Дмитрий Красавин
Королевский сад

Королевский сад

У короля был сад, в котором были собраны растения со всех уголков мира. Король любил прогуляться по его аллеям, отдохнуть от государственных дел.

Однажды ему пришла в голову мысль, поинтересоваться у растущих там деревьев и цветов – счастливы ли они?

Он подошел к могучему дубу, под сенью которого так приятно посидеть в знойный полдень, и спросил:

– Ты счастлив?

– С чего бы это мне быть счастливым? – недовольно пробурчал тот в ответ.

– А почему бы и нет? – искренне удивился король. – Неужели мои садовники плохо за тобой ухаживают?

– Не то, чтобы плохо. Но если б они могли что-нибудь сделать с моими плодами…

– Однако я не вижу на твоих ветвях ни одного поврежденного желудя!

– Это так. Но они все такие мелкие, невзрачные, безвкусные. Мне, сильному и могучему дереву, невыносимо стыдно иметь столь убогие плоды. Они унижают мое достоинство! То ли дело плоды у яблони!

Король направился к яблоне:

– Твои яблочки такие большие, красивые, к тому же очень вкусные и ароматные. Ты счастлива?

– Выдумал тоже! – возмутилась та. – Посмотри на мои ветви – они просто стонут под тяжестью плодов. С таким бременем, о каком счастье можно вести речь? Вот вишня, ей определенно повезло – и вишенки ее легонькие, и цветет она всех красивее в саду!

Король задал свой вопрос вишне.

– Да, мои ягоды меня устраивают, – ответила вишня, – но мое цветенье так кратковременно! То ли дело роза – она цветет почти все лето и каждый ее бутон – само совершенство!

– Ты что, издеваешься? – обиженно отозвалась красавица роза. – У самой, небось, кора гладкая, приятная, а я вся в колючках, как дикобраз.

Так правитель обошел почти все растения и опечаленный уже намеревался возвращаться во дворец, как вдруг в самом дальнем углу сада его внимание привлек чей-то радостный голосок:

– Динь-динь, динь-тирлинь.

Король раздвинул ветки жасмина и увидел среди высокой травы маленький колокольчик, который восторженно вертел головой во все стороны, оглашая полянку радостным звоном.

– Ты что такой радостный? – удивился правитель.

– А как же мне не радоваться? – отозвался тот. – Ведь я расту в королевском саду!

– Но условия, в которых ты растешь, несравненно хуже, чем у других цветов и деревьев. Тебе приходится изо всех сил тянуться вверх, чтобы пробиться к свету через сплетения трав, мои садовники не удобряют твоих корней, не опрыскивают листья, не разрыхляют почву. О тебе никто не заботится!

– О нет, Ваше Величество, Вы ошибаетесь! Да, садовники меня не балуют вниманием. Ну и что? Это такая мелочь. Ведь обо мне заботится весь мир! По утрам я купаюсь в росе. Ночь дает мне отдых, а в полдень моих лепестков касаются лучики Солнца, согревая их своим теплом! Сегодня рядом со мной остановился король и разговаривает как с равным. Жизнь прекрасна! Я так счастлив!

Король нагнулся ниже, заглянул в искрящиеся радостью синие глаза колокольчика и задумался. Что такое счастье? Зависит ли оно от того, как за нами ухаживают, кто о нас заботится или это нечто неуловимое, зависящее от нас самих?

Потом правитель осторожно, чтобы ненароком не задеть нежные лепестки цветка, отпустил ветви и выпрямился. Его сердце наполнилось тихой радостью.

Колокольчик ли явился тому причиной? И да, и нет.

Нет – потому, что эта радость была с ним всегда, никогда не покидала. Каждый из нас создан из вещества, называемого радостью, и никакой «колокольчик» тут не может ничего ни прибавить, ни убавить.

Да – потому, что, сосредотачиваясь на внешнем мире, с годами мы забываем о том, что радость живет не вовне, а внутри нас. И тогда для напоминания нам нужен «колокольчик».

Быть или не быть счастливым – каждый выбирает сам. Не так ли?

Чудесный мост

Игумен со своим келейником возвращались в монастырь, но заплутали и вынуждены были заночевать на обрывистом берегу неведомой таежной речки. Проснувшись поутру, игумен увидел на другой стороне стадо коров и разбудил келейника:

– Илюша, переберись-ка на тот берег, найди пастуха, спроси у него дорогу и умоли дать нам хлебца с молочком, а то что-то я совсем изголодался.

Келейник упал игумену в ноги, попросил благословения и, получив его, радостный скатился вниз к реке. Вода была чистая, прозрачная до самого дна, а ее поверхность переливалась мириадами бликов восходящего солнца, как церковь в Пасху переливается огоньками горящих свечей. Оглядевшись, юноша понял, что брода рядом найти не удастся. Плавать он не умел, но желание игумена для келейника закон, а главное – почитал он своего наставника на равных с Богом. Осенив себя и речку крестным знамением, Илюша заговорил с ней:

– О чистая непорочная река, я преклоняюсь пред тобой как пред совершеннейшим Божьим даром – в тебе нет ни одного изъяна! Мой игумен тоже чист и непорочен! Ты одаряешь своими благодатными водами всех, кто приходит к твоим берегам, и он также одаряет благодатью Божьей всех, кто к нему приходит! Во имя Господа нашего Иисуса Христа, во славу моего игумена пропусти меня на тот берег за молочком для непорочного слуги Божьего.

И случилось чудо: течение реки на миг замерло, мириады солнечных бликов поднялись вверх, и над водой образовался сверкающий мост.

Восхваляя Бога, своего игумена и реку, келейник взошел на этот чудесный мост и, не замочив ног, перешел на противоположный берег.

Спустя какое-то время он тем же путем вернулся обратно с холщовой котомкой за плечами, наполненной хлебом, маслом и молоком.

Игумен, в изумлении наблюдавший за этим чудом с высокого берега и слышавший все, что говорил юноша, бросился к реке, чуть не сбив с ног своего верного слугу, и, перекрестившись, смело ступил на еще не утративший своего блеска чудесный мост. Однако не успел он и до середины дойти, как солнечные блики вновь опустились на поверхность реки. Лишившись опоры, ноги игумена вытянулись, и святой отец камнем пошел ко дну.

