Франсуа Плас
Королева под снегом

Кристине Бейкер

Все персонажи – вымышленные, даже если черты августейшей героини позаимствованы у ее величества королевы Елизаветы II

1

Обычно Сэм хорошо переносила перелеты. Рейс из Южной Африки Йоханнесбург – Амстердам следовал своим путем без происшествий, но после Альп зоны турбулентности пошли подряд без перерыва. Прогноз обещал сильнейшие снегопады, грозы и град во всей Северной Европе.

Стюардесса прошла по проходу, проверяя, пристегнуты ли ремни. Она усадила пассажира, который задержался поболтать стоя, и резким щелчком захлопнула его багажную полку. Спортивная, загорелая, умело накрашенная, она напоминала Сэм актрису из «Голодных игр» – этот фильм девушка выбрала, чтобы скоротать долгий полет.

Самолет мотало, но стюардесса как ни в чём не бывало дошла до своего места у запасного выхода и застегнула на себе сбрую. Сэм отметила ее безупречно накрашенные ногти – ей самой было далеко до этого. Чувствуя, что на нее смотрят, молодая женщина улыбнулась, и Сэм улыбнулась в ответ, хотя ее улыбка вышла чуточку кривоватой из-за нового нырка самолета.

Сосед, спавший пьяным сном, всхрапнул и уронил голову ей на плечо. Она оттолкнула его и покосилась в иллюминатор, где бились о стекло кристаллики льда. Вдали прорезали тьму вспышки молний – обещанные грозы распространяли свой накал, – словно распускались в толще облаков огромные светящиеся цветы.

Звякнул сигнал, и в динамиках зазвучал голос командира:

– Прошу внимания. Мы начинаем снижение к аэропорту Амстердам-Схипхол. Расчетное время прибытия тринадцать часов тридцать минут по местному времени с опозданием на двадцать минут в силу погодных условий… Температура в Амстердаме минус два градуса Цельсия, снег и сильный ветер…

От снижения заложило уши, и Сэм зажала нос. Она отрегулировала рычажок кондиционера и попыталась расслабиться, но качка снова бросила ее к иллюминатору. За габаритным огоньком в снежном вихре тянулся зубчатый, как пила, след.

Девушка задумалась: как металлическая конструкция этих широких крыльев, таких хрупких на вид, может выдержать подобные нагрузки, не сломавшись и не отвалившись? В трех рядах впереди стюардесса, сидевшая лицом к ней, повесила телефонную трубку и повернулась к стюарду.

Сэм заметила, как тот побледнел.

Динамики снова затрещали, и раздался голос пилота:

– Воздушный контроль сообщил мне, что мы не можем, как предполагалось, приземлиться в аэропорту Амстердам- Схипхол. Из-за сильных снежных заносов наш самолет берет курс на Лондон-Хитроу. Просим вас пристегнуть ремни, убрать столики, привести спинки кресел в вертикальное положение и внимательно перечитать инструкции по безопасности. Компания приносит вам извинения за доставленные неудобства. Будут приняты все меры, чтобы по возможности скорее доставить вас другим рейсом в Амстердам.

Сосед Сэм, проснувшись, издал что-то вроде мышиного писка, не вязавшегося с его массивной фигурой, а за ее спиной какой-то тип дал волю гневу:

– Да что же это за дерьмовая компания? Они на нас совершенно…

Его голос утонул в реве двигателей реактивного самолета, вновь набирающего высоту. Борясь с подступающей паникой, Сэм повернулась к стюардессе, и та подняла большой палец, будто говоря: «Не волнуйтесь, всё будет хорошо». Сэм цеплялась за этот безмолвный разговор, чтобы сладить с дыханием.

Самолет пролетел над пригородами Лондона и заложил вираж над погруженными в полутьму полями. Сэм различала озёра цвета олова и крошечные машинки, медленно катившие за кистями света зажженных фар. Всё остальное было белым, покрытым снегом: дороги, деревья, дома. Неужели на дворе апрель? Самолет выпустил шасси, и от резкого толчка дернулись все головы разом. Сэм почувствовала, что они садятся на посадочную полосу наискосок, по-крабьи.

Шасси коснулись земли, дважды подскочили, пилот заглушил двигатели, и тяжелый лайнер довез до конца посадочной полосы двести шестьдесят восемь пассажиров и экипаж в полном составе без иного ущерба, кроме сильного испуга.

– Дженнифер Лоуренс, – пробормотала Сэм.

Толстый сосед удивленно посмотрел на нее.

– Дженнифер Лоуренс играет в «Голодных играх», – объяснила Сэм, как будто продолжая начатый разговор.

Она сделала смешной жест, адресованный стюардессе, робкое приветствие на японский манер, ладошка веером.

Как только к самолету присоединили трап, пассажиры ринулись открывать багажные отделения, и по всему салону загудели мобильные телефоны.

2

– Как ты, детка, не слишком устала?

– Так себе, daddy[1]. Посадка была просто акробатическая, нам сказали, что возникла проблема с приземлением, а только что сообщили, что мы застряли в Лондоне. Люди обезумели! Дело чуть не кончилось бунтом.

Прижимая телефон к уху, другой рукой волоча за собой чемоданчик на колесиках, Сэм шла в потоке пассажиров по коридорам аэропорта.

– Я тебя очень плохо слышу, – продолжала она, краем глаза косясь на табло.

– Здесь, – повторил отец, – ветер усиливается и то и дело сыплет снег. Амстердам блокирован снегопадом. Машины едут черепашьим шагом, люди на тротуарах падают, как мухи. Вряд ли твой рейс сможет вылететь до завтра.

– Ты хочешь сказать, мне придется заночевать в аэропорту?

Она тревожно оглянулась на своих товарищей по несчастью, угрюмых, недовольных и помятых, словно их подняли с постели. Служащие в форме, в чьи обязанности входило регулировать поток пассажиров, совершенно не справлялись со своей задачей. Она продолжала тише, доверительным тоном:

– Мне совсем не хочется ночевать среди всех этих людей.

– У твоего билета хорошая страховка, Сэм, – смеясь сказал отец. – Компания должна оплатить тебе гостиницу.

– Да, да.

– Ладно, детка, передаю трубку брату, он горит желанием с тобой поговорить.

В трубке раздался тонкий голосок Тео:

– Алло, Сэм?

Она услышала, как он набрал в грудь побольше воздуха, чтобы выпалить единым духом:

– Дом весь в снегу, папа говорит, что можно кататься на санках, я и тебе дам покататься, когда приедешь.

– Супер, Тео.

– А ты правда в Англии? Почему ты в Англии?

– Я села на дрянной самолет, который только и мог что приземлиться в Амстердаме. А он взял и сломался.

– Почему его не взяли на буксир? У них нет летучей аварийки?

– Боюсь, что нет.

– Плохо.

– Так вышло, Тео. Самолеты еще не умеют лечить в воздухе.

– Но ты всё равно приедешь на мой день рождения? Будет весело, покатаемся на санках.

– Конечно, приеду, дурачок.

– Обещаешь?

– Обещаю. Дашь мне папу?

– Да. Чмоки.

– Чмоки.

Толпа густела, и ей пришлось замедлить шаг; зажимая телефон плечом, она рылась в карманах в поисках паспорта.

– Сэм, – сказал наконец голос отца, – не волнуйся, мы что-нибудь придумаем. Тебе лучше?

– Да, но ты не мог бы позвонить маме? – спросила она жалобным голосом. – Я едва успела послать ей сообщение, когда сели…

Нильс на другом конце линии колебался. Диана, его бывшая жена, терпеть не могла, когда он вставал между ней и дочерью. Сэм, готовая расплакаться, настаивала.

– Папа? Здесь такой бардак! В объявлениях ничего не понять, мы ходим по кругу, люди орут друг на друга, я тебя едва слышу. И потом, нет никакой информации. Ноль. Мама с ума сойдет, если мне нечего будет ей сказать.

Голос Нильса в трубке с трудом пробивался сквозь гомон, но Сэм с облегчением услышала ответ, которого ждала:

– Не волнуйся, я всё сделаю. Только перезвони мне, когда что-нибудь узнаешь.

– Спасибо, daddy!

Сэм узнала нескольких пассажиров, смотревших на электронном табло следовавшие одно за другим объявления об отмене рейсов. Служащий аэропорта вызвал в толпе волну, подняв табличку с номером их рейса.

Все устремились к нему, как стадо. Бранились, толкались локтями, лишь бы подойти первыми. Сэм не пришлось идти дальше, фаталистическое выражение лица служащего, его бессильные жесты, ярость одних и досада других ясно дали ей понять, что у нее нет никаких шансов добраться до Амстердама в ближайшие часы. Колесики чемодана нечаянно прокатились по ногам сердитого пассажира.

– Да вы что! Совсем спятили? – прорычал он, хватая девушку за руку и выпустив в ее адрес залп юридических угроз.

Это был ее сосед из самолета, тот самый, что пил и храпел весь полет. Сэм высвободилась с гримасой отвращения и ускорила шаг, а вслед ей неслась ругань.

Толпа, потолок, крики и стук тысяч нервных шагов- молоточков закружились у нее в голове. Она бросилась к туалетам, дыхание зашкаливало, в бронхах свистело. Там тоже была давка. Сэм порылась в рюкзаке, нашла спрей вентолин, поднесла ко рту и вдохнула облачко лекарства, закрыв глаза, прижавшись спиной к фаянсовой плитке, чтобы не сползти на пол.

– Дженнифер, – выдохнула она, вдруг заметив в зеркале напротив стюардессу, которая мыла руки над раковиной.

Та изогнула бровь запятой и указала на себя, ткнув в грудь наманикюренным пальчиком.

– Дженнифер?

Сэм слабо повела рукой, словно хотела стереть слово с доски.

– Вам нехорошо? – встревожилась стюардесса.

Сэм проглотила слезы.

– Сейчас пройдет.

Порывшись в сумочке, стюардесса надорвала маленькую квадратную упаковку.

– Возьмите, – сказала она, протягивая ей влажную салфетку с запахом лимона.

Сэм промокнула лоб и виски. Она была ужасно бледна.

– Может быть, проводить вас в медпункт?

– Спасибо, сейчас пройдет. Я паникую по любому поводу…

– Я наблюдала за вами в полете. Лично я нахожу, что вы держались мужественно.

Сэм мотнула головой. Ей казалось, будто легкие сжимают в тисках.

– Это… люди… – извинилась она. – Когда вокруг толпа, злоба, ненависть… я не могу дышать. С этим никак не сладить. Как подумаю, что придется ночевать здесь, среди этой толпы… ужас.

Стюардесса кивнула, не сводя глаз с девушки: еще подросток, на вид совсем девчонка, но, скорее всего, совершеннолетняя. На застежке-молнии ее рюкзака болталась плюшевая игрушка, маленькая горилла в шортах и каскетке. Занятная девочка.

– Вы одна?

– Да, я летела в Амстердам к отцу, на день рождения моего младшего братишки.

– Можно спросить, как вас зовут?

– Саманта Гёз.

Стюардесса разгладила складки форменного жакета и решилась.

– Окей, Саманта, не обижайтесь, но выглядите вы не лучшим образом. И мне не улыбается оставить вас справляться одной. Отели берут штурмом. Компания забронировала нам номера в двух станциях метро отсюда, а наш командир предпочитает ночевать в своей семье в Лондоне. Так что его номер свободен. Возьмем ваш багаж и поедем со мной, хорошо? Так и мне будет спокойнее, и родителей вы сможете успокоить.

Сэм с облегчением выпрямилась.

– Катрин Стириделос, – представилась стюардесса, протягивая ей руку.

Сэм взяла ее ладошку, словно ухватившись за спасательный круг.

