Розовой цапли вышел на берег, где женой Конунга Рода Рыси жила его дочь Хильда. Единственная из множества его детей, эта девка добилась такого высокого места в жизни. А как начиналось? Пришлось убить сына, подававшего признаки большого воина и добытчика. Досада вновь заколотилась в его груди. Не сумев справиться с нахлынувшими эмоциями, он шагнул в дом, где ему определили место за праздничным столом.

Он и не смотрел по сторонам, когда шёл, а мог бы натолкнуться на два взгляда, с ненавистью смотревшие на него.

Взгляд хозяина Рода Рыси вскоре размылся, не видя перед собой угрозу в виде дряхлеющего старика, и стал скорее заинтересованным. Сев за столы, выставили угощения, и начались обыденные разговоры о детях, припасах, погоде, врагах. Старую Цаплю тоже волновал союз Медведя и Барсука. Это была большая угроза. Особенно то, что вступал в клан новый, молодой Конунг, и по слухам, он своей кровожадностью и жестокостью переплюнет своего родителя Медведя. Вскоре гости наелись, напились, наговорились, следовало обдумать предложение о взаимовыручке. Сидя в кресле Конунга Рода Рыси и глядя на свою снующую у столов жену, он невольно вспомнил её, ещё юную и безумно красивую девушку.

В то лето потерялись два струга, в которых ушли все мужчины на промысел. Берег Рода Рыси опустел и затих. Не вернулись они и к зиме. Кое–как перезимовав, оставшийся старшим в огромной семье Отим, он, которому по раскладу никогда не светила роль главы клана, а теперь свалилась на голову, решил идти искать. Так он прибыл с расспросами в Род Розовой Цапли, где и увидел её. Темноглазая красавица разворошила все его внутренности, теперь в думы об отце пятидесяти мужчин пропавшего Рода вклинивался образ этой девушки. На второй год, когда Род ещё ждал пропавших без вести, проплывающие рыбаки рассказали, что видели у дальних островов, куда никто не ходит из–за подводных камней, остов двух стругов. Собрав оставшихся юнцов, занявших места своих отцов в Роду, спустили лодки на воду. Они плыли туда, уже ожидая увидеть своих родственников. За два года стихия моря не пощадила никого. На камнях у берега застряли два струга. Ещё можно было узнать раскраску и вырезанный барельеф Рода Рыси. Да, это были остатки Рода Рыси. Море прибрало тела мужчин и снаряжение. Почтили память погибших и вернулись домой. Во главе Рода встал единственный потомок главы Рода. Пришедшая мать, как только окончился срок траура, назначила смотрины для девушки, которая должна стать женой Конунга. Он, собрав дружину, вернулся в Род Розовой цапли за обещанной в разговоре за столом девушкой. В то время, когда он искал струги и приезжал с поисками следов отца, сидя за столом, старик обещал молодому человеку самую красивую девушку Рода. Рысь указал старику на Хильду. Приехавшие гости увидели беременную молодую женщину и мужчину рядом, нежно обнимавшего её. Цапля в гневе убил своего племянника, который переступил запрет взаимностей внутри семьи. Рысь, униженный в своих чувствах, не смог отказаться от красавицы и, сжав зубы, велел завернуть потерявшую сознание от горя женщину в шкуру и отнести на струг. За такие дела убивают и женщин, не давая жить потомству. После родов её придушили бы по приказу отца. Так что он, как ни крути, спас её, неблагодарную. Любви в её теле и глазах он так и не увидел. Любил и ненавидел…

Прошёл месяц после карцера, и я вновь наказана.

Дед – отец моей матери – приезжал. Его посадили рядом со мной за стол. А он стал вонючие ветры пускать. Я назвала его «Козёл Вонючий». Меня из–за стола мать вывела. Я же ещё и виновата…

– Мы решили: тебе незачем с челядью знаться. Ты и одна знаешь, чем тебе заняться, – сказала мать, ведя меня за руку в мою комнату.

– Мамочка, зачем девок так рано замуж отдали? Они же ещё маленькие девочки. Какие из них жёны и матери? Они и забеременеть не смогут. Им двенадцать–тринадцать лет. И вообще, они могут погибнуть, – пожалела я девок.

– У нас рано отдают замуж девок–простолюдинок, мужикам в семьи. Хороший мужик на островах может прокормить до пяти жён. Поколачивает их от полноты чувств. Он хозяин и господин. Хочет – залюбит до смерти. Хочет – продаст за вещи или еду, если хватать не будет. Беременных не трогает. Это его Род. Если за год не забеременеет, будет на ночь ставить возле постели, чтоб училась, когда других будет покрывать. Если не понесёт за год, может отдать морякам, чтоб расшевелили. Если девка справная, оставит в роду, для гостей. А может и обменяться. Это его право. Он её купил. Это его товар, – тихо говорила она, помогая мне раздеться для сна.

– А со мной как будет? Меня тоже продадите? – спросила я, уже лёжа в постели.

– Ты у нас родовитая. Но наш Род не очень богат. Для тебя не нашлось пары. В то время всё девок рожали. Год–два ещё в запасе есть. Да и покрывать родовитую можно в пятнадцать лет. Кто ослушается, того могут покалечить, отрубив руку. А если родовитую, не дай Всевышний, ссильничают в любом возрасте, и она заявит, то всю семью в рабы продают. Самого насильника оскопят и метку на лоб ставят, что он доступен любому для соития, – сказала она, присев на топчан и гладя меня по волосам.

– Мамочка, так у меня есть запас времени, и я ещё поживу с вами! – закричала я, прижимаясь к матери.

– Не обольщайся! Любой родовитый, если заявит желание взять тебя в жёны, станет твоим мужем. Будет принят как лучший гость, и ты уйдёшь с ним. В его дом и Род. Даже старик, – погрозила она мне пальцем, хмурясь.

– Но тогда ему придётся кормить меня до пятнадцати, – предположила я, успокаиваясь.

– На теле женщины ещё два отверстия, и там нет запретов. Там нет девственности. Все наши законы можно обойти, – сказала она, вставая, чтобы уйти.

– Тогда что называется изнасилованием? – удивилась я.

– Все то, что не понравится, и ты сможешь это доказать, – махнула на меня рукой мать.

– А как доказать–то? – ещё больше возмутилась я, в недоумении садясь в постели.

– Рассказать об особенностях строения мужского достоинства, – сказала она, уже стоя в дверях.