Лежать бы ему там до скончания веков, если б не случилось быть рядом пастуху. Не мешкая, тот нырнул в воду и вытащил батюшку на берег. Продрогший, напуганный слуга Божий долго молчал, обсушиваясь и согреваясь возле разведенного пастухом костра, и наконец с обидой в голосе произнес:

– Я тот самый игумен, во славу которого возник этот чудесный мост. Как же могло так случиться, что подо мною он вдруг исчез? Я чуть не утонул!

– Святой отец, я человек малограмотный, – поразмышляв немного, ответствовал ему пастух, – но позвольте, скажу свое мнение.

– Говори!

– Ваш келейник, когда подошел к реке, восхвалял и Бога, и реку, и вас. Его сердце было переполнено благодарностью к Творцу, восхищением красотой и совершенством Его творения. В нем не было места ни для чего другого. А вас всего распирали мысли о собственной значимости. Может, в этом причина?

Весенняя притча

Под скатом крыши полуразвалившегося сарая лежал камень. Он был большой с розовыми прожилками по бокам и темно-серым верхом. Лежал, как и положено валуну, весь свой век на одном месте, взирая на окружающий мир через поток проносящихся над ним тысячелетий.

Пришла очередная весна. Над камнем поселилась хрупкая и капризная сосулька. То ли валун не тем боком повернут был, то ли еще что не так, но он ей сразу не понравился. Ухватившись покрепче за кусок старого рубероида, сосулька вытянулась своим длинным носом к макушке камня и стала на нее капать.

Вначале редко, тщательно прицеливаясь и словно стараясь насладиться произведенным эффектом.

Валун не реагировал. Он ее просто не замечал!

Сосулька принялась капать чаще… Еще чаще…

Дальше – больше. Ближе к полудню ее капли слились в беспрерывную струйку, и… вскоре она вся на воду изошла.

Камень лежит как прежде – чистый, безгрешный. Нежится в лучах теплого апрельского солнышка. Как будто никто на него и не капал.

Все сиюминутное подобно тающей на солнце сосульке.

Кто осознал это, тому не в чем упрекать окружающих, тот способен наслаждаться жизнью в любой ситуации. Даже если на него капают. Не так ли?

Осенние листики

Я нажал на педаль тормоза. Машина послушно остановилась перед светофором. Тотчас же о ветровое стекло ударился сморщенный желтый лист, чем-то напоминающий удивленное человеческое лицо. Раздираемый любопытством, он принялся бесцеремонно разглядывать пассажиров на заднем сиденье. Затем задрожал, скользнул вправо, описал круг по стеклу, резко взмыл вверх и спикировал на стоявший во втором ряду опель. Несколько секунд, замерев на одном месте, пристально всматривался в лица сидящих там людей. Потом что-то более привлекательное вновь заставило его подняться в воздух и устремиться на красный свет через перекресток к противоположной стороне дороги…

Зажегся зеленый. Я выжал сцепление, нажал на газ. То ли старый знакомый, то ли новый листик судорожно чиркнул по стеклу.

Неожиданно подумалось: «А чем осенние листья отличаются от людей? Не подобны ли вихри наших бессчетных желаний осеннему ветру? Нам кажется, что мы свободны, что сами выбираем, как и куда лететь. Но разве человек и его капризы – одно и то же? Разве по сути своей мы не является чем-то большим? Свобода не в том, чтобы тащиться по миру на поводках бесчисленных, постоянно меняющихся желаний, а в том, чтобы всегда и всюду оставаться людьми, выражать свою суть». Вы согласны?

Ветер играет над дорогой осенними листьями – швыряет вверх, собирает в стаи, разбрасывает по сторонам…

Птичка в клетке

Соседскому мальчику подарили птичку в большой клетке с позолоченными прутьями. Неделю или две он наслаждался общением со своим пернатым другом. Но в конце концов из чувства сострадания решил выпустить узника на свободу.

Мальчик поставил клетку на балкон, открыл в ней дверку, а сам вернулся в комнату и стал через стекло наблюдать, как его друг будет расставаться со своей позолоченной тюрьмой.

Вначале «друг» долго и придирчиво осматривал балкон и распахнутое над клеткой небо, потом несколько раз опасливо высунул наружу голову, суетливо вращая ею во все стороны: нет ли во всем этом непривычном для него окружении какого-либо подвоха, и, наконец, вот он долгожданный миг – прыгнул через дверку на пол, взмахнул крыльями и взвился в небо.

Но не прошло и минуты, как птичка вновь опустилась на балкон и поспешно запрыгнула обратно в клетку.

Все последующие попытки выпустить питомца на свободу оказались такими же безуспешными. Пернатый друг выказывал явное предпочтение хоть и тесной, но обжитой, «родной» клетке перед необъятными просторами внешнего мира.

Не так ли и ум человека, соорудивший для себя клетку из прошлых обид, побед, поражений, не решается с ней расстаться – все пережевывает и пережевывает прошлое, упуская настоящее, упуская саму жизнь?!

Дверь в клетке открыта – лети! Весь мир открыт перед тобой! Но…

Королева осеннего сада

Весь мир был желтым: желтый сад, желтое солнце, желтая стена дома, проглядывающая сквозь пожелтевшую листву. И настроение у меня тоже было желтое, осеннее.

Я сидел на краешке мокрой скамейки и смотрел на проходивших мимо людей. Пестрота мелькавших перед глазами лиц и нарядов действовала угнетающе. Извечный диссонанс между природой и человеком казался в тот день особенно ужасным. Конечно, настроение не всегда можно менять в тон времени года. Но хоть какой-то отблеск осени должен же лежать на лицах и в одежде людей? Вот, к примеру, идет парочка влюбленных – хохочут, обнимаются, толкают друг друга. А одеты как? Сплошное безвкусие: на нем синие джинсовые шорты (это осенью-то!), на ней распахнутая до неприличия ослепительно-голубая блузка и розовые брюки.

Эх, люди, люди!

Я долго с грустью смотрел вслед шумной компании подростков, пинками гнавших перед собой пустую банку из-под пепси. А когда все они слились в одно большое, беспрерывно пульсирующее аляповатое пятно, повернул голову в другую сторону и увидел, что на соседнию скамейку присела… Королева осеннего сада!

Да-да, именно Королева, потому что и ее тонкие с опущенными вниз уголками губы, и легкий желтый плащик, и бледно-палевые сапожки – все-все выглядело необычайно осенним. Ниспадающие волнами на плечи рыжие волосы были ей удивительно к лицу и беспредельно гармонировали с красноватыми листьями клена, стоящего чуть поодаль. Большие грустные глаза полнились печалью осени. Следом за Королевой к скамейке подбежала небольшая премиленькая собачонка бежевого цвета с продолговатым серым пятнышком на боку. Улегшись у ног своей хозяйки, она почти слилась с землей.