– Спасибо. Вы… В самолете я подумала, что вы похожи на Дженнифер Лоуренс.

Стюардесса сделала большие глаза.

– Вы забавная! Я как минимум на двадцать лет старше ее, и два больших мальчугана ждут меня дома. Вы не нашли для меня сравнения повзрослее?

Смутившись, Сэм закусила губу. Опять она попала пальцем в небо!

– Я вообще-то терпеть не могу мое имя, все зовут меня Сэм.

– Хорошо, Сэм. Кстати, если на то пошло, зовите меня Кэти. Идемте. И улыбнитесь: это приключение!

Сэм с облегчением кивнула и, когда Кэти прошла вперед с веселой гримаской, вдруг приосанилась, и лицо ее просияло широкой улыбкой.

3

Сэм понадобилась секундочка, чтобы сориентироваться, проснувшись в незнакомой комнате. Она вытянула руку, чтобы взять телефон с прикроватной тумбочки, и чертыхнулась, увидев, что уже без четверти девять. За окном по-прежнему шел снег. Она приняла душ, быстро оделась и пошла завтракать.

По «Би-би-си Ньюс» передавали нон-стоп кадры волны холода, парализовавшей Северную Европу. Сэм высмотрела Кэти за столиком в глубине зала с двумя коллегами, та уже махала ей. Пробравшись между стульями, она поставила свой поднос.

Седрик, стюард, скорбно оглядел его содержимое.

– Йогурт и чай! Это всё?

Кэти пихнула его локтем.

– Дай ей проснуться! Ты подкалываешь ее со вчерашнего вечера.

Вчера Сэм ужинала с ними. Сперва оробев за одним столом с экипажем, она мало-помалу освоилась и даже рассказала о себе, приободренная веселым тоном беседы. Она жила в Южной Африке с матерью Дианой, француженкой с Антильских островов, и отчимом Ричардом, профессором американской истории в Мичиганском университете, приглашенным на год в университет Йоханнесбурга. Ее отец занимался обслуживанием ветряных двигателей на море. Он жил в Амстердаме с новой женой Карин, воспитательницей в детском саду.

– И у меня есть чудесный братишка Тео, – закончила она. – Ему исполняется четыре года, я специально прилетела на его день рождения.

– У тебя нет фотографии? – спросила Сара, самая молодая из стюардесс.

Сэм выбрала в телефоне свою любимую.

– Какой миленький!

– А ты с ним говоришь по-французски или по-нидерландски?

– По-английски.

Седрик поднял стакан:

– Happy birthday to you[2], Тео!

Остаток вечера Сэм провела в своем номере и пыталась успокоить мать, глядя на кружащий за окном снег. Отдельные хлопья, словно поддавшись внезапному порыву, отклонялись от своей траектории, летели сквозь завесу собратьев в сиянии фонаря и исчезали в темноте. Она чувствовала себя такой же легкой, как они, такой же бестелесной, во власти ветров или принятых другими решений, неспособной представить себе будущую жизнь.

– Сэм?

Сэм вздрогнула. Кэти протягивала ей кусок поджаренного хлеба.

– Не хочешь тост с мармеладом? Самое что ни на есть british.

– Нет, спасибо, правда, с утра я не могу.

Надо было прислушиваться, чтобы разобрать приглушенный звук телевизора, по-прежнему передающего кадры, снятые повсюду в Европе: застрявшие поезда, регионы, оставшиеся без электричества, начало наводнений. Говорили об угрозе затопления шлюзов на плотине в Сильвертауне. Синоптики в прямом эфире разводили руками. В репортаже из Амстердама люди шли под снежными вихрями. Сгорбившиеся, в развевающейся одежде, они походили на персонажей немого кино, попавших в снежную бурю.

– Мы зависли в Лондоне до завтра, – вздохнула Кэти, в очередной раз заглянув в свой телефон. – Хотим выйти в город, пройтись по Пиккадилли и Камдену. Присоединишься к нам?

– Там полно бутиков и ресторанчиков, – пояснила Сара. – Лично я обожаю гулять по Стейблз-маркету, бывшему конскому рынку.

– Нет, извините, – сказала Сэм, – я… я пойду повидать подругу.

Ответ вылетел сам собой, так быстро, что она сама удивилась.

– Тц-тц, подругу или друга… – пропел Седрик, упершись подбородком в ладони и усиленно делая вид, будто внимательно смотрит телевизор.

– Ты знаешь, где она живет? Лондон ведь большой.

– Где-то недалеко от Сити, кажется.

– У тебя есть ее телефон?

Сэм прикусила губу.

– Только адрес. Я записала его в блокнотик. Мы предпочитаем переписываться по почте.

Кэти вытаращила глаза.

– Пишем друг другу письма, – уточнила Сэм.

– Ты хочешь сказать, в конвертах с марками, я правильно поняла? Мне кажется, ты живешь в прошлом веке! А этот блокнотик у тебя с собой?

Сэм достала его из кармана и отыскала адрес.

– Это в районе Уайтчепел, – констатировала Кэти, заглянув в свой смартфон. – Ты там уже бывала?

– Бр-р… – фыркнул Седрик. – Уайтчепел! Район Джека Потрошителя!

Кэти испепелила его взглядом.

– Но ты хотя бы знаешь, есть ли на дверях кодовый замок или домофон?

Сэм отрицательно покачала головой.

– Но я что-нибудь соображу, – заключила она. – Подожду у двери. Рано или поздно кто-нибудь выйдет или войдет.

– Можешь дать мне твой телефон?

Сэм выпалила номер, и пальцы Кэти порхнули, записывая его. Едва она закончила, как у Сэм звякнуло сообщение.

– Вот, я послала тебе свой эсэмэской, – сказала Кэти. – Позвонишь мне, если что, ладно? А если передумаешь, встречаемся после обеда в Камдене. Или вечером в отеле, скажем, часов в семь-восемь? Поужинаем вместе. Договорились?

Сэм энергично закивала, а в глубине души уже явно начала сомневаться в своей затее. В Южной Африке она жила в закрытом квартале, настоящих друзей не имела, общалась в основном со взрослыми, которые считали ее девчонкой, такой она была робкой. Свою подругу по переписке она никогда не видела вживую. Для нее это было всё равно что отправиться в полярную экспедицию, в погоню за химерой, в незнакомых краях за десять тысяч километров от дома.

Она доела завтрак, не сказав больше ни слова, и пошла к лифту.

– Ты не слишком с ней носишься? – спросил Седрик, повернувшись к Кэти. – Мы знаем эту девчонку только со вчерашнего дня. Тебе нет резона опекать ее как родную дочь. Она совершеннолетняя, вакцинированная, на дворе белый день. Я еще понимаю, если бы она гуляла в мини-юбке по проблемному кварталу в два часа ночи…

Голос Кэти зазвучал на странно низких нотах:

– Это сильнее меня. Она напоминает мне мое первое самостоятельное путешествие: мне было восемнадцать лет, выглядела я на четырнадцать-пятнадцать, всего боялась, постоянно паниковала…

– Смотри, посадишь ее себе на шею. Мало нам в самолете умирающих от страха, пьяниц и психопатов, надо еще заниматься подростками на временной посадке…

– В худшем случае, – добавила Сара, – она может ошибиться домом, когда будет искать свою подругу.

– Может быть. И всё-таки, если с ней что-то случится, я себе не прощу. В ней есть что-то такое, что тревожит меня…

– Что такое?

– Я не знаю. Надлом…

Поднявшись в свой номер, Сэм экипировалась в стиле коммандо: джинсы, кроссовки, две футболки, одна поверх другой, старый свитер с капюшоном и новенький смартфон. Она сунула в рюкзак паспорт, бумажник, вентолин, блокнотик и карандаш. Кое-как расчесав курчавые волосы, она состроила перед зеркалом гримасу и приняла, по ее мнению, сексуальную позу. В зеркале отражалась юная метиска, слегка пухленькая, довольно хорошенькая… по крайней мере, так ей говорили.

Она накинула ветровку, подхватила рюкзак и, взявшись за ручку двери, в последний раз оглянулась на свое отражение.

– Саманта Гёз, London explorer[3], в путь!

4

Элиот и Фергюс вышли из паба. Едва они ступили за порог, холод так и набросился на них. Они подняли воротники и втянули головы в плечи.

Фергюс зажег сигарету, сложив ладони лодочкой и пригнувшись, чтобы защитить пламя. Он длинно выдохнул дым через ноздри, закатив глаза к небу.

– Мне позарез нужны бабки. Он не может взять меня в свой рестик, твой братан?

Элиот повернулся на каблуках.

– Ты серьезно? В прошлый раз ты его не убедил. Смылся, оставив половину посуды в раковине! А всю работу пришлось доделывать мне!

– Проблема с Томом та, что он всегда призывает нас на проекты «Миссия невыполнима», прикинь? А кухня у него для садового гнома! Нагнешься открыть мусорное ведро под раковиной и приложишься о стенку сзади. Выпрямишься – поцелуешь ручку шкафчика. А он не находит ничего лучше, чем устроить банкет ветеранов. Не спрашивай, как они все уместились в зале, я так и не понял, даже притом, что стулья у соседа одолжили. И я не знал, сколько они жрут, эти старые солдаты. Желудки на ножках, да и только. Когда они ушли, в рестике было как после циклона.

– Но ты же согласился, разве нет?

– Я согласился мыть посуду, а не драить кастрюли отбойным молотком. Я свалил, пока не заработал двойной тендинит. Это была самозащита.

Элиот взял у него сигарету и так же выдохнул дым, запрокинув голову.

– Если бы он захотел нанять меня на настоящую работу, – продолжал Фергюс непоколебимо кривить душой, – оформленную по закону, постоянную, тогда окей, я его с потрохами.

– Брось. Он о тебе и слышать больше не хочет.

Лицо Фергюса превратилось в маску оскорбленной невинности, глаза устремились на тротуар, призывая его в свидетели. Он сокрушенно покачивал головой, словно говоря: это выше моего понимания.

– У меня, кажется, есть план на четверг, – сказал Элиот. – Разгрузить полуприцеп на одном складе в Севен-Кингс. Управляющего я знаю, он берет только молодежь, платит вчерную. Отстегивает хорошо, но работа не из легких, предупреждаю. Весь груз надо поднять на третий этаж без лифта.

– Что за груз?

– Старинная мебель.

– Вот радость-то, – буркнул Фергюс. – В котором часу начинать?

– В пять часов… Грузовик едет ночью.

Фергюс присвистнул сквозь зубы.

– В пять утра? А если притащимся зря? Видел, что по телевизору показывают? Дороги превратились в катки. Он запросто может слететь в кювет, твой грузовик.

– Ты идешь или не идешь? Он классный парень, мне доверяет.

Фергюс задумчиво смотрел на тающий дым сигареты.

– Пять утра. Мечта, что тут скажешь… Постой, да она совсем без башни, смотри!

– Ты о ком?

– Черная девчонка, вон там. Идет уткнувшись в смартфон.

Элиот посмотрел в направлении, указанном ему подбородком. Он увидел на другой стороне улицы девушку, она шла медленно, уставившись в экран телефона, в уши были воткнуты наушники. За ней на очень близком расстоянии следовал подозрительный тип, а меньше чем в десяти шагах впереди стоял на стреме мальчишка-подросток, прислонившись к стене, руки в карманах, капюшон низко надвинут на лицо.

Всё произошло очень быстро. Мальчишка, как только она поравнялась с ним, прыгнул на нее и выхватил телефон, в то время как его сообщник толкнул ее и попытался вырвать рюкзак. Девушка завизжала. Она потеряла равновесие и проскользила несколько метров по земле, вцепившись в лямку рюкзака.

