Марк Доджо
Эпос о бессмертном Ивановиче

Сновидение

Не успел Иванович понять, что происходит, и, внезапно появившись на свет, заорать во всю мощь наполнившихся воздухом легких, как его, трясущего от негодования крошечными кулачками, уже обтирали чистыми тряпками два заботливых ангела в белом, прежде чем перерезать пуповину и вручить матери, босыми ногами ступая по райским облакам спускавшейся с небес в окутанный голубой дымкой загадочный мир человеческий прижав к груди задышавшего ровно Ивановича, шевеля розовыми пальчиками доверчиво прильнувшего к матери в похожем на явь сновидении, с каждым мгновением все больше превращавшемся в реальность, и удивляясь продолжению волшебного сна, задрыгав от восторга ножками, лопнувшим в беззубом рту пузырем он насмешил отца, улыбкой, собравшей добрые морщинки в уголках небесного цвета глаз, в то безоблачное утро кого-то очень напоминавшего, а может, Ивановичу так только показалось, ведь человеку свойственно ошибаться, но это, должно быть, к лучшему, и начав быстро расти, а других дел у него не было, однажды, выпущенный погулять, с яблоком в руке, в широкополой соломенной шляпе и коротких штанах похожий на свободного от предрассудков путешественника, обнаружив за огородами тропинку, ведущую в небо, он хотел дойти до самого солнца, да помешала канава, и не заметив, как пролетело семь лет, Иванович собирался жить дальше, но началась война и забежавшего на минуту попрощаться отца увезла торопившаяся на фронт машина, распугав купавшихся в луже голубей, так взбрыкнувшая на ходу задними колесами, что с обернувшегося и, что-то прокричав, вскинувшего кулак отца едва не слетела фуражка, а на следующее утро, услышав по радио о всеобщей мобилизации, Иванович снял со стены охотничье ружье, набил карманы пряниками и, нацарапав печатными буквами записку, что ушел на войну и вернется не скоро, очутившись на улице, только он с озабоченным выражением лица поинтересовался у выносившей белье соседки, где берут в солдаты, как, схваченный за шиворот, перед самым своим носом он увидел здоровенный кулак:

– Вот где, —

и, хотя можно было повежливей объяснить, что таких, как Иванович, в солдаты не берут, ничуть не расстроившись, он вновь почувствовал себя счастливым человеком, проблемы которого разрешились сами собой, ведь куда лучше дожидаться матери, с утра отлучившейся за молоком для годовалой сестры Капли, чем идти на войну, но его иллюзии развеялись как дым, стоило Ивановичу испытать на собственной шкуре, что такое бомбежка, прячась от которой в погребе, он был не рад, что родился на белый свет, и начал задумываться о смерти, но, привыкая к воздушным налетам, военному положению и слухам, что враг приближается, он оглянуться не успел, как промелькнуло лето, а в конце августа, когда стало ясно, что город сдадут – уже видна была на западе пыль от наступавших немецких танковых колонн, с болтавшейся у ног котомкой Иванович вышел из дома и, проклиная толкавшийся в спину медный чайник, стараясь не отставать от матери, с Каплей в одной руке и чемоданом в другой быстро шагавшей впереди, поспешил на железнодорожную станцию, где на узком перроне томились в ожидании поезда взрослые с детьми, корзинами, баулами и запеленатыми в одеяла младенцами, капризно хныкавшими, опасаясь вражеских бомбардировщиков, и усевшись на чемодан матери, удивляясь кружившим над станцией голубям и воробьям, купаясь в пыли и радуясь солнцу беззаботно чирикавшим, будто и не было никакой войны, погрозив кулаком одному наглому мальчишке, прячась за спинами взрослых пускавшему солнечного зайчика, не успел Иванович пожалеть, что прихваченное в дорогу круглое зеркальце лежит на самом дне котомки, откуда его трудно достать, как вдруг раздалось: "фух, фух, фух" и, громко сопя от недовольства, черный как уголь паровоз подал на запасной путь состав, и пришлось Ивановичу потолкаться, занимая места для себя и матери, и едва, лязгнув сцепкой вагонов, поезд тронулся, прильнув к окну, он замер с разинутым от удивления ртом, сквозь мутное от пыли стекло наблюдая, как все, минуту назад казавшееся реальностью, превращается в сновидение, и это странное чувство, что жизнь – это сон, так врезалось в память Ивановичу, что много лет спустя, всматриваясь с позолоченного рассветом морского берега в лазурную даль, как наяву, он вновь видел за окном неспешно тащившегося в эвакуацию поезда поля неубранной пшеницы, столбы подпиравшего небо на горизонте черного дыма, отражавшиеся в реке облака и сидевшую напротив толстую женщину, державшую на коленях клетку с курицей, следившей за каждым движением Ивановича, под мерный стук колес начавшего клевать носом, и очнувшись от толчков задергавшейся лавочки, решив, что уже приехали, он хотел протереть заспанные глаза, да так и застыл с поднятыми кулаками, на всю оставшуюся жизнь запомнив раздавшийся по вагону тяжелый вздох, похожий на многоголосый стон, смешавшийся со звоном брызнувших стекол и грохотом посыпавшихся с верхних полок чемоданов, корзин и человеческих костей, перемолотых ливнем горячего свинца, дохнувшего холодом смерти на ошеломленного Ивановича с такой внезапностью, что, боясь пошевелиться, он сидел ни жив ни мертв, вытаращившись на зиявшие в крыше вагона дыры, в которые заглядывали радужные лучики солнца, и, хотя Иванович был почти уверен, что все это ему снится, очнувшись от прикосновения маленького перышка, отделившись от плывущих в воздухе куриных перьев, плавно опустившегося ему на ладонь, схватив чайник и поторапливая мать, в толкотне пробиравшуюся к выходу с закапризничавшей Каплей, он так спешил, что из-за болтавшейся у ног котомки замешкался в тамбуре, и выпрыгнув наконец из вагона, догоняя мать, споткнулся и кубарем скатился с железнодорожной насыпи за мгновение до того, как, пронесшись над землей ревущей черной тенью, дракон с разинутой красной пастью сбросил на убегавшего Ивановича бомбу, а когда все стихло, дым от взрыва рассеялся и двери в рай с ангельским звоном приветливо распахнулись, увидев, как его мать с Каплей в одной руке и чемоданом в другой поднимается в небо, превращаясь в черную точку, постепенно исчезавшую в облаках, решив последовать за матерью, Иванович готов был превратиться в порхавшую у кончика его носа бабочку, как та сама вдруг превратилась в небольшого мальчишку с белыми крылышками на спине и задумчивым, как у всех ангелов, лицом, разглядеть которое Ивановичу не удалось – ангел исчез, растворившись в позолоченном воздухе, и в тот же миг ярко сиявшее солнце в глазах Ивановича погасло, а некоторое время спустя, очнувшись в палатке для легкораненых отступавшего с фронтом военно-полевого госпиталя, оглохший после перенесенной контузии, он не услышал ни собственного голоса, ни артиллерийской канонады за рекой, и не узнав себя в маленьком круглом зеркальце, он бы не вспомнил, как его зовут, не окажись при нем справки о том, что Иванович является бессмертным, пока война не закончится, с синей в углу круглой печатью и чьей-то размашистой подписью, подтверждавшей подлинность документа, к сожалению, не сохранившегося у Ивановича, много лет спустя, выйдя на пенсию по состоянию здоровья, переехав в Крым и поселившись в доме с видом на море, часто вспоминавшего прожитую жизнь, промелькнувшую, как одно удивительное мгновение, о котором ничего плохого он бы не мог рассказать, вслушиваясь в предрассветную тишину, спускаясь с гор замиравшую под скороговорку камней, сорвавшись с кручи, нырявших у обросших мидиями валунов в кружевную пену прибоя, лениво накатывая на глянцевую от загара гальку напоминавшего Ивановичу, что, не будь у него этой необычной справки о бессмертии, он бы давно уже отдал богу душу под рев ураганов, заунывную молитву песчаной бури или неумолкающую какофонию джунглей в какой-нибудь экзотической стране, кишащей ядовитыми змеями, тропическими болезнями, москитами, религиозными фанатиками и террористами, каждую ночь менявшими позиции в надежде подкараулить возвращавшийся на аэродром МиГ Ивановича, в кабине истребителя не раз слышавшего предупреждавшее об опасности ангельское пение, в отличие от бессмертия, молчавшего в тот воскресный день, когда после дюжины банок выпитого на коралловом пляже пива Ивановича едва не сожрала акула, которую он принял за дельфина, не разглядев на рассекавшей волны лоснящейся спине акулий плавник, а был еще случай, когда бессмертие даже не намекнуло, что его могут утащить на дно крокодилы, сквозь мутную толщу воды следившие за каждым движением Ивановича, надумавшего порыбачить и, взяв напрокат удочку, расположившись на краю деревни, изнывая от жары, с завистью поглядывавшего на макак, в тени пальм ловивших рыбу с коряг на собственные хвосты, и незаметно перенесшись мыслями в Подмосковье, вспоминая морозное утро, скрипящий под ногами снег, вьющийся из трубы на крыше проходной сизый дымок и утонувший по пояс в сугробах лес с отполированной рассветом лыжней, наблюдая за переходящим вброд реку нагруженным домашним скарбом стадом тощих коров с выпиравшими, как шпангоуты кораблей, ребрами, Иванович не подозревал, что его жизни угрожает опасность, и если бы не погонщики, начавшие бить изо всех сил по воде длинными палками, выразительными жестами показывая чужестранцу, чтобы тот немедленно убирался, и не прибежавшие из деревни дети, похожие на маленьких чертиков, схватив за руки недоумевавшего Ивановича, оттащившие его от воды, то, как знать, чем бы закончилась для него эта рыбалка, ведь о кровожадности крокодилов его уведомляли заранее в посольском городке, на аэродроме, в гостинице и предупреждали местные крестьяне – бесхитростные и приветливые люди, никогда не видевшие телевизоров и, может быть, по этой причине всегда исполненные оптимизма, ради скудного заработка трудившиеся на рисовых полях, а по воскресеньям, нарядившись в яркие одежды и всей деревней усевшись на берегу океана мечтавшие о чем-то своем, до наступления темноты всматриваясь в синее марево на горизонте, не имея представления о бессмертии Ивановича, после командировок в пустыни, джунгли и горы не колеблясь согласившегося отправиться военным советником в одну удивительную страну – настоящий рай для ценителей экзотики, с голубыми озерами в жерлах заснувших вулканов, коралловыми пляжами, невыносимой жарой и такой напряженной внутренней политической обстановкой, что, не доехав до аэродрома, он мог быть отравлен в гостинице подсыпанным в пищу ядом, взорван на многолюдном рынке перегревшимся на солнце фанатиком или подстрелен снайпером, однажды, целясь в Ивановича, из-за преломившегося в оптике раскаленного воздуха промахнувшимся, послав пулю в брызнувшую осколками каменную стену, прячась в тени пальм окружавшую резиденцию короля, охраняя дворец которого, Иванович не раз проносился на своем МиГе над акваторией залива, шнырявшими вокруг буровых вышек патрульными кораблями, катерами береговой охраны, снующими между островами тихоходными паромами, парусами рыбацких джонок, отдыхавшими у пирсов буксирами, украшенными пальмами площадями с бронзовыми королями на конях, утопавшими в зелени белоснежными виллами с голубыми бассейнами и сверкавшими, как миллион солнечных зайчиков, небоскребами, возвышавшимися над рынками, запруженными велорикшами центральными улицами и трущобами, соваться в которые было так же опасно, как оказаться на прицеле у ядовитых жаб, плевавшихся без предупреждения зеленой слизью, превращавшей человека в зомби, или, не выходя из бунгало, стать жертвой ползавших, прыгавших и бегавших по стенам тварей, в зловещих названиях которых угадывались их враждебные намерения, такие же как у ядовитых змей, прячась в траве, с наступлением ночи приползавших из джунглей к гостинице поужинать свежей крысой и напиться кишащей невидимыми микробами воды, подхватить с которой чуму, холеру или желтую лихорадку Ивановичу было так же просто, как подавиться шевелящимся мясом жареных тарантулов, задохнуться в угарном дыму поджигаемых повстанцами бамбуковых зарослей или наступить по неосторожности на противопехотную мину, не успев помочиться в канал, вырытый за разбитой колесами машин дорогой, петлявшей вокруг бетонного квадрата не просыхавшей от луж в сезон тропических ливней авиабазы, со всех сторон окруженной дикими джунглями, откуда в любую минуту по МиГу Ивановича могла быть выпущена самонаводящаяся по факелу двигателя ракета, шансов увернуться от которой даже у такого опытного летчика, как Иванович, было не больше, чем, всматриваясь в марево горизонта, разглядеть загадочное будущее, о чем он мечтал на протяжении долгой жизни с того самого дня, когда еще в детстве, зарабатывая на Рыбинском железнодорожном вокзале игрой на гармони, от одного офицера-фронтовика, неожиданно угостившего Ивановича разноцветными леденцами, на вопрос, когда война закончится, он услышал в ответ:

– Когда наступит будущее, —

и по дороге домой забравшись на самую верхушку упиравшейся в небо кирпичной трубы котельной, так раскачивавшейся на ветру, что у вцепившегося руками в железную скобу Ивановича перехватило дух, и разглядев в мареве горизонта белоснежные паруса, в загадочных сиреневых морях плывущие за край земли под золотыми облаками, он обрел веру в светлое будущее не для себя, но для всего мира человеческого, и таким неисправимым идеалистом оставался до тех пор, пока, спустя сорок лет, из-за перегрузок или просто в результате накопившейся от жизни усталости, у него не взорвались мозги, на другой день зацементированные в окружном военном госпитале спецрейсом прилетевшим из Ленинграда академиком, по завершении не имевшей аналогов операции на все вопросы ассистировавших ему хирургов, анестезиологов и наблюдавших из-за стеклянного купола студентов отвечавшим, что "он умывает руки", и лишь после того, как на девятый день стало ясно, что жизни Ивановича, в бинтах похожего на мумию с торчавшими из головы проводами, ничего не угрожает, его перевезли на каталке из реанимации в палату № 4 отделения нейрохирургии, где, не приходя в сознание, еще три месяца живым трупом он провалялся на казенных простынях с траурным штемпелем Министерства обороны в уголках, напоминая о себе лишь поскрипыванием пружин, запахом пролежней да регулярным обделыванием в постель, и когда многим в госпитале казалось, что с койки Ивановичу уже не подняться, это случилось в новогоднюю ночь – на улице кружила в вальсе метель, черные проемы окон озарялись отблесками фейерверков, прислушиваясь к звукам взрывавшихся где-то в отдалении петард, гулкими коридорами и лестничными пролетами бродило эхо, отвлекая дежурных медсестер, уткнувшись в детективы, триллеры и любовные романы не смыкавших глаз на своих постах, в палате № 4 все давно спали, как вдруг на макушке стоявшей в углу украшенной игрушками новогодней елки вспыхнула и переливаясь искрами замерцала рубиновая звезда, и едва ее загадочное сияние, наполнив палату мягким светом и коснувшись забинтованной головы Ивановича, осторожно заглянуло в прорезь для глаз, его сомкнутые веки дрогнули, по телу пробежала волна, другая, лежавшие поверх одеяла его скрюченные пальцы с тонкой каемкой дерьма под ногтями ожили и забегали по невидимым клавишам в бешеном ритме токкаты, а ноги забарабанили по застонавшим пружинам такую яростную чечетку, что разбуженные шумом соседи, включив свет и увидев, как сотрясаемый судорогами Иванович бьется в конвульсиях, решив, что дела у бывшего летчика плохи, вызвали дежурного врача, осмотрев Ивановича, со сдержанным оптимизмом заявившего:

– Выздоравливает, —

а вскоре с Ивановича сняли бинты, и пребывая в беспамятстве, он еще не раз тревожил ночную тишину судорогами, беспокойным ерзаньем и неразборчивым бормотанием, но бессмертие делало свое дело, и когда пришла весна, засияло солнце, радуясь небесной голубизне, не дожидаясь майских праздников, готова была вот-вот расцвести черемуха, акация и сирень, а из утонувшей в облаке табачного дыма беседки в саду, где с возвращением тепла образовался мужской клуб, с каждым днем все громче раздавались хлесткие удары доминошных костяшек, однажды, в субботу, было раннее ясное утро, стрелки на часах в палате № 4 замерли на половине шестого, когда, пролетая над окутанным голубой пеленой миром человеческим и наблюдая из кабины МиГа выгнувшуюся на горизонте отполированную до блеска гладь океана, услышав странный звук, похожий на ангельское пение, открыв глаза, вместо бездны небес Иванович увидел белый свод потолка, и хотя он был еще слишком слаб и, постепенно приходя в себя, едва мог пошевелить пальцем, немного отдохнув, прислушиваясь к доносившемуся из окна гомону воробьев и воркованию голубей, набравшись сил, подбадриваемый стоном пружин, Иванович постепенно принял вертикальное положение, переведя дух, вдел худощавые с голубыми венами ноги в шлепанцы и, отделившись от койки, как космический корабль от орбитальной станции, волоча по-старчески ноги, мелкими и неуверенными шажками прошаркал до двери, и выйдя в коридор, проковыляв мимо медсестры, с открытым ртом проводившей недоумевающим взглядом воскресшего Ивановича, согнувшись под тяжестью мешком болтавшейся на нем пижамы, он преодолел земное притяжение двух пролетов лестницы, выложенное мраморными плитами фойе с охранявшей вход пальмой и поддавшуюся нехотя, со скрипом, входную дверь, и оказавшись на залитом весенним солнцем дворике, радуясь голубому небу, звукам весны и аромату цветущей черемухи, он не успел присесть на лавочку, как за ним выслали каталку, и после триумфального возвращения в палату, водворенный на койку, с тронувшей побелевшие губы улыбкой он прошептал склонившемуся над ним врачу:

– Я здоров, —

и хотя Ивановичу понадобилась еще пара дней, прежде чем он так окреп, что мог, не держась руками за стенки, дойти до находящегося в самом конце коридора туалета, категорично утверждая, что постельный режим ему противопоказан, он быстро пошел на поправку, и всего через неделю на вопрос, как у него дела, всем наведывавшимся в палату докладывая коротко, по-военному:

– Дел нет, одни удовольствия, —

он говорил без лукавства, ведь валять дурака с утра до вечера – это не вагоны с углем разгружать, а спустя еще несколько дней, сообщив врачу, что больным он себя не считает и в качестве доказательства готов хоть сейчас подтянуться на турнике минимум раз десять, соглашаясь с соседями по палате – полковником ракетных войск, приходящим в себя после инсульта, майором-артиллеристом с доброкачественной опухолью и армейским десятиборцем, призером Олимпийских игр, отмечая восьмое марта в ресторане подравшимся с грузинами, проломившими ему череп бутылкой шампанского раньше, чем успела приехать по вызову милиция, в один голос утверждавшими, что с зацементированными мозгами Иванович теперь будет жить до ста лет, он нисколько не преувеличивал, заверяя, что если понадобится, то проживет и двести, и хотя врачи, удивляясь чудесному воскрешению Ивановича, не уставали напоминать, что после перенесенной операции ему следует поберечь себя – не делать резких движений, не напрягаться, не сморкаться, не задерживать дыхание, не пить много жидкости и, восстанавливая здоровье, побольше отдыхать, – подобными рекомендациями, скорее всего, медики желали перестраховаться, у выздоравливавшего не по дням, а по часам Ивановича на этот счет имелась собственная точка зрения, ведь, что бы там не говорили врачи, медицина ни черта не смыслит в вопросах бессмертия, и в конце мая, в ожидании утреннего осмотра, Иванович мастерил бумажный самолетик, занимавший соседнюю у окна койку полковник ракетных войск разгадывал в журнале “Огонек” кроссворды, майор-артиллерист уткнулся в томик Тургенева, десятиборец лежал отвернувшись к стенке, делая вид, что дремлет под сюиту Шостаковича, исполнявшуюся по многочисленным заявкам радиослушателей Большим симфоническим оркестром Всесоюзного радио и Центрального телевидения, как вдруг полковник громко произнес:

– Имя сына Хеопса, первого фараона, названного в честь солнечного бога Ра, восемь букв, —

и, обведя вопросительным взглядом хранившую молчание палату, не дождавшись подсказки, только он с недовольством проворчал:

– Учите историю, —

как, проследив за выпущенным на свободу бумажным самолетиком, описав пологий вираж, плавно приземлившимся на траву, замерший у окна Иванович неожиданно откликнулся:

– Джедефра, —

и, продолжая чему-то улыбаться, услышав от медсестры, что его вызывают к главному врачу, Иванович поспешил к выходу, но, застигнутый прозвучавшим вдогонку вопросом полковника —

– Буддийский храм на острове Ява, девять букв, —

ответив почти не задумываясь:

– Боробудур, —

прежде чем закрыть за собой дверь, назидательным тоном добавил:

– Учите географию, —

и промаршировав с легкой отмашкой рук длинным коридором, шаркая шлепанцами поднявшись гулкой лестницей на третий этаж, войдя в кабинет главного врача, пользовавшегося в госпитале большим уважением полковника медицинской службы, Иванович поздоровался и, получив предложение присесть:

– В ногах правды нет, —

на прозвучавший дежурный вопрос, как у него дела, ответив с непринужденностью, как старому знакомому:

– Дел никаких нет, одни удовольствия, —

он уточнил:

– Вашими молитвами, —

вынудив главного врача, не отвлекаясь от чтения, произнести с нравоучительными нотками в голосе:

– Благодарите бога, —

и услышав в ответ:

– На небесах тоже иногда ошибаются, —

переведя взгляд с медкнижки Ивановича, на обложке которой у зеленого корешка чьей-то рукой было написано и дважды подчеркнуто “Бессмертный”, на бывшего летчика, согласно заключению медкомиссии, подлежавшего выписке с последующим увольнением из вооруженных сил по состоянию здоровья, – был он среднего роста, русоволосый, после продолжительного пребывания в госпитале казался похудевшим в просторной светло-коричневой казенной пижаме с широкими рукавами, говорил внушающим доверие тихим голосом, в неторопливой манере, обдумывая каждое слово с застывшей в уголках губ улыбкой, не вяжущейся с его суровой внешностью и особенно – лицом, от корней волос до скул исковерканным бороздами глубоких шрамов, заканчивавшихся под волевым подбородком свежим красным рубцом, от нижней челюсти до ключицы пересекавшим наискось горло, как у немало повидавшего на своем веку гладиатора или римского центуриона, проведя двадцать лет в бесконечных походах и битвах, выжившего по ошибке, которую еще можно исправить, и вернувшись к делам земным, предупредив Ивановича, что не выпишет его из госпиталя до тех пор, пока тот, будучи еще на действительной службе, не получит квартиру, главный врач знал, о чем говорил, а через неделю, поблагодарив врачей и медсестер, пожелав ни пуха ни пера палате № 4 отделения нейрохирургии, в сопровождении гулкого эха Иванович спустился парадной лестницей в вестибюль со старинной люстрой, висевшей в глубине потолка, украшенного лепниной с обрывающими виноградную лозу пухлыми амурами и богинями, летевшими вручать героям лавровые венки, и пройдя стертыми плитами каменных полов, попрощавшись с окошком приемного отделения и стоявшей в углу пальмой, он толкнул тяжелую дубовую дверь с отполированной временем бронзовой ручкой и, оказавшись на улице, бодро замаршировал асфальтированной дорожкой, радуясь выглянувшему из-за облаков солнцу, воркующим голубям и двум громко ссорившимся воробьям, с негодующим чириканьем скрывшимся за кустами распространявшей благоухание сирени, загораживавшей от постороннего глаза беседку с доминошниками и картежниками, затягиваясь дымком сигарет, не забывавшими поглядывать в сторону мадонн, в неземных аурах света проплывавших мимо беседки направляясь к госпитальным корпусам с сумками, торбами и авоськами, набитыми яблоками, апельсинами и фруктовыми соками, медом, вареньем, печеньем и солеными огурцами, еще горячей курицей с золотистыми кусочками жареной по-домашнему и посыпанной зеленым укропом картошки, порезанной на тонкие кружочки сухой колбасой, слипшимися лоскутами пахучего ноздреватого сыра, шоколадными конфетами в коробке, а для борющихся с вредной привычкой курить – леденцами, и другими необходимыми для скорейшего выздоровления вещами, и вручив стрельнувшему у него закурить солдату пачку сигарет “Столичные”, случайно завалявшуюся у него в кармане, Иванович миновал кирпичную арку и, решив прогуляться бульваром, застывшей на губах улыбкой отвечая голубым небесам, царившему на улицах оживлению и нескончаемому потоку машин, промаршировал тополиной аллеей к центральному рынку, куполообразной крышей напоминавшему рейхстаг, а может, римский пантеон, и услышав дребезжание трамвая, с предупреждающим звонком повернувшего на перекрестке и промелькнувшего в зеркале пыльной витрины, Иванович заметил вертевшуюся у диетической столовой лохматую собачку, стараясь не попасться прохожим под ноги, принюхивавшуюся к вырывавшимся на улицу из раскрытой двери запахам и так пристально заглянувшую Ивановичу в глаза, что он замедлил шаг и, прочитав вслух висевшее за стеклом объявление:

Вторник, четверг – рыбный день

приказав дворняжке ждать у входа, через минуту появившись с двумя котлетами, положив еду на асфальт перед собачкой, он вытер руки, убрал в карман брюк носовой платок и замер, пристально всматриваясь в незнакомого мужчину лет тридцати, у витрины хозяйственного магазина, нахмурив лоб, поправлявшего на плече сумку, и переведя взгляд с влюбленной парочки на таксиста в припарковавшейся у продуктового магазина салатовой “Волге”,

Дурак

курившего за рулем, с задумчивым выражением лица выпуская через опущенное стекло струйку сизого дыма, Иванович не мог избавиться от ощущения, что водители проезжавших машин, пассажиры проплывавшего в солнечных бликах трамвая, редкие прохожие, пожилой пенсионер, в киоске на углу покупавший свежие газеты, сидевшая на лавочке одетая в джинсы и розовую кофточку молодая женщина, уткнувшись в книгу покачивавшая коляску, и даже старуха в выцветшем халате, в сопровождении кота показавшаяся на балконе украшенного лепниной, атлантами и кариатидами трехэтажного дома, среди бела дня спят с открытыми глазами, и догадавшись, что таким, погрузившимся в сон, видит мир человеческий его бессмертие, поправив фуражку, Иванович замаршировал дальше, радуясь жизни и всему, во что верит с приходом весны отзывчивая человеческая душа, и явившись по указанному в ордере адресу, получив у дворника ключи с номером «84» на бумажной бирке, поселившись в выходящей окнами в зеленый двор просторной и светлой квартире с еще не выветрившимися запахами краски, клея и побелки, в тот же день в ближайшем мебельном магазине он приобрел диван, стенку, ковер, журнальный столик, два кресла – одно серое, другое красное, а стиральную машину, телевизор, пылесос и посуду, включая чайник со свистком, он купил в магазине через дорогу, и закончив с благоустройством нового жилья, выехав скорым поездом в Москву, на следующее утро он был в Кубинке – укрывшемся в подмосковном лесу авиационном городке, встретившем Ивановича заросшей одуванчиками автобусной остановкой у проходной, плывущим в небесной синеве тополиным пухом над памятником летчику, надевая краги и готовясь преодолеть пространство и простор, сдвинувшему брови на мужественном лице, и звенящей тишиной, прерываемой доносившимся издалека рыканьем мотоцикла, неразборчивым бормотанием нарушавшего дневной сон городка, за время отсутствия Ивановича изменившегося не в лучшую сторону – дома с обшарпанными подъездами и следами потеков на стенах стояли постаревшие, с понурым видом, точно прося милостыню, давно не видевшие ремонта дороги и тротуары зияли дырами, как после бомбежки, и царивший повсюду дух запустения и упадка наводил на грустную мысль, что нет ничего в этом мире вечного, хотя, как в прежние годы, выглядывая из-за облаков, солнце сияло маршировавшему тенистой аллеей Ивановичу и выстроившиеся в ряд клены и тополя махали ему кронами, а бронзовый Ленин в пиджаке нараспашку указывал с постамента в направлении светлого будущего для всего человечества, точно как в тот день, когда, по окончании Качинского училища отобранный приехавшей комиссией, явившись в Кубинку и представившись командиру гвардейского авиаполка, вместо справедливого замечания за неказистый внешний вид помявшегося в дороге кителя, Иванович услышал прозвучавшее почти по-отечески:

– Иди в столовую, скажешь, я приказал тебя накормить, —

и побродив знакомыми улочками, заглянув на стадион, закивавший макушками елей и берез, не обнаружив в Доме офицеров ни души, потрогав висевший на дверях бильярдной амбарный замок, Иванович прогулялся до аэродрома, прислушиваясь к тишине, вспоминая молодость и те времена, когда жизнь на рулежках и парковках бурлила зимой и летом, и грохот двигателей на аэродроме не умолкал ни на минуту от взлетавших и садившихся самолетов “сталинского”, “микояновского” и “пилотажного” полков, и пробыв в Кубинке недолго, навестив оставшихся в городке однополчан, Иванович начал готовиться к отъезду, из вещей взяв с собой лишь самое необходимое – часы с кукушкой, документы, грамоты, фотографии, ордена, кое-какие вещи и хранившуюся отдельно голубую чашку его сына, забытую женой без малого лет двадцать тому, когда, устав ждать, пока мотавшийся по командировкам как вошь с котелком Иванович с его непоколебимой верой в справедливое будущее для всего человечества выполнит свой интернациональный долг, она ушла, забрав еще не выросшего из пеленок сына и не оставив даже записки, тем самым дав понять, что обещание Ивановича небесам прекратить войны на земле – его личная проблема, которая не должна мешать чужому счастью, но, может быть, она была права, ведь какой толк от мужа, которому не сидится дома, и сдав ключи от служебной квартиры, попрощавшись с памятником летчику у проходной, Иванович вскинул над головой кулак и замаршировал к станции Чапаевка, чтобы на электричке домчать до столицы, а в Москве, сев на поезд, отстукивая колесами мерный ход времени увозивший его в будущее, Иванович почувствовал, что все самое главное в его жизни еще не произошло, и вернувшись по месту прописки, в ту ночь он увидел сон, в котором, растворившись в лазурной выси, он летел над зеркальной гладью океана навстречу восходу солнца над дремлющим в голубой дымке миром человеческим, оставляя в небесах стокилометровую белую дорожку, как вдруг под крылом самолета замелькали пустыни, джунгли и горы, и, не успев уклониться маневром от погнавшихся за ним самонаводящихся ракет, вышвырнутый сдетонировавшим катапультирующим сиденьем из кабины взорвавшегося МиГа, он очнулся весь в холодном поту, и на протяжении недели, а затем следующей, не переставая бороться с ночными кошмарами, перепробовав разные средства и убедившись, что лучше коньяка ничего еще не придумали, однажды перед сном выпив больше, чем нужно, он с удивлением проснулся ранним утром на полу, и пытаясь вспомнить, какой сегодня день недели, от неожиданности Иванович вздрогнул, узнав голос бессмертия, с торжественной мрачностью произнесшего:

– Сдохнешь, —

и, не дав туго соображавшему с похмелья Ивановичу и рта раскрыть в свое оправдание, так же внезапно удалившегося, и всерьез задумавшись, придя к выводу, что без достойного в жизни занятия он рискует плохо закончить, как-то раз засидевшись у телевизора, не смолкая верещавшего о грядущих в стране переменах и набиравшей ход гласности и перестройке, на удивление быстро заснув, Иванович увидел будущее, купидонов, в коротких хитонах с крылышками на спине маршировавших под музыку, людей, которых нельзя было отличить от клонов, киборгов, которых нельзя было отличить от людей, и необычных существ, разговаривавших человеческими голосами, так явственно звучавшими в зацементированных мозгах Ивановича, что, проснувшись с утра пораньше, он рассчитывал на исчерпывающий комментарий от бессмертия, но, не дождавшись, вынужден был ограничиться возникшими у него домыслами, неотвязно преследовавшими Ивановича до самого порога штаба ВВС округа, куда ему надлежало явиться, чтобы ответить на возникшие вопросы в финчасти, пытавшейся понять, как могло получиться, что насчитанная Ивановичу выслуга лет превышает его возраст, и объяснив майору-бюрократу, что в этой жизни все может быть, и даже невозможное возможно, но только если распрощаться с пропахшим канцелярской пылью кабинетом, сделав все дела, возвращаясь домой, Иванович маршировал мимо старинного серого здания с отвалившейся штукатуркой, как вдруг его громко окликнули по имени, и бросив сощуренный взгляд в сторону укрывшейся в зелени шашлычной, распространявшей на всю улицу призывный аромат, он тотчас узнал Славку Корсуна, штурмана из "шперенбергского полка", размахивая длинными, как грабли, руками, фальшивым голосом пропевшего: "мы рождены, чтоб сказку сделать былью", а через минуту Корсун, не радости от встречи, разливал по стаканам коньяк, и признавшись Ивановичу, с которым он виделся последний раз лет десять тому назад, что не поверил ходившим слухам, будто того похоронили, услышав в ответ:

– Не одному тебе так показалось, —

умолк с тем выражением лица, как если бы он вглядывался со своего штурманского сиденья сквозь молотящие воздух винты в проплывавшую в разрывах облаков расчерченную квадратиками лесов и полей землю, а Ивановичу, хранившему в памяти позывные и посадочные курсы всех аэродромов, с которых ему когда-либо приходилось взлетать, вдруг вспомнилось, как однажды, командированный в Горький за новыми МиГами, вместе с тремя летчиками «кетенского» полка он вылетел из Шперенберга попутным транспортным самолетом в Москву, из-за грозы вместо столицы приземлившимся в Мачулище, и так как никто не додумался взять с собой в дорогу деньги, Корсун, он был штурманом на том транспортнике, извлек откуда-то большую коробку:

– Продашь на вокзале, —

и, вручив Ивановичу всю мелочь, которую удалось наскрести у экипажа по карманам, заверил:

– На такси хватит, —

но торговать фарфоровым сервизом «Мадонна», в стиле рококо, на двенадцать персон, с полуобнаженными богинями и ангелочками, Ивановичу не пришлось – за трешку добравшись до железнодорожного вокзала, они отыскали военного коменданта, удостоверившись, что перед ним военные летчики, которым кровь из носу с утра необходимо быть в Москве, а денег на билеты нет, приказавшего начальнику военного патруля посадить всех четверых в первый же следовавший в столицу поезд, и, доехав до Москвы не без помощи проводника, разместив летчиков в забронированном купе и на протяжении ночи расспрашивая про силу и мощь нашей авиации, потрясенного растущей обороноспособностью страны и не скупясь угощавшего командировочных военных чаем, консервами, колбасой и водкой, всегда имевшейся у него про запас, прощаясь с гостеприимным проводником в тамбуре, Иванович протянул тому сервиз:

– Награждаетесь ценным подарком за службу Родине, —

а проводник, хоть и не до конца протрезвевший, но был не дурак, поэтому схватил коробку и, выпятив грудь, выпалил:

– Служу Советскому Союзу, —

и вернувшись из прошлого в настоящее, разговорившись с Корсуном, перечислив по именам общих знакомых, закусывая коньяк шашлыком, жареным луком и дольками лимона, Иванович вздохнул:

– Дел нет, одни удовольствия, —

и признавшись, что городская жизнь его не прельщает, но все чаще приходит в голову мысль махнуть в Крым и поселиться где-нибудь недалеко от моря, и не обязательно в роскошном дворце с мраморными колоннами, фонтанами и купидонами, Иванович вдруг услышал, как человек за соседним столиком произнес прокуренным, но уверенным в себе голосом, которому можно было доверять:

– Есть такое место, —

и настойчиво повторив эту фразу несколько раз, поведав слегка заплетающимся языком, что в Крыму, в поселке под названием Афродитовка, откуда он на прошлой неделе вернулся, вдова профессора продает недорого дом возле самого моря, похожий на рыцарский замок, в котором есть фонтан, колонны и даже купидоны:

– И будущее там тоже есть, —

незнакомец с задумчивым видом наполнил на треть стоявший перед ним стакан бесцветной жидкостью, коротко и резко выдохнул, залпом влил в себя водку и, шумно вдохнув, умолк, а спустя два дня, сойдя с поезда на Симферопольском вокзале, встречавшем толпу прибывших ароматом магнолий и безоблачным небом над взиравшей свысока звездой на шпиле отделанной белым инкерманским камнем четырехгранной башни, украшенной причудливыми часами со знаками зодиака, поправив висевший на плече рюкзак, Иванович промаршировал вдоль выстроившихся на перроне ажурных арок с изящными белоснежными колоннами в стиле итальянского палаццо, на кипевшей жизнью привокзальной площади купил мороженое и, решив не связываться с троллейбусами, с ветерком домчал на такси до Афродитовки, и хотя явился он не вовремя – у готовящейся к отъезду вдовы профессора не было свободной минутки, чтобы показать покупателю выставленный на продажу дом, у которого, как узнал Иванович, текла крыша, да и многое другое давно нуждалось в ремонте, но он не желал тянуть с покупкой, и с твердостью заявив:

– Были бы стены, а крышу отремонтировать можно, —

смотавшись в сберкассу, сняв с книжки деньги и побывав у нотариуса, Иванович живо оформил необходимые документы, рассчитался с боявшейся опоздать на поезд хозяйкой и, замаршировав к собственному дому, который он еще не видел – до моря всего было идти ничего, в конце упиравшейся в пляж улицы Иванович остановился у обвитых плющом ворот с нарисованными купидонами, прочитав на железной калитке объявление

Продается дом недорого

перевел сощуренный взгляд на висевшую рядом табличку с адресом

“Улица Будущего, 4”

и, толкнув лязгнувшую замком калитку, накрытую ажурным козырьком, пройдя сквозь живой тоннель из буйно разросшегося винограда, он не мог сдержать мечтательной улыбки, разглядывая необычное двухэтажное строение, декоративными бойницами в стенах из туфа и ржавыми конусами башенок напоминавшее рыцарский замок, охраняемый с одной стороны подпиравшими гараж яблонями, а с другой – роскошным фруктовым садом с беседкой и давшим трещину фонтаном, к которому через одичавший палисадник с мраморными колоннами вела вымощенная камнем дорожка, ныряя в глубину сада, направлявшаяся к теплице с позеленевшими мутными стеклами, скрывавшей от постороннего взгляда бетонную чашу бассейна, точно зеркало, отражавшего чистую, как воздух, синь небес, и подумав, что ему крупно повезло, ведь не каждому выпадает удача поселиться на самом берегу моря, да еще в рыцарском замке, пусть и нуждавшемся в ремонте, и приступив к осмотру дома, начав с прихожей и кухни, затхлая атмосфера которой соответствовала упадническому настроению умывальника, распятого ржавыми гвоздями на грязной стене, затаившейся у окна колченогой табуретки и превратившихся в мумии окурков, прилипших к загаженному донельзя подоконнику, убедившись, что вентили исправны и из крана течет вода, не тратя время на ванную, туалет и кладовую с антресолями, Иванович поднялся винтовой лестницей на второй этаж, где размещались две спальни, из окон которых открывался вид на сад и безмятежно купавшееся в солнечных лучах море, и хотя всего этого было уже достаточно, чтобы Иванович почувствовал себя счастливым человеком, очередной сюрприз ожидал его в гостиной, такой огромной, что в полумраке он сначала ничего не разглядел – робко просачиваясь сквозь щели в закрытых ставнями окнах, дневной свет едва отвоевывал пространство, встретившее Ивановича запахом плесени, пыли и настороженным эхом, но, только взгляд Ивановича освоился, он увидел украшенный лепниной и амурами высокий потолок с зачехленной паутиной люстрой, свисая одним боком угрожавшей горе из досок, полок, дверок и оставшейся от мебели наполовину сгнившей трухи, увидел прислонившийся к стене буфет из красного дерева, рядом – ветхий диван, из вспоротых внутренностей которого торчала пружина, старинное зеркало и круглый стол, за которым могло бы уместиться десять человек, камин с витиеватой чугунной решеткой и кочергу, служившую надгробием кипе хранящих память о прошлом пожелтевших газет, покоившихся на отзывавшемся на каждый шаг скрипом паркетном полу, а среди пылившегося на столе барахла Иванович с удивлением обнаружил потрепанный томик латинских фраз и крылатых выражений, а рядом – музыкальную шкатулку с танцующей парой, застывшей держась кончиками пальцев друг друга, он – в черном фраке, она – в пуантах и прозрачном розовом платье с тремя красными горошинами, ожившей и закружившей на месте под тихую мелодию вальса, стоило Ивановичу завести пружину и сдвинуть в сторону рычажок, и закончив с осмотром дома, сарая и гаража, он замаршировал к морю, в безлюдном месте уселся на гальку и долго всматривался с тронувшей уголки губ мечтательной улыбкой в движение времени на горизонте, и вернувшись в рыцарский замок, заметив парившее в воздухе невесомое белое перышко, плавно опустившееся на край стола, Иванович проводил взглядом вспорхнувшую за окном пару голубей, выложил из рюкзака небольшой радиоприемник в кожаном футляре на ремешке, маленькое круглое зеркальце, схваченную резинкой коробку с летными, медицинскими и орденскими книжками, дипломами об окончании Качинского училища и военного института иностранных языков, партбилетом, удостоверениями водителя, охотника и судьи по спорту, разными ненужными справками, почетными грамотами, увесистым мешочком с нагрудными знаками, медалями и орденами, отдельно хранящимися черно-белыми фотографиями, на которых он был запечатлен в военной форме, летном комбинезоне или просто в спортивном костюме замершим стоя на лыжах на фоне белевшего среди утопавших в снегу елей санатория имени Герцена, часы с кукушкой и голубую чашку, оставшуюся ему в память о сыне, и аккуратно вырвав из тетради три чистых листа, сделав из одного самолетик, на другом он набросал подробный список необходимых для капитального ремонта замка стройматериалов и инструментов, и нарисовав на третьем таблицу с пустыми полями, написав сверху крупными буквами "План работ", прикрепив канцелярскими кнопками лист к стене на самом видном месте, Иванович включил радиоприемник, проникновенным голосом американского певца Перри Комо исполнявший по многочисленным заявкам радиослушателей песню “Убей меня нежно”, и взялся за ремонт дома с башенками с таким рвением, что в начале сентября, проходя мимо рыцарского замка и не услышав ни повизгивания пилы, ни задумчивого стука молотка, ни завывания дрели, соседи решили, что Иванович заболел или куда-нибудь уехал, не догадываясь, что, взяв выходной по случаю закончившегося в замке ремонта, он сидит на берегу моря и, устремив взгляд в лазурную даль, вспоминает, как взмывают в дрожащее небо обвешанные бомбами самолеты, проплывают под крылом окаменевшие в ярости горные хребты, ущелья и кряжи и, выскочив из пекла и ненавидя все живое, адские ветры под заунывную молитву барханов гонят к солнцу тучи раскаленного песка, и как, повторяя имя Ивановича, тысячеголосое эхо джунглей постепенно умолкает, растворившись в мерном плеске волн, накатывая на берег неразборчиво шепчущих о чем-то вечном, лениво перебирая гальку, и вернувшись к обеду в рыцарский замок, не зная, чем заняться, строя планы на ближайшее будущее и задремав, увидев во сне клубнику и помидоры, которые он собирался выращивать в собственном огороде, Иванович был разбужен бессмертием, с сарказмом произнесшим:

– Свиней еще начни разводить, —

и, хотя Иванович считал, что, как пенсионер, он имеет полное право жить в свое удовольствие, утром выехав в город, не найдя в магазине «Спорттовары» среди баскетбольных мячей, чугунных гирь, резиновых эспандеров, спортивных костюмов, футболок, шахматных досок, шариков для пинг-понга и спиннингов для рыбной ловли подходящей обуви для бега, Иванович разговорился со скучавшим за прилавком продавцом, молодым человеком лет тридцати, зорким взглядом оценив дорогие наручные часы, блеснувшие серебристым ремешком на загоревшей руке покупателя, понимающе кивнувшим и, достав из-под прилавка коробку с необычными кроссовками белого цвета, с тремя синими полосками, дырочками для вентиляции, инновационной подошвой, равномерно распределявшей и смягчавшей нагрузку на стопу, и усиленными «носами», с видом знатока объяснив, что в таких кроссовках ходят только самые крутые чуваки, услышав от Ивановича:

– Данке шен, —

на таком же чистом немецком, но без берлинского акцента, ответившим:

– Битте шен, —

и решив, что нужно начинать с восстановления былой спортивной формы, ведь не случайно с юношеских лет и до того времени, пока с зацементированными мозгами его не отправили на пенсию, он не без успеха играл в футбол и русский хоккей, где по праву снискал славу непробиваемого голкипера, в чьи ворота мяч можно было затолкать лишь ценой большой крови, и заканчивая боксом, где, наслышанные о способностях Ивановича, его более мастеровитые соперники – чемпионы военных округов и мастера спорта – после удара судейского гонга с первых секунд включали задний ход, уклонами, нырками и подставками защищая носы, виски и челюсти, стараясь набирать очки с дальней дистанции, изредка беспокоя Ивановича неожиданными встречными ударами, из-за которых, оставшись без нескольких зубов, он долго щеголял хищным металлическим оскалом, пока в Восточной Германии доктор-немец за тысячу марок не вставил ему в частной клинике такие ослепительной красоты передние зубы, что даже бессмертие не могло отличить их от настоящих, и вспоминая строки поэта рубленых рифм и широких штанин Маяковского, с прицелом на будущее рекомендовавшего каждому развивать дыхание, мускулы и тело, чтобы крепить оборону и военное дело, Иванович объявил себе готовность номер три, раздобыл сварочный аппарат, а чтобы ускорить процесс обустройства в саду спортивной площадки, он обратился за помощью к жившему по соседству Харчуку, безобидному, но немного болтливому человеку, отличавшемуся жизнелюбивым характером и склонностью к выпивке, манерами и чем-то еще напоминавшему актера Пьера Ришара, но только ростом поменьше, не имевшему ни жены, ни детей, превратившему собственной дом в свалку, но, как это часто бывает с людьми, вечно берущимися что-то изобретать, не доводившему ни одно начатое дело до конца, а меньше чем полгода спустя, в декабре, ранним утром, радуясь навалившему за ночь снегу, после завтрака выйдя из замка в спортивном костюме и шерстяной шапочке, вдохнув морозный воздух, Иванович запустил снежным шариком в стену гаража, подошел к турнику, легко подтянулся тридцать раз и, не дав себе отдохнуть, столько же раз в быстром темпе отжавшись на брусьях, принялся очищать от снега дорожку, затем площадку у ворот, а после, недолго провозившись с пятачком возле гаража, он с вдохновением взялся за тротуар, звуками одиноко скребущей асфальт лопаты нарушая затаившуюся тишину до тех пор, пока к нему не присоединился Харчук, несколько раз отбросив снег фанерным щитом, схватившийся за поясницу и с такой гримасой страдания на лице разразившийся руганью, клеймя и понося на чем свет стоит соседей, которых никакая перестройка не заставит, оторвав задницы от диванов, потрудиться на общее благо, что, воткнув лопату в сугроб, Иванович достал из кармана клетчатый носовой платок и, утирая взмокшее лицо, без тени сарказма, с невозмутимым видом изрек:

– Пока соседи соберутся – зима закончится, —

но это было не ворчанием, а всего лишь констатацией факта, ведь Крым – это край, напоминающий рай, в котором зима гостит недолго, и еще февраль пытается мутить погоду, и утренние заморозки на дворе, но солнце к полдню уже начинает потихоньку прогревать воздух, и почуяв, что не за горами весна, пробудившись от долгого сна, под звон капели тающего снега и льда розово-белый миндаль уже расточает неповторимый аромат, как вдруг приходит сезон штормов, небо заволакивает тучами и в сопровождении несмолкаемой канонады потемневшее море высаживает на берег черные бушлаты вздыбившихся от ярости волн, стремясь отвоевать у Афродитовки общественный пляж, а проносящийся над побережьем ураганный ветер так и воет, норовя посносить с домов крыши, посрывать с петель незапертые форточки, повыбивать в окнах стекла, повалить деревья и, порвав на столбах провода, лишить городок электричества, но через несколько дней, не получив подкрепления, разбушевавшаяся стихия выдыхается и, сменив направление, ветер, разорвав тучи в клочья, уводит небесную хлябь на восток, и стоит выглянуть в очистившемся небе солнцу, как море, успокоившись, плещется у берега, украшенного еще не успевшими высохнуть водорослями, скрывавшими под собой то узорчатый агат, то сердолик, то яшму или халцедон, а для собирателей древностей – сгнившие обломки корабельных досок, фрагменты греческих амфор и кусочки римских кувшинов, а как-то весной, натолкнувшись на морскую мину, зарывшись боком в гальку ощетинившуюся торчавшими в разные стороны рожками, забыв о халцедоне, Харчук поспешил в поселок, и, сообщив о находке куда надо, делясь со всеми встречными новостью, он не успел придумать объяснение случившемуся, как из Севастополя примчала машина с военными моряками-минерами, тотчас определившими, что валявшаяся на берегу якорная мина М-26 с ударно-механическим взрывателем, без единого пятнышка ржавчины на корпусе, представляет серьезную опасность для жителей и инфраструктуры Афродитовки, и удивленный храбростью моряков, облачившись в водолазные костюмы, собиравшихся тащить мину в море, чтобы там ее взорвать, услышав приказ “всем посторонним удалиться”, Харчук был готов повиноваться, как вдруг, заметив маячивший вдалеке на пирсе одинокий человеческий силуэт, командовавший всеми морской офицер с плохо скрываемым раздражением произнес:

– Какого черта он там делает, —

и, переведя взгляд на Харчука, заискивающим голосом пробормотавшего —

– Это же Иванович, —

главный минер резко ответил:

– Вижу, что не Пушкин, —

и добавил:

– Убрать, —

и получив приказ немедленно удалиться, маршируя в направлении поселка, Иванович хранил молчание, на расспросы семенившего рядом Харчука, живо интересовавшегося поражающей мощью авиационных бомб, отвечая скупо:

– Все бомбы взрываются одинаково, —

и не прошло часа, как, вернувшись домой и увлекшись идеей создания воздушного шара, на котором, поднявшись в воздух и летая над морем, в хорошую погоду можно было бы с высоты разглядеть лежавшие на небольшой глубине мины, затонувшие корабли и другие сокровища, уткнувшись в расчеты, Харчук неожиданно услышал странный звук, похожий на гром, напугавший взмывшую в небо стаю голубей, и тотчас из раскрытого окна на кухне посыпались с жалобным дребезгом стекла, а еще через полчаса облако пыли, добравшись до Афродитовки, посеребрив кипарисы, рассеялось над садами, палисадниками, огородами, высыхающим на веревках после стирки бельем, крышами домов и куполом местного храма, построенного в честь одного святого, дух которого, в согласии с церковным календарем, активно действовал во благо жителей пропахшего йодом, морской солью и степными травами небольшого поселка на берегу моря, сверявшего в полдень часы с тенью кирпичной трубы бывшей котельной, выложенной белым кирпичом датой «1961» напоминавшей о славных временах освоения космоса и великих трудовых свершений, оставшихся в названиях улиц и поселков с уютными домами, дачами и летними кухоньками, сараями и накренившимися, как Пизанская башня, одинокими кабинками туалетов, похожих на космические модули пришельцев, прилетевших из глубин Вселенной в Афродитовку наблюдать за ходом перестройки, превратившей примыкавшую к поселковому совету площадь в торговые ряды с арбузами, дынями, яблоками, орехами, персиками, абрикосами, черным и зеленым виноградом, зеленью, лавашем, накрытым марлей сыром и разлитым в большие бутыли домашним вином, но, хотя витавший повсюду дух времени внес некоторые изменения в жизнь Афродитовки, все так же радовал взор вытянувшийся полумесяцем на многие километры галечный пляж и приветливый шум прибоя встречал приезжих на автобусной остановке, и все так же с наступлением лета не умолкали цикады в утопавшем в зелени городке, все дороги в котором, и даже выложенная плитами аллея с кипарисами и бюстами героев, стекались к украшенному рекламой йогурта супермаркету, выросшему довольно быстро неподалеку от отгородившегося ивами памятника покровителю крымских санаториев Ильичу, застывшему на заброшенной площади, отбитым пальцем указывая в назидание потомкам на высохший фонтан с гипсовым пионером, выпятив грудь и выставив вперед заменявший ногу ржавый прут арматуры, вместо горна поднесшим ко рту вложенную в руку каким-то шутником пустую бутылку, и все так же с наступлением вечера оживал весь день прятавшийся в тени воздух, неслышным прикосновением шевеля утомленные жарой камыши, скрывавшие от посторонних глаз заросший лилиями пруд на краю поселка, огородными грядками прислонившегося к заброшенному военному аэродрому с отшлифованной дождями бетонкой и опустевшими ангарами, пронзительно завывавшими в сезон штормов, когда тучи разрывали небо в грязно-серые клочья и взбешенный десант волн с яростью выбрасывался на берег, и затяжные дожди плясали пузырящимися лужами на рулежках, помнивших те дни, когда отражаясь в море огненными факелами улетали в ночь самолеты под дружный дребезг стекол всего поселка, население которого пребывало в уверенности, что крыши протекают по вине военных, и в отместку тоталитарному прошлому разбирая оказавшийся никому не нужным после развала СССР аэродром, унося с собой камень, согнутый металлический прут или торчавший из земли кусок железа и проклиная фашистов, в годы войны выложивших шестигранными плитами взлетно-посадочную полосу, обрывавшуюся у моря, на берегу которого Харчук провел свое детство – в Афродитовке тогда еще не знали проблем с водой, каждое лето работал фонтан с трубящим в горн пионером, мороженое в бумажных стаканчиках стоило семь копеек, в участки земли раздавались желающим по месту работы бесплатно, и в те давние времена, когда по всему западному побережью Крыма как грибы после дождя появлялись садовые товарищества и кооперативы, строились дома и магазины, санатории и детские сады, больницы и школы, музеи и библиотеки, котельные и свинарники, без которых нельзя, на улице Будущего вырос двухэтажный дом с накренившейся со дня постройки башенкой и прилепившейся ко входу стеклянной верандой, пристально следившей за выкрашенной зеленой краской беседкой в саду и усеянным опавшими грушами асфальтированным пятачком перед железными воротами, принадлежавшими какой-то приморской базе отдыха, чье название вместе с изображением спасательных кругов кануло в небытие, оставив на память два бледно-голубых пятна, закрасить которые Харчук собирался с тех пор, как, разочаровавшись в городской жизни, он вернулся в Афродитовку, уволившись из одного института за отказ писать на профессора донос, заявив, что он “ничего такого” не знает, худощавой наружности мужчине в костюме мышиного цвета, выпуская струи сигаретного дыма сверлившему взглядом Харчука, неожиданно добавившего, что он и в будущем ничего не узнает о профессоре, так как они с ним не друзья, и хотя Харчука предупредили, что, надумав валять дурака, он гарантирует себе большие неприятности, вместо доноса, не сходя с места, он написал заявление, что считает себя дураком, в результате чего вызывать его перестали и вопросов больше не задавали, но из института ему пришлось уволиться по собственному желанию после того, как, вызванный на другой день в отдел кадров, он услышал в свой адрес, что "нам здесь дураки не нужны", и, поскольку Харчук, как это свойственно переводчикам, был неисправимым оптимистом, полный надежд