– Ну да, есть тут время, когда разглядывать, они ведь тоже не дураки всё показывать и рассказывать, – забубнила я.

– Изловчись, оторви кусок одежды или оцарапай. Укуси сильно, укус долго не проходит. Если хочешь наказать – выкрутишься, – сказала мать, улыбнувшись, хоть это было не смешно.

– Заявить может каждая женщина, придя на совет к старейшинам Рода или Конунгу. Но ещё и доказать надо, а это не легко. Думаю, тебе это не понадобится. Кто тебя тронет, я ему не позавидую, – уже открыто засмеялась мать своим словам.

Мне стало горько от её слов. Видимо, от матерей здесь не дождёшься помощи и сочувствия. Нужно самой как–то выкручиваться.

4 глава

В это время Род Медведей готовился к свадьбе. Сын Конунга Рода Медведей Легонт брал в жёны младшую дочь Конунга Рода Барсука Олию. Но случилось непредвиденное! Род Барсуков решил завоевать Род Медведя во время высадки со стругов. С ними должна была плыть и невеста, для соединения с Легонтом. Но для битвы невесту оставили в селе. До этого Род Медведя строил флот из пяти стругов, мечтая завоевать для молодых земли, припасы, скот, рабов. Это был поистине самый сильный союз. Род Рыси, где я жила, ждал последнего часа в этом мире. На стругах–новоделах работали рабы Рода Медведей. Они и кормили своих рабов сами, таская еду через лес. У Барсуков была удобная гавань для постройки и спуска судов. Здесь, в сараях, жили все мастера–корабельщики. У Барсуков не было ничего, кроме призрачной Девы. Легонту один раз показали маленькую и перепуганную девочку. Он только хмыкнул. Отцы Конунги не раз ходили вместе в набеги и знали друг друга не понаслышке. Вот и наступили день спуска стругов на воду и предстоящая свадебная церемония – отплытие невесты к Мужу.

– Я предлагаю рабам Рода Медведя избавление от рабского ошейника, если вы поможете нам завоевать ваш Род. Завтра мы дадим бой. Вы должны решиться и сказать мне, кто идёт со мной, а кто против меня. Остальных убью. Окружить всех, никого не выпускать. Даю время до утра, – сказал Конунг Барсуков.

Рабы Рода Медведя решили схитрить и условно согласиться, отправив в Род посыльных с плохими вестями. За ночь руками вырыли небольшой лаз и протолкнули самых маленьких кормильцев–едоносов. Они пробрались, пока мужики отвлекли стражу дракой. Путь в Род Медведей был знаком, и они быстро добежали. Им не поверили, но пороть не стали, закрыв сарай. На мыс, возле которого будут проплывать струги, отправились разведчики во главе с Легонтом. Затаившись, они отчётливо слышали, как вчерашние друзья и братья делили добро и женщин. Они плохо отзывались о семье Легонта, об отце и грязно смеялись, продумывая сюжеты нападения. Легонт еле сдержался, но прибавил красок в рассказе. Пятеро спутников подтвердили рассказ.

Решено было встречать струги по одному и уводить молодцев в сарай под свадебные песнопения. Там их будут встречать, вязать и укладывать штабелями, заткнув рот кляпом. Вскоре показались и струги. Рабы Рода Медведя тут же получали вольную, с них снимали рабские ошейники. Рабы Рода Барсука отводились в загон для скота. Всех морячков уже проводили в сарай, и ничего не происходило. Старый Барсук тяжело сошёл на берег. Вокруг него стояли особо приближённые. К нему навстречу шли, смеясь и дурачась, подталкивая друг друга, Отец Медведь и Легонт.

– Что же ты невесту не привёз? Мы бы её прямо тут и покрыли, прямо у тебя под ногами. Проходи, коль не боишься! – закричал Медведь, ухмыляясь.

– Чего ж мне друзей бояться? А невеста что–то прихворнула, переволновалась, наверно. Девка молодая, что с неё взять? Я сейчас за ней схожу, – хотел вернуться на струг сват-Барсук.

– Да ты, сват, не гоношись, Легонт сходит за ней и покроет не раз, а потом морячкам на забаву отдаст – как ты мечтал с моим Родом сотворить. Ан не вышло. Промахнулся ты, паря! – Медведь со всего размаха ударил Барсука в лицо.

Тот упал перед ним на колени и заревел, моля о пощаде, ползая и хватаясь за полы кафтана.

– Со мной что хочешь делай, а девок не погань, – бормотал он, размазывая кровь по лицу.

– А ты бы пощадил моих женщин, случись всё по–твоему? Вот то–то и оно! Умей проигрывать. Оскопить и выжечь на лбу знак насильника, – приказал Медведь.

Старый Медведь велел вывести всех, теперь уже своих, рабов. Вышли и все жители селения. Стоя перед толпой, он громко объявил:

– Волею, данной мне как победителю, объявляю!

Хозяином Рода ставится мой сын Легонт. Рода Барсука больше не существует. Земли Рода отходят Легонту. Легонту плыть в Род Рыси и брать в жёны дочь Конунга Рыси – Селину. Да будет так!

Стоявшие перед Конунгами люди оцепенели и боялись пошевелиться, чтобы не навлечь на себя ещё большую беду.

– Разойдись по местам! – заорал старший над рабами.

5 глава

Я ни сном ни духом не ведала о произошедших событиях. Лежала в своей норке, в очередной раз наказанная матерью. Лёжа в коротенькой рубашонке на топчане, я распевала знакомые песни. Вместо отсутствующих в этом мире вещей я распевала «ла – ла – ла» и «ту – ту – ту», и вдруг ко мне в комнату врывается огромный, лохматый, вонючий и пьяный мужик.

Я никого не ждала…

Я царапалась и кусалась, орала и драла его, как медведь липку. Он дважды меня терял и ловил. Я в борьбе за честь, свободу и достоинство потеряла рубашку, клочки волос. Он – побольше. Мои руки не вмещали его кожу под ногтями, волосы с головы и бороды не вмещались в руках. Хватать было нечем. Он орал, как лось, я визжала, срывая голос…

Тут он изловчился и завернул меня в мою же медвежью шкуру. Взвалив на плечо, вынес из комнаты. Я орала благим матом и в прямом, и в переносном смысле:

– Продали, твари, волки позорные!

И еще столько новых слов вспомнила, как будто я урка с сорокалетним стажем.

Я последний раз увидела свой Род. Мама плакала, а отец сложился пополам от смеха, как и всё население. Я второй раз теряю семью!