– Пустите ее, ублюдки! – закричал Фергюс.

Вспугнутые его криком, воришки пустились наутек. Фергюс метнулся следом, но рука друга резко рванула его назад. Красная махина автобуса, вырулившего справа, едва не задела его, взревел клаксон, и фонтан ледяного снега из-под колес обдал обоих до колен.

– Черт, Фергюс, ну ты даешь! Жить надоело?

Они бегом пересекли шоссе, широко раскинув руки, чтобы не поскользнуться. Воришки уже исчезли за углом, их было не догнать.

Фергюс подбежал первым. Девушка сидела на тротуаре, еще оглушенная, и лихорадочно рылась в рюкзаке. Он увидел в ее руке маленький аэрозольный баллончик и отпрянул, заслонив лицо руками, мало ли, вдруг у нее какая-нибудь пакость для самозащиты, с перцем или слезоточивым газом.

Но вместо того чтобы направить баллончик на него, девушка поднесла его ко рту и глубоко вдохнула, зажмурившись.

Он слегка потряс ее за плечо. Еще крепче сжав в руке лямку рюкзака, она съежилась и отшатнулась.

– Не, да ты чё? – возмутился Фергюс, недовольный, что его причислили к ворам. – У нее чердак поехал! – пожаловался он, повернувшись к Элиоту и призывая его в свидетели.

– Она в шоке, Фергюс, – объяснил тот, – ты ее напугал.

Он присел рядом с девушкой. У нее была смуглая, золотистая кожа. Ореховые глаза в обрамлении длинных черных ресниц, скорее удивленные, чем испуганные, смотрели на него так пристально, что он угадывал свое отражение в черных зрачках.

– Всё хорошо, тебе ничего не грозит, – сказал он как мог мягко. – Мы не бандиты.

Девушка быстро провела рукой по волосам, и от этого простого жеста сердце Элиота понеслось вскачь по незнакомым тропам. Она выпрямилась. Он протянул руку, чтобы помочь ей встать.

– Спасибо, – пробормотала Сэм.

От вентолина стало легче, она немного отдышалась.

– Эти сукины дети свистнули твой мобильник, – констатировал Фергюс, указав подбородком на угол, за которым скрылись грабители.

Сэм кивнула. Тот, который заговорил, был повыше, лет двадцати, с квадратной челюстью, насаженной на длинную шею, и гнусавым голосом. На нем были ботинки на толстой подошве, узкие джинсы, куртка-бомбер и вязаная шапочка, натянутая до ушей.

– Ты Фергюс, если я правильно поняла, – сказала она, попытавшись улыбнуться. – А ты?

От неожиданности Элиот едва смог пробормотать свое имя. У него был вид милого мальчика, изо всех сил старающегося выглядеть крутым. Его лицо могло разом просиять под россыпью веснушек, а живой взгляд придавал особую прелесть робкому выражению.

Снег вокруг сыпал не переставая. Прохожих было мало, шины на мостовой странно поскрипывали, а двое мальчишек походили скорее на фашистиков из крайне правых, чем на ангелов-хранителей, однако именно они ее спасли.

Элиот откашлялся.

– А ты… можно узнать, как тебя зовут?

– Сэм.

Она отвернулась, будто искала какую-то точку вдали, и добавила как бы самой себе:

– Мне надо пойти в полицию.

Фергюс шмыгнул носом и повел плечами.

– Зачем? Они были в капюшонах, а в такой снег на камеры наблюдения рассчитывать не приходится. Никто не найдет этих подонков. А ты тоже хороша, разгуливаешь со смартфоном за восемь сотен и даже не смотришь, куда идешь.

– Я должна предупредить родителей, и надо заблокировать мой телефон.

– Держи, – Элиот протянул ей свой, – позвони им.

– Они… Они не отсюда.

– О, Элиот, – рассмеялся Фергюс, – мисс – принцесса из дальних стран. Прикинь, она живет в Австралии или в Новой Зеландии!

– Недалеко оттуда, – сказала Сэм. – В Южной Африке.

Элиот попятился и убрал телефон в карман парки.

– Извини, я не могу влезать в такие долги, не расплачусь до третьего поколения.

– Но мой отец живет в Амстердаме, – добавила Сэм.

– Можно зайти в интернет-кафе, – предложил Фергюс. – Ты нездешняя, если я правильно понял. Что же ты делаешь в Лондоне?

– Я должна была сегодня быть в Амстердаме и праздновать день рождения моего братишки. Дикая история: мой самолет не смог сесть и приземлился в Хитроу.

– Это не объясняет, что ты делаешь здесь. Для прогулок есть места погламурнее Уайтчепела.

– Кончай, я совершеннолетняя, делаю что хочу. Вы знаете, где полицейский участок?

Они красноречиво переглянулись.

– Ты правда хочешь сообщить в полицию?

– По-моему, это обязательно, для страховки. И потом, телефон был совсем новенький.

Она так и видела ход их мыслей, пока они пытались сложить головоломку каждый со своей стороны. Эта девчонка, якобы совершеннолетняя, еще нуждается в своих родителях, живущих в разных концах света. Она гуляет по кварталу, как туристка, со смартфоном последней модели в руках. Результат: ее ограбили, и, разумеется, она хочет пойти в полицию. Выдумщица, ясен пень, во всяком случае, с приветом. Как не согласиться с ними? С виду всё говорило против нее.

Она протянула руку.

– Я сама справлюсь. Спасибо. Пока.

Элиот пожал ладошку и задержал ее в своей на секунду или две дольше, чем было необходимо. Она бы очень удивилась, если бы узнала его версию. Он находил эту девочку очень привлекательной, да, и… мужественной. Нет уж, столько ублюдков ошивается поблизости, что отпустить ее без телохранителей – вряд ли хорошая идея.

– Это на Боу-роуд, в трех станциях метро, – выдохнул он наконец.

Фергюс ухватил его за локоть и метнул сердитый взгляд.

– Пошли, сваливаем. Я уже задницу отморозил.

Элиот вырвал руку. Девочка уже удалялась.

– Сэм! – крикнул он и побежал за ней. – Подожди, мы тебя проводим!

И добавил тише, повернувшись к приятелю:

– Только до дверей, Фергюс.

Тот присвистнул сквозь зубы.

– Окей, только не показываемся. Нарисоваться в легавке – еще чего не хватало. Опять на меня навешают всех собак.

Сунув руки в карманы, чтобы мало-мальски согреться, они нагнали Сэм. Пошли с обеих сторон, словно выгуливали младшую сестренку, только Элиот держался прямее обычного, а Фергюс нарочито поводил плечами.

5

За время короткой поездки в метро Сэм успела их рассмотреть. Фергюс был более угловатым, с усыпанным прыщами лицом. Правую бровь перечеркивал шрам, результат неудачного пирсинга. Элиот утопал в военного образца парке. Он казался более сдержанным, не таким уверенным в себе, но глаза его так и искрились, стоило ему повернуться к ней.

– Ты служил в армии? – спросила его Сэм.

– Не я, мой отец. В бронетанковых войсках, в Ираке.

– Спасибо Тони, – скрипнул зубами Фергюс.

– Какой Тони? – спросила Сэм.

– Тони Блэр. Забей. Это всё древняя история.

– Лучше не говорить нам про арабов, вот и всё, – раздраженно фыркнул Фергюс.

Сэм приняла к сведению, неприятно пораженная гримасой отвращения на его лице.

– Я этого не говорил, – заметил Элиот. – Это не они послали моего старика под пули.

– А как насчет чернокожих? С ними можно говорить? – вдруг спросила Сэм, вызывающе вздернув подбородок. – Или вы предпочитаете только белую компанию?

– Мы не расисты, – запротестовал Элиот. – Я сам наполовину поляк. И еще у меня друзья повсюду, сечешь? – Он стал загибать пальцы: – Пакистанцы, индийцы, итальянцы, латиносы…

Она с сомнением поджала губки, и он продолжил, исполненный надежды, глядя ей прямо в глаза:

– Южноаф…

Фергюс ткнул его локтем, и Элиот залился краской. Сэм отвернулась, пряча улыбку. «Туше!» – сказала она себе. Они вышли из вагона, смеясь, потому что Фергюс продолжал передразнивать Элиота, перечисляя овощи: картошка, порей, огурцы, помидоры… Парни показали ей полицейский участок на другой стороне улицы.

– Вон тот дом.

Сэм набрала в грудь побольше воздуха. Любое столкновение с официальными властями, будь они воспитательными или медицинскими, вызывало у нее опаску, плавно переходящую в ужас.

– Вы подождете меня? – спросила она дрогнувшим голосом. – Я хотела бы вас отблагодарить. Угощаю. Есть неподалеку кафе, куда я могла бы вас пригласить, типа «Старбакса»?

– Мы в такие не ходим, – ответил Элиот. – У нас своя гордость.

– Там дорого, и в этом районе их всё равно нет, – с фатализмом добавил Фергюс.

Элиот указал пальцем в конец улицы.

– Видишь железнодорожный мост? Перейдешь через него. Сразу за ним, справа, есть маленький индийский ресторанчик. Мы будем ждать тебя перед ним.

* * *

Сэм поднялась на крыльцо полицейского участка. Человек десять ждали своей очереди сделать заявление, и телефон звонил не переставая: непогода вызвала много несчастных случаев. Полицейские сновали туда-сюда, бросая «врачебные» взгляды на человеческий материал, с которым предстояло работать.

Наконец перед ней открылась дверь кабинета. Сэм прочла имя на бейджике, приколотом к гимнастерке его хозяйки: Ребекка Бёрдлоу. Женщина поморщилась, узнав, что Саманта иностранка, и поверила ее возрасту, только внимательно изучив паспорт.

Ухитрившись дать относительно точное описание одежды воров, Сэм замешкалась на вопросе о свидетелях. Элиот и Фергюс помогли ей, но ясно дали понять, что не хотят быть замешанными в ее историю.

Заметив ее смущение, полицейская насторожилась.

– Мисс Гёз, я повторяю вопрос: у вас есть свидетели?

Сэм отрицательно покачала головой.

– Вы не хотите говорить? Вам угрожали?

– Нет!

– Как угодно… Но надеюсь, что вы ничего от меня не скрываете. Это было бы не в ваших интересах.

Ребекка Бёрдлоу отодвинула стул и стала рыться в ящике стола.

– Уличные воришки хорошо организованы. Редко бывает, чтобы они нападали только вдвоем. Обычно работают шайками…

Она разложила на столе несколько фотографий и продолжала:

– Вот эти называют себя Джек-Нож-Ангелы. Промышляют в Уайтчепеле и Шэдвелле. Незаконная торговля, карманные кражи. Нескольких мы взяли, но остальные никак не попадутся в наши сети. Посмотрите хорошенько, не спешите.

Сэм никого не узнала.

– Хорошо, мисс Гёз, вы совершеннолетняя и сама себе хозяйка, но эти подонки никогда не нападают наобум, у них шестое чувство на особенно уязвимых людей. Лондон не опаснее любого другого города, но мы не можем держать под контролем все улицы, и плохая погода не помогает.

Сэм воздержалась от комментариев, только состроила гримаску капризного ребенка, которому досталось не по делу.

Полицейская вздохнула. У нее была дочь, такая же юная и хорошенькая, как эта Саманта, и ей бы очень не понравилось, если бы та потерялась в незнакомом городе.

– Помимо вашей семьи есть кто-нибудь, кому вы могли бы позвонить здесь, в Лондоне?

Сэм помотала головой, потом вдруг вспомнила.

– Есть, есть!

– Отлично. Я очень рада. Могу я записать номер в ваше досье?

