J.Denole
Шизо и Зоо

Я спал или просто думал, что сплю. Во сне ко мне пришла моя любимая мама. Огромная, с добрыми глазами и морщинистым лбом. Обнимая хоботом, она нежно поглаживала и пощипывала моё человеческое тело…

– О боже! Где я?

Я проснулся в кроватке младенца. Безобразные люди глядели на меня своими выпученными, страшными глазами!

– Где моя мама! Где мама?

Я кричал и брыкался, умоляя вернуть меня к моей матери, однако они не слышали того, что я говорил…

Рождение «необычного Фредди»

– Дорогой?

– Да, милая?

– Ты не находишь нашего малыша странным?

– В чём это проявляется, любимая?

– Он смотрит на меня, как на чужого человека! Но ведь я же его мама!

– А-ха-ха! А как он должен на тебя смотреть, если ещё недавно он тебя не знал? Фактически мы для него чужие люди. Ему необходимо освоиться, свыкнуться с новой обстановкой.

– Нет, не убеждай меня! Он смотрит на меня с ненавистью! Я чувствую это!

– Перестань нести чепуху! Я недавно говорил со своим коллегой, и от него я узнал, что у его супруги была послеродовая депрессия, кажется, постнатальная зовётся.

– На что ты намекаешь, что я больная?

– Вовсе нет, хотя…

– И что там с этой постнатальной хворой?

– Так вот. Ей казалось, что она не должна была рожать дочь, которая постоянно орёт, доводя её до истерики.

– И что потом?

– На сегодняшний день они души не чают в своей малышке Габи.

– Что за имя такое, Габи? На гоблина походит.

– Прекрасная Габриела! Разве ты никогда не слышала такого имени?

– Ты же знаешь, что я выросла в Польше. Откуда у нас всякие Гаврилы?

– Пожалуйста, не ворчи по пустякам. Пойди, приляг, отдохни, хватит думать о плохом. Дети – это ржавчина сердца, начало трудностей и переживаний. Они стремительно врываются в жизнь, отнимая у нас всё свободное время. В итоге подрастают, порой убивая наповал незаслуженными претензиями. Наш мир становится ограниченным, узким, психоэмоциональным, ибо этот маленький человек диктует свои правила. Мы в нём просто слуги!

– Ты такой фантазёр, Пьер-Алан!

– Мне просто хочется, чтобы ты улыбнулась и приняла ситуацию такой, какая она есть, иначе мы с тобой окажемся на приёме у семейного психолога!

– Вот и весь сказ, пора ему уже позвонить! Взгляни сам, это же очевидно! Мой сын питает ко мне ненависть!

– Ты сбрендила? Что ты несёшь! Он же ещё совсем младенец!

– Например, в Польше сын моей подруги после рождения мило улыбался, а этот при виде меня орёт! Глянь на его руки!

– Что ещё с ними не так?

– Его ладони развёрнуты, тянутся к потолку. Ты не понимаешь, почему?

– Нет, даже не могу себе представить, честно!

– Он до смерти напуган, вот что! Всё тело зажато, ребёнок находится в постоянном напряжении!

– Может, какать хочет?

– Не строй из себя дебила, Пьер-Алан! Ты не слепой, прекрасно видишь, как он на нас реагирует!

– Как же?

– Очевидно, по-разному! Его глаза! Взгляд взрослого человека!

– Блистательный! Весь в меня!

– Не смеши! И ещё, что ты ему за имя такое придумал – Фредди? Боюсь, он достанет из памперса косу и изрубит нас на части.

– У Крюгера разве была коса?

– Не паясничай! Понял? Мне не до шуток!

– Агнешка, остынь и послушай меня внимательно. Заставь себя превозмочь эту ксенофобию, иди вперёд, хватит унывать, сочинять истошные истории!

– Я не ксенофоб! Не придумывай мне каждые пять минут разные диагнозы! Ты не понимаешь, что я чувствую! Ты просто эгоист!

– Это я, по-твоему, эгоист? Тот самый, который каждую ночь поднимается на зов малыша, даёт бутылочку, ибо «ваше превосходительство» не соизволило ни единого месяца покормить собственного сына своей шикарной грудью!

– Он не хочет брать мою грудь!

– Сцеживаться тоже не захотела!

– У меня почти нет молока!

– Конечно! У тебя прогрессирует эмоциональная незрелость! Ты его истратила на свои же нервы! У какой психички будет молоко, если она боится, как огня, своё собственное чадо!

– Да ты вообще бесчувственный, зашоренный урод, понял? Вечно шатался, гулял по кабарешкам, пил литрами алкоголь, морочил всем шлюхам Женевы голову, обещая с каждой пойти под венец!

– Но женился ведь на одной? К сожалению, на самой долбанутой!

– Я презираю вас обоих! Особенно этого маленького ублюдка, уже сейчас похожего на тебя!

И юная полька получила пощечину, несмотря на всю свою красоту.

– Так ты меня ещё и бить собрался? Да я тебя засужу! В Швейцарии за домашнее насилие отбирают детей, а супруг платит огромные алименты!

– Ты с «ублюдком Фредди», как ты своего ребёнка называешь, одна жить собираешься? А-ха-ха-ха!

– Да пошёл ты, ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Ты сядешь в тюрьму за то, что меня изнасиловал на первом свидании! Я тебя не хотела!

– Я тебе заплатил! Ты меня за мои же бабки решила обвинить в харассменте? Ты сказала, что не меня не хочешь, а просто не хочешь помять свою шляпку, державшуюся на лаке для волос да на шпильках! Зачем вообще носить такое гнездо на голове?

– Шляпка – это незаслуженно забытый женский аксессуар! Но тебе этого не понять!

– Это какая-то плакатная вывеска с изображением Эдит Пиаф или конспирология от ментов: «Якобы, я не проститутка, меня трахнули в шляпке против моей воли».

Дверь за странной женщиной, наводящей на меня ужас, захлопнулась. В комнате остался довольно милый мужик, вульгарно мне улыбающийся, как идиот. Я, как и все слоны планеты, боялся жестоких людей. Но в этот раз я решил, что мне нечего опасаться, и улыбнулся ему в ответ, не ожидая, естественно, столь неадекватной реакции. Его слёзы капали на мою постель. Я, всё ещё ощущая себя слоном, хотел убрать с подушки в сторону своё большое ухо.

Как всё-таки странно ощущать себя не тем, кем на самом деле являешься.

«Почему всё это происходит именно со мной? Где и как мне теперь искать своих родителей? Да и вообще, что за странные у меня конечности? Как на таких, в принципе, передвигаются?»

Я попытался встать, но тело не слушалось меня. Ко мне склонилось покрасневшее лицо улыбающегося обормота, чуть не вплотную прижавшего прижав свой сопливый нос к моему. Мужчина вытирал своё испещрённое морщинами лицо тряпкой, на которой был нарисован мой родственник – слонёнок.

– Сыночек! Ты улыбнулся! Спасибо тебе! Я так счастлив, что ты, наконец, признал нас, стал распознавать, кто есть кто! Я – твой папа! Тю-тю-тю! Я очень люблю тебя и горжусь тем, что ты с самого рождения ведёшь себя осторожно, не доверяя чужим людям! Правильно делаешь! Мало ли кто мы вообще с этой блондинкой такие! К сожалению, эта сумасбродка – твоя мамаша! Уверен, она тебя, как и я, сильно любит. Прошу тебя, улыбнись ей, ведь если ты и дальше будешь вести себя подобным образом, она вытрахает мне весь мозг! Затащит к психологу, и хрен знает, что там ещё у неё за планы! Ты же мой сын, моя гордость, надежда и опора! Защити меня от этой гризли! А я обещаю тебе – перед тем, как тебе исполнится 18, дать тебе попробовать пива! Ну, или в 16. Да вообще можно и раньше. Думаю, в этом ничего страшного нет. Короче, с меня пиво, когда захочешь!

«Ни хрена не понимаю, что он шлепает своими губами, но мне кажется, его самого это забавляет».

– Пьер-Алан? – послышался из соседней комнаты голос.

– Да, дорогая?

– Фредди уже уснул?

– Нет, он мне улыбается!

– Да ты что!

Громкие, торопливые шаги послышались из-за двери, и я тут же расплакался.

– Да он просто орёт! Ты что, пьяный? Тебе мерещится, что он умеет улыбаться!

– Ну, ты блин, сын, называется! Эх! Мы же договорились! – выкрикнул мужчина, повернувшись к моей люльке, и, махнув рукой, покинул детскую комнату. Сумасшедшая костлявая блондинка выбежала вслед за ним, размахивая руками. Словоблуда, одним словом.

– Фу, как же мерзко выглядят люди! Он ещё ничего, пухленький такой, рыжеволосый, с добрыми глазами и короткими руками. Но она же просто ужасна! Не внешность, а «ходячие фундаментальные противоречия». Ноги от ушей, сиськи огромные, чуть ли не врезающиеся в подбородок. Длинные волосы висят, как лианы, правда, глаза в порядке. Такие голубые, прозрачные. Подобные тому самому водоёму, в котором в моих мечтах купала меня моя милая мама. Большая, красивая, мягенькая мама. Научиться бы ещё их до конца понимать, что они там болтают! Чутко поздороваться по-слоновьи, изящно дотрагиваясь лишь кончиком хобота до рта. Не так, как она на меня нападает, с открытой пастью. Это отвратительно. По непонятной мне причине я снова расплакался и уснул. Наверное, это нормально в моём возрасте.

Ночка выдалась так себе. Предки новорожденного Фредди ворочались и никак не могли погрузиться в глубокий сон. Агнешке снилось, что она проклята, что ребенок убивает её изнутри, сжирая заживо внутренности, она чувствовала себя биомассой: между ней и сыном не было той связи, какая должна быть между матерью и ребенком. Зародыш послан кармой, он творит мрак. Совершённые ею поганые поступки стреляют рикошетом.

Пьер-Алан, напротив, был настолько поражён улыбкой сынишки, что тут же перенёс воодушевление в свой же сон, чтобы растянуть удовольствие от увиденного. Наверное, парадоксально, но благодаря его состоянию в приятный сон просочилась существующая действительность, в которой он, вовсе не желая того, перешёл некие границы. Он досадовал, что связался с одной из работниц кабаре. На вид она была, конечно, комильфо, но подорванная психика – диагноз шоболды, был налицо. Он боялся, как дьявол крестного знамения, что молодая супруга искалечит ему и его сыну жизнь. Аморальные женщины лишь в фильмах становятся хорошими матерями и хозяйками. Как это происходит на практике, никто не знает, так как в обществе не принято говорить: «Посмотрите, какая у меня классная спутница жизни! Она прекрасная мама, жена, любовница и хозяйка, несмотря на то, что в прошлом была проституткой!»

Он очнулся в поту. Встал, прошёл на кухню, нажатием кнопки включил кофейную машину швейцарского производства и остановившимся взглядом уставился на горящий красным цветом экранчик с надписью: «Нагревается».

«Что со мной? Чёрт возьми! Я же стремился создать идеальную семью! Как с фото на страницах глянцевых журналов, тех самых, которые создаю! Я же гениальный, элитарный фотограф! И что? У меня не выходит ничего выстроить при первых же трудностях жизненных реалий! Что делать? Мне так стыдно за то, что я ударил свою жену! Прежде я не бил женщин! В школе меня нервировала одна кругломордая забияка – негритоска. На переменах бросала в меня куски недоеденных бутербродов, после чего я всё-таки вышел из себя, хотел врезать ей разок, но не успел: она меня смачно засосала, да так крепко, что я не мог вырваться из её огромных жирных лапищ. Это был мой первый и самый зашкварный поцелуй. Я до сих пор помню вкус колбасы, которую она, видимо, не дожевала. Этот кусок интенсивно плавал вместе с её языком по моему рту. Фу, о чём я вообще думаю? Почему я вспоминаю самые плохие моменты моей жизни именно в самые плохие моменты моей жизни? Это же вдвойне хреново! Следует успокоиться и взять себя в руки. Размыслить хорошенько и найти рациональное решение обычных семейных проблем.

Так, мой вердикт таков: сейчас же я зайду в спальню к Фредди и настоятельно попрошу его, со всей строгостью в голосе, улыбнуться маме! Всё! Больше, чёрт побери, мне вообще ничего не нужно! Всё просто! Или стану за её спиной, пускай расплывётся во весь рот мне, якобы для неё. Этого будет более чем достаточно для первого проверочного раза. Сдаётся мне, я понимаю, почему он ей не улыбается. Боится, что она накинется и задушит его от счастья! Мой спокойный малыш, он швейцарец, тем более из французской части – элита! С ним по-польски не получается! Поляки же не знают, как подойти к вопросу элегантно! Сразу лезут к людям, как медведи, обниматься. Мне один знакомый при встрече чуть не переломал грудную клетку своими нежностями.

Точно! Я всё понял! Он унаследовал мою кровь, и они с ним не сходятся. Слишком уж велика пропасть менталитетов!»

Выключив машинку, так и не выпив кофе, он удалился в вспальню, и вскоре погрузился в глубокий крепкий сон.

Утром снова эти бешеные ворвались в мою комнату, перепугав меня до смерти. Они орали, затем улыбались, потом целовались, в итоге я, наконец, получил мою молочную смесь.

* * *

Годы летели, я малость свыкся с тем, что я человек, начал понимать своих родителей, но чувств я к ним особых не испытывал. Я скучал по своим настоящим предкам, пересматривая по сто раз фильмы со слонами и передачу «В мире животных». Я даже знал, к какой именно породе я отношусь, узнавая во многих из них те знакомые до боли родные изгибы.

В принципе, на своих родителей мне нечего было жаловаться, особенно на отца. Мой папа – человек. Он был очень добр ко мне. Водил меня повсюду за собой, в музеи, детские театры и кино, позволял покупать разные безделушки с изображениями моих родных гигантов. Мы ходили с ним в зоопарк, фоткать животных, но там мне всегда становилось плохо. Мной овладевала дикая агрессия, внутри всё переворачивалось от душевных переживаний. Я не понимал, как можно посадить животных на цепь или запереть в клетке. Для меня это было просто непостижимым!

Когда папа заметил, что я сильно волнуюсь, становлюсь белым как стена, он предупредил о том, что мы больше не пойдём в цирк или зоопарк. Это вызвало во мне еще более смешанные чувства. Я задумывался о том, что несправедливо, что на земле есть питекантроп – обезьяна-человек, но нет слонокантропа. Являться им – позорным человеком, издевающимся над всем живым на свете – для меня было непросто, даже стыдно. Не знаю, отчего, в моём мозгу часто всплывали сцены умирающих окровавленных слонов, в глазах которых застывал тот самый ужас, когда человек уверенной рукой вырезает из него бивни, чтобы за копейки продать! А это действительно копейки, по сравнению с целой жизнью слона. Эти чудовища, наверное, не в курсе, но мы, слоны, всё помним. Наша безукоризненная память передаётся столетиями от наших потомков вместе с генами. И уверяю, воспоминания об издевательствах над животными не так ужасны по сравнению с тем, как страшно однажды проснуться человеком!

В наших спорах с отцом, тот всегда сдавал позиции, потакая моим капризам и запросам, что явно не нравилось матери. Она была агрессивной, непокорной, вечно спорила с мужем до такой степени, что заканчивалось это всё оплеухами. Она пила, в итоге допивалась до чёртиков, играла с моими игрушками, которых у меня было множество, дёргая их за уши и хобот, прожигая им зад сигаретами, вырывая со злостью бивни. В пьяной ярости она уродовала слонов. Ну не сука? Утром она прятала покорёженных зверей рядом с выпитыми бутылками белого вина в чулан. По завершении утреннего завтрака, когда я уходил в садик, она их доставала, криво латала дыры, пришивала недостающие части конечностей инвалидов обратно, делая вид, что ничего не произошло. Я ненавидел её, честно. Безусловно, так нельзя отзываться о святом – матери, хотя, по моему мнению, она мне никакая не мать. Ко всему прочему я считал её полной дурой. Единственное – мне было жаль моего так называемого отца. Он страдал и сильно горевал из-за сложившихся отношений в семье. Я даже специально ради него соизволил ей пару раз улыбнуться, но она увидела только оскал. Буцнула ногой подушку, из которой вылетел её новый телефон, и, удерившись в стену, разбился вдребезги. Не повезло девайсу, попавшему под горячую руку блондинки.

Нудными семейными вечерами мама, в жопу пьяная, возилась на кухне с очередным подгоревшим пирогом, срезая ножом горелое дно, оставляя уцелевшую верхушку. В результате смакуя это дерьмо с чаем, мы коллективно изучали географию. Глобус, этот единственный мяч в моей жизни, внушал мне надежду на свободу…

* * *

В один из таких вечеров я, как всегда, был «Почемучкой», задавая родителям миллион вопросов, не находя для себя правильного ответа. Например, мама вообще не выдерживала столь такой шквал вопросов, на нервах выбегала на улицу, уходя до утра в феерию развеселого, беззаботного пьянства. Папа названивал ей всю ночь, ругался, после чего под утро она вламывалась в двери сиськами вперёд и тотчас заваливась спать мертвецким сном. Утром не могла встать с постели, чтобы приготовить мне завтрак или просто сварить хоть одно яйцо. Япытался ее разбудить, но у неё не было сил даже поднять голову. Она орала: «Уйдите, придурки!» Депрессивный экзистенциализм нервного запоя.

* * *

Так весело шли годы. В отношениях с отцом у нас царила идиллия. Приучились сами вставать пораньше, стряпали всякие вкусные штуки. Он овладел кулинарными способностями – наловчился печь блинчики виртуозно, переворачивая их в воздухе на сковороде. На мой день рождения он выпек блины из букв, означающих моё имя. По очереди аккуратно выливая каждую буквц, писал, как художник, тестом на горячем сотейнике. Это был один из самых незабываемых, креативных завтраков моей жизни. Огорчало лишь одно то, что мама злилась на отца за то, что он уделяет мне, по ее мнению, чрезмерно много времени. Она считала его доброту ко мне проявлением особой злости к ней. Этакой ложкой дёгтя в её сторону.

Накрутив себя таким образом, она могла часами читать нам морали о её неудавшейся жизни и моих отклонениях. Мы вынуждены были до конца выслушивать ее умозаключения, указывающие на мою одержимость слонами, которые, в свою очередь, доводили её до нервного срыва. Вот как так можно часами нести бред, от него же плакать, в итоге обвиняя всех вокруг, что её довели.

Она настаивала, что я шизофреник, которого нужно срочно лечить. Но папа сопротивлялся как мог, считая мои бредни всего лишь детскими фантазиями. Меня ух как бесило, что она мне не верит, не принимает всерьёз мою реальность. Я мог взахлеб бесконечно говорить о слонах, об их характерах, повадках, не прочтя при этом ни одной книги, что приводило отца в восторг, а мать ввергало в депрессию. Так же точно было и этим вечером:

– Папа?

– Да, сыночек?

– А правда, что мир держится на слонах?

– Нет, это неправда.

– Почему тогда это было ранее одной из гипотез?

– Потому что учёные не сидят дома, как наша мама, прожигая свои годы напрасно. Они работают, доказывая новые теории, внося в наше сознание свежие мысли, надежды на будущие перспективы. Таким образом, мы тоже развиваемся, так сказать, идём в ногу со временем.

– Но я всё-таки уверен, что мир держится на нас, на слонах!

– А-ха-ха! Это так забавно, что ты говоришь.

– А мне не до шуток! – резко выкрикнула Агнешка, швырнув на пол поднос с коричневыми печеньями, и зарыдала, стоя посреди кухни, как малое дитя.

– Ты нормальная? Что ты делаешь? Зачем всё разбросала?

– Ты что, не слышишь, что он говорит?

– Так что, необходимо бросать на пол печенье?

– Я просто соболезную себе, несчастной матери!

– Это психоатаки, а не соболезнования! Ты чрезмерно быстро выходишь из себя!

– Он доказывает всем, что он слон, и что я вообще не его мать! Его нужно лечить, Пьер-Алан!

– Да что ты такое говоришь! Зачем устраивать цирк на ровном месте?

– Вот именно – цирк! Ты видел, как он переживает за животных в цирке? У него раскалывается голова! Он заорал во всю глотку жонглёру и дрессировщику, которые вышли с медведем на арену, что те – два моральных урода! Знаешь, как мне было стыдно перед людьми? Ты же мой муж! Почему ты меня не слышишь и не защищаешь? Я схожу потихоньку с ума!