Поэтичность облика девушки, оттененная грустной лирикой увядающего сада, пробудила в душе прилив нежности. В осеннем воздухе уже прорисовывались строчки стихов, готовые вот-вот тронуть мои губы, как вдруг громкий лай какого-то пса вторгся в этот зыбкий, только-только зарождающийся мир гармонии.

Большой, неуклюжий, он несся вдоль аллеи прямо на нас. Комья грязи, вылетая из-под мощных лап, шлепались на листья, на одежду зазевавшихся прохожих… Судя по скорости и злобному лаю, его намерения явно не отличались благородством.

В памяти моментально ожили светлые образы мушкетеров, романтических рыцарей Средневековья с их мужеством и бескомпромиссностью в поступках, когда дело касалось защиты прекрасных дам. Я, мельком взглянув на прижавшуюся к ногам моей Королевы собачку, бросился наперерез псу, но споткнулся о край бордюра и… распугав флотилию желтых листьев, растянулся во весь рост в громадной луже.

Пес, гигантским перелетел через меня, пронесся мимо Королевы с ее напуганной собачонкой и резко затормозил возле деревянного забора, защищавшего сад со стороны улицы.

На заборе сидел большой рыжий кот, лениво посматривающий одним глазом на истошно лаявшего пса. Он был в полной безопасности. Девушке с собачкой тоже ничего не угрожало.

Все стало до безобразия обыденным и простым. Волосы у моей героини были крашеные, желтый плащ как-то неестественно ярок. И вообще, ей было еще очень далеко до Королевы осеннего сада, иначе бы ее грязно-серая собачонка не лаяла на меня так визгливо, а она сама не смеялась бы так громко в эту грустную осеннюю пору.

Зарисовки

Чтобы душа радовалась

– Бабушка, а почему ты все время улыбаешься?

– А ты почему?

– Потому что я маленькая.

– А я, потому что старенькая – научилась под старость жить так, как душа просит.

– А как она просит?

– Так, чтобы ей радостно было. Ну а коль душе радостно, как тут не улыбаться?

– Бабушка, а где она у тебя?

– Кто?

– Душа.

– А кто ж ее знает?

Маленькая Элизе закусила губку, опустила голову и, тяжко вздохнув, молвила:

– И я не знаю. Как же тогда душа разговаривает, если ее нигде не видно?

– Так и разговаривает. Коль задумаю, скажу или сделаю что непотребное, она печалится, а ее печаль на сердце мне ложится, а угожу ей – радуется…

– Тогда и ты улыбаешься?!

– Ну вот, сама за меня сказала.

– Я тоже печалюсь, когда мамы долго нет. Это плохо?

– Чего ж тут плохого? Попечалиться немного полезно – радость потом ярче светится. Ну а коль сильно печаль одолевать будет, найди того, кому еще печальней и порадуй его чем-нибудь.

– Как же радовать, когда самой плакать хочется?

– А ты попробуй соберись с силами. Порадуешь – и в тебе радости прибавится. Радость – это такая штука, что чем больше человек ею делится, тем больше у него остается.

– Как так?

– Не знаю.

– Ты у меня добренькая, бабушка. И я тоже буду добренькой, чтобы душа радовалась, и все вокруг улыбались.

О Родине

– Мама, что такое Родина?

– А ты, сынок, закрой на минуту глаза, потрогай это слово язычком и подумай сам.

Ванюша послушно сомкнул ресницы и зашептал:

– Родина, родился, рождение…

Через несколько секунд, широко открыв глаза, радостно закричал:

– Родина – это мама!

– Какой ты быстрый, – засмеялась мать. – Подумай немного еще.

– И папа! И тетя Клава, и бабушка с дедушкой. Все наши родственники!

– Не торопись. Закрой снова глаза, послушай это слово в тишине и вспомни все-все, что тебе близко и дорого.

– Родина, родная речь, родные просторы… – зашептал сын.

На некоторое время в комнате установилась тишина, нарушаемая лишь шорохом ветра за окном и отдаленными голосами игравших во дворе детей.

Наконец Ванюша снова открыл глаза и удивленно произнес:

– Родина – это вся Земля со всеми людьми, с нашей кошкой и муравьями в лесу, с пескарями в Пирита и китами в океане.

– Правильно, – похвалила сына мать. – Земля наш большой дом, наша большая Родина.

– А Линда Карловна сегодня в садике говорила, что наша Родина Эстония.

– Это тоже правильно. На Земле много стран, как красок на полотне. Потускнеет одна краска, и полотно станет менее ярким. Беречь родной язык, защищать родную страну – очень-очень важно для всех нас, но еще важнее глядеть на мир открытыми глазами, помнить, что нет чужих стран и чужих языков, чужой культуры, чужой боли, чужой радости – мы все дети Земли, мы все земляне.

– И эстонцы, и русские?

– И эстонцы, и русские.

Почему люди воюют

Первоклассник Андрюша:

– Бабушка, а почему люди воюют друг с другом?

– А почему ты утром с Иришкой воевал?

– Она первая меня стукнула.

– За что?

– Я у нее помаду с блестками из косметички взял, чтобы цветы для мамы нарисовать.

– У тебя же полным-полно и красок, и карандашей. Чего тебе вдруг помадой рисовать вздумалось?

– Ой, бабушка, ты ничего не понимаешь – помадой красивее, она с блестками!

– Ну и как, нарисовал?

– Ага. Как живые получились!

– А почему ты без спросу к ней в косметичку лазил?

– Она бы так мне не дала помаду.

– А если бы она, к примеру, у тебя взяла без спроса мобильник и удалила из него какую-нибудь из игр?

– Зачем?

– Ну, например, чтобы загрузить туда свои видеоклипы.

– Я бы тогда ее мобильник молотком разбил!

– Ну вот, а теперь сам подумай, из-за чего люди воюют.

Андрюша задумался, отпустил голову и через минуту, радостно выпалил:

– Из-за помады!

По маминому наказу

Трехлетняя девочка, увлекаемая за руку отцом, кричит на выходе из городского парка:

– Папа, я в туалет хочу!