– Э-э, вообще-то я не знаю его наизусть. Он был в моем телефоне, том, который украли. Ее зовут Кэти. То есть, я хочу сказать, Катрин.

Пальцы женщины зависли над клавиатурой, брови вопросительно поднялись.

Сэм не поняла, чего от нее ждут.

– Фамилия? – пояснила полицейская.

Лицо Сэм просияло.

– Конечно! Греческая фамилия, – затараторила она, – что-то вроде Стирилидос или Стилиридос. Я должна встретиться с ней в Камдене. Но всё равно, она не живет в Лондоне. Она стюардесса.

На короткий миг глаза Ребекки округлились: уж не издевается ли над ней эта девчонка?

Саманте стало неловко: она почувствовала себя мышонком на препараторском столе.

Хватило бы двух-трех кликов, чтобы найти офис авиакомпании, одного звонка, чтобы получить список экипажа, и фамилия Кэти появилась бы тотчас, как кролик из шляпы фокусника. Полицейская могла бы также позвонить на ресепшен отеля. Возможно, у них есть номер ее мобильного. Но зачем? Кэти вряд ли сделает для нее больше…

– Ладно, – сказала Ребекка Бёрдлоу, хлопнув ладонями по столу. – Вы сообщили вашему телефонному оператору и в страховую компанию?

– Нет еще.

– На ресепшене есть бесплатный телефон.

Она встала, давая понять, что разговор окончен.

– Ваша жалоба зарегистрирована. Если будет что-то новое до вечера, я оставлю сообщение в вашем отеле. Но до отъезда, очень вас прошу, будьте осторожны. Поверьте, у нас и без того хватает работы…

Сэм поднялась и пожала ей руку. В холле она отстояла очередь, чтобы позвонить, но, набрав номер отца, попала на автоответчик. Она наговорила сообщение:

– Папа, это Сэм. Со мной случилась неприятность, у меня украли телефон. Всё хорошо, не волнуйся, никто меня не бил. Я только что заявила о краже в полицию. Извини, что прошу тебя об этом, но, кажется, надо заблокировать номер и сообщить в страховую компанию, будет проще, если ты сделаешь это от себя. Спроси у мамы, у нее все коды. Я прогуляюсь по Лондону и встречусь с друзьями в Камдене. Позвоню тебе вечером из отеля. Целую.

Она глубоко вдохнула и вышла на улицу. Глупость несусветная, но ей неимоверно полегчало. Не оттого, что она подала жалобу, нет, а потому что защитила Элиота и Фергюса.

Стоя у окна, Ребекка Бёрдлоу увидела, как девочка удаляется в сторону железнодорожного моста, вместо того чтобы направиться, как ей бы хотелось, к ближайшей станции метро.

– Какой смысл предостерегать эту мелюзгу, – пробормотала она. – Они сами всё лучше знают.

6

Сэм чуть поколебалась, прежде чем пройти под мост. Она быстро огляделась, вокруг были только прохожие, спешившие по своим делам, никакая шайка не ошивалась поблизости в поисках следующей жертвы. Элиот и Фергюс не хотели ей плохого, она была уверена. Фергюс выглядел более borderline[4], но бросился ей на помощь первым. Что до Элиота, сразу было видно, что он и мухи не обидит. Парни ждали ее, как и было условлено.

– Хотите чего-нибудь поесть? – спросила она. – Я немного проголодалась.

– Нельзя, – сказал Элиот безапелляционным тоном.

– Как это?

– Ты девочка, – объяснил он, разведя руками. – На крайняк ты можешь поставить нам по стаканчику, но пригласить поесть – ни в коем случае.

– Если бы не вы, у меня бы украли рюкзак вдобавок к телефону. Я не имею права вас отблагодарить?

Элиот задумался, нахмурив брови, словно решал про себя философский вопрос или разруливал особо деликатный случай международного протокола.

– Если приглашают, лично я не против, – сказал Фергюс, подталкивая их к дверям. – Можно взять что захотим или мы имеем право только на сандвич?

– Обижаешь! – запротестовала Сэм. – Я же сказала, я вас угощаю.

Они были в зале одни. Сэм заказала чай и самсу; мальчики взяли кебабы и содовую, потому что пива не подавали. Повар уставился в подвешенный над микроволновкой маленький телевизор, где шел болливудский фильм. Музыкальная комедия, сиропная донельзя, с куполами и пальмами, под которыми танцевали девушки, усыпанные драгоценностями. Склонившись набок, подняв одну руку к небу, они кружились в сари мандаринового цвета.

– Сэм, – сказал Элиот, прожевав, – я могу задать тебе один вопрос?

– Смотря какой.

Она отпила глоток обжигающего чая и передумала.

– Валяй.

– Если я правильно понял, ты никогда не была в Лондоне и у тебя в распоряжении только один день.

– Один денек. Часов в семь я встречаюсь с друзьями в отеле, мы вместе ужинаем.

– В отеле! – воскликнул Фергюс, откинувшись на стуле с блаженной миной. – Класс! Я никогда не был в отеле.

Элиот поцокал языком, выказывая свое раздражение. Он и без того робел перед девочкой, а его еще и перебивают…

– А что? – спросил Фергюс, снова наклонившись над столом. – Ты, можно подумать, был?

Элиот предпочел не отвечать. Когда Фергюс задавал такие вопросы, разговор грозил зайти очень далеко.

– А что ты делала здесь? Уайтчепел – не первое место, куда идут туристы.

– Я пришла повидать подругу.

– Она такая же миленькая, как ты, твоя подруга? – насторожился Фергюс.

Сэм поперхнулась, закашлялась и поставила чашку на стол.

– Надеюсь, что нет, – прыснула она и, видя озадаченное лицо Фергюса, расхохоталась.

Тот не понимал, что он сказал смешного, у этой девчонки и впрямь чердак не на месте. Элиот же с нетерпением ждал продолжения.

– Я хочу сказать, она намного старше. Это пожилая дама.

Разочарованный Фергюс повернулся к продавцу кебабов, загипнотизированному покачиванием бедра солистки с ослепительной улыбкой на экране.

Элиот никогда не встречал такой девушки, как Сэм. Сразу было видно, что она культурная, не иначе, из другого мира. Ему казались бесконечно очаровательными ее акцент и тембр голоса.

Внезапное прикосновение пальцев девушки к его руке подействовало на него как легкий электрический разряд.

– Элиот, можешь сказать, где находится Нельсон-стрит?

Он открыл свой телефон, нажал на иконку навигатора. Сэм наклонилась, чтобы лучше видеть, когда он увеличил масштаб большим и указательным пальцами, чтобы показать ей дорогу от входа в метро.

– Ты, – заметил он, – если искала эту улицу, когда тебя обчистили, уже шла в другую сторону.

– Под этим снегом я ничего не видела на экране. И пальцы замерзли.

Плечо Сэм прижалось к его плечу, и Элиот пустился в многословные объяснения, чтобы это продолжалось как можно дольше. Он чувствовал дыхание девушки, вдыхал запах ее волос, и было сладкой пыткой сдерживать себя, чтобы их не потрогать.

– Ладно, – сказал Фергюс, бессовестно вторгшись в их уединение, – думаю, она поняла. Ничего сложного. Вообще-то, – пояснил он, повернувшись к Сэм, – это суперпросто. Выходишь на Уайтчепел, идешь напротив на Кавелл и упираешься прямо в Нельсон-стрит.

– Хочешь, мы пойдем с тобой? – спросил Элиот, не обращая внимания на отчаянную мимику приятеля.

Сэм дернула подбородком с нескрываемым облегчением. Сама себе в этом не признаваясь, она еще ощущала стресс после нападения. Даже есть не могла.

– Вам не трудно?

– Лично я свободен… У меня на сегодня ничего не намечено.

– На другие дни, кстати, тоже… – мрачно добавил Фергюс, косясь на тарелку Сэм. – Ты не ешь свою самсу?

– Бери, – предложила она, отодвинув тарелку, – я больше не хочу.

Она встала и с кошельком в руке пошла расплачиваться. Повар даже не заметил, как она подошла. Завороженный кадрами, он был на другом меридиане, преодолев полдюжины часовых поясов. Он уже воображал себя на месте героя-любовника в шелковом тюрбане, с украшенной каменьями саблей на поясе, и протягивал руки к принцессе, чтобы проворковать ей про свою любовь. Напевая вполголоса их дуэт, он машинально протирал губкой раковину, устремив взгляд на пламенеющие отсветы дворца, озаренного светом свечей.

Он, кстати, отдаленно походил на героя, то же раннее брюшко, те же лоснящиеся усы, те же брови, красиво выгнутые двумя черными дугами.

Сэм вовсе не хотелось отрывать его от грез, она и сама чувствовала на себе взгляд Элиота, и наивное восхищение в его глазах странно ее волновало. Она вздрогнула, когда Фергюс хлопнул ладонью по стойке, чтобы привлечь внимание повара. Тот, недовольный, быстро повозил тряпкой, почесал ухо, нажал кнопки на кассе, выбил чек, дал сдачу и без единого слова вернулся в страну белых слонов.

На улице еще похолодало.

– Ты всегда такая? – спросил Фергюс Сэм, застегивая молнию своего бомбера.

– Какая?

– Ну, не знаю. Ты стояла там у стойки, ждала и молчала, я думал, тоже в фильм вперилась.

– Мы никуда не спешим.

– Странная ты девчонка. Как будто паришь в невесомости. А надо иногда приземляться.

Они доехали на метро до Уайтчепела, пересекли бульвар и пошли вниз по Кавелл-стрит.

Втянув голову в плечи и сунув руки в карманы, девочка стучала зубами от холода, но Элиот не решался взять ее под руку и прижать к себе. Он даже подумал было снять свою военную куртку и набросить ей на плечи как накидку, что казалось ему высшим изыском, но испугался упасть в глазах Фергюса, который посчитал бы, что после такого рыцарского обращения можно в лучшем случае отправляться в психиатрическую лечебницу. Он лишь ускорил шаг, чтобы согреться.

– Номер дома хотя бы у тебя есть? – пошутил Фергюс.

– Не держи меня за дуру, – отбрила его Сэм.

7

Они остановились у трехэтажного дома из темного кирпича, скромного и банального, ничем не отличающегося от соседних. Теперь, когда они пришли, Сэм ужасно боялась разочаровать свою подругу. Все фразы, которые она заготовила заранее, куда-то улетучились, примерно так же было в ее первый визит к психологу. Она так и видела себя перед его дверью, оцепеневшую от страха и готовую к суровому приговору о незначительности своей персоны.

– Ты уверена, что это здесь? – спросил Элиот.

Она достала блокнотик.

– Да, да.

– Имени нет. Позвоним?

Сэм тщетно давила на кнопку звонка.

– Она живет одна?

– Да.

– Попробуй еще раз, может быть, она не слышала.

Новая попытка тоже не увенчалась успехом.

– Или она работает, – предположила Сэм. – Она всегда включает музыку, когда работает.

Фергюс, поморщившись, смерил взглядом фасад.

– Не знаю, что она слушает, но не рэп и не техно. Даже басов не слышно.

– Баха, – пробормотала Сэм себе под нос.

Она позвонила еще раз, дольше. Ответа не было.

Сэм отлично помнила последнее письмо Мэдди.

Если однажды окажешься в Лондоне, заходи ко мне. Предупреждать заранее не надо, я обожаю сюрпризы. Просто позвони в дверь. Я всегда дома, можно сказать, никуда не выхожу и буду очень рада тебя видеть.

Ей и в голову не пришло усомниться в этих словах. Тем более что они были написаны на бумаге с подписью внизу. Красивым наклонным почерком, изящным и энергичным. У самой Сэм почерк был куда более неуклюжим. Диана, ее мать, так и говорила, что Саманта «пишет как курица лапой».