– Стыдно за меня? Перед людьми? Это мне стыдно, что ты постоянно пьяная! Водишь меня смотреть на этих уродов! Он вышел с мишкой, которого поставили на раскалённую тумбу! Ему пекло лапки, и он начал танцевать! Они включили музыку и сделали вид, что медвежонок сам танцует! Это ты этих людей называешь нормальными, а меня больным?

– Откуда вот он знает, что они издевались над медведем, спроси у него! Пьер-Алан! Спроси! Сейчас же!

– Сын, скажи, пожалуйста, откуда ты всё это взял?

– У меня есть способности, я могу объяснить доходчиво! Но это будет в последний раз!

– Не нервничай, пожалуйста, говори, мой мальчик, мы слушаем тебя внимательно!

– Я умею читать мысли, многое знаю о цирке и дрессуре животных. В моей памяти всплывают фрагменты воспоминаний о страданиях моих предков. То, что они сами видели своими глазами, успев сфотографировать взглядом, генетически передаётся последующему поколению. В том случае, если тех или иных слонов при жизни обижали или наносили увечья им или их предкам, он это помнит всю жизнь и передаёт по наследству. При этом серый ушастый громила является, несомненно, угрозой для человека. Рано или поздно отомстит, набросившись на обидчика.

– Выходит, твои родственники не были свободными?

– Некоторые были, но это было давно. Я из семьи, которая жила в цирке.

– Ты уверен, что ты это всё не придумываешь?

– Нет, пап, я точно знаю, что я самый настоящий слон! И хватит воспринимать меня как маленького! Это ваш человеческий ребенок до десяти лет – немощный овощ! Слонята в таком возрасте уже многое понимают и могут себя защитить.

– Фредди, послушай меня внимательно, только не обижайся! Мы с мамой должны показать тебя врачу. Ты сможешь это пережить спокойно, без скандалов и истерик?

– Это что, челендж? Конечно, я же уже взрослый, мне восемь лет! Если бы я был в своём теле, ты бы меня вовсе не узнал, какой я огромный и симпатичный! И вообще, я бы уже не поместился на вашей кухне. Пап, ты видел, как выглядит восьмилетний африканский слон?

Я отвлёкся от своего, как мне казалось, интереснейшего рассказа и внезапно увидел на щеке отца покатившуюся слезу.

– Пап?

– Да, сыночек?

– Ты берёшь пример с плаксы мамы?

Та вообще сидела на полу, в полном ступоре. Её ребёнок – слон. Вообще невообразимо.

– Фредди, я уважаю твоё влечение к животным, но пойми, ты – человек! Ты не животное!

– Но я слышу их, они приходят ко мне, мама ласкает меня во сне, машет надо мной ухом, когда мне жарко.

– У тебя одна мама! Это я! Ублюдок ты больной! – закричала Агнешка.

У неё началась истерика.

Мама накинулась на меня с кулаками. Отец удерживал её за тонкие запястья, я видел, как на них вздувались уродливые синие вены.

– Я убью его!

– Не трогай, убери руки! У нас власти отберут ребёнка! Пойдём, поговорим, дорогая! Прошу, пошли в комнату.

Освободившись, мать метнулась к холодильнику, достала оттуда пузырь, налила себе в бокал на длинной ножке белого вина и поплелась за мужем в комнату в конце коридора, шаркая вытертыми до дыр подошвами тапок.

Их разговор я подслушивал не впервой. Ничего нового. Речь шла о том, что я чокнутый даун. Якобы моё место в психушке. Единственный выход из положения – разорвать узы брака или родить второго ребёнка. Папа отшучивался от нападок мамы, спрашивал, не хочет ли она второго слона. За что получал ещё больше оскорблений в мой и свой адрес. Я был уверен, что у этих людей точно никогда не родится человек. Она же неадекватная! Видел бы кто-то, что она творит, когда выпьет. Садится в машину и на полной скорости мчится в непонятном направлении. Бухает за рулём на ходу пиво или вообще виски, прямо с горла. Однажды к нам домой с визитом нагрянул незнакомый парень. Пришёл сообщить отцу новость, как накануне его подвозила наша мамаша.

Так вот, я был в шоке. Он голосовал на дороге, она остановилась, сказала приказным тоном: «Садись». В двери машины, сбоку справа торчала бутылка, а на том месте, где у водителей обычно стоит стаканчик кофе, была кока-кола. Она пила вискарь, на ходу запивая колой. Во время этой поездки она рассказывала со слезами на глазах, что родила слона. Чувак просто ошалел от такой чудилы, удрал, решив навестить её при более благоприятных условиях, то бишь дома, пока та не пьяна и может дать адекватное объяснение своим действиям.

Разумеется, он дико извинялся, что пришёл об этом говорить, но чётко для себя решил, что такие люди, как она, не имеют права на вождение автомобиля. Перед тем, как обратиться в полицию, что-то подсказывало ему всё-таки выяснить ситуацию самому. Любопытный зануда, короче.

Отец спросил, что она ему сделала плохого, но не успел получить ответ, так как мама набросилась на пришедшего чуть ли не с прыжка.

Она вытолкала его пинками за дверь, орала, что никогда больше никому ничего хорошего не сделает. Подвезла, якобы, сукина сына на свою голову. Тот нашёл её, вычислил по номеру машины и решил за её же добро на неё настучать. Что за жестокосердие?

В результате приехала полиция. По факту я отвечал на вопросы копов, мне было неприятно по просьбе матери говорить о том, что я не слон, но я это сделал, чем заслужил от неё пожатие руки. Она же в показаниях хаотично заявляла: что её пассажир, которого она подбросила – незначительная личность среднего сословия, сам был нетрезв и спутал виски с простейшим кофейным напитком. Обошлось в этот раз, но со временем страсти не угасали. В полиции показания парня взяли на заметку и несколько раз тормозили нашу машину, выслеживая неподалёку от дома. Слава богу, оба раза за рулём был трезвый отец, но скандалы от этого в доме не прекращались, ибо пределы дозволенных удовольствий ныне были урезаны.

Отец пенял непутевой супруге.

– Мне что, теперь из-за тебя нельзя после работы за рулём выпить пиво? В Швейцарии разрешено немного за ужином, но теперь я обязан следить за каждым глотком, чтобы не превысить норму? Это уже слишком! Я порядочный гражданин! Езжу медленно, аккуратно. Даже если немного выпью, меня полиция не проверяет, так как видят, что я не пьяница!

– Так и пей то, что дозволено! Я здесь при чём?

– Меня каждый раз трясёт от страха! Ты своими пьяными проделками посадила нам копов на хвост! Подвозишь непонятно кого, они на тебя ещё и кляузничают!

Он был прав, возмущался справедливо. Ведь за одно пиво в Швейцарии ничего не будет. Человек после работы может спокойно заехать в какой-либо паб и выпить одну, а то и две пинты. В этой стране люди живут в своё удовольствие. Но лишь в том случае, если полиция не взяла тебя на мушку, заподозрив в распитии спиртных напитков за рулём. Тут-то держись!

Получается, что мама портила собственному мужу жизнь.

Я всё время задавался вопросом: как можно было выбрать в жёны такую странную бабу? Неужели совсем нет классических критериев отбора, чтобы выбрать из тех, кто лучше? Но я решил, что папа думал просто членом, как говорила моя бабушка. Наверняка, она права, так как другого ответа я не находил.

«Здоровый слон» на приёме у больного врача

– Здравствуйте!

– Добрый день, месье Пьер-Алан. Привет, малыш!

– Я не малыш, – ответил я максимально твердо.

– Ты как отвечаешь доктору, Фредди? Поздоровайся, пожалуйста, как положено!

– Не берите в голову, всё в порядке, проходите, прошу, присаживайтесь. Вы описали в письме Вашу историю, она меня очень заинтересовала. Но Вы не против, если я поговорю с эээээ…

– Фредди.

– Ах да, Фредди, извините, наедине.

– Сыночек, ты не против, если я тебя оставлю с дядей?

– Нет, па, ступай. Там в кафе на выходе я видел свежие круассаны и кофе, всё, как ты любишь. Ступай, не переживай за меня.

– Фредди, только не бойся, расскажи врачу всё до мельчайших подробностей.

– Па, меня вообще ничего не беспокоит. Я уже свыкся с моим состоянием.

– Вот так всё ему и объясни. Как ты свыкался, и с чем тебе пришлось столкнуться.

– Ок.

В разговоре с врачом я подумал, что все психиатры тоже с отклонениями. Он разговаривал со мной в такой увертливой, игривой форме примерно так, как между собой флиртуют два педика из любимого маминого фильма.

Я искренне поведал ему всё, что со мной произошло. Что на самом деле я – африканское животное гигантских размеров, и меня, скорее всего, на небесах перепутали, подкинув в семью людей. Наверняка где-то на свете живёт его слониха-мама, вернее – моя, у которой родился слонёнок с разумом человека. Бедная моя мама! Мне самому от столь жутких разговоров становилось не по себе. Врач задавал множество глупых вопросов, не касающихся темы, но косвенно приближённых к диагнозу шизофреника. Как будто он заставлял меня им стать. Видимо, чтобы выяснить больше, чем ему было положено знать. Но нет же. Кроме того, что я слон, выяснить особо ничего не выходило.

В конце беседы, а прошло целых полчаса, последние его слова звучали примерно так:

– В моей практике часто встречаются люди, которые, не разбирая между приличным и недозволенным, выдуманным и реальным, нормальным и ужасным, руководясь лишь вожделением, наедине или в обществе, в свете или во тьме совершают то, что приносит им наибольшее удовольствие. Тебе нравится быть сильным и большим слоном? В этом дело?

– Да, доктор! Вы хотите сказать, что я безответственный и наивный искатель наслаждений?

– Именно так и есть. Ты наслаждаешься тем, что ты большой и сильный. Тебе неохота быть просто человеком, тем самым объясняется факт появления двойников. Хорошо, малыш. Поди-ка, позови своего папу, сам подожди в приёмной, пожалуйста. Там посредине коридора висит книжная полка для школьников. Почитай что-нибудь интересное.

– Ок, пока, доктор!

Мужчина поднял бровь, но ничего не ответил на столь наглое прощание.

Я увидел отца, сидящего в прихожей на чёрном стуле, нервно сжимающего потные ладони. Он выглядел таким несчастным и огорчённым, что в моём сердце вспыхнули новые чувства к этому человеку, вернее, к моему отцу – человеку.

Он вскочил со стула, как будто его шарахнуло током.

– Ну что там, сынок?

– Да всё в порядке. Он верит в то, что я слон. Идём отсюда, па?

– Что – всё? Доктор сказал – приём окончен?

– Да я пошутил. Он ожидает тебя в своей крысиной норе.

– Фредди! Я же просил не ругаться! – и он постучал в дверь кабинета: – Можно войти?

– Да, да, проходите.

– Ну, что с ним, доктор? Что?

– Не волнуйтесь Вы так, пожалуйста, будьте добры, присядьте. Скажу Вам с объективной точки зрения. Пока мальчик ещё мал, чтобы делать конкретные выводы, тем более – ставить диагнозы. В его возрасте, да, впрочем, у некоторых – в любом, фантазия не имеет границ. Это может быть связано с чем угодно. Поэтому определённой причины этакого помешательства Вам не скажет ни один специалист. Я считаю, что мальчик таким образом самовыражается. Кто-то хочет стать пожарным, пилотом или балериной, а Ваш просто слоном и прямо сейчас. Ему не нужно годами учиться быть им. Он выдумал, что он уже есть, вуаля! Это говорит о нетерпимости в характере. Его девиз: «Здесь и сейчас, или никогда». Ожидания приносят ему неудобства. Для чего ждать, если можно быть самым сильным и крутым сегодня, сию же минуту.

– Но слон – это не профессия!

– Со своим призванием он просто ещё до конца не определился. А вот с внешним и внутренним образом уже…

– Вы заметили, что он разговаривает, как взрослый человек? Для его возраста это больно странно.

– И грубит по-взрослому. Я заметил.

– Скажите, что нам делать, как это лечить?

– Пока я посоветую просто подождать и не принимать его бредни всерьёз. Примите всё как сказку, забавную историю. Не воспринимайте рассказы сына в штыки. Выслушайте его, спросите о чём-нибудь по теме. То есть, станьте ему другом. Может, он перестанет думать, что он единственный слон в облике человека на свете, и что родители ему верят, перевоплотится в Бетмена или ещё какого-нибудь замечательного героя. Обычно к шестнадцатилетию они меняются. В один прекрасный день всё это станет для Вас анекдотом.

– О боже! Я так и знал, что он просто фантазёр! – обрадовался Пьер-Алан. – Я так рад! Нужно непременно сообщить новость жене!

– Погодите, я не закончил. Не всё так просто.

– Что ещё? Вы меня пугаете, доктор!

– Единственная проблема заключается в том, что Ваш сын не предполагает, что он слон. Он в этом на сто процентов уверен. Это и есть тот самый знак, что без лечения и терапии уже не обойтись. В практике существует этакая мифическая болезнь, при которой больной превращается в зверя, также называется ликантропией, происходит от древнегреческого «волк» и – «человек». Больным клинической ликантропией кажется, что они превратились в волков, их поведение соответствует самоощущению и зачастую опасно для окружающих.

– Вы думаете, всё настолько серьёзно? Но ведь он не волк, он слон.

– Поэтому я надеюсь, что это простое надуманное раздвоение личности на человека и животное.

– Как мне ему помочь? Как лечить?

– Вы можете исцелять его самостоятельно, но скрытно.

– Это как?

– Допустим, сходите с ним в зоопарк, покатайтесь на слоне, пускай он дотронется до него, почувствует, что он вовсе не такой мягкий и пушистый, как ему виделось на экране телевизора. Что у них грубая кожа и волоски на коже, как тугая леска, на которую можно поймать карпа.

– Да, Вы правы, доктор, но в зоопарке он дуреет, сам не свой. Он хочет выпустить всех животных на волю, кричит. Мало того, что на людей, так ещё и на нас с матерью, обвиняя в том, что мы позволяем издеваться над слонами, не устраиваем митингов, проживаем без действия, сложа руки.

– Подойдите к вопросу с другой стороны. Что есть неизменная реальность – он человек, и этого не поменять, даже если он найдёт своих родителей, они его не признают. Скажите ему, что он послан на землю богом в облике примата, чтобы помогать животным выжить в коварных условиях человечества. Пускай, допустим, учится на врача или дрессировщика.

– Нет, последних он вообще убить готов. Говорит, что если бы решился вопрос о колонизации Марса, он отправил бы туда из тюрем всех пожизненно заключённых, включая педофилов, дрессировщиков и браконьеров.

– Я отметил, по рассуждениям он заметно отличается от своих сверстников. Для своих лет он довольно взрослый! Невероятное умение культивировать убеждённость в собственных силах. В нём удивительно сочетаются эксцентричность, аристократизм, тонкость, широта, энергия и авантюризм.

– Так и в школе учителя говорят – настоящий аристократ!

– У него есть друзья? Судя по его развитию, ему неинтересны ровесники.

– К сожалению, так и есть.

– В данном случае пускай изучает зоотомию.

– Простите – что?

– Анатомию своих родственников. Пусть помогает им, как может, улучшает их жизнь на земле. Коль ему дан такой дар, внушите ему, что его надлежит использовать. В таком случае он почувствует себя героем, и все будут счастливы. Но для начала попробуйте подвести его к слонам поближе и оставить одного. Само собой это небезопасно, не исключено, что он насмерть перепугается и вскоре скажет, что это вообще не его родные. Вмиг избавитесь от всех проблем.

– О! Доктор, Вы просто чудо! Вы дали мне надежду, вселили в меня жизнь и новые идеи! Я безмерно вам благодарен!

– Не за что! Надеюсь, всё утрясётся, и Вы в скором времени успокоитесь.

– Вы знаете, я смотрел фотографии тех самых его слонов, вернее, африканских, к которым, по его мнению, принадлежит мой сын. Они такие хорошенькие, ушастенькие! Я даже подумывал переквалифицироваться, как фотограф, с длинноногих моделей на животных. Ведь они такие забавные, не правда ли? И жена перестала бы меня ревновать. Хотя не факт, что она не будет ревновать меня к слонам.

Недоуменно подняв бровь, доктор выпучит свои бесцветные, как у песчаной змеи, глаза на неадекватного папу «слона», но решил промолчать: ведь его пациентами были дети, но этого мужчину, который дрожащей рукой дергал ручку двери от туалета, пытаясь, скорее всего, выйти через туалетную комнату в коридор, он мог бы с удовольствием порекомендовать его своему коллеге.

– Ну, спасибо Вам ещё раз, до свидания, доктор!

Все так же улыбаясь Пьер-Алан рывком открыл дверь и шагнул в туалет.

– Выход там! – указал доктор взмахом руки, абсолютно в противоположную сторону.

– Ой, да! Я знаю. Просто захотелось в туалет, разрешите?

– Да, пожалуйста. Не торопитесь.

Пьер-Алан закрыл за собой стерильную дверь, на которой было огромными буквами, как для идиотов, написано «WC для персонала». Постоял минуту около унитаза, улыбнулся ему такими же белыми, как сам унитаз, зубами, смыл для приличия и вышел из уборной.

– Вы уже всё, месье Пьер-Алан? – в голосе доктор прозвучала издевка. Пьер-Алан немного обиделся, так как не переносил сарказм и заносчивость.

– О, да! Спасибо, что дали воспользоваться Вашим, как говорится, приватным унитазом, у меня просто сегодня целый день понос. – с улыбкой протянул для прощания руку Пьер-Алан. Психиатр скривился и руки не подал.

– Хм, до свиданья месье. Извините, у меня руки в креме.

– Да ничего страшного.

Пьер-Алан схватил врача за руку, пожал ее, как родному, дёргая во все стороны, наслаждаясь ситуацией сполна.

* * *

– Фредди, мальчик мой!

– Да, папа! Чего это ты такой довольный?

– Пойдём отсюда, мы больше никогда сюда не придём!

– Врач, наконец, доказал тебе, что я прав?

– Да, прости меня! Ты у меня настоящий слон!

– Вау! Спасибо, папа! Я так рад!

– Я также безмерно счастлив, что у меня самый огромный на свете сын, просто гигант!

– Мда, вот если бы ещё перевоплотиться обратно в него, скинуть страшную шкуру человека, тогда я бы всех за тебя затоптал!

– Ты мой защитник!

– Прыгай в машину, поехали!

По дороге домой я не верил своим ушам. Почему я раньше боялся ходить к врачу? Он же спас всего за один час разговора всю мою слоновью жизнь!

– Папа?

– Ау?

– Ты стоишь уже второй зелёный на светофоре. Сзади подъехала бабка в очках, моргает фарами, а теперь машет мне в боковое стекло жёлтыми пальцами.

– Да ну её, сынок! Пускай развлекается, что ей ещё на пенсии делать?

– Хулиганка эта бабка, она такими матами гнёт, судя по жестикуляции рук и движению губ.

– А ты не читай глупости!

– Ты знаешь, она похожа на оленя Куду.

В автомобиле раздался звонкий смех, схожий на «ржак» закадычных друзей. В этот день отношения отца и сына стали похожи на отношения двух равных собеседников.

Я отметил, что отец начал уважать меня, охотнее отвечать на заданные мной вопросы, реагировать на них без агрессии и раздражения.

– Фредди, скажи мне, ты хотел бы в жизни помогать животным?

– Конечно! Что за вопрос? А каким образом я могу это делать, пап?

– Допустим, сейчас ты можешь лишь изучать животный мир, читать книги на интересующие тебя темы.

– Нет, я хотел бы иметь дома слонов, или жить, как в Азии, с ними месте. Я видел по телевизору, что в азиатских странах слоны, как у нас свиньи, коровы и козы – домашние животные. Переедем туда?

– Да погоди ты. В данном случае это из области фантастики. Для начала необходимо увидеть их, познакомиться поближе, тогда решить. Оговорить это всё, естественно, с матерью.

– О нет! Прошу тебя, не говори маме! Она будет нас ругать.

– Она не монстр. Просто переживает, поэтому и ругается. Я обещаю, что мы, наконец, поговорим в спокойной обстановке. У меня есть план, как выйти из положения. Она обязана это одобрить. Ты согласен?