Мужчина, не оборачиваясь:

– Только что спрашивал – не хотела, а сейчас хочешь? Терпи теперь до дома.

Заметно прихрамывая на одну ногу, он прибавляет шаг.

Дочка семенит сзади.

– Я сильно хочу.

Отец увеличивает скорость.

Девочка вырывает свою руку и останавливается.

Мужчина поворачивается к дочери:

– Ну что еще?

– Ничего. Мама наказывала, чтобы я тебе не позволяла с больной ножкой бегать, а ты бежишь.

– Так ты же в туалет хочешь!

– Не буду хотеть. Подожди… Вот сейчас.

Под сандалиями девочки появляется маленькая лужица. Она вздыхает и, поднимая глаза к отцу, говорит:

– Теперь не надо спешить, пойдем тихо, как мама наказывала.

О пончиках и любви

Соседка угостила пятилетнего малыша пончиками и, наблюдая, как тот с аппетитом глотает третий пончик подряд, поинтересовалась:

– Любишь пончики?

– Очень!

Игриво:

– А меня?

– И вас.

Минуту спустя, уже серьезно и задумчиво:

– А за что ты меня любишь?

– За пончики!

О безверии

Миша, шести лет, хвастается перед младшим братиком:

– Я арифметику знаю, а ты нет!

– И я знаю! – обиженно возражает тот.

– Тогда скажи, сколько будет – к трем прибавить два?

– Не скажу!

– Значит, не знаешь! Не знаешь, не знаешь… Ха-ха-ха!!!

– Знаю, но тебе не скажу!

– Почему? Ну почему?

– Потому что ты никогда ничему не веришь.

О чуткости

– Дашенька, да ты никак в Саньку влюбилась?

– Ой! А что, заметно?

– Так битый час возле его окон крутишься, как не заметить. И чем только этот шалопай тебя привлек?

– Он такой чуткий, не то что другие!

– Это Санька-то?

– Я себе косичку сделала как у Дженнифер Моррисон – никто не заметил, а он два раза подбегал и дергал за нее.

– Так больно ж?

– До слез. Я даже стукнула его кулаком… Но приятно.

В библиотеке – 1

– У вас «Война и мир» в сокращении есть?

– ???

– Ну так, чтобы страничек на десять – и все ясно.

– Что «все»?

– Ну, кто с кем, когда и где – без лирики, только суть.

– Суть и сокрыта в лирике. Сюжет – всего лишь каркас.

– Тогда мне каркас без сути. Хочу парня эрудицией сразить, чтоб помягче был, чтоб зауважал.

В библиотеке – 2

– Помогите мне найти Карлоса.

– ???

– Ну… как его?..

– Кастанеду?

– Нет.

– Руис Сафона?

– Другого.

– Хуан Карлоса?

– Да нет же!!!

– Может, вы Карла с Карлосом путаете? Карл Линней? Карл Великий?

– Вы сами меня запутали! Который из них живет на крыше?

– Карл Маркс! – неожиданно для всех (да, пожалуй, и для себя), возвысив голос, ответила библиотекарь.

В библиотеке – 3

Библиотекарь в читальном зале подходит к одному из столов и шепчет сидящей за ним девочке:

– Машенька, пожалуйста, не читай так громко, ты мешаешь читать другим.

– А я негромко не умею, – также шепотом отвечает Машенька.

– Тогда читай про себя. Договорились?

– Договорились, про себя даже интереснее.

– Вот и умница!

Библиотекарь на цыпочках отходит от стола.

Машенька громким шепотом окликает ее:

– Вера Павловна, а вы пальчиком, пожалуйста, покажите, где тут в книжке про меня написано?!

Миры, в которых можно петь. Рассказ попутчика

Одно из самых ярких впечатлений моего детства связано с висевшим на стене в прихожей телефоном. Я был слишком мал ростом, чтобы дотянуться до него, но всегда с изумлением наблюдал, как мать или отец снимали трубку и говорили кому-то, сидящему там, внутри: «Пожалуйста, информацию». И не было в этом мире ничего, что бы мог не знать тот, сидящий внутри маленький чудесный человечек. Он говорил родителям, какая будет погода сегодня днем или через неделю, сообщал, в каких кинотеатрах какие идут фильмы…

Однажды, когда взрослых не было дома, я увидел, что на кухне из плинтуса торчит маленький гвоздик. И решил забить его. Достал из папиного инструментального ящика молоток и, придерживая гвоздь указательным пальцем левой руки, чтобы тот не упал, стукнул молотком по шляпке. Молоток соскользнул, и основная тяжесть удара пришлась по пальцу.

Боль была ужасной. Но плакать и кричать не имело никакого смысла – рядом не было никого, кто мог бы меня пожалеть. Сунув палец в рот и посасывая рану, я молча бегал по квартире. Зачем-то толкнул плечом дверь в прихожую. Та распахнулась. И неожиданно меня осенило: телефон! Я быстро притащил с кухни табуретку, подставил ее к стене, забрался, дотянулся до телефонной трубки, поднял ее с рычажка и произнес волшебную фразу:

– Пожалуйста, информацию.

В трубке что-то пару раз щелкнуло, и тихий женский голос мягко произнес:

– Информация.

– Я поранил свой палец молотком, – всхлипывая, пожаловался я в трубку.

– Дома кто-нибудь еще есть? – спросил голос.

– Нет, – ответил я.

– У тебя течет кровь?

– Крови нет, но мне очень больно и палец становится синим.

– У вас есть в доме холодильник?

– Есть.

– Достань оттуда кусочек льда, приложи его к пальцу и держи. Скоро все пройдет. Будь молодцом, – ободрил меня голос.

После этого события я обращался в информацию по всякому случаю. Став школьником, просил находившуюся на другом конце провода женщину помочь мне в решении задач по математике или подсказать по географии, где находится Амазонка. Она знала, как правильно писать слова, чем лучше всего кормить бурундуков в парке. С ней можно было говорить обо всем на свете.

– Не могли бы вы сказать по буквам, как правильно пишется слово «парашют»?

Когда умер наш домашний любимец – кенарь Пит, я тоже позвонил моей спасительнице. Она произнесла обычные фразы, которые говорят взрослые, чтобы успокоить детей. Но я был безутешен.

– Почему от маленькой птички, которая так чудесно щебетала, приносила столько радости в дом, которую все так любили, остался лишь комочек перьев на дне клетки?