«Мне же не приснилось, – думала она, – это было написано черным по белому. Нельзя же так отпираться от своих слов».

Ей было горько и обидно.

– Окей, – сказал Фергюс. – Не ночевать же нам здесь. Извини, Сэм, но, прежде чем являться к людям, принято звонить. Ясно, никого нет дома. Ты идешь, Элиот?

– Этого не может быть, – пролепетала Сэм.

– Она, может быть, вышла в магазин, – предположил Элиот, – или у нее дела в городе.

– Типа на свиданку пошла, – прыснул Фергюс.

– У нее парализованы ноги, – возразила Сэм. – Вряд ли она рискнет высунуться на улицу в такую погоду, особенно в инвалидном кресле. Тротуары – просто каток.

– Как ее зовут? – спросил Фергюс, открывая телефонный справочник в своем мобильном.

– Если ты ищешь городской номер, это бесполезно, она в красном списке. Даже у меня его нет, – отозвалась Сэм.

У нее сжалось сердце, когда она представила Мэдди в больнице или того хуже. Кому она сможет объяснить, что значила для нее их переписка? Без дружбы Мэдди, без теплоты, которую она выражала так хорошо подобранными словами, Сэм бы не выкарабкалась. Она поклялась себе навестить ее. Погодные условия и вынужденная посадка предоставили ей такой случай раньше, чем она предполагала.

И вот пожалуйста – Мэдди нет.

– Как ее зовут-то? – спросил Фергюс.

– Мэдди.

Он отступил на три шага, сложил руки рупором и завопил во всю силу легких:

– Мэдди? Эгей! Мэдди!

С тротуара напротив Сэм увидела, как шевельнулась занавеска и мелькнуло встревоженное лицо, тотчас снова скрытое тюлем; видение было таким мимолетным, что она не знала, не почудилось ли ей.

– Постой, да она дома, твоя старуха! – возмутился Фергюс. – Охренеть, я только что ее видел.

Он неистово давил на звонок секунд пятнадцать.

Сэм кинулась к нему и дернула за рукав.

– Ты совсем спятил! Прекрати, Фергюс! Пожалуйста, прекрати сейчас же!

Он смерил ее взглядом, резко вырвав руку.

– У тебя и правда чердак не на месте. Придурочная. Вот что я тебе скажу: ты сама не знаешь, чего хочешь! Пошли отсюда! Сваливаем! – распорядился он и подтолкнул Элиота в спину. – Я сыт по маковку.

Красная от стыда и смятения, злая и ужасно раздосадованная Сэм пошла под снегом куда глаза глядят. Элиот, кинувшись вдогонку, угадал сквозь снежную пелену, что она поднимает локоть, чтобы скрыть слезы. Лавируя между машинами, она пересекла Уайтчепел-стрит и скрылась в метро, не сказав «до свидания».

Когда Элиот добежал до ступенек станции, Фергюс схватил его за руку.

– Куда ты намылился, Элиот?

– Пусти.

Фергюс крепче сжал его руку и развернул к себе, полный решимости никуда не отпускать.

– Ты можешь мне объяснить? Ты запал на нее? Точно?

– Дай пройти, говорю!

Он попытался высвободиться, но Фергюс ухватил его за шиворот и приблизился так, что их лбы соприкоснулись.

Вокруг прохожие ускоряли шаг и исчезали в метро. Элиот был в отчаянии. Он не имел никакого желания драться. Да и всё равно весовая категория не та. Наконец Фергюс сжалился над его убитым видом и посторонился, словно открывая невидимую дверь.

– Вали!

Элиот кинулся на лестницу, крикнув:

– Пока, Фергюс! Встретимся у Тома, посмотрим матч.

– Точно, – ухмыльнулся Фергюс. – Я попрошу его положить для тебя пиво в холодильник…

8

Проклиная потерянные драгоценные секунды, Элиот кубарем скатился по ступенькам и помчался по коридорам, без колебаний выбрав направление. Сэм наверняка отправилась в центр города. Он выбежал на перрон, когда поезд уже готов был отправиться. Не обращая внимания на звонок, извещающий о закрытии дверей, он одним прыжком метнулся в вагон, чудом проскочив в щель, и невнятно извинился перед парой, на которую почти упал, когда поезд тронулся. Вцепившись в поручень, он обшарил глазами вагон и высмотрел-таки Сэм в самом конце, на последнем сиденье. Ее кудри виднелись из-за массивной макушки мужчины в каскетке и рабочем комбинезоне. Элиот пошел по проходу, покачиваясь от тряски вагона, который вздрагивал на поворотах, скрипя колесами.

Сэм его не заметила. Она сидела, уставившись на свои ботинки, мрачная, с еще красными от слез глазами.

Он тронул пальцем ее колено; она вздрогнула.

– Как ты?

– Хорошо.

Она вздернула подбородок и огляделась.

– А где Фергюс?

– Не захотел пойти, фиг с ним.

Они проехали две станции, оба замкнувшись в молчании, грохот тряского вагона заменял им разговор. «Эта девочка, – думал Элиот, – таинственная, как запретный край, ее не угадаешь, как тропку в лесу. Она пересекает весь Лондон, чтобы навестить старушку за занавеской, а когда наконец видит ее, идет на попятный и раскисает прямо под окном».

– Ты куда сейчас, Сэм?

– В Камден.

– Просто так?

– У меня вроде как там свидание. С друзьями, я хочу сказать, с людьми…

Он наморщил лоб, будто размышляя.

– Знаешь, что я думаю?

Она покачала головой.

– Я думаю, у тебя очень много друзей в Лондоне для человека, который никого здесь не знает.

Она сдавленно прыснула.

– Такой ты мне больше нравишься, – заметил он.

Сэм робко отодвинула прядь волос, открывая лицо. Этот непосредственный жест обладал неуловимой грацией ласки. У Элиота закружилась голова.

– Фергюс очень на меня сердит?

– Да нет. Знаешь, для него девушки… Ему не надо лишних…

– Лишних чего?

– Лишних… сложностей, понимаешь?

– Понимаю. Как с друзьями, да?

– Ну, всё-таки нет! По крайней мере, надеюсь, потому что его лучший друг – я, – ответил он, вращая глазами.

На этот раз она заразительно расхохоталась под гневным взглядом ближайшего соседа, уткнувшегося в газету. Нет ничего хуже, чем когда тебя отвлекают от чтения спортивных страниц, словно говорил он, подергивая подбородком. Элиот указал на него Сэм быстрым движением глаз, подняв брови, и всякий раз, когда мужчина раздраженно расправлял газету, словно знамя, их снова разбирал смех. Элиот сгорал от желания взять ее за руку, украдкой сорвать поцелуй. Когда они успокоились, Сэм наклонилась и заговорила тише, доверительным тоном:

– Знаешь, Элиот, иногда я думаю, что люди правы, я действительно немного с приветом.

Естественно, она ожидала, что он возразит, даже надеялась на это. На худой конец, он мог бы сделать это из вежливости. Но он молчал, сосредоточенно глядя на что-то невидимое другим под полом, как будто ответ требовал долгой внутренней борьбы и пробивал себе дорогу, расталкивая доводы против, толпившиеся в глубине его мозга. Вопрос повис и стал тяжелым от последовавшей за ним тишины. Сэм закусила губу.

Поезд замедлил ход, въезжая на станцию, и возникшая сутолока послужила отвлекающим маневром. Пара рядом поднялась, освободив два места, а любитель спорта, воспользовавшись этим, вытянул ноги. Элиот протиснулся и сел на сиденье напротив Сэм. Наклонившись в проход так, что его лицо было на одном уровне с лицом девочки, он продолжал разговор чуть дрогнувшим голосом:

– Я могу ответить тебе честно?

Встревожившись, она сощурила глаза. «Только бы он не сказал мне, что люди правы. Что я ненормальная. Я умру на месте от стыда».

– Я, в общем-то, согласен с Фергюсом. Я не думаю, что ты вправду хотела увидеть эту старуху. Я хочу сказать, твою подругу.

«Черт-те что», – подумала Сэм, задетая за живое. Она поднесла пальцы к губам, как будто хотела погрызть ногти.

– Почему ты так говоришь?

– Честно, Сэм, мы же были у ее двери. Достаточно было проявить настойчивость…

– Постой, ты думаешь, что я устроила весь этот цирк…

– Не сердись. Я тебя ни в чём не упрекаю, но, по-моему, Фергюс прав. Можно было продолжать звонить. Я согласен с ним: ты сама не знаешь, чего хочешь.

Ее лицо вспыхнуло, как от пощечины.

– Откуда ему знать, твоему Фергюсу, чего я хочу? – спросила она искаженным от гнева голосом.

Элиот ответил, невольно повысив тон:

– Извини, но я был там. Мы ее видели, старуху, окей? Она была у окна. Все ее видели.

– В том-то и проблема…

Элиот поднял брови.

– Объясни!

Сэм скрестила руки, нарочито склонившись к газете соседа.

– Ничего, ничего…

– Мы были лишними, это ты хочешь сказать?

Тут ее прорвало.

– Вот именно! Я ведь тоже ее видела, а ты как думал? Я не идиотка. По-твоему, человек, который живет один, да еще инвалид, может открыть кому ни попадя? Поставь себя на ее место, Элиот. Неужели это трудно понять? Фергюс ревет как ишак посреди улицы «Мэдди!», ты хихикаешь, а я посередке между вами. Ну вот, для нее и я туда же. Она закрыла занавеску. Три хулигана орут под ее окном: естественно, она испугалась. Надо еще сказать, что вы в вашем прикиде…

– Что наш прикид? Насколько я помню, когда на тебя напали, наш прикид тебя не смущал. Мы хороши, чтобы спасти тебя от ублюдков, а потом бай-бай, валите восвояси, так? Мы портим картину? Тебе не нравится куртка моего старика? Ты будешь меня учить, как мне одеваться? Давай дальше, если на то пошло, ты уже почти обозвала меня расистом, хотя даже не знаешь, кто я.

Элиот перевел дыхание, сам удивившись посыпавшимся как горох словам. Он уже злился на себя, но увидел, что она дрогнула, и новая волна гнева затопила его, прорвав последнюю плотину.

Он ткнул пальцем, словно нанося последний удар, жестоко, злобно.

– И не вздумай больше учить меня насчет Фергюса, слышишь? Ты не стоишь его мизинца. Он чуть не попал под автобус, так спешил к тебе на помощь, и, честно говоря, не стоило. Мещаночка, вот ты кто!

«Хорошо припечатал», – подумал мужчина с газетой – даже его достали разбушевавшиеся страсти. Отвлекшись от хроники боксерского матча в Манчестере, он прислушался, чтобы проникнуть за кулисы их ссоры тайным зрителем. Рефлекс и удар у этого парня что надо. Всё равно что прямой в челюсть. Точное попадание! Такой удар заслуживает ответа того же калибра. Он покосился на девушку, прикидывая возможности ее реакции. Та же категория, руки покороче, вес не тот. Не уверена в себе, но импульсивна и может быть жестокой, если ее достать. Она получила по полной, переваривает, но еще не в нокауте. Интенсивная атака, самозащиты ноль, и не надо забывать, что она начала первая… Да и высоко задрала планку, фактически назвав его хулиганом.