Я потеряла сознание…

Мы плыли несколько дней и ночей. Каждый день приходили новые женщины и, снимая с меня мерки, уходили. Потом приносили готовые вещи. Со мной никто не говорил. Меня каждый день мыли, одевали и заплетали. Что–то не похоже, что в рабы везут. Оставалось одно – будут есть. О замужестве не было и мысли. Разве замуж так берут?

«ГАРЕМ!!!» – зашуршало в голове.

Наряды были великолепны. Одних платьев – штук десять. Куда везут–то? Наконец приплыли, и струги встали на месте. Зашли сразу несколько женщин и одели очень тяжёлое платье, на голову – какую–то шапку. У меня подгибались ножки. Вошёл молодой мужчина и, взяв меня на руки, осторожно прижал к себе. Он так и шёл, не спеша и обнимая меня. Руки его чуть подрагивали, но он даже глазом не моргнул в мою сторону. Он нёс меня по палубе как Богиню! В конце передал через борт «Коту Драному», но я не стала драться. Платье было тяжёлым, да и шапка на глаза налезала. Меня поставили посреди дома. За столом сидело человек десять – с ними и этот, ободранный. Все смотрели на меня и улыбались. Радовались, наверно…

– Вот и жена молодая. Легонт, как Род назовёшь? – спросили «драного», усмехаясь в бороды.

– Вот хозяйка пусть и называет. У неё это так красиво получается, витиевато. Заслушаешься! – сказал мой теперь уже муж, дуя на расцарапанные руки.

– Ёшкин кот! – только и смогла я пролепетать.

– Так и назовём – Род Камышового Кота. Цвета: рыжий, зелёный, серый!

Они встали, выпили и вышли из дома. Я была в шоке! Показала себя! После того, как все вышли, я, кое–как переставляя свои непослушные ножки, смогла подойти к лавке и сесть. Мысли куда–то быстро бежали, минуя мою голову.

6 глава

– Вот это попала, показала себя со всех сторон, дура старая, – шептала я себе под нос, пытаясь что–то придумать, чтобы выкрутиться.

В хибарке было подозрительно тихо, только мухи лазали по еде на столе.

– Надо поесть, а то потом не дадут, – прошептала я, садясь за стол.

Немного подкрепилась – и стало веселее.

– Эй, кто здесь? Идите все ко мне! – крикнула я негромко.

Тут же прибежало десяток мужиков и десяток женщин.

– Кто здесь старший? – спросила я подошедших.

– Вы, госпожа, – ответили нестройно.

– О, как! А кто за всех вас отвечает? Старший есть? – вновь спросила, уже догадываясь, что скажут.

– Нет, госпожа Селина. – ответили хором.

– Где Легонт? – вновь задала вопрос.

– Ушли на стругах, и Легонт, и гости Конунги, – ответила мне немолодая, но вполне опрятно одетая женщина.

– О, как! Все удрали, а мне расхлёбывать. Начнём тогда потихоньку. Кто со мной говорит? – спросила я, повернувшись к той, что ответила на последний вопрос.

– Малина, бывшая хозяйка бывшего Рода Барсука, теперь – раба Рода Камышового Кота, – ответила она, разглаживая руками несуществующие складки передника.

– Какое сладкое и красивое имя! Тебя назначаю домоправительницей. Тебе отвечать за всё происходящее в доме. За припасы, еду на столе, скотину, рабов, одежду, протопку печей, барахло. Ты всё знаешь здесь, тебе и отвечать передо мной, – свалила я со своих плеч обязанности.

– Кто готовил мясо? – тут же принялась я весело командовать.

Вышла молодая женщина и спрятала руки под передник, ожидая приговора

– Мясо отменное, будешь всегда готовить только мясо. Отвечаешь за его сохранность, наличие и качество.

– Кто готовил овощи? – продолжила я, щурясь на стоявших в шеренгу напротив меня женщин.

Вышла женщина средних лет и опустила голову.

– Овощи хороши, в меру проварены, отвечаешь за них. Сохранность, готовку и припасы. Чтоб всегда хватало.

– Хлеб, кто пёк хлеб? – спросила, как учитель на уроке у нерадивых учеников.

Вперёд шагнула пожилая женщина.

– Хлеб хорошо пропечён и не засушен. Отвечаешь за муку, хлеб и зерно. Можете убирать со стола и мыть посуду.

– Хочу ввести закон! – сказала я громче. —

Каждый перед едой моет руки со щёлоком и смывает проточной водой. Мне не нужны засранки за столом. Ногти стричь. Мне после трапезы тоже подавать воду для споласкивания рук, и на плече у вот этой скромницы должен висеть чистый кусок холста, – я указала на маленькую девушку.

Молодка убежала выполнять.

– Дальше. Отпустим мужичков. Скотники есть? Сосчитать, сколько чего в наличии. У коз вымыть и впредь мыть вымя тёплой водой и вытирать насухо перед дойкой. Вычистить конюшни, я пойду смотреть в туфельках. Что прилипнет, то и съедите. Идите выполнять, – махнула рукой в их сторону.

Два мужичка, поклонившись мне в ноги, убежали.

– Кто сторожа? – спросила, вглядываясь в небритые лица, заросшие нечёсаными бородами.

Вышли четверо мужичков.

– А остальные кто? – удивилась я оставшимся мужичкам.

– Мы охотники и рыболовы, – вышли четверо мужчин.

– Тунеядцы. Что б ни делать, лишь бы ничего не делать. Мы пойдём другим путём. Другие четверо, значит, сторожа. Так. А мы по–другому сделаем. Ты, – я указала на сильно избитого мужчину, – будешь старшим. Составь график выхода сторожей, и кто ходит за продуктами. Ставишь двоих с утра, двоих после дойки, двоих в ночь, до петухов. Двое отдыхают после ночи до завтрака. Затем с ночными и вечерними идут на охоту и рыбалку. На столе должна каждый день быть свежая убоина и рыба в достатке. Никто не должен голодать. Что не понятно, спрашивайте. Одну неделю буду объяснять и показывать. Кто откажется выполнять мои указания, отправлю на конюшню и приз получите. Двадцать плетей каждый день, до тех пор, пока не дойдёт. Я решения не меняю. Идите на рабочие места, – отпустила я испуганных мужиков.

Мужики также, поклонившись мне в ноги, убежали.

– Дальше. Женщины. Вот здесь для меня самое интересное. Чем занимались при старом Конунге, кроме как ублажали? – заинтересовалась я строем из женщин.