– Ну, валяй!

– Что за грубости?

– Так мне всегда говорит мама.

– Фу-у-ух! Сил на вас нет.

– Да не нервничай! Я больше не буду!

Прошли годы…

– Фредди, малыш мой. А как ты смотришь на то, чтобы съездить к моему другу в гости? У него в немецкой части Швейцарии есть зоопарк со слонами. Проведём там выходные, покормим животных. Может быть, даже сходим на представление или покатаемся на слонах?

– Нет, папа! Это не друзья, если они держат взаперти слонов! Я не поеду к этим варварам! Это совсем не так весело!

– Может быть, громилы нуждаются в твоей помощи, ты же их один понимаешь! Ждут тебя, а ты упираешься! Представь себе, что это твоя миссия на земле, так распорядилась судьба, чтобы ты был слоном в облике человека!

– Нет! Я не поеду папа, и не проси!

– Хорошо, как скажешь.

По приезду домой мы вошли, открыв дверь ключом, так как на звонок, который я нажал тысячу раз, никто не отреагировал. Мы сочли, что дома никого нет. Поднявшись на второй этаж, я обнаружил неподвижное тело матери. Она лежала на моей кровати, в руке её были какие-то таблетки. Рядом с ней стоял стакан с водой и красовалась в раскрытом виде моя книга с рассказами об основателях цирка современного типа, появившегося впервые в конце XVIII века во Франции, создателями которого явились два английских наездника – отец и сын Астлеи.

– Папа, иди скорей сюда, она наглоталась таблеток!

Он пулей взлетел по ступенькам.

– Нешка, Нешка, проснись! Любимая!

Он начал звонить в скорую, кричать «Спасите мою жену!» Я стоял в стороне и молился богу, чтобы она умерла. Я от всего сердца желал ей смерти.

Через пару дней отец привёз её из больницы домой. Худую такую, отощавшую. С такой семейкой, как у меня, неудивительно, что в свои годы я уже искусно варил равиоли и разогревал пиццу, хоть и порой обжигал руки.

– Сыночек!

Надвинулась с криками, как всегда, на меня груда костей, что звалась моей мамой. Я скривился.

– Ты не рад меня видеть?

– Лучше бы ты умерла! – выкрикнул я ей прямо в лицо, не моргнув и глазом.

– Что? Зачем ты так говоришь? Ссыкун малой!

– Я взрослый, мне сегодня исполняется четырнадцать! Забыла?

Она нервно глянула на телефон, который не признал её «фейс ID». После попытки суицида она была такой страшной, что телефон не узнавал. А на дисплей у неё не хватило мозгов посмотреть.

– Ой, прости. Какое сегодня число?

Я глянул на папочку. По его взгляду стало понятно, что в переживаниях за супругу он тоже забыл обо мне. Я повернулся к плите, взял в руки горячую кастрюльку с кипящими равиоли, вылил содержимое прямо им под ноги и выбежал прочь. Отец рванул за мной, мама – к холодильнику за бутылкой, якобы успокаивать нервы.

– Да что с тобой, чёрт возьми? Зачем ты так с ней?

Папа был взбешён.

– Я с ней? Это я виноват в том, что она забыла про мой день рождения? Наглоталась таблеток, бросила меня дома одного! Я все руки себе обжёг вашей плитой!

– Прости, прости меня! Я не хотел тебя обидеть! Это я виноват!

Он рухнул передо мной на колени. Ведь просить прощения перед любимой женщиной и своим ребенком никогда не являлось позором.

– Па! Да перестань ты! Ты теперь знаешь, какой сегодня день?

– Да, твой день рождения!

– Не только!

– Что ещё?

– Сегодня 22 сентября – Всемирный день защиты слонов!

– Да ты что! И как будем его справлять?

– Сегодня же пятница, правильно?

– Да.

– Выходит, у тебя завтра выходной?

– Выходит – так!

– Я согласен съездить к твоим друзьям в зоопарк, в немецкую часть страны.

– Но это минимум три часа езды, предупреждаю сразу! Чтобы без нытья по дороге!

– Ок, по пути я расскажу тебе свой план.

– Что ещё за план?

– Который у меня за эти дни созрел.

– Очень интересно! Я-то не против, но мама? Я не могу оставить её одну дома, тем более в таком состоянии.

– Да брось ты! Она уже всё равно пьяная.

– Как пьяная, мы же только из больницы вернулись!

– Мне жаль такое говорить, папа, но лучше бы тебе с ней развестись.

– В Швейцарии закон на стороне женщин, будет нелегко отсудить себе права на ребёнка. Да и вообще, я всё ещё люблю её.

– За что можно любить это чудовище?

– Неправда! Она истинная красавица, сынок! Закон любви – беспристрастен и безличен, но точен и безошибочен!

– Ну, у тебя и вкус, папа! Ходит только, попой водит, пердит громко и матом гнёт. Ну и жрёт ещё!

– Зачем ты так? Это некрасиво!

– Я её ненавижу с самого детства!

– Это жестоко, сыночек!

– Ваш человеческий мир – жестокое несправедливое место!

– Не ваш, а наш! Зачем ты позволяешь себе столько негативных размышлений?

– Учёные говорят, что в нашей голове рождается около шестидесяти тысяч мыслей в день! Могу парочку негативных выделить на мамашу!

– Так, разговоры в сторону, давай, собирай вещи в рюкзак, чтобы на пару дней хватило. Я тем временем побеседую с Нешей.

– Ок, поднимись за мной, как поедем, я буду у себя в комнате.

* * *

– Аг, ты где?

– Я здесь!

– Ты что, уже успела выпить? Мы хотели пригласить тебя с нами в зоопарк.

– Да нахрен мне куда-то ехать, если я живу четырнадцать лет со слоном! У меня свой зоопарк дома.

– Перестань, у него день рождения, ты не должна так реагировать. Он не виноват, что у него бурная фантазия! Я уверен, это отголоски твоих бухаловок в период беременности!

– Я ещё виновата в том, что ты – француз, который не мог жить ни дня без вина, то и дело уговаривал на бокальчик, за компанию, якобы это даже полезно!

– Ты бокальчиками ведь пить не умеешь! Тебе после первого бокала подавай бутылку!

– Я тогда работала в баре, пить с мужиками – моя профессия!

– Хорошая профессия. У тебя карикатурное представление о работе! Долго на такую-то учиться, не подскажешь?

– Ты знал, откуда ты меня взял, сам виноват!

– Ты говорила, что спортсменка, любишь горы и природу!

– Кстати, многие алкаши – спортсмены!

– Я такого не замечал. Телевизор не смотрю! У меня и без того полно дел.

– Да, да, ты же у нас теперь фотограф обезьян! Нищий!

– Я не нищий. У меня есть дом, работа, еда на столе и прекрасный сын! Нищий я только в личной жизни. Но ты права, я сам виноват!

– Пошёл ты в жопу, придурок!

– Мы не в жопу, мы с сыном уезжаем на все выходные в немецкую часть страны, а именно – в зоопарк.

– Валите!

– Будь добра, не устраивай показных выступлений в виде суицида, пожалуйста, пока мы не вернёмся, ок?

– Ой, больно надо умирать, когда вас нет!

– А-ха-ха! Насмешила!

Он обнял жену.

– Нешка, поехали с нами, а? Посмотрим на реакцию сына на животных, покатаемся на слонах. Повидаем наших старых друзей.

– Твоих друзей, не моих! О, нет! Хватит с меня слонов! Спасибо! Поезжайте сами.

Мы быстро упаковали с собой в дорогу провиант. Мой любимый сыр «грюйер» с хлебом «косичка». Папа сказал, что хочет просто кусок морковного пирога и кофе, которые купит по дороге на заправке. Закрывая за собой дверь, он на мгновение задумался, задержав на минуту ключ в замочной скважине. Видимо, переживал, оставляя свою анорексичку в одиночестве. Я резко дёрнул его за локоть, заставляя выдернуть ключ из замочной скважины. Я понял, что он очень страдает, но не может поставить точки, закончить то, что должно было, по идее, давно прекратиться.

– Может, поедешь впереди?

– А можно?

– У тебя сегодня день рождения, значит, можно!

– Здорово, спасибо!

По дороге мы заехали на заправку, купили кофе, но пирога в продаже не было. Я увидел, как отец погрустнел.

– Пап, ты что, из-за пирога огорчился?

– Да нет, просто вспомнил, как моя бабушка, царство ей небесное, пекла для меня пироги. Какой запах стоял в доме, ты не представляешь! Моему деду было наплевать, что она весила под сто килограмм! Он был счастлив, гладил, обнимал её до самой смерти! Вот это любовь была, настоящая!

– Ты тоже так хочешь?

– Поехали, а?

– Не хочешь отвечать?

– У меня есть любовь – твоя мама. Всё!

– Папа, разведись с ней, прошу тебя!

– Я не могу. Ты ещё слишком маленький.

– Я огромный и умный. Мне она вообще в доме не нужна! Ведь это наш дом, правильно?

– Да, сыночек, это наш семейный дом, мамин тоже!

– Ты бесхарактерный! За что можно любить эту «Эльвиру»?

– Когда любишь, этому чувству нет бъяснения, лишь причины. Что ещё за Эльвира?

– Повелительница тьмы. Ты что, не знаешь?

– Почему именно она? Эльвира, вроде бы, брюнетка.

– Та – тьмы, а наша – дня. Ты видел, как она одним взглядом убила в нашем аквариуме всех рыб?

– Да при чём здесь она? Мы поменяли воду в аквариуме на выходных. Это плохо для рыб, так как она была со специфической концентрацией застойной, не свежей.

– Почему? Эта вода несёт угрозу и для здоровья человека?

– Да нет же! Просто рыбы особо реагируют, так как для поддержания биологического равновесия в аквариуме используются различные приспособления для проверки чистоты воды. Но мы не придали этому особого значения, налили просто из ведра.

– Отчего тогда вода была застойной?

– Так как на выходные люди разъезжаются на отдых. Маленькая проходимость.

– Я в это не верю. Это она убила рыб! Она их никогда не любила. Не говорила им, как мы – «доброе утро!»

– А-ха-ха! Ты ещё такой маленький у меня! Я очень тебя люблю.

Он обнял меня и потрепал по голове, разлохматив мне волосы.

Остальное время мы ехали, практически не обмолвившись ни словом. Я знал, как тяжело ему всё это переносить, бесславно угнетая ситуацию в своих мыслях. Наша семейная драма забрела настолько далеко в тупик, что выбраться из рутины проблем было не так уже легко, можно сказать – невозможно.

– Вот и приехали!

– Пап, я боюсь!

– Чего? Того, что ты приехал навестить своих родственников?

– Как ты думаешь, они признают меня в этом ужасном облике человека?

– Конечно, они же добрые и чувствуют своего на расстоянии. Мне кажется, они уже заподозрили что-то неладное и готовятся к твоему приезду!

– Перестань надо мной издаваться, я же серьёзно!

– Я, кстати, тоже.

Папуля подмигнул мне правым глазом, и мы переступили порог небольшого зоопарка. Отец непрерывно звонил хозяину чудесного местечка, ведь он был его бывшим одноклассником и близким другом детства, в те, как уже казалось, далёкие времена, когда его родители на один год переезжали из немецкой части во французскую по работе. Долгие годы они поддерживали связь, пронеся через это дружбу детства и целый кладезь добрых отношений. За свою жизнь я поменял своё мнение о людях, державших на привязи животных, вернее – не обо всех, а именно о друге отца, но всё же улыбаться такому человеку я вовсе не желал.

В зоопарке было мило. В этот раз я рассматривал всё. Я задумался о том, что моя настоящая семья жила явно в другое время. Это навевало на меня грусть. Интересно, в какое время они жили и сколько лет назад? Модернизация инфраструктуры почему-то не входила в мои фрагменты памяти. Одно было ясно – животные содержались в других условиях, более паскудных. Молниями вспыхивали отрывки страшных воспоминаний. Я видел узкие клетки, приносящие только страдания, рёв животных, избиваемых плётками и жгутами, всё это на протяжении многих лет не отпускало моё сознание. Я помню даже, как ломали мою волю, чтобы я подчинился. Меня пристегнули цепью за ногу на небольшом расстоянии от моей мамочки на долгие месяцы. Сколько именно прошло времени, пока я подчинился их желаниям, точно сказать не могу. Но это было самое тяжёлое время моей жизни. Я мог лишь передвигаться с цепью на ноге на такое расстояние, что почти доставал до матери, но не мог к ней прикоснуться. Каждый день я засыпал и думал, что завтра меня отпустят, надеялся на чудо. Но у людей своё чудо, им на наше наплевать.

Моя мать страдала не меньше, а то и больше. Я храню в памяти момент, когда она отказывалась от еды и воды, требуя меня расковать. До сих пор помню её тёплый воздух, выдуваемый хоботом в мою сторону. Он такой ласковый и успокаивающий. Какая она у меня красивая! На её выступления собирались сотни зрителей, чтобы посмотреть именно на неё одну! Она была настолько яркая, весёлая и жизнерадостная, пока в её жизни не появился я, не соизволивший подчиняться страшным уродливым людям. Я готов был растоптать, задавить и убить всех на своём пути. Но мне пришлось покориться. Я сделал это ради неё, моей божественной мамы. Она была настолько морально уничтожена, что мне не оставалось другого выхода, как пойти навстречу этим безжалостным и кровожадным чудовищам! Очевидное противоречие больше не срабатывало.

Когда я уже был изнеможён и растоптан настолько, что еле передвигался, они начали потихоньку меня дрессировать, заставлять, как собаку, подходить по команде, брать что-то унизительное из их вонючих рук. По-моему, это был мячик или какие-то другие цирковые принадлежности для выступлений. Я до конца упирался, шёл медленно, но вдруг внезапно понял, что не пристёгнут! Я отпрянул! Ура! Свобода! Мигом подбежал к своей любимой маме! Вы знаете, какое это счастье ощущать тепло любимого, самого дорогого существа на свете после столь долгой разлуки? Ведь каждому ребёнку и взрослому нужна мама! Вы знаете, какие нежные бывают слоны? Вот хоть я сейчас и человек, но помню нежные губки матери, целующие меня, когда она прижимала меня к себе. И вообще – никакие мы не толстокожие и не грубые! Мы самые мягенькие и тёпленькие на свете!

Она обвила хоботом, как змея, мою шею с такой силой, что я невольно пукнул. Её глаза были полны слёз радости, ресницы бархатно хлопали, как мокрые веники, по проявляющимся морщинкам. Ведь маме уже было не четырнадцать лет. И вдруг нас резко разъединили, меня вновь посадили на цепь. Одну минуту подарили, разрушив надежды, розовые мечты.

– Ну, не суки, а?

Я начал брыкаться, разгоняться, как сумасшедший, со всей силы, пытаясь сначала достать их и навалять как следует. Потом с той же силой резко бежал к матери.

Они разбегались в стороны, как трусливые твари.

– Слабо один на один со слонёнком? – кричал я им. – Я же даже ещё не взрослый! Отвяжите меня, я вам всем покажу!

Я хотел разорвать этих уродов! Конченых тварей в клочья порвать, стереть с лица земли. Мама кричала, ругалась, предупреждала об опасности, но я её не слышал. Ненависть к этим варварам захватила моё сознание настолько, что я был весь в крови, избил себя сам, изорвал цепью ногу, туловище моё было похоже на кусок кровавого мяса, который грызёт облезший лев в своей маленькой клетке. От усталости и боли я упал в обморок или просто упал. Мне было так больно и обидно, что я не могу, как все остальные слоны, держать мою мамочку за хвостик и ходить с ней на водоём.

«За что они так жестоко с нами обращались? Что мы им сделали? Как можно при этом вообще говорить о морали или жизненных принципах, культуре? Культура – это как религия. Навязывание своих убеждений другому. Разве нормальный культурный человек позволит себе издеваться над животными? Одни слова! Пыль да быль! Да и только! Идеализация своего морального уродства под прикрытием! Они же инвалиды, нищие, заблудшие души! Ради чего они измываются над нами? Чтобы развлечь народ? Ради денег? Наживаться на чужом несчастье? Ведь нам не нужно от них ничего! Мы можем добывать себе еду сами, жить в свободных условиях, бороться с другими животными, выживать, любить, кого мы хотим, обнимать своих родителей. Какое они имеют право указывать нам, где и с кем мы должны жить и размножаться?»

Закрыв глаза, я лежал и дышал тем воздухом, который выдувала на меня моя мама с расстояния 3–4 метров. Её прерывистое дыхание передавало мне покой, заботу, любовь и настоящую радость. Борьбу за жизнь, надежду на высвобождение из проклятого ада!

А вскоре начались самые настоящие издевательства. Чтобы я стал на две задние ноги на представлении, они пихали мне под хобот вилы, самые настоящие, острые. Неприятно, когда в нос тычут остриё, вонзающиеся порой в плоть. Хочешь не хочешь – встанешь на ноги, хобот, да хоть раком. Придурки вообще оборзели! Но я не всегда им подчинялся, честно. Порой, вспоминая трюки своей матери, выходил из себя, представляя масштаб болей, на которые она была обречена.

«Что ей пришлось пережить, чтобы всему научиться?»

Воспоминание, как её заставили стоять на одной ноге, не покидала меня ни на минуту до сегодняшнего дня. Ей палками отшибли или даже, скорее, переломали остальные три, на которые ей потом больно было даже опираться. Она стояла на одной ноге, как вкопанная. Послушная мамочка впредь, при виде того самого жезла, от страха автоматом становилась на одну ножку, поджав остальные до упора вверх. Этот трюк в ее исполнении, несмотря на боль, выглядел волшебно. Она даже в муках старалась выглядеть изящно. Эпатаж ради эпатажа.

В тот момент я так бесился, порой чуть ли насмерть затаптывая своего мучителя. Но я не был убийцей, хотя очень жалел об этом. Странно представить такого рода желание, правда?

«Жаль, что я не убийца…»

Так просто сказано, всего пять слов, но на деле это вовсе не так уж и легко. Поверьте, я пробовал, но никогда не удавалось довести дело до конца. Наверное, это из-за того, что моя мать, как и все нормальные матери, не сводила с меня глаз. Оберегала от ошибок и преступлений. Кому хочется видеть, как твой сын убивает, хоть пускай даже такую тварь, как дрессировщик, не заслуживающий вообще дышать воздухом планеты, держащейся на слонах! Мама вела речь о другом, более глубоком, фундаментальном понимании. По её мнению, наша Вселенная являлась миром включения, а не исключения.

Я заметил, что зоопарк – это не менее гадкое место, как и цирк. Гильотина для Людовика – рай по сравнению с этим зрелищем!

Тюряга пожизненно заключённых! Похожая на ту, где я провёл свою жизнь, будучи гигантом. Без разницы отличалась ли она от той, в которой был я, пожизненное заключение – это одинаковое мучение в любых условиях! Лишение свободы! Нет разницы, чем тебя кормят и поят. Тебя держат взаперти! Ты не можешь охотиться, не имеешь права передвигаться в том направлении, куда хочется. Путешествовать, присесть задом не на то растение – колючее или жгучее. Или по молодости влюбиться, например, в зебру. Безуспешно пробовать лазить по деревьям, запутаться где-нибудь в лианах и даже сдохнуть обычной глупой смертью, но своей.

Совершить ошибку, упасть, подняться и идти дальше.

Но нет же! Ты тупо ходишь, по их меркам, как вельможа, в просторном вольере. Тебе приносят баланду, ту, которую они сами сочли для тебя вкусной едой, и ты долгие годы ждёшь своей кончины. Лучше смерть, чем зоопарк, ещё хуже цирк.

Зоопарк – это та же самая смертельная казнь, только в рассрочку. Цирк – это смертельная казнь в рассрочку с пытками. Вот вся разница этого кошмара. Внезапно воспоминание о моём отце первый раз всплыло у меня в памяти. Его расстреляли при попытке к бегству. Сначала он чуть не убил чувака, у которого в руках был попкорн, видимо, тот его пытался накормить. После чего он рванул из шатра на улицу, разорвав одним рывком цепь на воротах, выбежав на проезжую часть. Дальше я слышал лишь выстрелы и его рёв. Не просто рев слона, приговоренного к смерти! Последний, но долгий, цельный, мелодичный и свободный…

В этом и заключается главный выбор: наконец, никакая тварь не будет лезть к нему в нос со сладкой ватой, кормить, пока не видят дрессировщики, солёными орешками, от которых так крутит в животе. Он с небес будет смотреть на свою мучающуюся, борющуюся с пытками цирка семью, и желать им скорейшей кончины, дабы их души могли встретиться, так как смерть – это единственный выход оказаться на свободе, обрести покой.