Она помолчала некоторое время и затем, вероятно, почувствовав глубину моего горя, тихо сказала:

– Пауль, пожалуйста, всегда помни, что есть и другие миры, в которых можно петь.

Каким-то образом мне стало немного легче от этих слов. Все это было в те далекие времена, когда мы жили в маленьком городке на берегу Тихого океана, недалеко от Сиэтла.

Когда мне исполнилось девять лет, мы переехали на другую сторону континента – в Бостон. Мне очень не хватало того тихого мягкого женского голоса, готового в любую минуту прийти на помощь. Голоса, которому можно было доверить все свои секреты. Я всегда помнил то безмятежное чувство безопасности, защищенности, которое возникало у меня в детстве благодаря незнакомой мне работнице службы информации. В минуты сомнений, жизненных неурядиц я иногда ловил себя на мысли, что будь ее голос в пределах досягаемости, и все проблемы разрешились бы сами собой. Сколько внимания, сердечности, доброты было в этих отношениях женщины и маленького мальчика!

Однажды я возвращался от своей сестры в колледж, и по пути самолет совершил посадку в Сиэтле. У меня имелось полтора часа свободного времени до пересадки. Я набрал номер телефонного оператора в моем родном городке и попросил:

– Пожалуйста, информацию.

К моему удивлению, до боли знакомый голос из детства ответил:

– Информация.

– Не могли бы вы сказать по буквам, как правильно пишется слово «парашют»? – неожиданно для себя произнес я.

В ответ повисла долгая пауза, а затем раздалось:

– Полагаю, ваш палец уже зажил?

Я рассмеялся:

– О! Это действительно вы! Фантастика! Вы даже не представляете, как много значили для меня все это время.

– Вы, возможно, будете удивлены, но и для меня ваши звонки тогда значили очень много. У меня никогда не было детей. Я всегда ожидала от вас звонка как подарка. Мне не просто приятно было быть нужной для вас, но благодаря вам моя жизнь наполнялась гораздо большим смыслом, – ответила женщина.

Я рассказал ей, что часто вспоминал все эти годы наши разговоры по телефону и спросил, не будет ли она возражать, если я позвоню еще раз, когда случится остановиться в Сиэтле.

– Конечно, звоните! – ответила моя собеседница. – Просто спросите Салли, если ответит кто-нибудь другой.

Три месяца спустя я снова оказался в аэропорту Сиэтла.

– Информация, – услышал я в трубке незнакомый женский голос.

Я спросил про Салли.

– Вы ее друг? – запнувшись, спросила женщина.

– Да, и очень старый.

– Мне очень жаль. Последние несколько лет Салли работала у нас на полставки. Она умерла две недели назад.

Я молчал.

– Алло, вы еще здесь? – спросила меня женщина.

– Да, я слушаю.

– Салли оставила небольшую записку на тот случай, если вы позвоните. Прочитать?

– Да, – ответил я.

– Тут написано: «Передайте ему, что есть и другие миры, в которых можно петь. Он знает, что я имею в виду».

Я поблагодарил незнакомку и повесил трубку. Сердце сжималось от печали, но в этой печали был свет.

Монолог музыканта

Какая глупость эти авторские права!

Разве может кто-нибудь, кроме Господа Бога, претендовать в этом мире на авторство?

Да, я написал эту музыку, которой сейчас заполнены соцсети. Перенес прозвучавшие в душе звуки на подвернувшийся под руку бумажный листочек. На следующий день распечатал партии, раздал музыкантам… Но кто автор нотной клинописи? подвернувшегося, довольно кстати, под руку карандаша? бумажного листка и вообще бумаги? Кто автор музыкальных инструментов, благодаря которым музыка зазвучала? Кто научил музыкантов ощущать ее в своих сердцах и передавать слушателям? И самое главное – имею ли я право называть неизвестно откуда проникшую в душу мелодию, своей? Разве могла она заполнить сердце и ум, если б они не были подготовлены к принятию? подготовлены всей моей жизнью: победами, поражениями, обидами, летними дождями, колыбельными песнями мамы?

Маленькая девочка, смеясь, убегала по лугу от старшего брата, а тот, высоко подпрыгивая и нарочито спотыкаясь, пытался ее поймать – эта увиденная накануне сценка непостижимым образом переродилась в звуки. Не будь того луга, той девочки и ее брата, солнца на небе и легкого ветерка – музыка не смогла бы родиться.

Я уже слышу хор возмущенных голосов:

«У каждого автора свой стиль, своя манера подачи. Если все откажутся от авторских прав, сочинения станут безымянными. Слушатель потеряет ориентиры в мире музыки!»

Но я же не о том, чтобы сочинения стали безымянными. Пусть имена остаются. Я о том, что даже самый великий композитор в одиночку равнозначен нулю. О том, что музыка божественна, что ее приход в этот мир может случиться только благодаря вдохновению и труду миллионов людей, солнцу, ветру, звездам, морю… Понятие авторства чрезвычайно условно. Разве не так?

Капелька и океан

На лесную полянку упали лучи восходящего Солнца, разогнали остатки тумана и разбудили дремавшую на изгибе тонкого травяного стебелька капельку росы. Пронизанная светом она с изумлением огляделась вокруг. По всей поляне, то тут то там вспыхивали такие же как она капельки и, покачиваемые ветерком, раскланивались друг с другом:

– Здравствуйте!

– Какое чудесное утро!

– Вы ослепительно прекрасны!

– Вы тоже!

– Здравствуйте!

– Здравствуйте!

Их тонкие голоса сливались в общем хоре в единую песнь летнего утра, в которую вплетались шелест листьев, трели птиц, жужжание пчел… Легкий ветерок коснулся травяного стебелька. В порыве благодарности тот склонился. Наша капелька, не успев прижаться плотнее к шероховатой поверхности, в ужасе заскользила вниз и растеклась бы по земле, но растущая неподалеку ветреница вовремя подставила ей свой узорчатый листик. Теперь сквозь переплетение высоких трав капельке виднелись лишь краешек неба и четыре ее более везучие подружки, продолжавшие сиять в солнечных лучах на лепестках колокольчика. Ах, как они были прекрасны в своей чистоте и блеске! День нарастал, и в какой-то миг все четыре капли, слившись в прозрачное облачко, устремились ввысь к небесной голубизне.

– Куда же вы? Возьмите меня с собой! – Прокричала им вдогонку наша капелька, но ее голосок был слишком тонок, чтобы его услышали.