– Я плету кружева. Все ваши вещи украшены моими кружевами, – вышла вперёд красивая молодка, она же и готовила мясо.

– Хорошо, будешь и дальше заниматься кружевами, – решила я.

– Я шью по коже и мехам, – вышла из толпы та, что хлеб печёт.

– Ты тоже остаёшься заниматься мехом и кожей, – согласилась я.

– Я вышиваю бисером и стеклярусом парадные вещи. То, что на вас, это я вышивала. Там и другие вещи есть, – с гордостью в голосе сказала высокая и очень худая женщина.

– Так это ты мне сотворила это каменное чудовище? Я ходить не могу, такое оно тяжёлое, – отметила я со стоном.

– Я не виновата, так по закону положено, – испугалась она на мои слова.

– Я тебя не виню, но снимите с меня это каменное чудо. Я устала, – сказала я со вздохом.

Девки кинулись мне помогать. Сразу стало легче и свободней дышать.

– Ты кто? – спросила я самую чистенькую.

– Я Лара, дочь Малины и бывшего Конунга.

– Будешь мне помогать, а пока принеси мне какую–нибудь шаль. Выстываю, – сказала я, сидя в одной сорочке перед женщинами.

Девушка убежала, и я отпустила других по работам. Вернулась Малина.

– Чем можно накормить рабов? – спросила она.

– Мне без разницы. Я сажусь во главе стола – и мне накладывать ту же пищу, что и другим. Она должна быть простой и сытной. Дети в селении есть? Мне и им – поменьше. Завтра, что принесут охотники и рыбаки, дели на два. Половину готовь, а другую оставь на следующий день, чтоб их не ждать. А сегодня всем хватит того, что наготовили на праздник?

– Но это же хлеб и мясо. Рабам не положено, – тихо сказала Малина.

– А что положено рабам? – спросила, я не понимая.

– Обрезь, очистки от пищи. Все остатки от стола, – сказала, почему–то шёпотом, Малина.

– А куда ты денешь то, что сегодня приготовлено? Сама съешь? Проквасишь? Подождёшь, когда испортится и высохнет? – спросила я, повышая голос.

– Вам, – сказали так же шёпотом.

– Я столько не съем. Остальное куда денешь? – спросила я, уже закипая.

– Завтра охотникам и рыбакам, – вновь прошептали мне.

– Ты отравить всех хочешь, чтоб со мной не мучились? – спросила я, не понимая происходящего.

– Так всегда было. Это закон, – прошептали мне.

– Сейчас я ввожу новый закон. Сади всех за один стол. Едят все разом. Вы не исключение. Сторожам оставляйте и покормите чуть позже. После того, как сами поедите. Не забывайте о мытье рук и споласкивании лица. Едим четыре раза. Утром – завтрак. Каша, хлеб и масло. Чай. Обед. Много и сытно. Чтоб все наелись. Полдник. Творог, ягоды, булки и молоко. Что придумаешь. Мы будем об этом говорить во время готовки завтрака. И ужин. Негоже спать идти голодными. После дойки и управки с животными – ужин. Что осталось и что придумаем. Готовь обед из того, что приготовлено для гостей. Иди. Я пойду переоденусь, и сходим посмотрим, что где есть. Все должны работать каждую минуту. Праздность заставляет придумывать пакости.

Впереди меня шла моя горничная Лара. Она кое–как тащила каменное чудовище свадебного платья. Переодевшись в более простое платье из новых нарядов, вышла во двор. Мужики собирали сучья, палки, старые колья и доски. Показав на кучу спросила: «Куда?» Ответ был: «Жечь». И я кивнула. Зашла в сарай к козам. Они усиленно жевали солому с пола. Всё вычищено и вымыто.

– Чем коз кормите? – крикнула я в глубину сарая.

– Пока ничем. Ждём, когда что–нибудь дадут, —

послышалось из угла.

– Никто ничего не даст. Выводите их на луг. Сами берёте в руки литовки и косите траву на зиму. Сушите и носите в копны. Сколько дней козы зимой будут без еды, столько и буду пороть, по разу от каждой козы, – заявила я, уходя.

– Госпожа, их нельзя на луг. Они разбегутся, не соберём всех! – закричали скотники.

– А зачем собирать? Маток за рога на верёвку привяжете к деревьям. Козлята никуда от матки не убегут. Голова у тебя на что? Думай. Навяжите побольше веников на зиму. Они это любят. Считайте, сколько ушло, сколько пришло. Так легче, – ответила я.

– Мы неграмотные. А толмач с Конунгом уехал, – сказали также из угла.

– Так. Ещё одна проблемка нарисовалась. Решим и это, – сказала я, выходя на свет.

Позвали на обед, и во двор вынесли две бадьи. В маленькой был щёлок. Я зачерпнула в ладошку и обмыла, потом сполоснула в кадушке. Вытерев ручки, зашла в дом. Встала у стола и дождалась, когда все вошли.

– Все садимся за один стол. Но вначале, стоя у своего места, поблагодарим Всевышнего за хлеб на столе.

Все встали молча, склонив головы. Нерешительно, оглядываясь на Малину, стали подходить к столу.

Я села, а они так и остались стоять.

– Ваша молитва затянулась, садимся и едим, что дали, – сказала я громче обычного.

Все кинулись есть. Думаю, это была первая нормальная еда в жизни у некоторых.

– Так будет каждый день. Не забываем мыть руки. Грязь за стол не пущу. Так. С сегодняшнего дня учим буквы и цифры. Мне нужны грамотные люди.

– А если я не смогу выучить, толку не хватит? Что тогда? – спросил молодой и с виду неглупый мужик, жуя куриную лапку.

Он держал в руках сразу два ломтя хлеба, боясь, что не наестся.

– Будешь сараи чистить и коз пасти, – ответила я на вопрос.

– А другие не будут? – также спросил он.

– Где ты толмача у коз видел? – засмеялась я.

– Не может быть такого, – шёпотом ответил мужичок и оглянулся на медленно жующую Малину.

– Почему не может? Всё может. Ты думал когда–нибудь сидеть за одним столом с женой Конунга? Есть хлеб, мясо, пить пиво? Ты это раньше делал? А говоришь, что не может быть. Привезёт Легонт рабов, скот, припасы. Это нужно сосчитать, сложить, записать. Мне одной, что ли, бегать? Будет мне, когда этим заниматься. Даже коз сосчитать некому, – сказала я с сожалением.