Смерть – благодетель, несущий избавление от мук.

Я рад тому, что увидел сейчас мысленно. Теперь я знаю – мы семья бунтовщиков, революционеров! Как бы там ни было, но нас, видимо, так и не удалось сломить до конца. Лишь покладистая мама частично смирилась со своей участью и то, скорее всего, ради нас. Воспоминания о ее смерти были отрывочны. Они являлись мне пару раз, словно отражения в осколках зеркала, но я старался отогнать столь болезненные эпизоды, было страшно вспоминать. Хотелось выбросить из головы, но всё же, видимо, этого было не избежать.

Когда она уже не могла выступать по состоянию здоровья, так как те раны на ногах, ушах и хоботе никогда тщательно не обрабатывались, и её тело сгнивало заживо. Во время трюков она якобы случайно переваливалась на жопку, чем всегда приводила в бешенство выступающего рядом с ней артиста. Делала это она именно тогда, когда возле неё оказывался служитель цирка – человек.

О! Точно! Теперь я выяснил, что не такая она была и покладистая! Молодец, наша кровь! Когда у неё уже не было сил, она якобы нечаянно давила этих скотов. Гордость за мать охватила меня до боли в груди, словно вознесла меня на пьедестал, я резко выпрямился, в глазах померкло! Я закрыл их и окунулся в воспоминания.

«Помотали же мы им нервы, сукам! Не особо повезло им с нашей-то семейкой! Мы гордые слоны, себя не на мусорке нашли! Интересно, когда же я вспомню свою собственную смерть? Почему она ко мне не является? Может, я ещё не умер, просто превратился в человека и должен совершить что-то важное? Но что?»

Я стоял и бездумно смотрел по сторонам. Давно же я не был так близок к своему, до боли близкому, миру. Жирафы мне подмигивали, я им. Так забавно видеть всех сразу в одном месте. Когда моя мама Агнешка приводила меня маленького в цирк, со мной случались невероятные происшествия, сопровождаемые новыми неизвестными ощущениями. Временами я был слеп и глух. Вушах грохотала какофония звуков, и я просто закрывал руками голову, порой опускаясь на корточки от резких болей. Мозг не мог нормально воспринимать увиденное. Всё гудело, свистело. В конце я просто кричал и оскорблял всех подряд, отчего моя мама впадала в гнев. Но здесь всё выглядело немного по-другому. Видимо, швейцарский покой и сдержанность передавались также животным. Они не были счастливы, естественно, но и не выглядели совсем подавленно. Их не держали в клетках и загонах, грубо говоря, метр на метр, как нас. Я заметил, как радовались обезьяны, когда им принесли еду, прыгая счастливо вокруг своего кормильца. Вот, именно то обманчивое, лживое показное кино, которое продают людям, делая вид, что животные счастливы. Безусловно, каждое животное привыкает к той среде обитания, в которой вырастает. Их же отлавливают совсем малышами или они уже рождаются пленниками. Также они находят в каждом, кто их кормит, якобы помогая им выжить, своего родного человека. Наивные, они целуют, обнимают лживого предателя их честной любви, который на их несчастье зарабатывает свою зарплату. Вот как не стыдно этому человеку смотреть на себя утром, в своё отражение? Да я бы на его месте убрал бы все зеркала в доме!

Интересно было бы узнать, где я жил, когда был слоном. Я бы им сейчас отомстил. Я же теперь человек! Когда я проходил мимо обезьян, одно воспоминание всплыл так ясно: я вспомнил, как их жестоко избивали дрессировщики. В памяти постепенно появлялись новые моменты прошлого. Иногда я видел смерти от ужасных поступков людей отрывками, но не понимал, кто именно передал их мне генетически. Бабушка, может, дедушка, сестра или брат?

Бедные макаки, вот они вообще непослушные! Чтобы приучить обезьянку к определённому порядку, трюкам, её необходимо так исполосовать плёткой, чуть ли не до крови. Я обернулся, уловив их взгляд. Успел заметить, как они будто замерли, после чего начали озорно скакать по клетке. Ещё те забияки!

По запаху я знал и чувствовал, где именно находятся слоны, но жуть как ссал подойти. Боялся в них увидеть моих родственников, показаться им на глаза в бесславном облике человека.

Мелкими шагами на трясущихся ногах я приблизился к огромному вольеру. В этот момент их кормил какой-то мужчина. Видимо, это был час кормёжки. Нормально, в Парижской Бастилии также давали еду по этикету, всем одновременно. Жаль, её разрушили. Могли бы и туда напихать животных.

В тот момент мне так и хотелось выкрикнуть:

– Затопчите этого гада!

Но вовремя одумался, ведь кипер ни в чём виноват. Хотя…

Порой люди сами перестают чувствовать себя надзирателями, при виде, как животные радуются их приходу в клетки, тем более с лакомствами в руках. Я помню свои ощущения, когда я выполнял всё то, к чему меня принуждали. В какой-то момент мне давали покушать что-то вкусненькое, и я, несмотря на всю ничтожность ситуации, принимал это за счастье. В заточении всё новое становится для тебя радостью. Если тебя не обливают некоторое время водой, по тебе ползают всякие мухи, ты воняешь собственными выделениями, это неприятно. Издеваются над тобой за то, что ты чего-то не сделал, не довёл дело до конца, конца – которого ты вообще не осознаёшь! Вы знаете, как сложно понять человека, выполнить то, что он от тебя хочет? Он стоит с палкой в руках, на конце пика, орёт и машет ею перед тобой, бьёт по ушам, бокам, ногам. Ты в панике стараешься понять его, но болевой шок настолько силён, что хоть у тебя и огромная голова, но она не срабатывает мгновенно, поэтому месяцами приходится додумывать, догадываться самому, что этот угрёбок от тебя вообще хочет! И когда ты, наконец, стоишь под струёй долгожданной воды, она так радует тебя, ты невольно начинаешь прыгать, счастливый, радостный, довольный слон, даже не замечая, как аплодируют вокруг зеваки. Ведь даже этот, в каком-то смысле интимный, момент выставляют на всеобщее обозрение. Люди вокруг свистят, осматривая твои чистые изгибы. Они получают именно ту, фейковую эмоцию, которую живодёры и спекулянты пытаются в рекламах навязать народу. «Счастливый слон купается! Приходите посмотреть!» А как тут не быть счастливым, когда тебя давно уже не мыли, ответьте! Вдогонку ещё: «Счастливый слон с мячиком на хоботе стоит на двух ногах». Ну не уроды, а? Присмотритесь сначала внимательней к моему окровавленному хоботу: пока на него поставили этот мяч, мою плоть не раз проткнули насквозь. Посмотрите на мои избитые передние ноги – по ним колотили так, что я готов был неделю стоять на задних, показывая им трюки «24 часа на 7 дней»! Постфактум решайте, кто был при этом счастлив – Вы или я. Скажу вам честно – это был я! Потому что струя долгожданной воды доставляла мне неимоверное удовольствие, блаженство. Говорят же люди, что в тюрьме начинаешь ценить всё то, на что в нормальной жизни перестаёшь обращать внимание. Жаль! Тот, кто олицетворяет настоящих виновников, лишённых элементарного благородства людей – лучший друг моего отца! Как же мне было горько принять мысль, что отец может дружить с таким типом людей. Насколько же жесток мир, и коварен человек в целом. Какой позор, что я хожу, как придурок, по тюрьме своих больших и малых соседей по земле в теле кровожадного монстра, и ничего не могу при этом сделать! Я рефлексивный человек, отличающийся от зверей лишь обликом, страдающий оттого, что знаю нечто, но ещё хуже то, что я знаю о своём знании! Спасите меня от мучений!

Один из слонов, почувствовав моё присутствие, оглянулся, но не подал вида. После чего толкнул хоботом слониху, и они оба двинулись в мою сторону, остановившись, как вкопанные, на полпути. Мне казалось, что я должен подойти к ним ближе, но перегородка не давала мне приблизиться. Наши взгляды встретились. Я был их, они были мои, мы были командой. Мне стало не по себе, и я выбежал из зоопарка на улицу. Отец, наблюдавший за мной издали, побежал следом. Сзади послышался окрик контролёрши, которая сидела на кассе, взимая деньги с посетителей. Тоже, такая низкая, на мой взгляд, работа! Она что-то сказала отцу на немецком или на швейцарском, я не понимал ещё до конца их языка.

– Фредди? Фредди? Постой!

– Да, папа!

– Что с тобой?

– So va bien. Со мной всё в порядке, – ответил я на французском.

– Ты бледный, сыночек, хочешь воды или фанты?

– Да, я бы выпил немного холодной газировки.

– Пойдём внутрь, там есть кафе, выберешь что-нибудь. Скоро начнётся представление морских котиков.

– Хорошо, пойдём.

Мы зашли обратно. Тётка на кассе на ломаном французском принялась успокаивать меня, будучи уверенной в том, что я испугался животных. Она убедительным голосом рассказывала, что в их зоопарке работают профессиональные дрессировщики: «Сто процентов – ничего плохого случиться не может». Я ей поверил, зная эту систему изнутри, пережив всё на своей шкуре.

– Будешь «pommes frites» – картофель фри?

– Нет, пап, я не голоден, спасибо.

Отец принёс мне фанту-лимон, которую я не любил, себе взял пиво. Его лицо было необычайно бледным, и я решил поинтересоваться, что с ним происходит.

– Па?

– Ау.

– Что с тобой?

– Я всё видел, сынок.

– Что видел?

– Я видел, как животные к тебе относятся.

– И как же?

– Я, наверное, схожу с ума.

– Но почему же? Ты же веришь что я слон, правильно?

– Кажется да, я начинаю в это верить.

– Ты говорил раньше, что веришь! Ты меня обманывал?

– Да. Прости. Я надеялся, что это твоё детское воображение.

– Так ты не рад тому, что я слон? Это же намного круче, чем быть алчным человеком. Всё в жизни делать ради денег!

– Ты очень взрослый для своих лет. Тебе ещё рано рассуждать о том, чего совсем не понимаешь!

– То ты говоришь – я взрослый, теперь – маленький, определись, наконец!

– Давай закроем эту тему, люди на нас смотрят!

– А чего это они на нас смотрят? Заплатили посмотреть, как измываются над животными, вот пускай и пялятся в другую сторону!

Отец не отвечал больше на мои реплики, молча пил своё пиво, пока я не задал тот самый решающий вопрос, который определил в будущем всю мою жизнь.

– Папа, я хочу здесь жить и в будущем работать. Быть ближе к животным, помогать им в трудных ситуациях. Ведь я лучше любого врача смогу определить, что у кого болит, и у кого есть какие предпочтения. Раз я не могу бороться с системой человечества, мне хотелось бы хоть как-то изменить в лучшую сторону жизнь обречённых на муки животных.

– О господи, что я слышу! Как такое вообще возможно?

– Ты не хочешь мне в этом помочь, скажи? Только правду, прошу!

– Ты мой сын, и я помогу тебе в жизни во всём, даже в твоих сумасшедших идеях.

– Спасибо, папа!

Я встал из-за столика, с благодарностью обнял своего папу: как истинный слон, потёр ему ушком щёку, отчего он ещё больше побледнел.

Все выходные в немецкой части мы провели с удовольствием, гуляя по городу Рапперсвиль, куда из Цюриха приплывали корабли, вечерами на некоторых громко звучала музыка.

Вы не представляете, что со мной творилось, когда я впервые встретил друга своего отца, того самого хозяина цирка. Правда, он был не единоличным владельцем – это был семейный бизнес. За столом в одном из рыбных ресторанов, если не ошибаюсь, он назывался «Марцарала», с глубокой философской и нравственной убежденностьюй он рассказывал о том, как счастлив, что имеет возможность приносить людям радость с помощью цирковых выступлений, славящихся на весь мир. Однако я так до конца и не понимал, чем он так гордился. Естественно, в разговоре я обмолвился, что хотел бы быть ближе к животным, работать с ними. Но не дрессировщиком, разумеется. На что получил ответ, что я обязан окончить школу с отличием, чтобы приобрести престижную профессию типа зоолога, ветеринара.

Другу отца, его звали Фридрих, я очень симпатизировал. Он видел меня впервые. Пару раз отец по смс отсылал ему наши семейные фото. На всех снимках мама была навеселе, так как трезвая она никогда не фотографировалась. Также Фридрих отметил, что животные, и правда, реагируют на меня как на своего, а это большой дар. Не каждому дано найти общий язык с животным миром. Чему я был очень рад. Наконец, я нашёл человека, который хоть немного меня понял, разобрался в моих пристрастиях и талантах. Также они обсуждали моё вероисповедание, в котором я вовсе не разбирался, и почему я до сих пор не был крещёным. Отец как-то не задумывался об этом раньше, поэтому ответил, что своего бога каждый должен выбрать сам. Ведь в наше время человек может сам решить, кому поклоняться и поклоняться ли вообще. Я знаю, почему он так сказал. Потому что знал наверняка, что мой бог – это слон, он для меня свят.

В воскресенье нам пришлось покинуть землю обетованную и моих новых друзей. Я успел подружиться со всеми, даже с обезьянами. Обещая им непременно вернуться.

* * *

Ах! Домой возвращаться совсем не хотелось. Выслушивать истерики больной матери было уже невмоготу.

– Фредди, просыпайся, мы приехали!

– Папочка, как я сладко спал. Первый раз я был в раю, спокоен, как слон.

– Я рад, что тебе понравилась поездка.

– Да, я определился с профессией. Ты поможешь мне собрать необходимые книги для изучения материала?

– Конечно, это лучшая награда для отца! Когда казалось, твой совсем маленький сын уже знает наверняка, чего он хочет, определив свои цели и стремления. Я горжусь тобой!

– Пап, дома темно. Мамы нет, наверное.

Он в панике промчался в дом, рыская по всем комнатам.

– Позвони ей!

– Сто раз набирал по дороге, хотел, чтобы она нам хоть что-нибудь горелое с дороги состряпала, но она не отвечала.

– Жаль, что у меня нет телефона!

– Мы же договорились, ты получишь его на свой день рождения! И так много времени проводишь за компьютером, для чего тебе мобильная связь?

– Ещё целый год! Так долго! Почему вы так долго не покупаете мне телефон, скажи? У всех моих сверстников уже пять лет назад были айфоны.

– Поверь мне, когда-то ты будешь жаловаться, что время бежит очень быстро, и ты истратил его на тупое препровождение с придурками в чатах.

– Ну, это, наверное, в старости. Люди боятся конца, начинают ныть, жаловаться на ни в чём не повинное медленное время.

– А-ха-ха! Ты меня умеешь развеселить, сынок.

– Па, давай сами что-нибудь приготовим и уляжемся смотреть какой-нибудь классный фильм?

– Какой фильм, ты время видел? Почти одиннадцать вечера. Быстро перекус и в постель, завтра в школу!

– Иду, иду.

Я видел, что отец сам не свой. Быстро подогрел мне кусок сыра, и еле дождался, когда я уже улягусь. Я слышал, как он прямо из бутылки отхлебнул маминого пойла из холодильника. Фу, меня аж передёрнуло. Я представляю, какое мама пила дешёвое дерьмо, лишь бы накачаться. Раньше она давала мне попробовать эту гадость, после чего часа полтора моя кровать крутилась вместе со мной вокруг своей оси. На следующий день в школе я не понимал заданий, после чего получал плохие отметки, вследствие чего отгребал в итоге дома тумаков. Замкнутый круг, короче, везде виновен.

Не всегда всё было так плохо, иногда она воровала для себя в магазине что-нибудь качеством получше. Но хорошее всегда быстро заканчивалось, приходилось догоняться чем попало. Эта гадина так ловко воровала, нагло, на полном морозе запихивала себе в сумку товары прямо при людях, с такой уверенностью, что никто не мог даже подумать, что это не её личные предметы. Однажды мы пошли с ней за кроссовками, она, как обычно, платить не хотела, засунула те в сумку, но на выходе рамка начала гудеть, так мало того что звенела, маму ко всему прочему притянуло к рамке магнитом, лежащим у неё в кармане. Магнит служил для разблокирования заклёпок на вещах, именно тех, которые так звонко на выходе звенят. Получилось, что «магнит воровства» поймал преступницу с поличным. Если не ошибаюсь, в странах третьего мира этот же магнит – виновник кражи воды. Его устанавливают на счётчиках, он в свою очередь притягивает к себе железные цифры, крутящиеся на табло, с помощью которых определяется количество использованных кубометров.

Мгновенно подбежала девушка-консультант – проверить, в чём дело. Видел бы кто – ошалел на месте, как мать на неё вылупилась, выставила сиськи вперёд, нос кверху, сделала царский вид, как будто двери были виновны в том, что пищат. Так что вы думаете, у неё даже сумку не проверили. Девушка подумала, что на её одежде где-то осталась не снятая с другого магазина наклейка, провоцирующая сигнал. Правда, она сделала вид, что не выходила, а заходила в магазин. После чего ей пришлось выложить дорогие кроссовки из сумки, пока никто не видел, и купить мне дешёвые, став в очередь вместе со всеми перед кассой. При этом она ещё и жаловалась, что в магазине полно народу. Воровству все возрасты покорны. Вот она меня тоже научила, так как денег на всё не хватало. Промышляли частенько вместе в целях экономии семейного бюджета. Шопинг в нашей семье – классический атрибут воровства!

Я спал, а может, не спал. Усталость накрыла меня. Моя голова так и не смогла очиститься от мыслей. Внезапно я услышал, как папа надевает штаны, на которых пояс звенит так регулярно, как будильник. Этот звук я слышу с пелёнок каждое утро, перед тем, как тот раньше меня уходит на работу. Странно, кого он может фотографировать в такую рань? Разве какую-нибудь бабку, которой уже на фотографиях наплевать на утренние мешки под глазами?

Я встал и начал натягивать спортивки. Не хотел, чтобы отец бродил в одиночестве по ночам, ведь за окном ещё не рассвело. И вообще, куда это он собрался?

Мы вышли из дома, я, правда, выпал в окно с другой стороны особняка. Я даже умел прыгать из своего окна на траву, как в бассейн, сальто. Но в тот раз пришлось выполнить трюк потише, как слоны, приземляясь на жировую подушку как на «амортизаторах». Забавно же, как слоны тихо ходят, правда же? Сидишь так в тишине, где-нибудь в Индии, оборачиваешься, хренак – а за спиной у тебя 7 тонн стоит.

Папа шёл медленно, взрывая ногами листья, как все это делают, когда им грустно. Вечер был очень тёплым, несмотря на осенний месяц. Осень – пора бесспорно неописуемая, моя любимая. В этом месяце я становлюсь старше, иногда получаю подарки – разумеется, лишь благодаря отцу. В целом сдаётся мне, что именно в эту пору некоторые животные бегают в панике по лесу, заканчивают свои дела, обустраивают убежища, готовясь к холодной зиме. Им вовсе не до нас, не до людей. Благословенная погода дарит им возможность побыть без посетителей в лесу. В дождь или туман никому неохота бродить по дремучему лесу, так природа даёт возможность животным побыть в одиночестве, сконцентрироваться на своих делах, успеть уберечь себя и родных от холодов. Квинтэссенция настолько подстроена под жителей на земле, что даже простые деревья, на которых уже нет веток, не дают каким-то естественным образом обламывать свои сучья до конца, обеспечивая ступеньки наверх тем, кто желает подняться на лесной небоскрёб, поглядеть на свой дом – лес – сверху, насладиться просторами свободы. Не то, что человек, сидит, как дурак, в квартире или доме. Разве это интересно?