Что она скажет? Что сделает? Как ответит? Хорошей затрещиной? Как знать…

Ничего. Она не ответила ничего. Глухо, как в танке. Он вскочил – выходить, – свернув газету. Мальчонка в военной куртке выиграл по очкам в первом же раунде. «Сегодняшней молодежи пороху не хватает, – думал мужчина, ускоряя шаг. – Годятся разве что для рубрики „Кроссворды“, да и то…»

Сэм для вида рылась в рюкзаке, а Элиот смотрел ей прямо в лицо. Она уступила место молодой матери с маленькой девочкой и понуро присоединилась к толпе у дверей. Поезд остановился, двери разъехались. Проталкиваясь между людьми, начавшими выходить, Сэм вернулась: ее вдруг загрызла совесть. Нагнувшись, она ласково коснулась кончиками пальцев щеки юноши. Невероятно медленным был этот жест против течения, когда поток уже уносил ее. Решительно, не все люди живут в одном пространстве-времени.

– Прощай, Элиот. Ты был прав насчет Фергюса, я не стою его мизинца. Я вообще не стою ничьего мизинца.

Элиот уклонился, отвернув голову. Он не сделал ни единого движения, чтобы удержать ее. Но когда двери закрылись и она смешалась с потоком пассажиров, когда он увидел ее кудри, танцующие среди безымянного стада, и вдруг понял, что не увидит ее, наверно, больше никогда – это «никогда» резануло бесповоротно, как лезвие ножа, – горький ком поднялся из глубины его нутра. Он дал волю слезам, не обращая внимания на насмешливые или жалостливые взгляды, бесстыдно, не сдерживаясь, сам по себе.

Маленькая девочка, удивившись, склонилась в его сторону, и ее рот нарисовал идеальное О на личике китайской куклы.

– Почему он плачет?

– Ничего, милая, это взрослые дела, – ответила мать с ноткой грусти, – он влюблен…

Девочка повернулась к ней, ожидая продолжения.

– …но сам этого не знает, – заключила мама и крепко обняла ее.

Сэм пересела на Северную линию и поехала в Камден-Таун. Выйдя со станции, она плотнее запахнула воротник ветровки. Снег всё шел. В кафе за витринами новостные программы телевидения показывали нон-стоп лыжников и детей на санках на холмах Гринвича и в Примроуз-Хилл. Она старалась идти быстро, чтобы согреться, но ее била неудержимая дрожь. Холод проникал спереди и сзади, морозил пальцы и леденил сердце. Фасады были украшены немыслимыми рекламными скульптурами, голова слона торчала из муляжа индийского дворца, красовались готические героини в полном макияже и гигантские туфли на фоне английского флага, висел на кирпичной стене дракон, его длинный язык тянулся к прохожим. Ярмарочное гулянье за полярным кругом. Исходившее от него фальшивое веселье окончательно деморализовало ее, вышедшую не вполне невредимой из страшной игры в войнушку.

Следуя за толпой и проклиная свою неистребимую неуклюжесть, Сэм зашла в магазинчик одежды, купила себе вязаную шапку с гербом клуба «Челси» и пуховик в крупных цветах, последние зимние вещи, отыскавшиеся в дальнем углу магазина. Ничего безобразнее она, наверно, никогда не носила. Она сунула скатанную ветровку в большой карман рюкзака, зубами оторвала ярлыки с новых приобретений и сразу надела их.

В витринах отражался ее силуэт в капюшоне, отделанном синтетическим мехом, и она казалась себе инуиткой. В ней боролись грусть и обида, было стыдно, что она унизила Элиота, когда так хотела его обнять. Она зашла в фастфуд и уселась с тепловатым кофе на высокий стул, лицом к улице.

Сэм думала о Мэдди, вспоминала ее фарфоровое лицо, мельком увиденное за занавеской. Она надеялась, что старушка не узнала среди трех молодых людей, вопивших под ее окнами, девушку, пришедшую ее навестить.

Мэдди, такая классная, всегда называвшая ее в письмах «дорогая Саманта».

Она единственная так делала.

Для всех остальных существование девушки было короче щелчка пальцев: «Сэм».

Этим всё о ней и сказано.

9

– Нет, я не верю своим ушам!

Диана, мать Сэм, рвала и метала. Прижимая к уху мобильный телефон, она расхаживала взад-вперед по гостиной и пересыпала разговор ядовитыми замечаниями:

– Ты не можешь мне сказать, где она? И вот так спокойно сообщаешь, что с ней невозможно связаться?

– …

– Я знаю, что она в Лондоне. Прелестный городишко с населением в несколько миллионов жителей, это есть во всех путеводителях.

– …

– Она тебе позвонила, ты отец! Что можем сделать мы здесь, на расстоянии десяти тысяч километров?

– …

– Нет, она еще маленькая! И ты это прекрасно знаешь! Господи, Нильс, когда же я смогу на тебя положиться?

– …

– Ладно, я поняла! Брось!

Она отключилась и швырнула телефон на диван, припечатав звучным ругательством. Потом повернулась к Ричарду, чтобы вкратце изложить ему ситуацию.

– У Саманты больше нет мобильного.

– Да, я, кажется, понял. Но стоит ли так психовать? Девочка звонила тебе вчера вечером. Она забыла его в отеле или потеряла?

В подобных ситуациях у Ричарда был просто талант ее нервировать. Всегда спокойный, всегда уравновешенный. Диана встала перед ним, скрестив на груди руки.

– Его у нее украли прямо на улице.

Ричард разом побледнел.

– Ее побили?

– Нет, нет, Нильс уверяет, что нет.

– С ней всё хорошо?

– Она оставила сообщение Нильсу из полицейского участка.

– Он перезвонил?

– Да, но ничего нового ему не сказали. Судя по всему, всё произошло очень быстро, на Сэм напали, когда она пыталась сориентироваться на улице. Она не пострадала. Заявила о краже в полицию. В сообщении она сказала, что встречается с друзьями в Камдене.

– Ладно, тем лучше, – успокоился Ричард.

Диана отстранилась и гневно завращала глазами.

– Тем лучше? Это всё, что ты можешь сказать?

– Меня это касается так же, как и тебя, Диана. Я просто рад узнать, что Сэм не пострадала. Кража мобильного – обычное дело, где угодно может случиться, особенно когда ты молод. Главное, что ей не сделали ничего плохого.

– Ну, знаешь! Ты еще будешь приводить мне статистику! Это не где угодно, это в Лондоне, и это не кто угодно, а моя дочь, Саманта! На нее напали!

– Наша дочь, если ты забыла.

Ричард надеялся переждать грозу, но надвигался циклон.

– И потом, будь любезен, – продолжала Диана, – избавь меня от твоих исследований о насилии и преступности. Если только ты не в злачном квартале Нового Орлеана или Соуэто[5], если поблизости нет расовых бунтов, горящих зданий, крови в сточной канаве, если ты не слышишь выстрелов и над головой не кружат вертолеты, для тебя всё в порядке. Можно спать спокойно! С тобой либо социальный мир, либо гражданская война.

– Диана, к чему так заводиться? Когда я говорю, что она не пострадала, это не значит, что ничего не случилось. Судя по всему, она справилась с ситуацией. У всех у нас бывали в жизни такие моменты, все сталкиваются с неприятностями. Главное в таких случаях пережить и идти дальше, верно? Согласись, могло быть гораздо хуже.

Диана круто развернулась на месте.

– Ах, ты тоже так думаешь? Замечательно! Ей-богу, вы сговорились с Нильсом, что ли? Тогда браво! Тот же анализ, те же речи. Какие-то хулиганы ограбили Сэм посреди улицы, она одна в Лондоне не знаю с кем, но всё хорошо.

– Ей восемнадцать лет, Диана. Она свободно говорит по-английски, и с какой стати с ней должно еще что-то случиться? Я уверен, что всё будет в порядке.

Отодвинув стеклянную створку французского окна, Диана вышла на балкон и облокотилась на перила, устремив взгляд на красные крыши и пальмы в садах. Ричард обнял ее за плечи. Она напрягла спину и вздохнула:

– Это случилось сегодня утром, и с тех пор никаких вестей. А я сижу здесь и ничего не могу сделать…

– Поставь себя на ее место, она сделала всё что нужно, предупредила нас, у нее осталось немного времени, чтобы посмотреть город… не будет же она звонить нам каждые три часа. Я ей немного завидую, Лондон, должно быть, прекрасен под снегом…

– Но ты-то знаешь, что ей нелегко! Мобильный был условием, без него она не уехала бы.

– Твоим условием, Диана. Сэм может прожить без него. Мы оба это знаем.

– Она еще маленькая. Я не должна была ее отпускать.

Ричард почувствовал, что это ее убеждение трудно будет переломить. Он продолжал так ласково и твердо, как только мог:

– Так ты никогда ее не отпустишь. Ей гораздо лучше, она полна жизни. Она была так рада, что летит одна на день рождения Тео. Помнишь, что она сказала в аэропорту? «Это лучший день в моей жизни». Она бы не удовольствовалась сообщением, если бы с ней стряслось что-то серьезное. Она позвонит нам сегодня вечером, не волнуйся.

– Нильс отказался объявить ее пропавшей! – простонала Диана, так сильно сжимая перила, что побелели костяшки пальцев.

– Диана, Саманта не пропала. Ты не можешь с ней связаться, это другое дело. Я не знаю, как в Англии, но думаю, что нужен разумный срок, прежде чем объявлять человека в розыск.

Диана резко высвободилась и вернулась в гостиную.

– Я позвоню в ее отель. Увидишь, как я хочу быть разумной…

10

Прижавшись к стеклу, съежившись в своей парке, как раненый зверек в норе, Элиот глотал слезы и покачивался в такт движению вагона метро. Он вышел на следующей станции и пошел, как автомат, к выходу. Афиши сообщали о выставке «Гоген на Таити». Под заголовком меланхоличная девушка, по пояс голая, с чуть надутыми губками, с корзиной красных цветов в руке, казалось, смотрела на пассажиров, таких далеких от моря и кокосовых пальм. Элиот замедлил шаг. Несмотря на более светлый цвет кожи, сходство с Сэм было поразительным. «Какая грустная», – подумал Элиот. Люди обгоняли его, толкали. Чья-то рука коснулась его плеча.

– Простите, что вмешиваюсь, наверно, это меня не касается…

Элиот обернулся, и ему понадобилась секунда-другая, чтобы узнать ее. Это была та самая молодая мать с маленькой девочкой.

– …Вы не должны были ее отпускать.

Он хотел было ответить резко, повинуясь рефлексу или из гордости, но мир вокруг него еще не обрел привычных очертаний. Это был мир, населенный сомнамбулами, чья жизнь ему безразлична, мир с разреженной атмосферой. В этом мире портрет Сэм мог красоваться повсюду крупным планом в коридорах метро, в то время как настоящая Сэм, хорошенькая метиска, раз и навсегда исчезла из его жизни.

Однако настойчивость молодой мамаши, а еще больше – ее ясный и ласковый взгляд заставили его поколебаться. Она обращалась к нему напрямую, не выбирая проторенных путей разговоров между незнакомцами, как будто время поджимало, она знала это и чувствовала себя вправе вторгнуться в его историю.

– Она на нее похожа, правда? – сказала она, показывая на афишу.

Он махнул рукой, словно отгоняя муху.

– Всё равно был облом с самого начала.

– Вы не имеете права так говорить. Вы знаете, куда она пошла?

– Зачем? Не идти же мне за ней. Да она и не хочет меня видеть…

– Вы ошибаетесь. Она же вернулась к вам. Эта история не закончилась, нет, эта история только начинается.

На перрон по одному выходили новые пассажиры. Маленькая девочка переминалась с ноги на ногу и тянула мать за рукав. Она была одета как для лыж: шерстяная шапочка, шарф и вязаные перчатки с серебряными нитями. Ей не терпелось слепить снеговика в парке.

Элиот нерешительно улыбнулся.

– Ее зовут Нана, – сказала молодая женщина, обняв девочку за плечи. – А меня Алиса.

– Элиот.

– Я знаю. Ваша подруга назвала вас по имени, перед тем как уйти.