– Какая я несчастная, никому не нужная, никому не интересная, – прошептала она и собралась было соскользнуть на землю, но подняв взор вверх, вдруг заметила, что краешек небесной сини расцвел радугой солнечных лучей. Капелька перекатилась в центр листика. Солнечные лучики тут же заметили ее, потянулись вниз, нежно обняли, наполнили теплом. Исполненная благодарности она стала таять в их объятиях и в какой-то момент, почувствовав в себе необычайную легкость, подобно капелькам-подружкам, вознеслась вверх к проплывавшему над поляной облачку.

Ах, как тут было весело! Невесомые и неразличимые для посторонних глаз капельки оживленно переговаривались друг с другом, перелетали с место на место, обнимались и вновь разлетались в разные стороны. Сколько интересных историй услышала здесь наша капелька! Одни из ее новых подружек поднялись в небо с широких пальмовых листьев, другие с горных ледников или из горячих гейзеров, взметающихся вверх на Камчатке, а большинство – с поверхности океанов. У каждой из океанских капелек своя истории, но все они обычно начинались со слов: «Когда я была Океаном…».

– А как это – быть Океаном? – спросила наша героиня одну из новых подружек.

– Это значит быть собой и всеми одновременно.

– Разве такое возможно?

Но океанская капелька не успела ответить – кружимая ветром она серебристой снежинкой уже летела вниз, к земле.

Настал вечер. Солнце, разрисовав небо оранжевыми, розовыми и светло-палевыми красками, тихо спряталось за горизонт. Растекаясь и перемешиваясь, краски постепенно потемнели, и на небе одна за другой начали вспыхивать капельки звезд. Ближе к полуночи их стало так много, что не счесть! Теперь, если хорошо приглядеться, можно было заметить, что мириады этих небесных капелек тоже образуют бесчисленное количество больших и малых облачков. А если еще и прислушаться, то можно было услышать, как они переговариваются друг с другом, и их голоса сливаются в завораживающую симфонию звездного океана.

– Ах, так вот что такое «быть собой и всеми одновременно», – прошептала капелька. – Это значит вплетать свой голосок в общую песнь!

Потом в нее закрались сомнения: «Достаточно ли хорош мой голосок? А что будет, если я собьюсь с такта? Может только избранные капельки становятся океаном?»

Неожиданно сверкнула молния, прогрохотал гром. Мелкие и крупные капельки посыпались из набухшей влагой тучи к расстилающейся внизу поверхности океана и, пронзая ее, впитывая в себя соль его вод, становились с ним едиными целым. Разрывая тучу на куски, вздымая к небу волны, ветер крепчал и вдруг сорвал с гребня одной из них нашу героиню, подбросил высоко вверх и закружил в своем неистовом танце. В короткий миг полета она увидела между обрывками туч звезды, летящих вверх и вниз подруг, и вновь упала в океан.

Прошло двести, а может, и двести тысяч лет. Капельки воды в их бесконечном круговороте поднимались к небу, орошали землю, сливались с морями и океанами и однажды утром лучи восходящего Солнца, заглянув на лесную полянку, вновь разбудили нашу героиню на изгибе тонкого травяного стебелька. Пронизанная светом она с изумлением огляделась вокруг…

– Здравствуйте!

– Какое чудесное утро!

– Вы ослепительно прекрасны!

– Вы тоже!

О красоте и самопознании

Вы замечали, что в тот самый миг, когда сердце замирает от соприкосновения с чем-нибудь прекрасным, мы забываем о себе? Нас нет. Мы растворяемся в том, что предстало перед нами. Растворяемся с наслаждением, восторгом, упоением… Время и пространство сворачиваются в одну точку, как это было до начала времен. От чего так?

Я полагаю, от того, что красота не принадлежит этому миру. Напротив, весь мир: от колыбельной песни матери, цветения черемухи и первого поцелуя до усеянного мириадами звезд неба – воплощение Красоты. Разве не так?

И высшая степень Красоты, это, бесспорно, – Любовь. Не просто любовь, как удовлетворение желаний, с ревностью и обидами, а Любовь с большой буквы, как жажда слияния с прекрасным. Жажда, доходящая до жертвенности в своем стремлении защитить Красоту.

Мир катится к гибели не потому, что стороны не могут договориться о всеобщем разоружении, решить проблемы экологии, голода, нищеты, а потому, что мы разучились замечать Красоту, а значит, – разучились любить этот мир, любить саму жизнь, любить все лучшее, что есть в нас самих и в окружающих нас людях.

К сожалению, научить нас этому не может никакая религия. Нельзя с помощью каких-либо таинств, обрядов, заклинаний принудить человека замечать прекрасное. Сами по себе, в отрыве от «внутренней работы» молитвы и ритуалы не способны привести нас к самопознанию, к той тишине, которая объединяет людей за пределами всех различий…

Самопознание – естественное стремление каждого человека, и если с первых самостоятельных шагов по жизни мы будем окружать ребенка любовью и при этом не ломать на свой манер, а уважать как личность, чтобы он также научился уважать окружающих его людей, тогда на смену нам придет новое поколение, с благоговейным трепетом относящееся к Красоте, защищающее и лелеющее ее. Вы согласны?

Зеркало

В гостиной одного старинного особняка висит зеркало.

Если смотреть из левого угла комнаты, то в нем отражаются портреты предков гостеприимного хозяина, его дальних и близких родственников.

Если перейти в правый угол, то в зеркале отразятся украшающие левую стену гостиной гобелены с видами Италии.

Если дверь в гостиную отворена, то поднимающийся по парадной лестнице гость, едва ступив на первую ступеньку, видит в зеркале побеленный потолок и двух гипсовых ангелочков, удерживающих пухлыми ручками массивную цепь бронзовой люстры. А сами ангелочки, будь они живыми существами, увидели бы низ отворенной двери и поднимающегося по парадной лестнице гостя.

Различные наблюдатели могут смотреть в одно и то же зеркало одновременно, но каждый из них будет видеть в нем лишь то отражение, которое соответствует его углу зрения.

Бесчисленные отражения живут в зеркале, не перемешиваясь и не противореча друг другу.

Истинность одного нисколько не умаляет истинности другого.

Воображаю, какой в этом доме возник бы переполох, если бы каждый из наблюдателей допускал истинность только своего угла зрения.

– О каких гобеленах идет речь? – искренне удивлялся бы, стоящий на нижней ступеньке лестницы гость. – Я вижу своими глазами, что в зеркале отражаются ангелочки с цепью!