И вот я брёл за моим отцом-человеком. Таким мешковатым, сзади походившим на грушу. Не хочу быть спойлером, но я примерно знал, куда он направился, отчего мне было его ещё больше жаль. Через пару километров, мы дошли до перекрёстка, мне пришлось дать крюк, чтобы выйти на ту улицу, куда направлялся отец, и перейти две зебры. На рассвете тусклые лампы на улицах красных фонарей защищали шлюх от полного уродства, придавали более или менее товарный вид. Мне захотелось трахаться. Правда, я ещё ни разу этого не делал, но уже хотелось. Мастурбировал я везде. За столом, пока ел, если никого не было, вернее, никто не кушал в кухне; в ванной, в туалете, прямо при маме в кровати, и даже сейчас иду и дрочу. Он всегда твёрдый, я держу его в кармане как поручень в автобусе, кажется, если я его отпущу, тут же упаду. Мама говорила: единственное, что точно досталось мне не от папы, то бишь, моих родственников, так это член. И когда я умру, его наверняка поместят в фаллологический музей, как доказательство того, что у человека есть полноценная пятая конечность.

– Putain de merde, – выругался я, увидев неадекватные действия отца.

Папа шустро перепрыгнул через ограждение и попал во внутренний дворик, где окно, в которое он хотел посмотреть, было заклеено чёрной, по всей вероятности, тонированной, плёнкой. В углу окна был маленький просвет, через который можно было посмотреть внутрь, – плёнка на стекле облезла или её оборвали. Отец припал к стеклу, как к окулярам бинокля – чуть не вплотную прижавшись лицом. Что он там видел, не знаю. Знаю только то, что окно это выходило на стойку бара, возле которой мы частенько находили маму. Она выходила оттуда с деньгами, размахивая у отца перед носом, гордясь тем, что за вечер может заработать столько же, сколько тот за неделю. За такое она, конечно, получала свою пощёчину, но к ним она уже давно привыкла. Ведь он никогда не шёл дальше, не избивал её, хотя я бы на его месте давно отпинал бы её ногами. Со временем у неё даже получалось подставлять лицо так, что ей было вовсе не больно. Ну что, картина была понятна. Отец пытался несколько раз безуспешно набрать её на мобильный, но – увы. Решительным шагом он прошёл в бар, ни минуты не мешкая, вытащил своё мясо на улицу. Со стороны казалось, что чувак вышел просто с резиновой куклой в руках. Агнешка была настолько ненастоящей на вид, игрушечной, что ли…

– Пьер-Алан! Отпусти меня, моральный урод!

– Кто бы говорил! Ты опять за своё? За старое? Говорят же, бывших проституток не бывает!

– Это про наркоманов такое говорят!

– Заткнись, Нешка, или я тебя огрею! Становись на ноги и иди молча домой, сын там один.

– Я за него не беспокоюсь, честно!

– Я вижу.

Она шмыгнула носом.

– Ты что, нанюхалась?

– Да! Да! Да! Вот бы сейчас глоточек холодненького пивасика, мммм…

– Вода дома из крана, и спать.

– Пьер-Алан?

– Да?

– Я хочу развод. Я оставлю тебе твоего сына-гиганта взамен на дом.

– Что? Дом захотела? Он достался мне от родителей по наследству!

– Мне просто негде жить.

– Поезжай в Польшу!

– Да кому я там нужна, скажи?

– Тогда будь дома, смотри за сыном и перестань заниматься грязными делами.

– Консумация – не грязное дело! Я просто бухаю на халяву, за это мне ещё и деньги платят, – соврала Агнешка.

Конечно, она ходила иногда в комнаты с клиентами, об этом все знали. Думаю, её даже все соседи переимели. Так как русская Екатерина Ковалёва, живущая в доме напротив, не раз тягала маму за волосы, что мне иногда приходилось наблюдать из окна моей спальни. Видимо, та уводила у неё мужиков.

Мама была настолько странной! Что меня действительно в ней удивляло, так это то, как можно без конца подбухивать и при этом ходить ровно и хорошо выглядеть. Она даже больше хорошела, чем увядала. Раньше она, как мне казалось, выглядела хуже, хоть была и моложе. Наверное, многие девушки в 20 лет выглядят как-то по-чмошески. Не умеют за собой ухаживать, красятся вызывающе, одеваются непонятно как, без вкуса, целлюлит ещё на жопе от изобилия сладостей. Да и деньжат-то на всё в 20 лет не хватает. Мало того, что она блондинка от природы, ей хотелось быть ещё ярче. Ярче настолько, что она выбеливала чуть ли не до чисто белого, почти седого цвета, голову. Сейчас у неё нормальный натуральный цвет, от которого она казалась только моложе. Водит она машину, кстати, без проблем, круто. Думаю, пьяной у неё даже лучше выходит. При этом она не сделала ни одной аварии, лишь мелкие царапины. Царапины не только на машине, но и на теле. Однажды она врубилась глазом в своё же стекло от машины. Ездит она на «ауди», в которой двери со стёклами без рамок. Просто прозрачное окно отъезжает вниз. Так вот она поехала, как всегда, бухать в одиночку вниз на реку, недалеко от нашего дома, чтобы папа её не ругал, да и я меньше видел мать с бутылкой. Она там болтала по телефону, слушала музыку, размахивала руками. Вышла из машины в темноте пописать, а возвращаясь обратно, со всего размаха напоролась на стекло, слава богу, рядом со зрачком, глаза бы уже не было. Таким же макаром, на той же речке, она разрезала себе руку, пытаясь швейцарским ножом, маленьким таким, от фирмы «Victorinox», откупорить бутылку с вином, естественно, ворованную. Бог всё видит! Ножичек подвернулся и чуть не отрезал ей палец. Вся в кровище она приехала домой. Папа думал – она кого-то сбила и закопала. Как ей так везло в жизни, не понимаю. Вечно она могла от всего отмазаться, выйти сухой из воды, раны, как на собаке, заживали. А дар убеждения чего стоил? Фух! Она могла такое людям на голову нарядить, что даже мне, мальчику, становилось смешно. Но что удивительно, люди ей верили! Да ещё и как!

Я опять обошёл наш дом, быстро залез обратно в свою комнату. Переодеваться не было времени, так как я знал, что первым делом она придёт ко мне. Так как под наркотой и алкоголем её одолевает скука, папа с ней не разговаривает, она выливает мне, спящему, свой понос раскаяния в уши. Или будет рассказывать в сотый раз, как у неё в детстве нашли вши первого сентября, и как ей было стыдно ходить лысой в школу. Ну, короче, чтобы этого всего избежать, нужно было тупо сбежать из дома или лежать и притворяться мёртвым. Не дай бог, она заподозрит, что я не сплю, будет трясти меня рукой. Если я демонстративно закрою глаза, она будет говорить:

– Да не спи ты, послушай!

В этот момент хочется взять её за шиворот и выбросить в окно. Но сидеть в тюрьме из-за неё неохота, честно, насиделся уже в прошлой жизни на цепи, хватит! Не то, чтобы я боялся тюрьмы или умереть, нет, я не трус, морально я бы смог себя подготовить к смерти, например, за идею или отстаивая свои принципы, м-да, но не за это жалкое чудо, называющее себя матерью. Она, хоть я в это и не до конца верю, по факту моя биологическая мать. Даже иногда жаль её. Родила и не справилась с материнством. Такая неряха, растерянная, всё у неё из рук валится, пошла туда, забыла куда, зачем, не помню. Растяпа, одним словом.

На самом деле я был ей во многом благодарен, например, что я умел говорить и понимать польский язык. Ведь за все годы она так и не выучила до конца французский. Чтобы хоть как-то уметь с ней коммуницировать, приходилось учить ее язык. Или мозг был наглухо пропит, или ей было достаточно пары слов, чтобы сморозить какую-нибудь хрень. О чём я вообще говорю, какой французский, она даже крышку на сковороду подходящую не может подобрать. Раскалённое масло стреляло во все стороны, она в панике из шести предложенных набором вариантов, вечно напяливала ту, которая подходит по размеру последней. Иногда вообще у неё не хватало терпения подбирать их, она брала просто первую подвернувшуюся крышку, с которой в итоге стекала на плиту вода и через некоторое время гасила конфорку. Слава богу, у нас была умная плита, электрическая, нового образца система, запрограммированная от наводнений и рукожопых. Представить даже страшно, если бы она пользовалась газовой плитой. Наши имена давным-давно украшали бы надгробные столбы – рано или поздно она бы нас взорвала, дом взлетел бы, сто процентов, на воздух. На интересующий меня вопрос, почему отец её ещё не оставил, не развёлся, я найду ответ, но это будет намного позже…

Всё вроде бы улеглось. Я уснул, желая вспомнить всё больше и больше новых фрагментов из прошлого. Мне до боли хотелось выяснить, что же было и есть на самом деле со слонами и вообще с животными. Почему до наших времён осталась такая жестокость? Ведь мы уже не дикие, имеем интернет, делимся друг с другом информацией, новыми технологиями. И тут на тебе, такое! Тюрьмы для животных до сих пор существуют, цирки – даже страшно произносить это слово, тоже имеют место. Мысли не давали мне покоя.

Я украдкой, чтобы никто не заметил, через коридор пробрался в кабинет отца, открыл его компьютер. Пароль я знал наизусть, так как некоторые школьные задания от нас требуют выполнения именно на компе. Я стал листать сведения, связанные со слонами, дрессурой, цирками – животным миром и фауной, в общем. На меня хлынуло море информации, которую я с лёгкостью поглощал. Да, да, да! Я здесь, на этой земле чтобы донести до людей то, чего они не видят и не понимают, так как сталкиваются с лживой подачей информации. Я не знал, с чего начинать, в какую именно сторону пойти, с чего начать свою нелёгкую миссию, чтобы не ошибиться и принести хотя бы некоторую пользу своим собратьям. Нужно дождаться утра и переговорить с отцом. Он должен мне помочь в принятии решений.

И вдруг новые воспоминания обрушились как снег на голову, сопровождаемые ужасной болью в висках. В памяти всплывали новые картины.

Какие-то люди с вертолетов обстреливали слонов. За несколько секунд они уложили целую семью, включая детёнышей и стариков. Мой родственник наблюдал эту картину с соседнего пастбища, это передалось мне, видимо, через гены. Я сам лично там не присутствовал. Я быстро набрал в поисковике запрос «расстрел слонов», и тот мне выдал ответ:

«Огромное стадо из более чем 30 слонов лениво бредет на водопой по африканской саванне. Внезапно, откуда ни возьмись, появляется вертолёт. Животные в ужасе разбегаются. Они движутся беспорядочно, сталкиваются друг с другом и ранят маленьких слонят.

Вертолет опускается ниже, и снайпер выпускает стрелы. В них содержится вещество, парализующее животных. Затем подъезжают вооруженные люди на джипах.

Мужчина, вооруженный крупнокалиберным ружьём, спокойно подходит к усыпленным животным и стреляет в голову большому слону, ранее стоявшему впереди стада.

Через несколько минут его судьбу разделит всё стадо, включая самок и детенышей.

Так выглядел типичный процесс селекции слонов в Африке в 1970-х – 1980-х годах, когда тысячи животных были умерщвлены, потому что их стало слишком много.

Зоозащитники возмущены решением властей Ботсваны возобновить охоту на слонов, однако мнения экологов по этому поводу разделились. Некоторые из них готовы допустить и даже оправдать убийство животных в определенных обстоятельствах».

– Вот уроды! За что? Почему?

У меня не было слов! Хотя то, что я узнал наверняка, откуда я родом, обрадовала меня, но возмущение и гнев эта новость не была способна во мне потушить.

Что за причина убивать, скажите? Просто нас много! Тупо много! Нормальное решение – нужно убить! Здорово! Молодцы, разобрались в проблеме, справились! Слонов много! Ну, странно же звучит, не правда ли? Китайцев тоже много, но их никто не убивает! Запретили размножаться, как котятам, ввели закон, но не убили же! Как это вообще происходит на земле? Я просто возмущён, честно. Нет бы – подсыпали нам в еду или в воду какой-нибудь противозачаточный препарат, вколоть его из ружья вместо смертельных пуль. Мы бы всё это пережили и умерли бы бездетные, но довольные, своей смертью, в обнимку с родными и близкими. Для себя же, сволочи, придумали противозачаточные, а нам – казнь! Конечно, думать, изобретать, ломать голову не нужно. Нажал на курок и справился. Пришёл вечером домой с работы, включил «Дискавери» и смотрит со своими детишками забавных животных, а наших, сука, детей убил три часа назад!

– Фредди, вставай, пора в школу!

– Да, пап, встаю. Мне нужно срочно с тобой поговорить!

– Давай не сейчас, пожалуйста, я в стрессе. Сегодня у меня много работы, день расписан от корки до корки.

– Папа, но животным необходима помощь уже сегодня! Не завтра и послезавтра!

– Хочу тебя обрадовать сынок, сегодня в Австрии после множества судебных тяжб и споров защитники животных склонили правительство на свою сторону в принятии важного решения и полностью запретили цирк с животными!

– Фух! Папа! Это лучшая новость, которая может быть услышана в такой прекрасный день!

– Видишь, малыш, на свете не ты один борец за справедливость. Так что не беспокойся, бегом чистить зубы и к столу завтракать.

– Пап, что сделают с животными, которые выступали в цирке в Австрии? Выкинут, как мою мать на обочину дороги умирать, чтобы не лечить и не кормить, место в клетке не занимать? Туда же можно засунуть кого-нибудь другого.

– Так, успокойся, пожалуйста, и не придумывай того, чего нет! Кого куда засунут – не наше дело!

– Папа! Я вспомнил! Я вспомнил!

Я кричал, орал на весь дом от радости со слезами на глазах.

– Сынок, прошу, маму разбудишь!

– Папа, папа, спаси меня, у меня сейчас расколется голова.

– Посиди на диване, я принесу таблетку аспирина.

Отец пошёл на кухню, кинул в стакан простую шипучку с кальцием и принёс мне выпить.

– Пап, но я же уже не маленький, я знаю, что это не аспирин.

– Да, не аспирин. Но я против того, чтобы детям давали лекарства. Их вообще лучше до 25 лет не пить. Что бы и как бы сильно не болело. Организм сам должен бороться с болезнями и недугом. Если ему всё время помогать, в итоге он будет требовать дозировку всё больше и больше. Иммунитет – хитрый лис, он не захочет больше без помощи, в одиночку со всем справляться. И в один прекрасный день лекарства просто не смогут тебя спасти без участия и помощи организма. Лучше ему вообще не показывать, что такое есть. Чтобы он не ждал помощи извне.

– Это как маму уже не вставляет алкоголь, да? Так и с таблетками?

– Ну, типа того. Так, всё, выпил. Давай бегом принимайся за еду!

– Но я хотел тебе рассказать!

– Потом, прошу тебя!

– Потом – это когда?

– Вечером сядем и спокойно всё обсудим.

– Ок, папа, кстати, можно я после еды почищу зубы?

– Да, можно, так лучше для эмали зубов.

– Но мама говорит, что нечего мне делать за столом с вонючим ртом! И вообще даёт мне настоящие таблетки, когда у меня болит голова. Поэтому я знаю что твои – фейк, вообще отстой! Вы бы хоть как-то с ней иногда совещались по поводу воспитания! Па?

– Всё, никаких больше вопросов!

– Я так ждал, когда ты проснёшься, и вот, как всегда. Тебе вечно не до меня.

– Фредди, я только тобой и занимаюсь. Твои проблемы для меня всегда на первом месте, но нельзя проявлять такой эгоизм.

– Хорошо, извини. О! На завтрак сырники?

– Да, польский рецепт.

– Ммм, обожаю мамины сырники, спасибо.

– Кстати, их готовила мама.

– Не может быть, она же вчера долго не спала. Бродила по дому, как привидение, с банкой пива в правой руке. Интересно, почему она их не меняет.

– Кого?

– Руки. Правая же должна, по идее, уставать за ночь?

– Что за глупости ты болтаешь, Фредди?

– Это я так, пошутил. Так что она, правда, их сама испекла?

– Да, Видимо, её мучила бессонница, ей до утра не спалось, она приготовила и легла спать.

– Отлично.

– Фредди, поторопись, пожалуйста, сколько можно говорить?

– Всё, я оделся, па! Я побежал!

– Уже? Так быстро? Только же за столом сидел! Давай сыночек, учись хорошо!

– Ок, я же будущий зоолог, буду стараться!

* * *

После проведенных с отцом выходных я начал многое понимать. Наконец, я вспомнил, как мою мать во время гастролей после очередного плохого выступления выкинули на дорогу живую, без еды и воды, обрекли на смерть. В этот раз мне не хотелось плакать, я был просто зол. Зол на всех и на всё, кроме животных, улыбаясь по пути каждой собачке, принципиально не здороваясь с их хозяевами. Что меня удивило, что воспоминание о смерти матери было настолько мимолётным и неполным, по всей видимости, я успел уловить его из клетки для перевоза животных. Так вот, мама в тот момент не страдала. Её глаза не выражали ненависти или злобы. Она простила их. Мало того, она была благодарна им за то, что ей дали шанс умереть на свободе. Пускай даже голодной и мучительной смертью, но свободной, без оков и неба в клеточку. Она была настолько благородна и добра, что не оставила мне воспоминаний о своей кончине. Поэтому я так долго не мог о ней вспомнить. В одночасье я всё понял. Я «сфотографировал» и запомнил лишь свой, увиденный мною лично короткометражный отрезок. Слёзы гордости полились из моих глаз. Я был горд, что прихожусь сыном такой отважной слонихе, с улыбкой принявшей гибель на дороге, довольствуясь малым. Но для неё это было всем – свободный ветер…

В школе в этот день от невнимательности я нахватался троек и четвёрок по шестибалльной системе. Я не сог соредоточится на словах, которые говорили учителя, в моей голове были совершенно далекие от уроков мысли. В голове царил полный сумбур, и мне не удавалось привести мысли в порядок. Я никак не мог отвлечься, поэтому шёл по улице в направлении дома, зажимая пальцы на руках, считал часы, когда отец, наконец, возвратится домой.

– Фредди, Фредди?

За спиной послышался завываюший голос соседки Кати Ковалёвой. Я опасался, как огня, этой рыжей бабы с веснушками на носу и щеках.

– Да!

– Ты что, глухой? Кричу тебе, кричу!

– Я задумался о своём, извините.

– Что у тебя, такого молодого юнца, может быть своего, скажи? О чём можно так задумываться, чтобы не слышать оклики? Тебя когда-нибудь раздавит машина, как гренуя – это жаба по-французски, – не услышишь сигнала.

– Мадам, я хожу по тротуару, не по проезжей части.

– Ну да ладно, это я так, к слову.

– Вы что-то хотели?

– Да, да. Будь другом, а? Посиди с моим пекинесом до вечера? Я включу вам какой-нибудь крутой фильм, посмотрите вместе. Мне срочно нужно на пару часов отлучиться.

– Ему что, нужна нянька?

– Да нет, просто он болел, ему прописали пить по часам лекарства. Ну и выгуляешь его заодно.

– Сколько?

– Что сколько?

– Сколько заплатите?

– Ну, ты наглый! Я так спросила, по-дружески, по-соседски.

– Донесите мне тогда мой рюкзак до дома по-соседски. Я же Вас не прошу ни о чём таком.

– Давай донесу, конечно! А ты с Миком точно посидишь?

– Да я пошутил, уберите руки от моей сумки! Перестаньте вырывать!

– Давай, давай, вази, vas-y!

– Прошу Вас!

– Ну ладно, сколько ты хочешь, говнюк малой?

– Вы меня ещё оскорблять собираетесь?

– Нет, это я так, к слову. Ну, знаешь, у нас, у русских есть слова-паразиты.

– Не знаю я такого.

– 10 франков хватит тебе?

– 20!

– 15!

– Себон комса! С'est bon comme ça. Ну, хорошо, договорились!

«Ничего себе! Целая пятнаха прилипла, – подумал я. – Да я за такие деньги готов даже вычесать его и в жопу поцеловать!»

– Пойдём, я всё тебе покажу.

– Сейчас, занесу домой рюкзак, перекушу и приду, ок?

– Хочешь, я тебе разогрею пиццу?

– Я сам могу.

– Вот и отлично, бери тогда свои тряпки с собой!

– Вы можете выражаться немного мягче? Не обзывать ни меня, ни мои вещи!

– Это ты называешь вещами? Да слово «тряпка» уже комплимент для того рванья, в которое ты одет!

«Всё здесь понятно, – подумал я. – Что ни говори, это конопатое быдло неисправимо».

Я зашёл в её квартиру, находящуюся на первом этаже. Ещё та халабуда! Цветов полно, горшки везде: на проходе, в коридоре, на стенах, в общем – везде.

– Зачем вам столько цветов, мадам?

– Растения очищают воздух. Я молодею. А-ха-ха!