После обеда прошли с Малиной по всему селу. Нищета и убожество. Она прятала глаза и молча ходила следом. Ветхие сараюшки и соломенные крыши. Нет даже примитивного камина. Как они здесь зимой живут? Сквозь дощатые двери видно всё убранство хибары. Большой топчан, по всей дальней стене посередине стоит стол из грубо обтёсанного дерева. Две лавки. Всё…

– Как делать тавро? – тихо спросила она, когда вошли на кухню.

– Просто. Кошачья лапа. Четыре подушечки вверху и одна побольше внизу, – нарисовала я рисунок на висевшем обломке зеркала. Оно было запотевшим, от варева, что девки мешали на кухне.

Я думала, она говорит о таврировании скота. Вечером из конюшни слышались возня и стоны.

– Что там происходит? Лара! – окликнула я проходившую мимо меня девушку.

– Ставят клеймо раба. Так положено. Мы теперь рабы Рода Камышового Кота. Хозяина не надо долго искать, сразу видно, чей раб бегает, – сказала она, морщась и перевязывая предплечье.

– Что, кто–то уже в побег собрался? – спросила я, улыбаясь.

– Нет. Нам некуда бежать. Да и кормят хорошо. – сказала девушка, опустив глаза.

– А что, это разве главное? – спросила я, теперь уже с интересом.

– Для нас, рабов, самое главное, больше у нас ничего нет, даже тени, – сказала она с горечью.

7 глава

Ночью мне не спалось. Легонта нет. Кто нас защитит от соседей? Они ведь тоже разные бывают. Кто за чем идёт. Мне как–то не хотелось с клеймом ходить и стариков ублажать. В голову лезли самые грубые и страшные картины насилия.

Утром я сказала всем собравшимся за столом, осмотрев каждого:

– Будем строить крепость. Легонт далеко и приедет не скоро. По реке могут прийти и гости, и враги, и возьмут нас в плен. Где он нас искать будет? Да и кто отдаст добычу? Каждый день каждый из нас, не исключая меня, носим по десять камней с берега. Кто свободен, наковыряйте нам побольше. Чистим Лагуну. Будем строить мол, выходящий в Лагуну. Чтобы прибывшие струги и гости на них под нашими стрелами сами оказались. Перед завтраком – десять, перед обедом – десять и вечером перед ужином. Сама недостающие камни палкой буду выдавать. Это не обсуждается. Закон! Сейчас со сторожами и отметим, где будут стены крепости стоять, где ваши дома, где строить башни сторожевые. Где ворота ставить. Это буква А, а это цифра 1. Вечером спрошу, и ещё поговорим.

На белой печи остался след от угля.

– Мужчины, задержитесь на несколько минут, – сказала я громче обычного.

Мужички толпились в дверях, было видно, что они испуганы и торопились выйти.

– Я приму любые советы по строительству. Мне нужна помощь и подсказки, – заявила я, вставая и подходя к ним вплотную.

Они ушли, и осталось ощущение нереальности происходящего. Мы со сторожами верёвками наметили примерный контур крепости. Утром я осмотрела две небольших кучки камней. Сама принесла десять камней и спросила о тех, кто меня услышал. В обед кучки немного добавились. Снова принесла десять камней. Все выжидали. Вечером я сама выдала каждому палкой недостачу в камнях. Утром камней добавилось, так как на ужин пригласили только меня и ещё трёх женщин. Процесс пошёл. Камни пошли лавиной. Голодать никому не хотелось. Я залезла на крышу своего жилища и осмотрелась. Было всё криво и косо. Ничего, всё выровняется. Заставила каждого залезть и осмотреть. Советов не было.

Хорошо, всё будет по–моему!

Сегодня рыли траншеи под фундамент. Определили четверо ворот. Они, как ни крути, нужны для работ. Это четыре башни и четыре по углам. Много, но в них тоже будут жить люди. Фундамент для домов тоже выкопали. Их получилось двенадцать. Кто в них жить будет? Определили казарму, для морячков и для прибывших рабов. Выкопать решили погреб для рыбы. В путину её много бывает, и зимой накидаем туда снега. Они всё делали, как сонные мухи. Скажу – делают. Не скажу – не видят. Но приказы исполняют чётко и в сроки. Однажды, когда наметили стены и каждый знал свой дом, увидела молодого мужика, сидящего на будущем пороге. Он задумался и меня не заметил, когда я подошла.

– Что грустишь? Задумал какую молодку привезти в дом? Выбор невелик, – пошутила я.

– Нет. Я ведь давно женат, и детки есть. Только они у Медведей остались. Думали, вы и нас–то голодом переморите. Они там сильно голодают. У Медведей самих нет еды. Наши там рабы,

чужаки, и они скоро от голода не смогут ходить, – сказал он с горечью в голосе.

– Так, значит, у меня ещё люди есть? Буквы знаете, писать уже умеете, перепишите всех, кого знаете. Пошлю мужиков, чтоб моё добро забрали. Скажи всем, пусть сразу пишут, потом могут и не отдать. Там сейчас за Конунга женщина, надо под шумок своих и вытащить. Думайте до утра, – сказала я мужичку уже на ходу.

Утром за завтраком стояла гробовая тишина, все ели угрюмо и молча. Никто не поднимал глаз.

– Что за похоронное настроение? Кто–то умер? – спросила я с тревогой.

– Вы правда хотите послать за нашими семьями в Род Медведя? – спросила Малина.

– Да. И вы должны составить списки близких вам людей. Только будьте внимательны. Второй раз они могут не отдать остальных. Надо брать всех и разом. Только голову сломала: как мы их заберём? Стругов нет, дорог не знаем. Как детей тащить? – сказала я, разводя руками в недоумении.

– Вы самое главное разрешите, а мы дотащим. Мы уже составили все списки, хотя не верили. Думали, шутите. По спискам всех отдадут, – заговорили все разом, поднимая невероятный шум.

– Я‑то не шучу. Но вам нужно будет до снега поставить стены домов. В тех лачугах, где сейчас живёте, зимовать нельзя. Тем более с детьми, – сказала я строго.

– Это наши дома, и мы там испокон веку живём. Наши отцы, деды так жили, – возразили мне.