– Какая цепь? Какие ангелочки? Из зеркала на нас смотрит образ моей прабабушки, запечатленный на портрете художником Воронцовым! – гневно возмутился бы хозяин.

А его жена упрямо и настойчиво призывала бы всех честно и откровенно признать, что в зеркале отражаются итальянские гобелены.

В конце концов, для примирения сторон кто-нибудь предложил бы разбить зеркало.

Слава Богу, оно до сих пор цело.

Общественное сознание подобно несравненно более сложному, более совершенному зеркалу, чем то стекло с отполированной поверхностью, которое висит в гостиной старинного особняка.

Но почему так много в мире людей, искренне полагающих, будто тот образ мира, те идеалы общественного устройства, которые видят они, в равной степени должны восприниматься и всеми другими?

И спорят до хрипоты…

И летят камни…

– Только иудеи хранят чистоту древней веры, христиане и мусульмане отпали от нее, подменив бога лжепророками.

– Дзин-н-нь!

– Ислам – последнее, наиболее совершенное слово Бога. Иудаизм и христианство – анахронизмы.

– Дзин-н-нь!

– Только шииты – истинно правоверные мусульмане, ибо они признают Али ибн Абу Талиба и его потомков единственно законными наследниками и духовными преемниками пророка!

– Дзин-н-нь!

– Только сунниты истинно правоверные мусульмане, ибо они признают духовными преемниками пророка первых четырех халифов – Абу Бакра, Умара, Усмана и Али!

– Дзин-н-нь!

– Православная церковь – единственная, обладающая полнотой и чистотой церковной истины в Духе Святом. Остальные христианские церкви ущербны и неполны, так как откололись от церковного единства.

– Дзин-н-нь!

– Монархия – единственная богоугодная форма государственного правления, республика – «выдумка дьявола», поэтому в либерально-демократических странах происходит размывание понятий добра и зла.

– Дзин-н-нь!

– В странах с либерально-демократическими формами правления закон превалирует над прихотями правителей. Экспорт демократии и либерализма путем поддержки освободительных движений – нравственный долг свободных граждан перед угнетенными народами других стран.

– Дзин-н-нь!

Камни рикошетят, попадают вместо одной цели в другую, иногда ударяют по тем, кто их метнул.

Чего, кажется, проще – поднимись по лестнице, посмотри в зеркало с правой стороны, потом брось взгляд слева.

Если простое стекло может одновременно вмещать бесконечное число различных изображений, то неужели в человеческом обществе многообразие взглядов, мнений, желаний, религий, культур, государственных устройств, обычаев, укладов жизни непременно должно означать наличие непримиримых противоречий?

И всего-то дел – признать многообразие нормой, гарантией от скуки и застоя, достоянием человечества…

Разве это не так?

Но камни летят и летят.

Остроконечные хризантемы

Тот рейс был особенно длинный: на берегу оставалась ты, а со мной – зыбкая вера в чудо. Я верил потому, что хотел верить.

Верить в прочитанное на твоем лице обещание. Обещание ждать – а было ли оно?

И вдруг это известие – ошеломляющее, но уже не подлежащее сомнению. Известие, разрушающее все иллюзии: судно идет под разгрузку в Калининград, а не в Таллин, как предполагалось ранее.

«Да так оно и лучше, – пытался я приободрить себя. – Не увидеть тебя среди встречающих в Таллине было бы больно. А здесь, из-за дальности расстояний, твое отсутствие – перст судьбы, пожелавшей положить конец безосновательным фантазиям».

Равнодушное, тусклое небо нависало тучами над рябью Балтики и бросало на нее снег. Мокрый, холодный, он бил по глазам, лез за шиворот и ручейками стекал по спине.

Снег, снег, снег… Ему не было никакого дела ни до тебя, ни до моих канувших в Лету надежд. Он рождался в небе, чтобы покружиться над палубой и исчезнуть за бортом судна.

Шесть часов мы простояли на рейде. Ночью, раздвигая носом снежную слякоть, судно вошло в канал. Где-то там, на другом его конце, нас ждали шум и огни чужого города.

Узкие ганзейские улочки старого Таллина, вы были такими милыми и уютными для нас. «Были», потому что нам уже не бродить вдвоем по вашей каменной звонкости: долгие четыре месяца следующего рейса, которые начнут свой отсчет через три-четыре дня стоянки, значат слишком много в противовес короткому знакомству двух случайно встретившихся людей.

Зыбкая вера в чудо растаяла, не выдержав натиска действительности.

«Так даже лучше. Так даже лучше», – повторял я про себя как сомнамбула.

Подошел буксир. Застучали каблуки матросов палубной команды. А снег все валит и валит.

На берегу ежатся фигурки встречающих. Восемь человек – не густо. Чужой порт – не все жены летят за сотни миль, чтобы взглянуть на своих мужей, порадоваться встрече и через считаные дни опять проводить их в долгий рейс. Я по-хорошему порадовался немногим счастливчикам и, задернув шторки на иллюминаторе, лег спать.

Мне снились твои желтые глаза, солнечные колечки волос. Ты стояла на Ратушной площади и махала мне рукой. Я побежал. Ты неожиданно прыгнула на вершину белого блестящего айсберга и, смеясь, стала раскачивать растущую на ней пальму. Большие спелые кокосы с грохотом посыпались вниз. Они подскакивали на ледяных боках айсберга, стукались друг о дружку…

Я открыл глаза. В дверь каюты стучали.

– Проснись, тебя к трапу вызывают! – донесся из коридора голос третьего электромеханика.

– Сейчас, – откликнулся я.

Поднялся с койки, плеснул в лицо пригоршню воды из-под крана, подошел к иллюминатору, открыл шторки и выглянул наружу.

Прошло уже четыре часа, как мы пришвартовались к стенке. Снег успел растаять, и только небольшая белая полоска в тени пакгауза напоминала о ночном снегопаде. Прямо перед иллюминатором блестела громадная гора соли. Портовый кран осторожно ставил на причал строп с коробами мороженой рыбы. Светило солнце.

Около трапа, запрокинув голову вверх, прикрыв от солнца козырьком ладони глаза, стояла невысокая худенькая девушка. Она прижимала к груди букет остроконечных хризантем и все время привставала на цыпочки, стремясь возможно скорее преодолеть пространство, разделяющее берег и палубу судна.