– Хм, очень смешно.

Она рассказала мне, что я должен был в её отсутствие выполнить, познакомила со своей собакой и поставила мне русский боевик с французскими титрами.

– У Вас нет нормального фильма, который не нужно читать?

– Это суперкино, тебе понравится, малыш.

– Я не малыш.

– Ну, называй себя тогда сам, как хочешь.

– Что это за чёрные кирпичи, кассеты что ли?

– Ах это? Обычные фильмы. Старый видак, не обращай внимания. Я его привезла в Швейцарию 20 лет назад. Когда мне приходилось учить французский язык, я включала один из них, наслаждаясь просмотром.

– Судя по Вашему французскому, система не сработала.

– Не умничай! Твоя мама тоже до сих пор заикается, подбирая в разговоре нужные слова!

– Так она его вообще не учила. Видимо, правильно делала.

– Ладно, располагайся, я пойду, приятного вечера.

– Бон суаре, мадам!

* * *

Вечером, уже затемно, я пришёл домой, отца ещё не было, но, к моему удивлению, мама была дома. Так как невыносимо было больше молчать, я решил поведать ей своё мнение о животных, высказаться по поводу издевательств над ними, обрести нового союзника в лице моей зомби-мамы.

– Ой, Фредди! Отстань от меня со своим бредом! И вообще не говори мне о таких страшных вещах, я сейчас расплачусь!

– Агнешка, – я первый раз назвал её по имени, так как после её ответа мне вовсе не хотелось впредь называть её матерью. И тут я высказался: – Знаешь, что из-за таких, как вы, впечатлительных, отказывающихся смотреть правде в глаза, в мире погибают животные, а ведь они такие же наши соседи, как и та рыжая тётя Катя, у которой я сегодня провёл половину дня! Лучше бы её в клетку засунули, дикую грубую бабу!

– Фредди, как тебе не стыдно?

– Мне стыдно, мама? Ты говоришь о стыде? Я не ослышался?

– Ну, слава богу, сыночек, ты опять назвал меня мамой!

– Это по привычке. Но я не шучу! Вы все такие прямо правильные! То не говори, так не думай, это меня ранит! Первопричиной всего являются мысли. А то, что происходит дальше – это их следствие. А на самом деле вы все раненые на голову! Понятно? Я ненавижу людей! Мне стыдно, что я вынужден коротать свои дни рядом с бездушными, абсолютно не имеющими своих принципов уродами!

– Я в этой семье, например, самая красивая!

– Да я тебя как в первый раз увидел, чуть не умер от страха!

– Ну, ты! Фредди! Перешёл все границы дозволенного! Негативные чувства обычно имеют триггер – событие или мысль, которая вызывает тревожный ответ! Будь осторожен, сопляк!

Она резко вынула из-под дивана бутылку с недопитым белым вином и швырнула её мне в голову. Я увернулся, плюнул рядом с ней на пол, выругался матом и ушёл в свою комнату.

Через час кто-то позвонил в двери, мама открыла и о чём-то разговаривала минут двадцать с тётей Катей. Это точно была она, этот прокуренный голос нельзя спутать ни с чем в мире. В итоге, судя по крикам, они, как всегда, поругались. Мать минут через тридцать вернулась в комнату, но не стала долго задерживаться, после чего воцарилась тишина. Несколько минут спустя мама принялась заливаться истерическим смехом. Да так громко, что меня так и подмывало спуститься и узнать, в чём дело. Ибо между нами произошла ссора, в этом не было никакого смысла. Моя мама – не быстро отходчивый человек. Она может обижаться неделями.

Минут через сорок явился отец. Я так обрадовался, бегом спустился вниз, но мама затащила его на кухню и заперла за собой дверь.

– Папа?

– Фредди, погоди, я разговариваю с твоей мамой на личную тему.

– Па, я не хотел её обидеть, просто она вывела меня из себя своей безразличностью и поверхностностью! Па?

– Фредди, я сказал – подожди!

Я просто стоял и ныл около запертой кухонной двери, объясняя ей – двери, что я не виноват в перепалке с мамой. Ручка опустилась вниз, дверь отворилась, отец вышел из комнаты, в упор глядя мне в глаза.

– Фредди, скажи мне, ты вообще больной?

– Я не виноват, она меня вывела!

– Я не о том.

Он открыл ноутбук, на котором шёл фильм о том, как я сижу у Кати Ковалёвой на диване, смотрю русский боевик и дрочу себе и пекинесу.

– Па, нууууууу, эээээээ! Вот смотри, перемотай немного назад, он трахал мою ногу, видишь? Мне стало его жалко, и я решил ему помочь, вот и всё.

– Ты решил подрочить собаке? О господи, какой позор!

– Вот сучка, оставила включённой камеру и ушла!

– Подбирай выражения, хам! Совсем распоясался! Разве я тебя такому учил?

– Ты – нет, это всё мама!

– Пьер-Алан, я его такому тоже не учила, клянусь! – проговорила заплетающимяся языком мать откуда-то из-за спины отца.

– И ты! Что ты, постоянно пьяная, несёшь? Перестань пить или закодируйся! Мне надоело это всё! Что за семейка!

– Я тебе обещаю, с завтрашнего дня я начну бегать, заниматься спортом!

– Хорошо, я посмотрю, как ты выполнишь своё очередное пьяное обещание! Словоблуда! А ты, Фредди, чистить зубы и спать! Завтра поговорим с тобой серьёзно!

– Ок, папа. Покойной ночи!

– Стой! Ты сделал домашнее задание?

– Нет, я же читал русский фильм у тёти Кати и ухаживал полдня за пекинесом.

– Ну да, точно, ты был занят, я видел на видео.

– Пап, ну перестань. Я сейчас быстро сделаю, нам немного задали.

– Хорошо, иди. И спокойной ночи, заодно.

– Пап, может, всё-таки поговорим? Мне нужно столько тебе сказать!

– Не сегодня, извини.

* * *

После этого случая отец отдалился от меня. Не пожелал даже выслушать мои идеи по поводу спасения мира. Они с матерью, казалось, стали на одну сторону, взялись за моё воспитание, проверяли каждый мой шаг. Постепенно я начал ненавидеть их обоих.

Мама на удивление принялась за изучение новой жизни под названием ЗОЖ. Но в её случае это был полный пиздёж. Хотя она настолько старалась всех удивить и переубедить, что иногда у неё это неплохо выходило. Между запоями и наркотой, как она говорила, срываются иногда с катушек все, она умудрялась вести до фанатизма трезвый образ жизни. Колотить маски из свежей крапивы, вырванной в лесу, пить смузи из шпината, много воды. Ой, как я смеялся, когда эта растяпа рвала крапиву в перчатках для бега, через которые растение обожгло ей все руки, потом она сложила это всё в карман спортивной беговой куртки, через которую крапива искусала ей весь бок. Мать в соплях и в слезах бежала со своей маской для волос и тела в кармане домой, жалуясь на проклятое, по её мнению, растение, часть которого она заваривала и втирала в свои тонкие волосы так интенсивно, что я думал, эта лапша у неё на голове сотрётся и останутся залысины. Остальную часть жгучего улова она перемалывала в блендере с яблоком и мёдом, обмазывая всё тело кремом, похожим на взбитый понос. Я удивлялся её генетике, честно. Она становилась ещё более красивей и привлекательней. На дорогах ей вслед из проезжавших машин свистели малолетки, не понимая даже того, что по улице в лосинах бежит тётя Агнешка, а не какая-нибудь двадцатилетняя Барби с торчащими сосками. Хотя малолетки любят тёток постарше. Опыт-то откуда-то нужно брать. А юных краснолицых девчат распечатывают обычно герои постарше, награждая тех своим малым, но уже имеющимся опытом. Вечный круговорот жизненной несовместимости раздражал меня. Ничего в этом мире не было одинаковым, равным, совместимым. Постоянно чего-то не достаёт здесь, не хватает там. Даже элементарных палочек, чтобы были одинаковые, в лесу найти невозможно. Всё, всё в мире абсолютно разное. Казалось бы – две руки, две ноги у человека должны быть одинаковыми. Но нет же, всё разное. Даже сиськи у тёти Кати Ковалёвой оказались разного размера. Этот монстр стал моей первой женщиной, перевоплотившись в моих глазах в нечто святое и даже сексуальное. А я стал первым у её пекинеса. В течение полутора года она всячески пыталась намекнуть мне о том, что видео, которое она, «по ошибке, естественно», передала моим родным, носило для неё особый характер. Она никогда не видела такого большого и взрослого пениса у малыша, как она меня порой называла. Пару раз у нас доходило дело до обнимашек посреди улицы, после чего она бегала, причитая, по дороге:

– О боже! О боже, нет, меня посадят из-за тебя в тюрьму!

Я хотел её так же сильно, как и она меня. Вообще-то я хотел всех подряд, даже её пекинеса. Мне было наплевать, кого и каким образом, лишь бы это, наконец, свершилось.

В мой день рождения, мне исполнялось уже 16, я не мог себя более сдерживать от переживаний за свою семью. Прямо в мой праздничный день я застал мою мать у нас в доме, в сауне внизу с каким-то мужиком.

Я знал, что она изменяет отцу, но чтобы так внаглую, не ожидал. Молодая жена гуляет, странно. Может, он имел для нее особое значение?

Подсмотрев в щель, выходившую в коридор сауны, где висели веники, которыми пользовалась лишь мать, избивая себя по ягодицам, я увидел неприглядную сцену. В Швейцарии не принято в сауне размахивать ветками. Они просто парятся, спокойно валяясь на деревянных полках. Я увидел, как наш сосед отменно имел мамулю, прямо искусным образом. С разворотами, поворотами. Мне даже первый раз показалось, что она, и правда ведь, истинная красавица. Трахаться хотелось так, что стало невмоготу. Я выбежал из дома, перешёл второпях дорогу, вырвал с корнями на клумбе какой-то цветок и позвонил в дверь Катюши. Ой, что я с ней делал, невозможно представить! У неё такого ещё никогда не было. Раз за разом мой член поднимался снова, не желая отпускать ни на минуту трясущееся белое тело с огромной дырой между ног. Теперь понятно, почему она была одинока. Не из-за того, что рыжая и конопатая грубиянка с окурком в зубах и поводком в руках. В такую глубокую пещеру трудно отыскать постояльца.

– Фредди?

– Да, моя королева?

– Ты заметил, что я похудела?

– Ну конечно, заметил. С тебя же льётся пот ручьями, особенно со спины. Тебе бы неплохо было бы заняться спортом.

– Ты с ума сошёл, какой ещё спорт? Я еле нахожу в себе силы покормить собаку после твоего ухода. У меня всё тело болит, особенно там.

– Не может быть, чтобы у тебя там что-то болело!

– Я же нежная и страстная, конечно болит. Поцелуешь?

– Фу, не!

– Что ты сказал? Повтори!

– Говорю – не сегодня.

– Я всё слышала, не делай из меня дуру. Иди отсюда и никогда больше не приходи.

– Да ты через три дня уже завоешь: «Где мой Фредди – слоновый рог!» Придумала же! Рог слоновый. Такого вообще на свете нет!

– Да пошёл ты! Выметайся!

– Пока, моя царица. Люблю тебя!

Дверь в конуру захлопнулась, и я вернулся в свой просторный дом, где царило вечное недовольство. Возвратившийся с работы папа постоянно высказывал свои претензии маме, которая тупо лежала на диване, оттраханная соседом или ещё кем-нибудь другим и втыкала в свой телефон. Я вздохнул, пройдя мимо отца, стоящего подле софы, пылающего гневом от маминого безразличия.

– Фредди?

– Ты откуда сейчас пришёл?

– От тёти Кати.

– Что ты там делал, опять смотрел за пекинесом?

– Нет, пап, теперь я смотрю за тётей Катей.

– Что?

– Да нет, ничего. Мы просто подружились, она извинилась за то, что скомпрометировала меня тогда. Я её отшлёпал и простил.

– Это как отшлёпал? Понарошку?

– Типа того.

– Ну хорошо, сыночек, мой руки, накрывай на стол. Скоро ужин. Вернее – праздничный ужин!

– Ок, пап.

Сегодня за ужином было не как обычно. Беседа лилась так живо, как струя воды из туалетного бачка. Каждый пытался что-то подпортить. Вернее – не что-то, а просто очередной мой день рождения. Но до ругани дело не дошло. Мама поведала нам о своём решении участвовать в забегах на время, с чего мы с папой мило поржали, спросив, не в гонках ли улиток она собралась соревноваться. Ведь её бег походил на червяка, который нацепил на себя дом с огромными сиськами, и они бьют его при ходьбе по голове. После чего она полчаса рекламировала свой новый бюстгальтер, с якобы вшитой внутрь протекцией от подлетания вымени вверх к лицу или выше носа, что зависело от разгона тушки. Папа, в свою очередь, объявил новость, что продвигается вперёд в своей идее, которую ему навязал я, и даже начал делать успехи в фотографиях с животными, одну из которой повесили на рекламу шоколада. Что принесло ему немалый доход. Он принял решение поехать в Ботсвану, попробовать себя в роли фотографа слонов, о которых слышит ежедневно. Поинтересовавшись гигантами, перечитав множество литературы, он заинтересовался моими родичами. Впредь он бы хотел развить тему слонов, может быть, даже как-то им помочь. Фотографии с ними имеют в мире огромную популярность, что считается классикой всех времён.

– Папа, я тоже хочу в Ботсвану!!! Прошу, возьми меня с собой?

– Об этом я и хотел с тобой поговорить. Может, запланируем поездку на летние каникулы?

– Ой! Папа! Спасибо!

Я кинулся обнимать его, да так, что едва не сбил его со стула.

– Ну, хватит, хватит, перестань!

– Па, а почему именно летом?

– Летние каникулы самые продолжительные.

– Но слоны в эту пору не особенно активны. Им жарко, они пытаются спрятаться от палящего солнца, найдя себе укрытие под какими-нибудь растениями, обмахиваясь ушами целый день.

– Да, сыночек, ты прав, я об этом даже не подумал.

– Поехали сейчас, зимой, а?

– Фредди, каникулы уже буквально на носу, мы не успеем собраться и продумать путь передвижения.

– Папа, я тебе всё покажу. Я изучил Ботсвану вдоль и поперёк.

– Зачем?

– Я же тебе говорил, что мои родственники там жили. Я вспомнил фрагменты из их жизни.

– Фредди, перестань! – завопила мама.

– Я не могу перестать, потому что это моя жизнь. Я живу этим, пойми ты уже, наконец, мама!

– Ну хорошо, допустим, ты слон. Что ты вообще в жизни хочешь и как собираешься с этим жить?

– Я поступлю учиться на зоолога и буду работать с животными, или вообще уеду в Африку или Индию жить.

– Я даже не сомневалась, что ты оставишь семью, как только представится первая возможность.

– Всё равно, вы занимаетесь в основном лишь своими делами. При чем здесь я?

– Мы только тобой занимаемся! Неужели ты этого не замечаешь?

– Да, да, я заметил. Всё, давайте сменим тему? Поговорим лучше о тебе, папа. Какие ты хочешь сделать фотографии?

– Какие удастся, сынок, каждому фотографу хочется иметь эксклюзив.

– Папа, я подведу тебя к любому дикому слону, ты сможешь сделать с ним всё, что захочешь! Разбогатеешь на фотографиях, станешь знаменитым.

– Спасибо, сыночек, но я не хочу, чтобы ты рисковал своей жизнью, подходя близко к стаям.

– А-ха-ха! Не смеши меня. Это же мои друзья!

– Я вас слушаю, ребята, и невольно у меня возникает мысль, что я уже чокнулась. Что вы несёте вообще?

– Папа скажи ей, что они меня понимают! Ты же сам это видел в зоопарке своего друга!

– Да, Агнешка, это правда, у Фредди есть какая-то связь со всеми животными. И то, что он решил стать зоологом, уже небольшая, но победа для человечества. Более разбирающегося специалиста, может быть, история ещё не знала.

– Какой бред, ужас!

– Мама, для тебя всё бред! Ты вечно чем-то недовольна!

– Хм.

– Мы долго не говорили на эту отвратительную тему слонов, я уже успокоилась, думала, ты обо всём позабыл, Фредди, и спокойно трахаешь тётю Катю вместо её пекинеса. Но ты опять за своё! «Я слон, я слон!» Что за чепуха вообще?

– Фредди?

– Папа?

– Это правда?

– Что, про Катю или пекинеса?

– Про собаку я знаю. Теперь расскажи мне про хозяйку.

– Па, ну не надо!

– Я убью эту тварь! Она изнасиловала моего несовершеннолетнего сына!

– Кто ещё кого!

– Фредди, иди наверх, мне необходимо поговорить с твоей матерью один на один!

– Па, только не трогайте вы Катю, плиз!

– Катю?

– Она для тебя Екатерина Ивановна!

– Зачем же так официально?

– Иди, давай, наверх, чистить зубы и спать!

– Ок, ок, иду.

Долгие крики сопровождались звоном бокалов. Папа решил от нервов выпить, мама, как всегда, была не против.

– Нешка, давай засудим эту бабу!

– Пьер-Алан, чего мы этим добьёмся? Не она, так другая!

– Какая другая? Он что, по-твоему будет спать со всеми бабками района?

– Она моя одногодка, кстати!

– Ужас какой. Выглядит лет на 15 старше!

– Вспомни себя в эти годы? Это пик сексуальной активности!

– Какой пик может быть у несовершеннолетнего?

– У Кати, я имела в виду.

– И что, по-твоему, я должен вспомнить о своих годах? То, что я, как и многие благочестивые швейцарцы, гордые католики и протестанты, вместо дискотек посещал по выходным церковь, до самозабвения слушая символичный звон колоколов?

– Церковь, клуб и бар – одинаковые вещи. Люди приходят туда за единением!

Он выбежал, как пуля, на улицу, я быстро из своей комнаты набрал Катю.

– Привет, что, соскучился? Я так и знала, что ты скоро появишься, сосунок, но правда, не думала, что прямо сегодня!

Она так противно выдувала изо рта дым, что мне через трубку как будто начало вонять сигаретами.

– Катя, там папа к тебе стучит…

– О привет, Пьер-Алан! – послышалось в трубке.

– О, чёрт! Не успел! Катя, Катя!

Видимо она с перепуга не успела отключиться, и понеслось:

– Екатерина Ивановна, Вы что себе такое позволяете?

Отец был, как всегда, сдержан.

– В чём, собственно, дело?

– Вы изнасиловали моего сына!

– О-хо-хо! Кто ещё кого!

– Правильно ответила! – выкрикнул я в трубку.

– Вы понимаете, что совершили преступление и обязаны понести за это должное наказание!

– Ты что, решил меня засадить, зануда?

– Я считаю, что Вы не должны были подвергать моего сына сексуальному насилию!

– Да говорю же тебе, давай, кстати, на «ты»? Мы же соседи, как-никак, чего выделываться?

– Что у Вас с речью, милочка? Вы не знаете правил культурного общения?

– Ты иди научи сначала говорить свою жену-проститутку, потом суй ко мне свой нос, понял?

– За это Вы тоже ответите в суде!

– Да, конечно, отвечу, ещё и своего бывшего в суд притащу, который меня из-за твоей Говнешки бросил. Я ей тогда все патлы выдернула, помнишь?

– Её зовут Агнешка, попрошу без оскорблений!

– Иди ты в жопу, Пьер-Алан! И не возвращайся оттуда никогда!

– Сама иди, тварь, извращенка старая!

– Кто? Зови полицию, я им покажу несколько фильмов о том, кто извращенец! У вас в семье нет нормальных людей! Вы все чокнутые!

Как ошпаренный, отец выбежал от моей Катюши, что-то крича протестующее, что очень меня позабавило. Бедный папа, подумал я. Ему тяжелее всех бороться с нашими недостатками. Свои я хотя бы умел немного скрывать, но что касается маминой конспирологии, в этом я отца вообще не понимал.

Моя долгожданная Ботсвана!