Он залился краской до корней волос.

Женщина снова повернулась к афише.

– Элиот, поверьте мне, вы не должны отступаться. Она того стоит.

– Она встречается с друзьями в Камдене. Что я, по-вашему, должен делать? Вы представляете себе, как искать кого-то там?

– Всё же попробуйте. Уж очень жаль, когда всё рушится. Терять вам нечего… Жизнь порой творит чудеса.

Элиот вдруг вспомнил танцующую шевелюру Сэм, когда она удалялась в толпе. Черные кудри, тугие, струящиеся, точно эбеновый каскад. Он почувствовал, как та же боль, мучительная, острая, необъяснимая, пронзила ему ребра и ввинтилась в сердце.

Он кивнул и протянул руку.

– Спасибо, Алиса.

Она тепло пожала протянутую ладонь.

– Ступайте, Элиот. Вы знаете, что я права.

Он резко развернулся и ускорил шаг, оставив позади маму с дочкой, которая помахивала своими маленькими пальчиками на прощание.

Только выйдя в Камдене, он понял, как скудны шансы на успех. Он потерял время и слишком отстал.

Как он найдет Сэм в этом лабиринте улиц и крытых рынков, среди тысяч человек, бродящих из бутика в бутик? Он думал, что легко будет высмотреть красное пятно ее ветровки, но в толпе вокруг перемешались всевозможные люди, одетые более или менее экстравагантно. За час Элиот видел Сэм не меньше десятка раз. Сэм рылась в ящиках со шмотьем на рынке Инвернесс. Сэм стояла, облокотясь на решетку шлюзов Камден-Лок. Сэм пила пиво за окошком ирландского паба (но пила ли Сэм пиво?). Сэм шла под ручку с двумя подружками, навеселе, с зажатой в уголке рта сигаретой (но Сэм не курила). Сэм рассматривала образцы в витрине татуировщика (а была ли у Сэм татуировка?). Сэм торговала джинсы у продавца с большими бицепсами, под громкоговорителями, изливающими техно в полную силу, на громкости, достаточной, чтобы треснул череп и пошла кровь из ушей.

Можно было подумать, что в этот час вылупился целый выводок Сэм. Эти копии были подобны бомбам замедленного действия, потому что каждый раз, подойдя ближе, он ее не узнавал. Или Сэм странным образом постарела, или потолстела, и разочарование погружало его всё глубже в зыбкую печаль. Были цветные девушки, такие же как она, африканки, латиноамериканки, уроженки Кариб, но всегда это была не она. Чуть посветлее, поменьше ростом, слишком такая или недостаточно этакая. Одни неуклюжие клоны, рассыпанные в толпе с единственной целью его помучить. И снег бесшумно падал вокруг него, снег празднично кружился, окутывая город, словно тихонько приглушая голос. Мир лгал ему. Мир говорил с ним тихо-тихо.

Был момент, когда Элиот, как ему показалось, действительно увидел девушку за столиком в каком-то фастфуде, точнее, он не увидел ее, а уловил на короткий миг ее жест. Будь этот жест звуком, Элиот узнал бы его из тысячи: легкий и воздушный, как хрустальная нотка. Движение, которым Сэм отбрасывала назад волосы, излом руки, пальцы, затерявшиеся в черных кудрях, это длилось не дольше вздоха, маленький легкий танец украдкой, такой быстрый, что никто рядом с ней, казалось, не замечал его грации. Но он-то нашел в нем, запечатленном в памяти, интимный знак, уже взволновавший его прежде.

На этот раз ошибиться он не мог. Она была там, за стеклом, по другую сторону улицы, сидела в абрикосовом свете, одна, безразличная к окружающим разговорам. Полускрытая бликами, затерянная в своих мыслях, она не ведала, что за ней наблюдают, была так красива, сама того не зная, и от этого еще более трогательна.

Она повернулась на табурете, чтобы встать. Пока Элиот перебегал улицу, пока прокладывал себе дорогу между прохожими, пока собирался с духом, держа руку над дверной ручкой, в поисках первой фразы, верных слов, чтобы не обидеть ее, она исчезла. В панике он обшарил глазами зал, приставив руку козырьком к глазам, чтобы не мешали блики стекла, заметался над посетителями от столика к столику, задержался в каждом уголке. «Она здесь, я уверен, – подбадривал он себя. – Я знаю, что она здесь».

И он увидел ее, она шла к кассе в дальнем углу, в самом конце стеклянного прилавка, где лежала в ряд дешевая выпечка. Но это была не Сэм. Девушка была одета в ужасную куртку, что-то вроде пуховика в крупных цветах, мишленовский Бибендум, да и только. И когда она наклонилась, пересчитывая сдачу, он увидел только половину профиля, скрытого под шапочкой футбольного болельщика. Разочарование было так велико, что ему и в голову не пришло подойти поближе.

«Это не она», – убито подумал он.

Очередная обманка, новая имитация.

Жизнь творит чудеса – какая злая шутка!

Он выпустил ручку двери и отвернулся.

Еще несколько секунд – и он узнал бы рюкзачок у нее на плече с плюшевой гориллой, висящей на язычке молнии.

11

Перед мысленным взором Дианы стояла юная фигурка Сэм в аэропорту, удаляющаяся от ворот металлоискателя, и маленькая горилла весело танцевала жигу, отправляясь вместе с ней на каникулы. У нее защемило сердце. Пусть Ричард любил Сэм как родную дочь, он не мог понять. Он ее не носил девять месяцев, не видел младенцем, не наблюдал, как она росла…

Они встретились на цикле лекций о войне Севера и Юга в Американском центре в Париже. Ричард должен был читать последнюю, в начале лета. Нанятый для него переводчик в последний момент отказался, требовалась замена, и Диана сразу согласилась. Придя заранее, она прошла по пустым галереям аудитории и представилась маленькой группке, оживленно беседовавшей у кафедры. С ней рассеянно поздоровались. Ричард пробовал микрофон. Он едва на нее взглянул.

«Хам», – подумала Диана, обиженная профессиональной грубостью этого нескладного дылды.

Ричард был одним из крупнейших специалистов по войне Севера и Юга, заведующим кафедрой истории в университете Милуоки, доктором honoris causa[6] престижнейших университетов Европы.

Ничего этого Диана не знала. Впрочем, если бы и знала, это никак не облегчило бы ее стресс. Она села к микрофону для переводчиков и пробежала глазами свои записи, наспех сделанные перед тем, как прийти. Она не видела особого интереса в том, чтобы пережевывать подробности войны полуторавековой давности: подумаешь, большая драчка маленьких парней в сером и синем под предводительством старых вояк, такая подошла бы, пожалуй, Джону Уэйну или Дональду Трампу.

Однако с первых же фраз она была покорена… Ричард, блестящий оратор, с увлечением раскрывал печальные отголоски этого братоубийственного конфликта в сердце сегодняшней Америки.

Диана решила остаться после лекции на коктейль. С бокалом шампанского в руке она разглядывала фауну, обычную для подобных событий: треть – студенты с разинутыми ртами, треть – интеллектуалы, жаждущие ученых споров, треть – светские львы и прихлебатели. К ее немалому удивлению, после автограф-сессии Ричард подошел к ней и преподнес экземпляр своей книги с дарственной надписью, попросив великодушно извинить его за грубость.

– Ваш перевод… он был идеален, – запинаясь, проговорил он.

У Дианы округлились глаза.

– Так вы говорите по-французски?

– Немного… – признался он со сконфуженным видом ребенка над сломанной игрушкой. – Но не вполне достаточно для французской аудитории.

Высокая брюнетка, которая шла к ним, стуча каблуками, властно вмешалась в разговор:

– Вы Диана Гёз, не так ли? Мы не успели толком познакомиться. Меня зовут Кларисса Ли, я руковожу Американским центром. Вас мне рекомендовали, и, честно говоря, я об этом не жалею. Ваш перевод ложился идеально, вплоть до ритма и интонации, уже несколько человек это отметили в разговоре со мной. Я надеюсь, что у нас еще будет случай поработать с вами.

Диана с облегчением ответила, что готова, с большим удовольствием.

Ричард предложил пригласить ее на ужин, которым должен был закончиться вечер.

– Отличная идея, – согласилась Кларисса. – Сможем получше познакомиться. Ресторан уже заказан. Я сейчас позвоню, чтобы добавили еще один прибор.

Диана попыталась было протестовать, но девушка жестом остановила ее и, расчехлив телефон, отошла на несколько метров, чтобы позвонить.

Ричард развел руками с сокрушенной миной, давая понять, что события вышли из-под контроля. Кларисса пресекла благодарности Дианы.

– Готово, вы наша гостья. Я у вас в долгу, – сказала она, сунув телефон в чехол, – вы нас очень выручили.

Ресторан находился в трех кварталах, во дворике между двумя многоэтажными домами. Ричард оценил выбор, напомнивший ему рисунки Сампе[7], такие «восхитительно французские», сказал он. Их стол был накрыт в беседке, украшенной светящейся гирляндой, поблескивающей сквозь листву. Ричард усадил Диану рядом с собой.

– Мне еще могут понадобиться ваши услуги, – объяснил он, садясь в свою очередь.

– Но все здесь говорят по-английски, – мягко возразила Диана.

Хороший стол, хорошее вино и ласковое дыхание весны, клонящейся к лету. Они ужинали в узком кругу, присоединились только директриса книжного магазина и журналист из «Ревю историк».

Некоторое время разговор вращался вокруг политики по обе стороны Атлантики, потом заговорили о путешествиях и отпусках. Ричард оставался еще на шесть дней в Париже, после чего всё лето собирался напряженно работать.

– Предстоит много изысканий для моей будущей книги, – объяснил он.

Директриса книжного магазина не преминула воспользоваться случаем и спросить его о теме, а журналист так и кинулся на прорыв. Ричард не стал упираться.

– Я знаю, что история не повторяется, но можно ли по крайней мере извлечь уроки из наших прошлых ошибок? Я хочу копнуть эту идею реконструкции и поискать в былых конфликтах всё, что помогло бы нам их нейтрализовать, не отрекаясь от справедливости. Усилия Манделы по созданию «нации всех цветов радуги» в Южной Африке в этом отношении очень показательны.

– Война Севера и Юга была неизбежна, – заметила Диана. – Аболиционисты были тысячу раз правы. Только драться.

– Я согласен с вами, – кивнул Ричард, – но давайте отталкиваться от этой посылки: война совершенно разорила Юг, а Север покрыла долгами на космическом уровне. На все эти пущенные по ветру деньги Вашингтон мог бы без единого выстрела возместить ущерб южанам, выкупив всех рабов, дать им земельные наделы и развернуть программу ликвидации неграмотности по всей стране! Рабов освободили, а потом в течение десяти лет приняли законы, лишившие их самых элементарных прав, в том числе права на образование. Люди идут на чудовищные жертвы во время войн, но что мы готовы отдать в мирное время во имя справедливости, не проливая крови? Этот вопрос заслуживает рассмотрения, вы не находите?

– Возможно, но в таком случае мы покидаем территорию историка, – заметил журналист.

– В итоге ваш отпуск, – сменила тему Кларисса, – состоит в том, что вы его не берете! Вы никогда не даете себе передышки?

– Неделя в Париже – это уже замечательно! А вы? Какие планы на это лето?

– Не знаю, понравится ли это вам, я уезжаю на три недели в Кентукки, под Лексингтон. Буду кататься на лошадях у злых южан, – сказала она с гримаской. – А вы, Диана, куда отправитесь?

– Хм, я не планирую отпуск на этот год.