– Договоримся так. К первому снегу вы должны закрыть крыши домов и перебраться за новые стены. Я не дам вам жить в этих халупах. Сожгу их напрочь. Кто идёт за людьми? Малина, собери их в дорогу. Там каждый день – как последний, если дети голодают. И на пополнение выдели немного. Смотрите, детям сразу много не давайте еды. Если они голодают, надо постепенно увеличивать порцию. Малина, отдай им все сухари и воду в баклажках, – приказала я, глядя, как они обнимаются от нахлынувших чувств.

Собрались все, но я отпустила шестерых мужичков. Нас тоже надо было охранять. Дала им неделю сроку. Они прибежали за четыре дня. Ещё издали услышали многоголосый гул и плач. Наши бросились навстречу, тоже крича и причитая. Я вышла на крыльцо дома. Все пришедшие столпились вокруг и оглядывались, не понимая, куда попали и что здесь происходит.

– Я жена Легонта, конунга Рода Камышового Кота, ваша хозяйка. Я приветствую мой прибывший Род. Обещаю, голодать вы не будете. Но работы очень много. Моё слово – Закон! И я не люблю шутить и притворяться. Малина вас разместит и накормит, – сказав это, я отошла в сторону.

Малина вынесла две бадейки и заставила вымыть руки и лица. Они были согласны на всё.

Из дверей дома вкусно пахло свежеиспечённым хлебом и мясом. Тут же сколотили ещё столы и лавки, но места не хватало. Детей решено всегда кормить первыми, потом мужчин, остальное доедают женщины. Малина сегодня постаралась, и дети получили сполна. Они даже плакали, что не могут всё съесть. У наших блестели глаза от счастья. Они уговаривали плачущих деток, что теперь они будут каждый день так кушать.

На мой запрос поделиться хлебом Медведи ответили отказом. Они уже голодали. Мужики сказали, что еды нет вообще. Рабы сидят и ждут очисток и помоев. Когда наши дали детям по сухарю, дети Рода Медведей попытались у них отнять, и пришлось тут же бежать, оставив небольшое имущество. Все бежали, пока были силы. Остановились на привал, и наши немного накормили всех. Они ели мясо и оглядывались, не отберут ли. Так и бежали, зная, что их будут хорошо кормить. Дорогой мужики рассказали, как они жили это время. Как строят крепость и не голодают. Едят за столом, рядом с женой Конунга. Толпа не верила и на все рассказы орала: «Врёшь!» – Сколько человек привели? Все здоровы? – спросила я за столом ходивших к Медведям мужичков.

– Восемьдесят семь человек. Из них половина – дети до десяти лет. Не работники. Их ещё как минимум нужно до двенадцати лет кормить, – сказали мне, как бы извиняясь.

– Что вы меня пугаете? Мальчик уже с пяти лет чувствует себя мужчиной. Составляйте график работ по силам. На рыбалку сходить со старшими, для них только в радость. Снег на санках вывозить можно. С крыши скидывать. Много разных работ, которые выполняются играючи. Определите старшего из мужчин, который будет обучать стрельбе из лука и работе с ножом. Это тоже вставить в график. Я буду обучать буквам и цифрам, – сказала я.

– Вы будете учить детей грамоте? Зачем? – зашумели за столом мужики, а женщины, не понимая сути происходящего и ища подвох, схватили своих чад в охапки.

– Вы недовольны моим решением? Ваши дети не всегда будут рабами, как и вы. У вас будут ещё дети, и вы будете рады знать, что они грамотны, как и вы. Я всё сказала, а мои решения не обсуждаются, – заявила я громко.

Строили быстро. Вчера всех сняла со стен и отправила в лес рубить деревья. Женщины обрубали сучья, сразу шкурили. Мужички тут же пилили и оттаскивали к домам. К первому снегу все жили в своих, каменных домах. Это вам не деревянная хозяйская лачуга. Это Дом. Очень много проблем спихнула на плечи грамотеев. Теперь я только придумывала, а они исполняли. Вначале хмурились и молчали, потом, расчухав, быстро делали. Стены с главными воротами в два метра высотой – это вам не просто так. Крыши домов были вровень, и сторожа ходили теперь по крышам. В первую зиму мы не успели закрыть весь периметр, но и это впечатляло. Я просила охотников осматривать местность, где есть камни. Их не хватало. Я рассказала мужикам, что такое Баня.

Строили под моим присмотром и по моим меркам. В прошлой жизни пришлось нанимать шабашников. Всё приходилось контролировать и ругаться по любому поводу. Здесь я знала все нюансы и учла все недоработки в строительстве. Все были в восторге от бани. Ходили париться по нескольку раз и обливались холодной водой. Женщины тоже не отставали. Разделили банные дни на женские и мужские, пока с моего разрешения не построили на берегу баню только для мужчин. Там уж они отрывались. Разгорячённые, прыгали с мостков в холодную воду и бегали голышом, огородив территорию от любопытных глаз.

8 глава

Прошло четыре весны и четыре лета. Мой муж не появлялся. Мне отстроили огромный терем.

Восемь комнат. Из них – спальня, гардеробная, кабинет, четыре комнаты закрыла, но отделала как гостевые. Может, в будущем это будут детские. Гинекологов здесь нет. Была большая гостиная. Мои молодки замазали стены настолько ровно, не хуже специалистов моего мира. Пол первого этажа выложили обломками камня ровной стороной. Подогнали настолько плотно, что не было и зазоров. В гостевом зале с двух сторон встроили по большому камину, для тепла. Теперь все вечера проводили здесь. Дома мужички надстроили ещё на этаж и сровняли с четырёхметровыми стенами крепости.

Детей прибавилось вдвое. Семьи соревновались у кого больше детей народится. Бабы как с ума сошли. Притащили маленьких, затравленных зверьков. В коростах, завшивленных, голодных. Год понадобился на то, чтобы они не прятали хлеб. Сейчас это уверенные в себе дети. Каждый занят своим делом. Построено двенадцать двухэтажных домов и восемь башен–сторожек. Везде живут люди. Но всего лучше был Пирс. Мы строили и надстраивали его все четыре зимы. Летом вода мешала. Столько мы с ним повозились, пока получилось, как я хотела. Зато красота была и удобство. Струги причаливали боком к крепости, подставляя бока и все надстройки под наши стрелы. Мы проводили ежемесячные учения, чтобы в случае нападения каждый знал своё место. Каждый стоял над своим домом, защищая его от врага. Мы сделали на стене метровые зубцы, и враг не мог достать спрятавшихся защитников.