Настал день отъезда. Я так волновался, как будто возвращался домой, хотя и уезжал из родного дома. Меня пришла проводить девушка из старшего класса, которую я накануне испробовал у неё дома, попросив её вынести мне стакан воды. Она пригласила меня в дом и пошла жара. Теперь она, как Катя, от меня не отлипала. Куда бы я ни пошёл, она всюду следовала за мной. Пришлось прятаться на переменах, сидеть на туалетном бачке и писать домашнее задание. Уроки были для меня важны, оценки тем более. Ведь чтобы стать зоологом, требовалось высшее образование. Чтобы в Швейцарии его получить, необходимо вывернуться наизнанку. Так как всего три процента учащихся осиливают столь жёсткую программу. Секс для меня был не менее важен, но так как я мог заниматься им долго, это здорово отвлекало от учёбы. Девочкам нужны ухаживания, носить им рюкзак, помогать с заданиями, ходить вместе на званые ужины. Вся эта заваруха требует сил, желания и организации. Я был не тем парнем, от которого можно было такое требовать. Я мог просто качественно оттрахать, без лишних вопросов. Но как я понял, женский пол до двадцати лет такой противный. Ты ей вечно должен. Переспал – значит всё, принуждён выполнять целый список обязанностей, который может ежеминутно пополняться новыми бредовыми идеями. В общем, она даже в мужской туалет приоткрывала дверь и, сложив губы трубочку, орала:

– Фредди, ты здесь?

Я был неумолим, объявил до конца бойкот, пока она на цыпочках не входила в туалет, открывая по очереди двери кабинок. Когда она понимала, что лишь одна заперта, я, угадывая её мысли наперёд, начинал поджимать вверх ноги. Слава богу, что каждый раз перед самым разоблачением меня кто-то спасал. Мужской туалет не бывает пустым. Вот так и в этот раз, меня спас отъезд с отцом в город слонов. Мама – спортледи, уже с утра побегала и принялась потихоньку отмечать наш отъезд. Обнимая, как родную, Мару, которая была на пару голов выше меня, говорила:

– Не унывай. моя девочка, Фредди скоро вернётся!

Хоть Мара была на 3 года старше, после моей соседки, рыжей зазнобы, разницу никто не заметил. Были рады любой Маре, лишь бы не Катюха.

Уже в автомобиле, куда погрузили все папины причиндалы, я был немного удивлён такому обилию чёрных коробок. Фотооборудование выглядело так, как будто мы расчленили труп и распихали его по гробикам.

Кинув последний раз взгляд на квартиру напротив своего дома, а это была терраса Катюши, я увидел её злобную морду и лохматую фигуру, стоящую на улице с воткнутыми в бока кулаками чуть не до самых запястий. Её тело позволяло спрятать в себе что угодно. Тем более, она стеснялась вылезших вен на руках, сильнее утыкая кулаки в свои складки. И почему они с мамой не дружат! В неё можно запихнуть сколько бутылок белого вина в магазине. Промышляли бы на пару.

Внезапно я представил, как русская Катюха треплет за патлы швейцарку Мару, да так, что перья летят в нос чихающему пекинесу. Смех разобрал меня до слёз. Хотя, это и не особо смешно, но всё же…

– А ты, оказывается, настоящий ловелас, Фредди!

– Перестань, пап. Это вовсе не так.

– Когда ты всё успеваешь, не понимаю!

– Что именно ты имеешь в виду?

– Ухаживать за девушками и при этом хорошо учиться?

– Я за ними не ухаживаю, задания делаю в туалете.

– Как это?

– Меня достают люди со своими вопросами. Мне они не интересны как собеседники. У нас разный уровень айкью.

– А-ха-ха! Я понял. Ты прячешься от назойливых поклонниц в клозете? Я сейчас умру от смеха. Насколько поменялись времена! Не могу поверить! Раньше мы девчонок повсюду высматривали, теперь всё наоборот.

– Чего-то ты, видимо, папа не ту высматривал, тебе не кажется?

– Это моё дело, понял?

– Ок, ок!

* * *

Мои мысли занимали только просторы Ботсваны. Я не верил, что увижу свободных слонов, ничем не обременённых и открытых. Хотел видеть их счастливые глаза и улыбки. Может, кто не знает, но слоны умеют улыбаться. Захватывало дух, в груди было тяжко, я с трудом дышал. Представить было невозможно, как они ходят семьями друг за дружкой, переваливаясь с ножищи на ножищу. Тело рвалось на части! Хотелось скинуть жизнеутверждающий пафос, оковы человеческой плоти и умчаться в свой мир, мир животных, честных и открытых. Тех самых, которые любят искренне, которым не нужны деньги, модные шмотки, косметика, поездки. Они сами себе срывают с деревьев листья, как мы билет, и отправляются, куда им угодно. В их мире всё био, всё настоящее: чувства, еда, страх, страсть, обиды. Они выбирают именно тех, кого хотят, живут по своим правилам любви, добра и заботы. Ну почему я человек? Зачем мне было это всё нужно? Кто меня так наказал? За что?

На все эти вопросы я честно старался найти ответы, но безрезультатно. Ведь раньше, когда я был заключённым, я думал, что человек свободен, но нет же, он такой же подневольный раб, как и животные в клетках. Живёт по правилам, по законам государства. Его дрессируют – он учится, получает профессию. Спустя некоторое время, возможно, обретает немного свободы, примерно тех самых заветных семь недель отпуска в году. В противном случае, не приобретя профессии, видимо, плохо прошла дрессура, не подчинился ритму жизни или просто не хватило мозгов, идёт на более тяжкую работу, обрекая себя на ежедневный физический труд с меньшим количеством выходных. Не везде, но в принципе, от тюрьмы у них есть возможность откупиться деньгами – это огромный плюс в человеческой жизни. Если человек умный, умеет зарабатывать, придумывать что-то новое или изобретать, у тебя есть шанс на свободу во всех отношениях. Как в работе, так и личном пространстве. Но нужно быть предельно аккуратным и бдительным. На самом деле всё это шаткая теория и туманные перспективы. Единственное что в жизни точно – это смерть. На это можно поставить в споре все деньги – беспроигрышный вариант.

Глупые мысли придавали мне шарма. Я был ещё наивен. Хотя, как и все, считал себя мало того что взрослым, но и достаточно мудрым. Например, я в своём возрасте уже многое не делал бы из того, на что способен мой отец. Некоторые его поступки были для меня в какой-то мере детским лепетом, которые перечислять я даже не пытаюсь, их слишком много.

В Женевском аэропорту папа оставил машину на одном из этажей огромной парковки и пошёл оплачивать билет длительной стоянки. Ведь почасовая оплата за две недели – вряд ли кому-нибудь по карману. Поэтому в аэропорту работает услуга парковки на длительный срок. Это самая дорогая парковка, которую я в жизни видел. За 14 дней отец заплатил 306 франков, грубо говоря – 300 баксов. Это считается, якобы, дешевле.

– Папа, почему мы не попросили маму нас отвезти?

– Я не хочу оставлять дома машину, сынок.

– А, понял. Ты боишься, что мама нажрётся и будет, как всегда, устраивать гонки по клумбам соседей?

– Ну, что-то в этом роде.

– Хм, ок.

Перед посадкой в самолёт, папа купил себе в дьюти-фри коньячка, мне шоколадку. Вернее, маленькую коробочку конфет «шпрюнгли» – разноцветные округлой формы. Это просто услада, а не конфеты, как они их делают – не понятно. Чистый, разрешённый в мире наркотик. Калорийные говняшки не оставляют никого равнодушными, возвращая сладкоежек автоматически обратно в магазин.

В ожидании начала посадки папа после коньяка накатил бокал шампанского, предлагаемого одним из баров, закусив моей конфеткой. Мне нравилось наблюдать за его довольной физиономией, как он кайфует от мелких приятностей, придавая особый шарм предстоящей поездке.

На табло высветилось слово «Atterrissage» – «Посадка». Я пулей помчался к выходу, над чем отец добро посмеялся.

– Сыночек, ты на самом деле так хочешь туда поехать, что готов идти чуть ли не пешком?

– Да, отец. Ты прав, моё желание настолько велико, что порой причиняет мне в груди боль.

– Не питай больших надежд. Пускай всё идёт своим чередом.

– В моей голове столько лишнего, но я пытаюсь с этим бороться и структурировать.

– Ты всегда меня удивлял, в нашей семье слово «удивление» вошло в нормальный режим. Бытовухи зато не будет.

– Спасибо тебе заранее! Это лучший подарок!

– Я сам проникся историей слонов и от всей души сочувствую твоим родственникам. Также я готов привлечь внимание людей своими снимками, чтобы хоть как-то облегчить участь бедолагам.

– Папа, ты потрясающий человек, честно! Скажи, что подумает твой друг, когда узнает, что ты выражаешь протест против зоопарков и цирков?

– Мне всё равно, что он будет думать. Если он мой настоящий друг, то не будет ставить мне палки в колёса. В жизни у каждого своя идея. Не я, так найдётся другой фотограф, компрометирующий ужасные заведения планеты – типа цирка.

– Ты самый лучший папа на свете!

– Даже лучше слона-папы?

– Не спрашивай меня об этом, пожалуйста!

– А то что?

– Если не хочешь расстроиться.

Повисло молчание. Отец был огорчён. Мне нечего было сказать. Я не понимал, правда, как можно сравнивать себя со слоном? Это же абсолютно разные вещи! Мой большой папа был верен своей супруге и принципам животного существования. Разумеется, оставаться верным супругом в ограниченном пространстве цирка намного легче, чем в просторах свободы, но, тем не менее, я не был настроен сравнивать между собой моих до боли разных родственников.

Между этими моими нынешними родителями творилось же невероятное! Побои, скандалы, измены, враньё. Торговля тщеславием! Непонятно, как они вообще могут по утрам смотреть на себя в зеркало без всякого зазрения совести. Полное отсутствие уважения и какой-либо идеи о семейных отношениях. Когда я жил в облике крупнейшего сухопутного, считалось, что роли самок и самцов, за редкими исключениями, практически одинаково распределены во всем животном мире. Но, возможно, я смотрю на мир животных через призму человеческих культурных предрассудков, приписывая им те роли, которые вижу в человеческом облике. Мой ум смешался. Я не понимаю ни тех, ни других. Хочу разобраться в своих псевдоинтеллектуальных мыслях и действиях, но ничего не выходит. Меня тянет на волю, но на какую? И зачем я им там нужен? Ведь я человек.

Порой я задаюсь вопросом: «Почему все живут нормально, кроме меня? Что за карма вселилась в мою судьбу?»

Отец молча отправился в клозет. Оставив меня наедине с мыслями, которыми я бы с удовольствием поделился, но, увы, это причиняло лишь боль обоим нам.

– Фредди? – Послышался обиженный голос отца, выходившего из туалетной комнаты.

– Да, па!

– Проходим в самолёт?

– Да!

– Ты уверен, что ты этого хочешь, сынок? Ещё не поздно передумать.

– Ты что! Это ведь моя мечта! Как можно от неё отказаться?

– Я боюсь за твоё здоровье!

– В смысле – боишься? Чего?

– Ты не совсем здоров. Мать права. Это шизофрения. Которую я лишь подогреваю в тебе своим доверием.

– Так ты, правда, думаешь, что я больной?

– Нет, нет. Извини. Проходи на борт, пожалуйста, и прошу, давай забудем этот разговор.

– Ок!

* * *

В самолёте я смотрел проспекты журналов для туристов, жадно вычитывая из них всё то, где и куда можно пойти, чтобы увидеть свободно передвигающихся друзей наших младших.

В Ботсвану мы летели через Лондон. Пересадка длилась недолго, всего 1 час 50 минут, что как радовало, так и огорчало. Ведь я никогда не был в Лондоне. Странно было услышать, что он находится в составе Евросоюза. Этого я не знал. Для меня европейские страны были ничем иным, как тем, что просто окружало Швейцарию.

Лондонский аэропорт, увиденный лишь мельком, не произвёл на меня никакого впечатления. Да и люди тоже. Сухие лица, не выражающие никаких эмоций, меня не радовали, напротив – навевали грусть.

Отец шёл рядом, с таким же мертвенно-бледным лицом, осунувшийся, со стеклянным взглядом, незаметно в карманах сжимая кулаки. Так выглядят люди на грани кризиса, перед походом к психиатру. Он ранимый человек. Мне стало его немного жаль. Представив себя на его месте, я стал чувствовать робкие угрызения совести, за то, что не смог оправдать его надежды – стать боксёром с неистово-завоевательной лихорадкой или знаменитым теннисистом, как его любимчик Роджер Федерер. Мне кажется, если бы я отказался от своей идеи быть животным, променяв её на балет или фигурное катание, которое он ненавидел в исполнении мальчуганов, он бы с радостью принял меня с распростертыми объятиями, как самого лучшего балеруна. Но у меня были свои жизнеутверждающие критерии отбора профессии. Моё амплуа – юродивый. Меня нельзя назвать борцом или воином. Я потерянный животное-человек.

Я увидел на его лице застывшую грусть, в которой, несомненно, был виновен. Виновен перед обоими родителями, какими бы они ни были идеальными. Но что я мог поделать? Меня тянуло желание, которого я сам стеснялся. Я сам с трудом справлялся с гнетом собственных дум.

Заметив на себе мой взгляд, приосанившись, изо всех сил стараясь придать своей походке твёрдости, отце, не глядя на меня, устремил взор в противоположную сторону, к воображаемому горизонту. Я обнял его крепко-крепко и со слезами на глазах сказал:

– Па, прости меня!

Он не отвечал примерно полминуты, показавшиеся мне очень долгими. Видимо, ему было нелегко справиться с комом в горле и что-либо вымолвить.

– Да, мальчик мой! Я всегда буду на твоей стороне, даже если ты вдруг решишь, что ты бегемот.

Мы оба расхохотались.

– Па, давай немного поспешим?

– Отчего же, мы успеваем.

– Тогда у тебя перед вылетом будет заветных десять минут, чтобы выпить бокальчик английского пивка.

– Отличная идея.

– Ты не потерял посадочные билеты?

– Нет, эээ, наверное. Ты весь в свою мать, Фредди.

– Вот они, в заднем кармане.

– Значит, не всё так запущено. Посмотри, во сколько мы прилетаем в Йоханнесбург, Тамбо?

– В 10:15 будем на месте. Затем следующая пересадка, правда, такая же короткая, и мы в Габороне в 12:45.

– Отличное время для прилёта.

* * *

Остальная часть путешествия прошла отлично. В Йоханнесбурге мы встретили массу красоток с пышными формами. В отличие от отца я не был расистом и с удовольствием трахнул бы одну, а то и парочку мулаток. Не знаю, отчего так происходит, хоть и говорят, что Швейцария гуманна для всех, без различий людей по цветам, но в моей школе всё происходило совсем по-другому. Швейцарцы не любят албанцев, те не любят русских, русские не любят негров, негры боятся русских. Сербы не любят никого, кроме себя. Поляки ненавидят практически всю Европу. В итоге в отношениях между школьниками не было никакой лояльности. И когда они выясняли на переменах, какая девушка кого любит, в итоге переходили на тему о её корнях, не в смысле окрашивания волос, а непременно происхождения.

Как по мне, всё, что говорили о темнокожих, казалось полным бредом. Я любил девочек с незаурядной внешностью. Хотя именно темнокожие, почему-то, на меня мало клевали. Естественно, я связываю этих женщин с моим происхождением. Ведь я считаю себя коренным жителем жаркой Африки и их соседом.

– Па, а если я женюсь на африканке, ты не будешь против?

– Ээээээ.

Он не знал, что ответить, и я решил было вновь сменить тему. Но отец ответил:

– Фредди, мне кажется, в твоём возрасте не стоит задумываться о женитьбе.

– Да, ты прав. Хотя…

– Что хотя?

– Было бы легче стирать или убираться у себя в комнате, имея одну из мулаточек, прямо у нас дома.

– Ты представляешь, что твоя мама с нами сделает, если мы притащим домой африканку?

– С нами не знаю, но с ней точно что-то случится. Она подумает, что это твоя пассия, папа.

– Не подумает.

– Па, почему вы с мамой не занимаетесь сексом? Ведь это так здорово!

– Я не собираюсь обсуждать с тобой столь щепетильную тему.

– Отчего же? Я уже взрослый.

– Я понял, что ты вырос, сынок, со слов нашей соседки. Но семейное ложе – это святое. Не подлежит обсуждениям.

– Святое? Что для тебя ещё святое?

– Бог.

– Но ты не ходишь в церковь!

– Зато хожу в питейное заведение.

– Как это между собой связано?

– Церковь, клуб и бар – одинаковые вещи. Люди приходят туда за единением.

– Мама, по всей видимости, давно перепутала бар с церковью. У вас в семье так расходятся мнения о том, что есть свято, порой жутко даже слышать такие изречения.

– Не у вас в семье, а у нас! Перестать гнусавить, Фредди! Посмотри со стороны на свои поступки, а затем суди других!

– А что такое?

– Ты что делал с бедным псом пекинесом? Побойся бога!

– Я в него не верю, пап, не беспокойся. Бояться некого.

Он замолчал. Разговор вновь принял неприятный поворот, чему я был даже рад. Можно было из-под козырька кепки разглядывать прелести девушек. М-мммм. Какие у них формы! Ни целлюлита на ногах, ничего! Попки как лесные орешки. Странно, но я так хотел трахаться, что смотрел даже на собак. Всех бы отымел, в раз!

В тот момент я понял, что испытываю сексуальное желание не только к женскому полу, меня тянет также к животным. Единственное, что меня не возбуждало, так это мужики. Но когда я думал о их волосатой, как у животного, жопе, у меня вставал.

* * *

В последнем самолёте было душно, пока он не включил мотор. Африканский зной не обошёл стороной и папу, у которого от множества бокалов пива и коньяка начал заплетаться язык. Он будто в замедленной съёмке рассказывал мне, что слоны любят арахис. На что я сразу возразил, доказывая, что это не так. Я где-то в подсознании наверняка знал, что именно кушают и пьют гиганты. Но он спорил со мной, выдавая за знания бессмысленный бред, пришедший ему в голову под воздействием коньяка и пива. Я знаю, что я никогда не ел арахис, ни на воле, ни в зоопарке. Мы просто его не любим, вот.

Также он был уверен, что слоны умеют прыгать. Но нет же! Взрослый слон не сможет подпрыгнуть. Скорее всего, он насмотрелся мифов по телевизору, решив меня проверить. Он всегда удивлялся, насколько я проинформирован о них, пытаясь доказать мне, слону, что я не слон, заводя себя же в тупик.

– Фредди, ты всегда меня удивлял своими способностями! Поэтому я верю, что ты станешь отменным специалистом – зоологом. Поможешь человечеству решить множество проблем в области животного мира, которого мы, люди, до конца так и не понимаем. Может быть, даже защитишь на эту тему диссертацию.

– Конечно, отец. Я постараюсь вынести самое полезное из твоего горя и доказать, что не просто родился таковым.

– Молодец, сынок! Я уже горжусь тобой.

С этими словами на взлёте его глаза закатились, унося папу в мир вавилонских грёз. Но через минуту он вновь пробудился и спокойно спросил:

– Мы прилетели?

На что я во весь голос расхохотался. Вот какой шустрый! Не успел глаза закрыть, уже прилетел.

– Ты чего так громко смеёшься? – он посмотрел в иллюминатор – картинка не поменялась, и так же громко рассмеялся. Да, мы оба задремали.

* * *

– Фредди, Фредди, проснись, мы прилетели!

И правда, в салоне не осталось никого, кроме стюардессы, которая пялилась на мои штаны-палатку, доходившую до пупка. Я застеснялся, сию же секунду заговорив с отцом:

– Давай мне сумку, я понесу. Ты еле на ногах стоишь.

– Да нет, я вроде бы уже протрезвел.

– Ну, отдай же сумку!

Окинув взглядом красавицу, я понял, что не один смущаюсь. Её щёки горели алым маком.

Внезапно моё сердце забилось с такой силой! Стояк пропал, девушка из памяти тоже. Я увидел контейнеры для погрузки тяжёлых грузов, размещённых на другой полосе прилёта. Перед глазами возникли картины, как нас куда-то перевозили, тащили, били, чтобы мы залезли в ящики, в которых нечем было дышать, да и развернуться не было возможности. Я побледнел, мои ноги не ощущали пола. Тревога и паника наполнили моё тело так, как будто за мной сейчас придут и заберут.