– Работа, я полагаю… С вашей профессией трудно строить планы. Во всяком случае, вы профи. Беглость, быстрота. А ведь лекция была нелегкая. Я уверен, что половина зала не знала слова «скалаваг». Я решил, что вы специалист. Вы интересуетесь войной Севера и Юга?

– Лучше сказать, что я ее веду, – призналась Диана с ноткой иронии в голосе. – Я как раз развожусь.

– Ай! – вскрикнул Ричард.

– Мы еще не определились с выбором оружия, – добавила она, – но я хочу по возможности избежать кавалерии. Мой муж работает с ветряными двигателями, а я трех секунд не удержусь на лошади… Сами догадайтесь, кто выступит в роли Дон Кихота. (Она подняла бокал, дружески подмигнув Клариссе.) Во всяком случае, мне бы понравилось в Кентукки. За ваш отпуск!

– И за ваш прием! – добавил Ричард. – За Париж!

12

Саманта вышла из фастфуда через полминуты после ухода Элиота, даже не заметив его. Она хотела попытаться найти Кэти. Но рынок Камден-Стейблз, где они должны были встретиться, оказался куда больше, чем она себе представляла. Когда-то это был комплекс, целиком посвященный тягловым лошадям, которых использовали на фабриках и винокурнях вдоль Риджентс-канала. Тут были конюшни, ветеринарная клиника, амбары и склады, шорно-седельные мастерские, кузницы, и всё это соединялось сводчатыми коридорами.

Там и сям статуи лошадей в полной сбруе, в натуральную величину, еще напоминали о давней промышленной революции, о рабстве животных и людей на службе угля и пара. Но теперь десять тысяч ликов бога коммерции царили под кирпичными сводами – караван-сарай торговых марок и светящихся вывесок, пещера Али-Бабы, заполоненная комиксами-манга, винтажем и made in China.

Сэм быстро поняла, что без смартфона у нее нет никаких шансов отыскать Кэти в толпе, фланирующей по крытым галереям. Это короткое блуждание по Лондону дробилось до бесконечности на множество территорий, калейдоскоп разномастных стилей и мод, пересеченный во всех направлениях группами, опознаваемыми по дресс-коду.

Завтрак в отеле казался ей очень далеким, как будто в этот странный день, едва она встала с постели, стрелки часов вращались в замедленном темпе.

В одной лавочке десятки пластмассовых фигурок королевы махали ей из-за стекла. Они были такие забавные, что Сэм захотелось привезти одну братишке. Едва она вошла в магазин, как возникшая из-за стеллажей продавщица в клетчатой мини-юбочке так и набросилась на нее. Девушка была примерно ее ровесницей, с ярко выраженной склонностью к готике. Выбритая голова с одной стороны, красная прядь, падающая на глаз, с другой. Ожерелье с гвоздями, митенки, пирсинг, вытатуированный паук на плече и чулки в сеточку в ботинках «Доктор Мартенс». Она выхватила из витрины фигурку и перевернула ее вниз головой, показав лакированным ногтем выемку для батареек, спрятанную в цоколе. Продавщица говорила девчачьим голоском, высоким и тонким, никак не вязавшимся с ее имиджем городской амазонки. Королева в ее пальчиках выглядела домохозяйкой на автобусной остановке. Девушка поставила ее на место среди товарок.

Сэм не знала, какую выбрать. Все были в одинаковых жемчужных колье, с одинаковыми немного смешными сумочками в руках, в одинаковых платьях, одинаково махали рукой, но палитра цветов варьировала от бледно-голубого до пастельно-розового. Было что-то пугающее в том, как они двигались в такт. Выстроившиеся в ряд, как солдатики, они могли бы послужить улыбающейся публикой на военном параде в Северной Корее.

– По-моему, они все красивые, – сказала продавщица. – У меня дома их несколько, и у моих родителей тоже. Каждому по своей королеве в каком-то смысле. Вы можете подобрать их под обои или под настроение.

Сэм выбрала третью слева, цвета барвинка. Улыбающаяся под шляпкой-колоколом фигурка стояла навытяжку, прямая и принаряженная. Правая рука на уровне плеча, с пальчиками в белой перчатке, покачивалась с регулярностью метронома. Она словно говорила: «Ступайте, живите своей жизнью, делайте что вам вздумается, пойте, танцуйте, плачьте, а я всегда приветствую вас с утра до вечера – или прощаюсь, если вам так больше нравится, это как хотите, неважно, потому что Англия всё равно всегда будет Англией, а я, королева, всегда буду королевой, и God save the Queen[8]».

Продавщица завернула фигурку в шелковую бумажку и хотела было убрать ее в коробочку, но Сэм остановила ее.

– Я лучше возьму ее так. Без упаковки.

– Вы уверены?

– Да, она как раз поместится в мой рюкзак.

– Вы совершенно правы! – согласилась продавщица, которая явно была счастлива наконец встретить клиентку своего уровня. – Люди часто оставляют это без внимания, но фигурки и куклы всё понимают… Я хочу сказать, они ужасно обижаются, если их закрыть в коробке, ужасно!

Сэм бросила на нее косой взгляд. Девушка говорила на полном серьезе.

– Для меня, – продолжала она, поглядывая направо и налево с видом заговорщицы, – это всё равно что котята… – рука в митенке легла на запястье Сэм, накрашенные веки захлопали, – …им надо дышать.

Вернувшись в праздную толпу, Сэм сказала себе, что правильно сделала. Королева, на ее взгляд, чем-то походила на Мэдди, и это был добрый знак. В Южной Африке все носили амулеты или талисманы. Ну, почти все.

«Со мной больше ничего не может случиться теперь, когда у меня в кармане королева, – думала она. – Это что-нибудь да значит. Родились сотни тысяч детей, умерли сотни тысяч стариков, миллионы людей прошли перед ней, а она махала рукой, никогда не останавливаясь. Они проплывали, как облака, она одна была неподвижна, старушка, приветствующая их со своего балкона, всегда на посту, с зажатой в руке сумочкой. Она очень сильная!»

Выйдя на свежий воздух, Сэм почти нос к носу столкнулась с бронзовой статуей Эми Уайнхаус в короткой юбочке, безразличной к снегу, падавшему на ее худенькие плечи. Фигура давно умершей певицы стояла на высоченных каблуках, неуклюже расставив ноги, на голове красовался огромный шиньон.

Сэм прошла мимо магазина военных товаров. Каски и ножи, сапоги десантников, пуленепробиваемые жилеты и полевая форма. В полумраке под камуфляжной сеткой манекен, прислоненный к мешкам с песком, казалось, осматривал свой неприкосновенный запас. Наверно, из-за него она и замедлила шаг, заинтригованная одной деталью: на нем была парка той же модели, что у Элиота. Только та была старенькая, потертая, с фамилией, написанной выцветшими чернилами на этикетке на уровне груди. Сэм тщетно попыталась вспомнить составлявшие ее буквы. Кажется, фамилия была польская.

«Я могла бы быть к нему внимательнее, – подумала она. – Могла хотя бы спросить про отца…»

У нее еще были живы в памяти глаза Элиота, веселый огонек, вспыхивающий в них порой, как эфемерный светлячок, живой и искрящийся. И Сэм имела слабость верить, что этот огонек, такой мимолетный, такой нежный и радостный, загорался только для нее. Другие знаки, другие жесты не могли обмануть ее насчет его чувств. Было почти мучительно думать об этом, сердце парило в невесомости.

Она задержалась у шлюзов, посмотрела, как маневрирует очень узкая баржа. Потом спустилась по ступенькам на берег, пошла без цели, просто так, по старой бечевой дорожке[9] вдоль канала. Рынок остался позади, люди сюда не забредали, ветер щипал щеки, и снег хрустел под ногами. Вдали от толпы, вдали от дворца десяти тысяч иллюзий она вдруг услышала смех обезьянки.

– Ну вот, уже бред начинается. Ты можешь мне сказать, где мы, Бабет? – спросила Сэм королеву, уютно устроившуюся на дне рюкзака.

Она сказала это вслух, что вызвало улыбку у парочки, которая шла в обнимку навстречу.

– Недалеко от зоопарка! – насмешливо ответила женщина.

Сэм буркнула «спасибо», смутившись, что ее подслушали.

Она слышала, как рассмеялась женщина за ее спиной.

А потом, как сговорившись, затрещали, застрекотали и закричали другие животные вдалеке. Сэм хлопнула по рюкзаку.

– А, не я одна съехала с катушек! Что скажешь, Бабет? По-твоему, это нормально – снег в апреле, самолеты не летают, звери сорвались с цепи? Англия встала с ног на голову, ты не находишь? Ты уверена, что для чего-то нужна? Ты хоть помнишь, что ты королева? Можешь помочь мне встретиться с Элиотом?

Она пониже надвинула капюшон.

– Надо найти станцию метро…

У нее было теперь только одно желание – вернуться в отель, принять душ погорячее и лечь в постель. Она подумала, не повернуть ли назад. Дорога впереди была пуста. Снег заметал следы. Она могла идти вдоль канала до края света, до края своего горя и своей обиды.

«Love is a losing game…»[10] – шептал надтреснутый голос Эми Уайнхаус.

13

Хан дрожал от холода и страха. Дверь за ним захлопнулась. Западня, да и только. Он не мог вернуться домой и не решался позвонить, потому что миссис Биглет, квартирная хозяйка, наводила на него ужас. Она слишком громко кричала, всегда сердилась, была некрасивая, несправедливая и непредсказуемая. Такой злой женщины Хан в жизни не встречал, а ведь повидал он многих, ему было уже шесть лет.

Хан всегда слушался маму Нур – и вот тебе на, оказался на улице.

Ни за что на свете он бы не огорчил маму. Когда она приходила домой, еле волоча ноги после долгих часов уборки, они бросались друг другу в объятия. Она крепко прижимала его к себе, гладила по волосам, сбивчиво шепча нежные слова, как будто они были в разлуке много месяцев и встретились вновь только чудом.

Иногда, редко, маме Нур приходилось оставлять его на час или два одного в квартире. Миссис Биглет будто бы за ним присматривала, но Хан боялся ее до судорог. Он запирал дверь на ключ и съеживался, слыша удаляющиеся шаги матери. В этой разлуке было куда страшнее, чем когда он ходил в школу. Если он имел несчастье зашуметь, совсем чуть-чуть, миссис Биглет поднималась по лестнице и трясла ручку двери, а изо рта у нее вылетали скверные слова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Папа (англ.).

Вернуться

2

С днем рождения (англ.).

Вернуться

3

Исследователь Лондона (англ.).

Вернуться

4

Пограничный, сомнительный, неоднозначиный (англ.).

Вернуться

5

Соуэ́то, Соуето – группа тауншипов/поселений на юго-западной окраине Йоханнесбурга. Во времена апартеида – место для принудительного проживания африканского населения. Основное строительство в Соуэто, создававшемся на месте прежних разрозненных поселков, шло в 1950–1960-х годах.

Вернуться

6

Honoris causa (лат.) – почетный доктор, звание, присуждаемое по совокупности научных заслуг и означающее, что университет, присудивший звание, считает за честь его присутствие в рядах своих преподавателей.

Вернуться

7

Жан-Жак Сампе́ или Семпе́ (р. 1932) – французский художник-карикатурист. Является автором более 30 коллекций рисунков, опубликованных в 30 странах мира. Совместно с Рене Госинни создал цикл рассказов «Маленький Николя».

Вернуться

8

«Боже, храни королеву» (англ.) – начало английского национального гимна.

Вернуться

9

Бечевая дорожка – сохранившаяся со старых времен бурлацкая (для бечевой тяги) дорожка вдоль берега. Они до сих пор существуют во многих местах в качестве прогулочных.

Вернуться

10

Любовь – проигранная игра (англ.).

Вернуться