Я уже смирился с мыслью, что никогда не увижу тебя, что между нами никогда ничего не будет – ведь тогда я так и не сказал тебе о главном, а ты ничего мне не обещала.

Но это была ты.

Опрокидывающее всякую логику Чудо смеялось и махало мне с берега букетом остроконечных хризантем.

День восьмой

На песчаном берегу реки Времени окруженный со всех сторон Пустотой спал Демиург, а вместе с ним в предвечном сне покоились и сама река, и грядущие миры. Как и почему он решил вдруг проснуться, о том нам знать не дано, но это случилось. Открыв глаза и оглядев все сущее, Демиург принялся размышлять:

– Есть пустота. Есть забывшаяся в блаженном сне река Времени и песок на ее берегах. Есть я и обступившая меня со всех сторон темнота. Все неизменно, статично. Все во власти скуки. Хочется чего-то нового! Но чего?

Он лениво опустил ладонь в прибрежный песок, а когда поднял ее и поднес к глазам, одна песчинка скатились с пальцев божественной руки и, улетая в бездну, пронзила мрак светом.

– Ах, как она прекрасна! – воскликнул Демиург и, проводив взглядом летящую в Пустоту звезду, стал размышлять о красоте. Потом собрался было еще немного подремать, но взгляд случайно коснулся одиноко горящей во тьме звездочки, и сознание обожгла мысль:

– Если я усну, кто будет любоваться этим нежным теплым светом? Вокруг лишь тьма и скука – они не позволят ей гореть!

Стряхнув с себя остатки сна, он принялся двумя руками черпать лежавший на берегу Времени песок и сыпать в Пустоту. В одну горсть удавалось захватить не более десяти тысяч больших и малых песчинок. Стекая с ладоней тонкими струйками, они, радуя глаз Творца, вспыхивали и озаряли кусочки тьмы. Но тьма была настолько огромной, что маленькие звездочки лишь подчеркивали ее необъятность.

30 миллионов раз пришлось Демиургу черпать пригоршнями песок, прежде чем в одном из потаенных уголков темноты образовалось небольшое облачко из 300 миллиардов горящих звезд. Полюбовавшись исходящим от него светом и найдя, что это хорошо, Демиург назвал облачко галактикой, и тут же с новыми силами принялся за работу, создавая одну галактику за другой.

Когда их число превысило 500 миллиардов, запасы песка оказались исчерпанными, а воды реки Времени, хлынули в разлетающуюся во все стороны Вселенную, став ее неотъемлемой частью.

И было утро, и был вечер – день первый.

И снова подкралась к Демиургу спутница безделья – скука. Такая уж у нее природа – стремиться завладеть теми, кто оказывается не у дел. Однако, справедливо опасаясь гнева Творца, скука лишь слегка коснулась его своим крылом и, не осмелившись подступиться вплотную, в свойственной ей манере, решила действовать в обход – подчинить себе вначале Вселенную, и тогда, увидев бесплодность своих созидательных трудов, Демиург сам упадет в ее объятия и вновь забудется вечным сном.

В течение последующих трех-четырех миллиардов лет скука заполнила собой мир, и разбросанные Творцом звездочки-песчинки, одолеваемые ею, одна за другой стали угасать, образуя звездную пыль и газ, которые река Времени, раздвигая границы пространства, уносила в объятия тьмы.

Так бы и канула, только-только зародившаяся Вселенная в небытие, если бы не та, самая первая из сотворенных Демиургом звездочек, сердце которой, более чем у других звезд, было наполнено благодарностью к зажегшему ее и восхитившемуся красотой Творцу. По мере того, как рядом с ней зажигались все новые и новые звезды, благодарность в ней расцветала радостью, желанием гореть ярче и ярче. Но, когда подруги-звезды одна за другой стали угасать, радость сменилась болью. И эта боль, моментально передавшись сердцу Демиурга, обожгла его как собственная – такова природа любящих сердец. Будучи всеведущим, он сразу определил ее причину и, будучи всемудрым, стал размышлять, как можно спасти Вселенную от угасания во тьме. Но никакого логического выхода из создавшейся ситуации найти не удавалось. Все что зарождается, должно когда-нибудь умереть, все что горит – погаснуть. Бессмертие возможно лишь вне времени. Но вне времени царствуют тьма и скука, и более ничего нет. Какой толк от такого бессмертия?

Положение казалось безвыходным. Демиург заплакал. Слезы Творца пронизали Вселенную, все ее потаенные уголки, и произошло чудо – разрозненные частички звездной пыли и газа, пропитавшись слезами любви, потянулись друг к другу. Во тьме одна за другой стали вспыхивать все новые и новые звезды. Это были звезды второго поколения. Когда пришло и им время угасать, их частички также не исчезли в небытии, а соединяясь, образовали звезды третьего поколения. Так, благодаря божественным слезам, среди миллиардов звезд в галактике Млечный Путь (по оценке астрофизиков, в ней насчитывается от 200 до 400 миллиардов звезд) родилась маленькая, знакомая всем нам звездочка, которую Творец назвал Солнце (Солнце – молодая звезда третьего поколения, образовавшаяся из останков звезд первого и второго поколений, по спектральной классификации относится к желтым карликам).

И было утро, и был вечер – день второй.

Демиург не покладая рук продолжал творить. Его любовь проникла в каждую частичку материи, в каждый квант света. Притягиваемые ее силой электроны, закружились вокруг ядер атомов. Атомы стали активно объединяться в молекулы, рождая бесчисленное множество веществ, которые, взаимодействуя друг с другом, создавали, вращающиеся по орбитам вокруг звезд планеты, спутники планет…

Так образовались планеты Солнечной системы, и третьей от светила стала наша Земля (Научные данные указывают, что Земля образовалась из солнечной туманности около 4,54 миллиарда лет назад и вскоре, примерно 4,25 млрд лет назад, на ней возникла жизнь).

Творец украсил ее поверхность океанами, заснеженными вершинами величавых гор, необъятными равнинами, холмами, озерами и реками, а затем вдохнул в них семена жизни. И произросли на Земле цветы и травы, деревья и кусты. И наполнились жизнью ее воды. И зазеленели луга, зашумели леса… И закружились над цветами пчелы, и поднялись в небо птицы, и затрубили в лесах олени. И возрадовался Демиург – эта крошечная планета стала самым прекрасным творением его рук! А красота – цель и смысл творения, вечная, непреходящая его ценность.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.