Пирс был нашей гордостью. Два выходящих в залив мола и поднятая и выложенная камнем набережная. Каскад ступеней разделял набережную и мол. Дорожки в замке тоже были из камня. Кругом на клумбах цвели цветы. Мы из леса натаскали диких яблонь, груш, слив, тутовник, орешник, диких роз и просто шиповника. Всё уже года два нас радовало своими ароматами и плодами.

Все отъелись и повеселели. Я тоже начала приобретать формы. Зная себя, какие я могу вырастить телеса, начала делать по утрам зарядку. Однажды, сидя у затухающего камина, задумалась и не услышала, как на кухне шуршала Малина. А Малина, думаю, как всегда, одна меня не заметила. Я пошла налить себе морс, и мы лоб в лоб столкнулись на кухне. Как мы обе испугались и заорали! Малина с перепугу заорала на меня и стукнула по спине полотенцем, которое держала в руках.

– Что ты, как тень, по дому ходишь? Что не спится? Угомонись уже! Что случилось? Сколько можно себя изводить?

Я, не зная, что придумать, сказала, что пришло в голову.

– Меня Легонт притащил сюда маленькой, хрупкой девочкой. А теперь я тётка, дылда толстомясая. Вдруг он маленьких любит? Будет гнобить и изводить меня и вас всех. Я ведь ничего про забавы в постели не знаю. Вот и пропадём все. Погорим, – схитрила я.

– А ты не тушуйся, приходи к нам на кухню типо помогать и послушай, что говорят озабоченные любовью девки. А я специально буду заводить эти разговоры. Одна голова хорошо, а табором – лучше. Послушаешь, покумекаешь, своё что придумаешь. Меня–то в пятнадцать лет Конунгу отдали. Я успела на мамкиной кухне послушать и поучиться. Только мне не пригодилась эта наука, разные мы оказались по размеру. Любовь и добрые отношения так и не пришли. Больше не хочу ни с кем жить одним домом. Так и буду тебя караулить. Я быстро учусь, второй раз не полезу. Не для меня эта любовь! – с тоской в глазах и голосе сказала Малина.

– Малина, что про меня говорят? Наверно, ругают в хвост и гриву. Я никому спуску не даю, что придумаю, то и заставляю делать. Хмурятся, молчат и делают. А потом ещё и радуются, что всё так удобно и красиво получилось. Устали от моих фантазий? Если это не секрет? – спросила я замешивающую тесто Малину.

– Мы все, не побоюсь этого слова – все – очень благодарны тебе, судьбе, Всевышнему, всем, кто занимается нашими судьбами. Особенно тебе. Ты заставила нас вспомнить, что мы люди, а не рабочая скотина, и поверить в это. Даже Конунг с семьёй этого рода всю жизнь жил в дощатом сарае с соломенной крышей. Мне пришлось троих новорожденных сыновей вынести на мороз сразу после родов. Это ты только разрешила рожать бабам, сколько захотят. Вот они и ополоумели. Рабы могут родить только пятерых, как и свободные. Больше не прокормить. До десяти лет мальчик живёт в семье, потом идёт в ватагу. Становится со временем мужчиной, если не убьют в первом бою. Девочки до двенадцати лет живут при мамке, потом могут продать за еду для Рода. А там они, как правило, погибают. От ранних родов, от каждодневного рабского труда, от чрезмерного ночного покрытия. У охотников – ещё те штуковины. Меня брали, кто хотел, на глазах у мужа. Свёкор так просто не мог заснуть без меня. Усыплю – иду под мужа. Он изобьёт меня сильно, – а я не должна никого при этом разбудить, – и насилует до утра. Потом спит, а я иду на кухню еду готовить. Тут свёкор просыпается – и всё сначала. Как я выжила, не знаю. Второй сын купил девочку–соплюху, а я забеременела, и меня оставили в покое. Девочку вскоре унесли на лёд. Вспоминать больно. Сколько их, было в моей жизни этих соплюх. Я горжусь тем, что умею писать и считать, как я без этого всю жизнь жила? Да и все удивляются, что роптали, когда учились. Только страх перед поркой заставил некоторых учиться. А теперь не нарадуются. Мой отец, дед, муж, отец мужа не умели ни читать, ни писать. Всем этим занимался Толмач. Он сидел за столом рядом с Конунгом, имел всё, как Конунг. Хорошую еду, любую женщину, даже купленную девочку для утех. Мы за тебя – и в огонь, и в воду. Любой сиганёт, не задумываясь, – подняла кверху руки с испачканными в муке ладонями Малина.

– Спасибо, Малина, за добрые слова, мне приятно это слышать. Я стараюсь делать всё по – другому, не как в Роду моей матери. Но что ещё сделать?

Что хотят они для себя? – спросила я, желая услышать ответ.

– Ну, если только морду какашками намазать, – сказала Малина, и мы засмеялись весело и беззаботно.

Так я стала по утрам ходить на кухню, помогать готовить и слушать бесстыдниц. До меня дошло, что я, живя с Сан Санычем, многого могла ещё добиться от него. Век живи, век учись, дурой окочуришься.

9 глава

Года два назад, когда уже стояла крепость и ворота во всех проёмах заняли свои места, к нам пожаловали гости. Спокойно причалили, вышли из стругов и по–хозяйски разбрелись по набережной. Они трогали кусты, обрывая цветы и нюхая запахи.

– Что надо на нашей земле? – спросила я из ворот.

– Конунга давай, говорить будем, – сказал один

из приезжих и шагнул к воротам. Между его ног тут же впилась стрела в камень, не разрешая двигаться без приглашения.

– Я Селина, жена Конунга Легонта, хозяина Рода Камышовый Кот. Могу с вами обсудить дела в отсутствие мужа. Могут зайти двое. Остальных прошу вернуться к стругу. Мои воины не любят шуток, – ответила я и сошла со стены.

Подумав и посоветовавшись друг с другом, вышли двое мужчин, предварительно подняв руку. Им открыли калитку в воротах.

– Как здесь у вас здорово всё устроено! Года три назад здесь ходили, и ничего не было. Пустая деревня. Ни хозяев, ни рабов. А теперь, слышали, у вас можно железом разжиться? – сказал бородач.

– Что из железа надо? Степан, принесите образцы изделий, что у нас есть. Откушайте пива. Сами варим, сами пьём, – ответила я беззаботно.