Не знаю, отчего, но мои ноги имели некую специфическую чувствительность. Так же земля или пол подавали мне еле слышные сигналы шагов других людей и животных. Я всегда знал, кто и откуда идёт, ощущая человека на расстоянии, отличая своего от чужака. Всегда в курсе, кто приходил к нам в дом. Например, форсированный шаг почтальона, я слышал ещё задолго до того, как он приставит палец к звонку у двери. Мама изумлялась, когда я говорил: «Через пять минут к нам придёт посыльный!» Когда тот поднимался на крыльцо с грузом в руках, по тяжести шагов, я определял, несёт ли он письма или же идёт с посылкой в руках. Тем самым доводил маму до нервного срыва. Она была уверена, что я где-то на улице припрятал камеру, в которую смотрю украдкой, доводя любимую маму до агонии. Но в этот раз в аэропорту Габороне я еле слышно ощущал топот слонов, земную вибрацию, доводящую в этот раз именно меня до истощения нервной системы.

– Фредди, что с тобой? Ты позеленел.

– Папа, это проклятая земля! Здесь несчастливы животные!

– Откуда ты такое берёшь! Перестань!

– Папа, послушай! Это не то место, где они свободны! Я осязаю, как мы здесь страдали!

– У тебя открылось новое чувство?

– Да!

– Так ты теперь уверен, что ты отсюда родом?

– Да, думаю, я дома. Но мне страшно!

– Отчего, что не так? Скажи?

– Папа, здесь голоса моих предков. Они страдают. Их души повсюду!

– Чушь! Перестань! Поехали в отель, расположимся, сядем и покойно и обсудим все твои страхи.

– Папа, папа! Мне нужно немедля на реку Чобе!

– Это же национальной парк в Ботсване.

– Да, мне туда!

– Зачем так срочно?

– Мне нужно отыскать дерево, которое мне снилось! Если я его найду, значит, я точно отсюда.

– Какой кошмар! На что я вообще согласился?

– Ты же сказал: веришь мне! Почему ты сейчас так отвечаешь?

– Поехали сыночек, я хочу, чтобы ты нашёл, что ищешь, отыскал ответы. Лишь тогда ты найдёшь свой путь и предназначение!

– Я тоже так думаю, отец.

* * *

На следующее утро мы сразу же отправились к моей долгожданной реке Чобе. Я шкурой чувствовал, как мурашки пробивают моё тело. Странно, конечно, хотя у меня и была толстая кожа, она была сверхчувствительной. Я ощущал каждый ветерок, упавшее на меня перышко и листик. А когда я лежал на лавочке, втупившись в небо, я чуял даже пыльцу, которую стряхивало на меня дерево.

Я радовался, вдыхая запах родины. И все же я не был до конца в этом уверен.

Наконец, усевшись в открытую машину с туристами, я всматривался в каждое дерево, каждую тростинку, но не находил ни одного знакомого места. Животных в парке практически не было видно, так как пошёл дождь, и они спрятались. Мы просто ехали по дороге пустого национального парка. Мои обрывки воспоминаний рисовали мне любимые места, где резвились слоны. Смотря на лужи, я видел в грязи следы, представляя, как в ней становился на колени громила, макая свой хобот. Малыши в лужах плескались, подбегая порой к ушастым мамашам, задорно вымазывая тех своими чумазыми конечностями.

– Фредди! Сынок?

– Да, пап?

– Ты сам не свой! Что с тобой творится?

– Я не понимаю, сам не знаю. Смешанные чувства. Я боюсь ошибиться.

– Ты думаешь о смерти?

– Смерть в данный момент – табуированная тема для разговора.

– Ок, я тебя понял. Ты не желаешь печалиться?

– Не в этом дело. Я пытаюсь обнаружить связь с этими местами. Но не могу ничего распознать.

– Мне кажется, ты весьма рано попал в плен цирка. Поэтому не удаётся восстановить полную картину происходящего. О Боже! Это я сказал? Что я несу!

– Папа, тебе пора уже мне поверить! Хватит противиться происходящему, прими меня таким, каков я есть. Облегчи мне и себе жизнь! И вообще я думаю, что я родился в тюрьме! Я никогда не был свободным.

– Ты много думаешь! Первопричиной всего являются мысли. А то, что происходит дальше – это их следствие! Я-то не против, сынок, постараюсь примириться с тем, что происходит и подстроиться. Но если бы ты знал, как тяжело мне это даётся!

– Мы всё переживём!

Постепенно дождь прекратился, и тут я невольно выкрикнул водителю:

– Стой! Сейчас сюда придёт слон!

Тот улыбнулся, остановился и выпучил на меня глаза.

– Где ты видел животное?

– Я его не видел, но он идёт в нашем направлении!

– А-ха-ха! Забавный у Вас малый!

Папа окинул взглядом сидящих рядом людей, покраснел и опустил глаза. Мне было стыдно за него. Он обязан был быть на моей стороне, не дичиться каких-то зевак.

Через несколько секунд, откуда ни возьмись, появился великан! Он был прекрасен! Такой игривый и дружелюбный. Прошествовал, как ни в чём не бывало, мимо нас, пересёк дорогу и, казалось, даже поздоровался. Я даже не пытался смотреть на своего отца, потому что ощущал, как рядом его тело содрогается, стараясь не выдать себя, плачущего, то ли от горя, то ли от счастья. Я знал, где они, впитывал в себя звуки их шагов, запах, различал характеры. Я даже был осведомлён, что ещё один был рядом, менее дружелюбный. Но он решил остаться в тени. И я сказал отцу:

– Пойдём, я тебе покажу одного буку, прячущегося от всех в кустах?

– Ну как же? Здесь нельзя передвигаться самостоятельно.

– Выкрикни, что нам срочно нужно в туалет.

– Водитель, остановите, пожалуйста! Ребёнку в туалет.

– Здесь запрещено, но на ваш страх и риск. Давайте быстрее и не отходите далеко, это опасно.

– Хорошо.

Я дёрнул отца за рукав, и мы быстро направились в сторону густых и высоких кустов. Наш гид кричал вслед, что мы не имеем права отходить далеко, на что я выкрикнул, что мы вовсе недалеко.

– Смотри!

Я раздвинул пару длинных веток, понюхал одну из них, она почему-то напоминала мне маму. Внутри чащи, спрятавшись, стоял ушастик. Махал локаторами с такой силой, что, видимо, сам не мог отойти от собственного кондиционера. Так ему – злюке – было комфортно! Я молча ему позавидовал. Отец достал фотокамеру, на что я сказал резко – нет. Он набросится на нас за это! Не смей!

– Откуда ты это взял?

– Слоны ненавидят фотовспышки. Особенно этот. Он агрессивный. Я по себе знаю. Мне хотелось раздавить всех, кто меня фотографировал в цирке. Знаешь, как болит потом голова от этих вспышек? Это как будто тебе взяли и резко пырнули ножом в нос. Мы, слоны, этого не любим. Некоторым всё равно, но многие не выдерживают и набрасываются.

– Это как у людей?

– Что ты имеешь в виду?

– Кто-то, допустим, боится щекотки, кто-то – нет.

– Не совсем одно и то же – боль и щекотка, но что-то в этом есть похожее.

– Ну, дай я его сфоткаю, сынок?

– Не смей! Папа! Говорю же тебе! Это опасно!

– Не ворчи! Ну, ты же его родич, уболтай его на одну фоточку, пожалуйста? Транслируй чувство гармонии окружающему миру!

– Я не могу. Это именно тот слон, у которого свой нрав и характер. Его трудно сломать или уговорить на что-либо, чего он не желает. Это вмешательство в его природу, личную жизнь. Никто не имеет права влезать на его территорию. Он может убить не только человека, но и слона. Его эмоции не контролируются разумом. Он воспринимает людей как разноцветные фигурки в красочной панораме видимого мира.

– Безобразный, эстетический снобизм, да и только!

– Не спорю. Этика не согласована с социумом. В результате возможно озлобление.

– Ой, как напридумаешь чего, Фредди!

– Ладно, идём отсюда. Гид сейчас начнёт орать, как сумасшедшей.

– Он не орёт, в Ботсване – это их манера общения.

– Бешеные люди.

В машине я, наконец, понял, что не имею никакого отношения к африканским слонам. Отрывки из их жизни приходили ко мне по какой-то другой причине, которой я, к сожалению, не мог разгадать.

– Фредди!

– Да!

– Почему ты расстроился?

– Папа, я не африканский слон.

– А какой, индийский?

– Пока не знаю. На картинках и по телевизору я чувствовал одно, но теперь всё поменялось. Я вижу, что никогда здесь не был!

– Почему ты так решил?

– У меня нет с ними связи. Лишь небольшое дребезжание в ногах и кое-какие чувства, но они не являются родственными.

– Странно, ты же общался с ними в Цюрихе, в зоопарке. Почему не можешь говорить с этими?

– В сущности, именно в зоопарке я и не смог до конца наладить с ними связь.

– Я понял! Они разных пород!

– Ну, это понятно. Но ты говорил, что ты умеешь общаться со всеми слонами!

– Я ошибался. Наверное. Я ни в чём ещё до конца не уверен.

– Не спеши, Фредди. Всё со временем станет на свои места. Я думаю, ты азиатский слон, они быстрее поддаются дрессировке. Кстати, в следующем месяце в зоопарк привезут именно азиатских слонов. У тебя будет возможность с ними увидеться.

– Да, я читал об этом. Но вот одного не понимаю, почему меня тянуло именно в Африку? Что-то здесь не так. Отчего меня так влечёт этот маленький мир слонов?

– Фредди, ты много фантазируешь, в этом твоя проблема!

– У меня нет проблем, отец. Я знаю, что я найду ответы на свои вопросы.

– Сынок, я думаю, тебе не нужно опираться на свои мимолётные кадры, приходящие в твой самовар страстей. Разумнее найти ответ в более компетентных структурах. Предположительно, в исследовательских центрах, или почитать доклады знаменитых врачей о слонах, перестать думать, что мир держится именно на них! Ведь ты наверняка понимаешь, что это сущая глупость!

– Нет, я в этом уверен! Это так и есть!

– С таким мировоззрением ты не получишь высшее образование! И никогда не станешь тем, для чего родился! Не выполнишь свою миссию!

– Не расстраивай меня, пожалуйста, я подумаю над твоими словами.

– Фредди, ты уже не маленький мальчик с детской комнатой голубого цвета и множеством статуэток с животными, и бредовыми идеями в голове, о том, что весь мир – это слоны. Нужно забыть! Ты ведь хорошо учишься, но порой до смешного пытаешься доказать то, чего вообще нет!

– Прекрати!

– Пойми, сынок! Раньше тебя называли фантазёром, но сейчас в школе думают, что у тебя съехала крыша. И если так будет продолжаться и дальше, ты по состоянию здоровья не сможешь продолжить учёбу! Тебя отправят принудительно в больницу!

– Я сказал – замолчи!

– Фредди…

– Закрой рот или я скормлю тебя рыбам!

– Как ты со мной разговариваешь? Я же твой отец!

– Нет у меня отца, я не хочу такого, отца, как ты! Понял?

«Пьер-Алан», так я сказал ему вслед, прошептав его имя ему в спину. Он просто пошёл в направлении нашего отеля, если это сооружение можно было так обозвать, и пересел на следующую машинку без верха, полную туристов. Я поехал дальше на своей, наслаждаясь видами. Семья бегемотов дружно, но медленно вылезала из воды, таща за собой своего детёныша. Малыш – подходящее ли это слово для здоровущего толстого прожоры? Одному из них на спину села белая птица, похожая на цаплю, бегемот её даже не заметил. Что позабавило не только меня, но и сидящих рядышком наблюдателей.

Смешные косули часто перебегали нам дорогу. Слоны тоже, как будто специально, напоказ резвились в воде, сцепляясь хоботами. Даже сам крокодил не обделил нас своим присутствием. Мощно разрезая воду пастью, размахивал хвостом так плавно, что издалека можно было подумать, что плывёт беременная змея.

С другой стороны вышел огромный олень с вьющимися рогами и тонкими полосками на задней части тела. Создавалось впечатление, что этот красавец таким образом указывает нам на свой возраст. Якобы он уже зрелый и важный. Я попытался у гида узнать об этом животном больше, хотя на самом деле мне это было не особо интересно. Кто-то сказал, что это Бонго, другие доказывали самому проводнику, что это Канна. Сложилось впечатление, что гид и сам не в курсе, кто есть кто. Вообще-то мне показалось, что этот чувак был простым водителем. Наверное, в этом и крылся секрет его необразованности в области знаний животного мира. Люди принялись копаться в интернете, но и это не спасло положения. Оказывается, все сидящие в автомобиле видели абсолютно разных животных, хотя и смотрели на одного. С этого момента я начал верить в то, что и учёные могли также толпой смотреть на Землю, держащуюся на слонах, и доказывать обратное. Никто, кроме них, не знает, как выглядит Земля из космоса. Остальное – всё догадки человечества, глупые кадры, видео и картинки, выставленные людьми в интернет для запудривания мозгов.

В глубине души я догадывался, что неправ, но мозгами и ощущениями я жил в другом времени. Всё, что я безнадёжно предвкушал, рушилось из-за каких-то чёртовых исследований и теорий. Грёбаные теоретики! Я не желал верить в доказательства. Учился я – да, очень хорошо, но пытался постоянно найти что-то недоказанное, глупое в разработках учёных или истории. Например, сравнивал историю России и Германии. Выигравшие написали её намного ярче, чтобы привлечь людей к патриотизму, скрыв многие важные моменты. Немцы в такой же манере не отстали в приукрашивании происходящего в страшные годы войны. Так что я прочитал несколько томов бреда, выдумок историков, пишущих под прессом правительства. Где правда-то? Настоящий, независимый рассказ? Повсюду ложь. Так же, как и во многих крупнейших загадках науки. Например, всем известная турбулентность. Казалось бы – так просто! Мы всё о ней знаем! Но их бывает несколько. Существует турбулентность в механике жидкостей – совершенно другая сторона монеты. К примеру, лётная турбулентность возникает при встрече двух воздушных тел, движущихся на разных скоростях. Физики, однако, не могут объяснить это же явление турбулентности в жидкостях. Математикам давно не спится по этому поводу. Они, как правило, начинают ходить в церковь, верить в Бога, так как всё необъяснимое для них становится даром Божиим. Нашли на кого свалить свои неудачи. В общем, общество двадцать первого века может быть абсолютно секулярным. Исходя из этого, я всю жизнь надеялся, что мой мир, держащийся на слонах, всё-таки существует. Но, увы, я вырос! Как жаль, что это произошло! С возрастом разочарования обрекают каждую твою мечту и надежду на мучительную смерть. Всё, что было святым, становится просто иллюзией. Как неохота взрослеть!

На повороте я внезапно заскучал о моей тёте Катюхе. Она была настолько тупа, что верила в мою личную, но ещё недоказанную, теорию. А может, напротив, умная Катя создавала для меня подходящие условия для расслабления, не обращая внимания на слащавую чепуху, которую я ей ежедневно заливал?

Мир – жестокая штука, состоящая из подхалимов. Я разочарован.

От этих мыслей опять отвлекли мои любимые слоны, шаловливо выносящиеся на пространство перед нами.

Что и говорить, теперь я уже знал наверняка, что я не из их породы. В отрывочных воспоминаниях осталось то, что у моей матери и отца были небольшие уши. У этих же – такие смешные, как вееры, гигантских размеров.

На одной из остановок, вернее, на аллее маршрута, я вышел и побрёл в сторону нашего с отцом жилища. Мы поселились в кемпинге, совсем недалеко от счастливых питомцев, живущих в благоприятных условиях, по-африкански. На этой мысли я сделал глубокий тяжёлый вздох. Для меня, коренного швейцарца, условия ночлега были далеко не ахти, но на удобства мне было наплевать. Странно, что около нашего домика был столик, но не было стульев, поэтому завтракать пришлось стоя.

Меня завораживала природа. Особенно понравилась река Окаванго. Дорога к ней была унылая, однообразная, саванна – одним словом, но слоны меня тянули к себе. Я не понимал, что я здесь делаю. Почему зов природы привёл именно сюда?

– Тук-тук? Папа, ты дома?

– Да, сыночек, проходи! Я как раз хотел с тобой посоветоваться.

– По поводу?

– Может, возьмём машину напрокат, поедем, пофоткаем вместе животных?

– Отличная идея!

– Я думаю, нам нечего больше делать в парке. Собирай вещи, прокатимся по стране.

– Да! Да! Да! Ура!

– Я рад, что ты рад.

– Па? Прости меня.

– Да не бери в голову, мой любимый. Ты ни в чём не виноват. Говорят же, бог наказывает детьми.

– Очень смешно. Выходит, что ты совершил что-то ужасное?

Мы расхохотались и принялись складывать сумки.

* * *

Удивительно, но в Ботсване отличные дороги, которые совершенно спокойно переходят жирафы. Сколько же пришлось ждать, пока эта медленная пятнистая шпала уступит нам дорогу! Я думал, если она сейчас споткнётся, упадёт, то преградит нам наше путешествие до вечера, пока не приедут защитники животных с подъёмным краном. Папа смеялся над моими забавными мыслями. Раньше я думал, что национальной парк – это что-то типа закрытого, огороженного загона, в котором сидит, грубо говоря, пара слонов и обезьян. Но нет же! Они просто передвигаются по улицам, по городу. Наоборот, люди защищают себя и свои дома заборами, дабы уберечься от нападения львов, гиен, и многих других хищников, рыщущих в поисках халявной еды. Такое впечатление, что всё вывернулось наизнанку. Люди – в клетках, а звери на свободе правят миром. Если бы они ещё умели дрессировать народ, тогда я с точностью мог бы отметить, что мы, цирковые животные, которые провели годы в клетках, отомстили за свои страдания.

– Па?

– Да, сыночек?

– Я думаю, меня сюда занесло, чтобы я понял, что не во всём мире издеваются над животными. Что мы – зверята, ещё те мучители народа!

– Да Фредди, ты прав. Ты знаешь, как жители Ботсваны страдают от нападения львов на свой скот?

– Ты мне не рассказывал.

– Они не имеют права выстрелить в льва, даже если застали воришку прямо в загоне для коров, на собственной ферме.

– Да ты что! Но государство возмещает ущерб?

– Да, они выплачивают деньги за убитых животных.

– Сколько?

– Понятия не имею. Слоны твои – тоже хулиганы ещё те! Вытаптывают растения и ломают деревья.

– Это я знаю. Они вредят природе больше, чем съедают за жизнь. Вот бы натравить на них нашу маму! Сломал дерево, жри, давай! Показала бы она им тут!

– А-ха-ха! Ты такой смешной, Фредди. Что у тебя за фантазия?

– Па? Слушай! Мне стало легче на душе.

– Отчего?

– Теперь я не так зол на людей, правда.

– Фредди, мы живём не в саванне, а в Женеве. Иначе и быть не может, что мы видим животных в клетках, это нормально. Я понимаю твою агрессию. Пообщавшись с тобой, я многое понял и полностью с тобой солидарен. Животные должны жить на воле! Все без исключения. Но пока это невозможно изменить, для начала необходимо бороться с цирками. Это кощунство. Я тебе в этом помогу.

– Теперь я понял, ты мне не просто отец, ты мой настоящий друг!

– И ты мой лучший друг!

– Кстати, как ты относишься к корриде?

– Это стоит раз увидеть, но также стоит отменить.

– Я не смогу на это смотреть! Честно!

– Я где-то читал, что все эти игры пришли в мир от древних римлян, когда рабы бились с подневольными животными. На заключённых выпускали голодных львов или тигров, которые на глазах у людей отгрызали куски человеческой плоти.

– Вот уроды!

– Испокон веков народу нравятся кровожадные зрелища. Например, чудовищной популярностью пользовались: гильотина, приблудные сожжения и многое другое.

– Почему? Чем хуже людям, тем лучше остальным, получается?

– Сыночек, людьми во все времена правила зависть, алчность, трусость и неуверенность в себе. В народе это нормально – радоваться несчастьям других.

– Папа, я никогда никому не завидовал! Мне неважно, что у человека есть, и богат ли он. Для меня любой человек – это человек!

– Ты, Фредди, вместо друзей, школьных драк, и прочего другого баловства, придумал себе второе я – азиатского слона. Таким образом, ты избавился от людского гнёта, обошёл всех стороной.

– Меня, если честно, вообще не интересуют чужие проблемы, мысли. В какой-то мере даже раздражают. Я никогда не слушаю, что мне говорят люди. Вернее, делаю вид, что слушаю, но тотчас могу за ненадобностью забыть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.