Малина принесла кружки с пивом и ушла на кухню. Мы так и оставили кухню в тереме. Так же и принимали пищу раздельно. Не стали менять порядок. Первыми ели дети, потом мужики, обсуждая проблемы и планы. Затем ели женщины, доедая, обсуждая. Всем было удобно. Когда охотники искали камни, нашли руду и прибежали ко мне. Я разрешила за теремом построить кузню. Но они построили её за воротами и развлекались, как могли. Нашёлся и кузнец. Вернее, подмастерье. Кузнеца старый Конунг продал за провиант. Все, кто был свободен – у нас теперь случалось и такое, – убегали в кузню. Приносили уже готовую продукцию. Продали несколько ножей охотникам, встреченным на охоте, в лесу. Пошёл слух, что мы имеем железо хорошего качества. Вот они и пришли.

Мои вынесли три разных лопаты, топоры и топорики, вилы, литовки, казаны и котелки, чугунки и ухваты. И много другой мелочёвки. Чем больше выносилось вещей, тем краснее становились лица гостей.

– Что ж вы молчите, что столько делаете нужных вещей? Мы струги за море гоняем, втридорога покупаем. Что хотите за товар? Сторгуемся, – зашумели они.

– Мне нужен хлеб. Мука, пшеница, рожь, без разницы. В любом количестве. Крупы, какие есть, семена овощей. Соль. Возьму всё по курсу. Вы делаете заказ и везёте продукты. Всё без посредников и купцов. За качество отвечаем, для себя делаем. Количество определите сами, после, как осмотрите поближе, – сказала я спокойно, но внутри всё клокотало от возбуждения.

– Договорились. Мы можем взять образцы? – спросили, с надеждой глядя на товар, наши гости.

– Да, конечно. Посоветуйтесь с людьми. И делайте заказ. Степан вас проводит и донесёт товар, – сказала я и кивнула головой Степану.

Купцы ушли, и уже к вечеру был сделан заказ. Я так боялась, что не могла спать ночами. Дело новое, не пробованное. Нам товар нравился, но это не значит, что должен нравиться всем. Через две недели состоялся обмен. Все остались довольны и заключили договор. Мы делаем, они покупают у нас, а нам привозят продукты. Так мы решили проблемы с продуктами.

Я завела правило: на пятилетие мальчугану отец дарил нож. Ватаг у нас нет, но защищать себя должен уметь каждый. Приняли это с большим восхищением. Многие умели ловко кидать ножи и учили молодёжь этому искусству. Каждую неделю устраивали соревнования. Для этого рядом с крепостью построили спортивный городок, и свободные мужики показывали, как правильно стрелять из лука, обходить препятствия по брёвнам, вязать узлы и ставить паруса на стругах. Стругов у нас ещё не было, но уметь они были должны многое. Для женщин, которые пряли пряжу по вечерам, напела несколько «моих» песен. Они пришлись по нраву. Душевные, тихие и романтичные. В свободные вечера, когда заканчивали с уборкой скотины и дворов, выходили на луг возле крепости и водили хороводы – опять же, я была запевалой и заводилой песен и игр. Нужно было как–то развлекать людей и знакомить новые пары, образуя семьи. Завела закон: раз в году, когда, семья не складывалась, можно было мирно, без скандалов, разойтись, но с моего согласия. Новые пары образовывались тут же.

– Что, Затея, опять пригорюнилась? – спросила меня как–то Малина.

– Что–то долго Легонт не едет. Что хоть говорят? Бросил меня, кроху, здесь одну и не показывается. Ни слуху, ни духу. Помер, что ли? – с досадой сказала я, бросая несделанную работу.

– Не гневи Бога такими словами, девка. Он за товаром пошёл, скоро прибудет мало не покажется. Рабов пригонят, скот, припасов навезёт. Ты молодец, нас всех сохранила, ещё и приумножила. В моём Роду, как и в Роду мужа, раб был хуже скотины. Работает в поле, весь промокнет под дождём, а сушиться негде. Рабам очаг не положен. Топить нечем, варить нечего. Утром вновь на работу. Так и замерзали насмерть. Их тут же на лёд оттаскивали. Весной река унесёт. За сезон две трети погибали. Кто их считает? Рабу даже тень не положена, – с горечью рассказала Малина.

– Много тащит, раз столько времени пропадает, – опять не удержалась я.

– Не гневи Бога, говорю, судьба иногда так вывернет – и охнуть не успеешь, как сам рабом станешь, – показала она на ошейник и клеймо на руке.

Каждое утро я как штык была на кухне. Последнее время стала закипать от этих разговоров и стала пропускать эти занятия по подготовке. Применять всё равно было не с кем. Зиму прожили отлично. Рыбы насолили, накоптили, наморозили. Мясо тоже и засолили, и закоптили, и заморозили. Голод для нас давно стал не страшен, и вспоминали детские глазки, полные слёз, как страшный сон.

10 глава

Весной, как прошла большая вода, подошли два незнакомых струга. Мои воины встали на стены и натянули тетиву. Я встала на ворота. Первым сошёл Легонт и шёл в сторону крепости, улыбаясь. Он был грязен и лохмат, каким я его и запомнила с первого раза. Одежда из шкур и полотна была разодрана и в грязи. Кольчуга из коричневых пластин была частично оторвана и болталась на кожаных петлях.

– Что ж ты, моя хозяюшка, неласково встречаешь? Стрелы на меня нацелила? Али не узнала муженька? – кричал он, разводя руки в разные стороны.

– Если бы я знала тебя, милый друг, я бы красную дорожку постелила от струга до спаленки, – я махнула рукой и как стёрла всех со стены.

Открыли ворота полностью, и я спустилась со стены. Легонт только посвистывал, глядя на то, что я натворила. Он с удивлением смотрел на дома, людей в рабских ошейниках, сидящих на лавочках и не падающих вниз при появлении хозяина.

– Я без тебя прибралась маленько, от нечего делать стены подстроила, – показала я на высоту стен.

– Ты смеёшься? А мне нравится. Сразу в спаленку пойдём? – ухватил он меня под локоток.

– Ну, помыться ты не откажешься? А покушать? Малина так старалась. Да и переодеться надо в новое, чистое. Ты ведь не махор какой. Конунг! – сказала я, показывая на лохмотья, оставшиеся от одежды.

Через два часа в зал вошёл Легонт. Он был вымыт и переоделся в новые, сшитые специально для него, удобные вещи. Волосы и борода чисто вымыты, расчёсаны и по правилам заплетены. С ним в зал вошли его близкие друзья и товарищи. Рядом шёл тот, кто передавал меня Легонту со струга на руки. Это был Луис. Мне о нём Малина прошептала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.