Красота

на будущее он уехал в Крым, чтобы привести в порядок доставшийся в наследство от умерших родителей дом, а заодно заняться поиском скифских, греческих и других сокровищ, зарытых глубоко в земле или выброшенных штормами на морской берег, до которого от дома Харчука было рукой подать, в отличие от рынка, куда он добирался на велосипеде, читая размытые дождем объявления на столбах и заборах, успевая замечать урожай в садах и не забывая здороваться с выжившей из ума старухой, часто сидевшей на стуле у автобусной остановки под раскидистым платаном, на котором во время оккупации Крыма немцы повесили ее сына, но это было так давно, что хранилось в памяти лишь немногих оставшихся в поселке старожилов, но, стоило Харчуку повернуть за автобусной остановкой направо и завидеть торгашей, как апостолы на тайной вечере, восседавших за длинным деревянным прилавком, он вспоминал слова знакомого профессора, всерьез утверждавшего, что при всем внешнем отличии от неандертальцев и кроманьонцев, считающие себя цивилизованными во всех смыслах люди, дай им волю, готовы сожрать с потрохами друг друга, а однажды, вступив в спор с торговцем, на брошенное Харчуком с сарказмом: "у некоторых людей вообще нет прогресса", лениво отмахивая веточкой мух, роящихся над разложенными кусками сала, подчеревины и вырезки, заявившим, что "есть такие нации, которые древнее неандертальцев", забыв, что по образованию он переводчик, а не философ, Харчук едва не лопнул от злости, впервые в жизни столкнувшись с таким невежеством, не сразу, но постепенно успокоившись лишь миновав выстроившиеся в ряд торговые палатки с надувными матрасами, ластами и масками для ныряния, полотенцами, косынками, плавками и кремом для загара, и оказавшись возле кафе «Парус», встретившего Харчука полинявшим тентом над столиками, за которыми два ценителя пива в неспешной манере прикладывались к наполненным янтарной влагой пластиковым бокалам, после каждого освежающего глотка провожая скучающим взглядом белевшие на горизонте теплоходы, растворяясь, исчезавшие в завораживающей взор безоблачной лазури, неудержимо влекущей к морю прибывавшие самолетом, поездом или на своих собственных колесах орды отпускников, облюбовавших вытянувшуюся полумесяцем галечную полосу, в разгар сезона кишащую телами, точно как в день высадки десанта союзных войск на побережье Нормандии, – мужчин, стоя по пояс или по грудь в море, изучавших скользящих над волнами чаек с сосредоточенным выражением лица, будто готовясь принять самое важное в жизни решение, или как если бы они уже приняли такое решение, но, внимая холодному голосу рассудка, были не до конца уверены в истинности вещей, но чаще загоравших, валяясь широко раскинув руки, будто уставшие под конец игры футболисты, нехотя отрывая головы от подстилок, чтобы оценить девушек, войдя в воду, изображавших морских богинь или принимавших солнечные ванны в грациозных, подчеркнуто небрежных или естественных позах, не обращая внимания на женщин с бычьими шеями и круглыми, как сковородки, лицами, приехавших по совету докторов подкрепить здоровье целебным воздухом, насыщенным бальзамическими морскими ионами, эфирными маслами и хвойными фитонцидами, тщательно пережевывая медленными челюстями пищу жаривших на солнце перевязанные веревочками исполинские спины, издали напоминавшие мегалитические камни с острова Пасхи, вокруг которых не утихал звонкий гомон детей в панамках, несмолкаемым радостным визгом оживлявших посвященную одним лишь удовольствиям и отдыху райскую жизнь разморенного духотой пляжа, к концу дня усеянного окурками, расплющенными пивными банками, упаковками от мороженого, пакетиками от чипсов и обрывками газет со статьями о перестройке, не обошедшей стороной Афродитовку, хотя газеты обычно доставлялись в поселок с опозданием на три дня, а иногда их не было вовсе, вынуждая не только Харчука, но и всех его соседей узнавать из телевизоров о параде суверенитетов, объявленных бывшими Советскими республиками, решившими создать собственные независимые государства, об индийском питоне, проглотившем целую деревню, о жулике, укравшем в музее скульптуру спрятав ее в штанах, об американском школьнике, застрелившем на уроке восемь человек, о странном китайце, прожившем семь лет на крыше собственного дома и не желавшем спускаться на землю, о европейской семье, решением суда подвергнутой крупному денежному штрафу за нанесение морального ущерба и ущемление прав принадлежавшего им кота, пожаловавшегося по телефону на хозяев в службу спасения, о жене, арестованной полицией в постели за отказ заниматься сексом с собственным мужем, о демократии и прогрессе, несущих всем народам мир и процветание, о встречах политиков на обнадеживающих своими результатами саммитах, о летающем в космосе телескопе, позволившем ученым измерить границы Вселенной, которая оказалась гораздо больше, чем предполагалось ранее, и это было очень важной новостью, о решении японского робота сменить пол и, основываясь на фактах собственной жизни, написать бестселлер в жанре стимпанк с продолжением, о принятом парламентом новом законе, направленном на формирование в обществе позитивных представлений об ожидаемом в недалеком будущем прогрессе, о миллиардных сделках и котировках акций, о разных знаменитостях и звездах Голливуда, зарабатывающих миллионы белоснежными улыбками, о непрекращающихся войнах, конфликтах, столкновениях, взрывах и беспорядках в горячих точках мира, торжестве демократии и неизбежности прогресса, задумавшись о котором, Харчук вступил сразу во все партии, офисы которых находились по коридору в разных комнатах на первом этаже бывшего здания библиотеки, по дороге домой заглянув к Ивановичу, застав того за сооружением коптильни для рыбы под раскидистыми ветвями навалившейся на крышу гаража яблони, Харчук поделился свежими новостями, и, повторив слова из прочитанной накануне газетной статьи, в которой утверждалось, что несущая человеку свободу западная демократия имеет очевидные преимущества перед социализмом, он был озадачен, услышав, как, отложив в сторону молоток и высморкавшись, Иванович ответил:

– Я этого не заметил, —

и закончив с изготовлением коптильни, с утра взявшись обрезать сухие ветки, в точности как было написано в купленной на почте брошюре с советами для садовода-любителя, осмотрев со всей тщательностью фруктовые деревья, Иванович заметил в заборе небольшую дырку, а в ней – выжидающе замерший кончик кошачьего носа, скорей всего, имевшего отношение к исчезновению жареной рыбы, оставленной Ивановичем в тарелке на кухне, и проводив сощуренным взглядом таявшую в безбрежном голубом небе белую дорожку, вернувшись в рыцарский замок, обретший после ремонта вторую молодость, до конца дня Иванович был занят разными делами по дому, а незадолго перед сном открыв на закладке книгу, увлекшись чтением, когда пришла пора "дать отбой", он потянулся к настольной лампе, как вдруг услышал раздавшийся в зацементированных мозгах знакомый голос:

– Читай дальше, —

и уступив бессмертию, пожелавшему узнать историю жизни немецкого танкиста, в годы Второй мировой войны оказавшегося на Восточном фронте и честно живописавшего обо всем, что ему удалось увидеть и пережить, включая смерть товарищей, ранения, плен и долгожданное возвращение домой, дочитав до конца и пытаясь уснуть, Иванович вдруг вспомнил, как давным-давно, много лет назад, перед полетами в первую смену, прислушиваясь к доносившимся со спортивной площадки неразборчивым голосам и ударам мяча, он лежал с закрытыми глазами, ощущая легкое, едва осязаемое прикосновение к лицу теплого летнего ветерка, и превратившись в невесомую пушинку, парящую между небом и землей, он не заметил, как оказался наедине с загадочными туманностями, галактиками и мириадами звезд, и завороженный струящейся с небес божественной тишиной, замерев в немом восторге, он увидел сверкавшие великолепием купола семи небес, а еще выше – миры загадочной Брахмалоки, в которых растворялись все созданные умом иллюзии, различия и сомнения, а также причины, их порождающие, а над всем этим – сиявшие в отдалении величественные и могущественные миры Бесконечного, как вдруг с небес отчетливо прозвучало: "упорствуй в собственном принципе добра", но больше Иванович ничего не расслышал, быть может, по этой причине в его личном деле, в служебных аттестациях и характеристиках, объективно отражавших летные, организаторские и другие личные качества Ивановича, такие как преданность партии, верность воинскому долгу и готовность по первому приказу командования не колеблясь выполнить самое ответственное задание, со временем появились записи: "неоднократно нарушал дисциплину", "бывает высокомерен", "замечен в пререканиях со старшими по званию" и даже – "склонен к неподчинению", но все эти мелкие происки и интриги начальства, сводившего счеты с неподдающимся перевоспитанию Ивановичем, после выхода на пенсию для него уже не имели значения, и просыпаясь по привычке ни свет ни заря, он обливался холодной водой, до покраснения обстукивал ладонями тело, поглядывая на будильник, быстро одевался и, собравшись, захлопнув за собой калитку, с термосом, завернутым в бумагу бутербродом и заведенной внутри пружиной бодрой походкой маршировал к морю встречать рассвет, вспоминать оставшееся за плечами былое и, всматриваясь в плывущие за горизонт миражи, размышлять о времени, не вытекавшем из будущего и не исчезавшем в прошлом, под мерный плеск волн и пронзительный крик барражировавших над галечным берегом чаек обдумывая предложение Харчука отправиться в путешествие по Крыму для ознакомления с историческими местами и достопримечательностями полуострова, и, так как всю зиму простоявшие в гараже без движения «Жигули» Харчука к длительным путешествиям оказались не готовы, и даже не желали заводиться, хотя свечи, как утверждал Харчук, были почти новыми и аккумулятор выдавал приличную искру, с рассветом выехав на машине Ивановича, сверяясь с дорожной картой, за лето они исколесили южное побережье Крыма с его неповторимыми пляжами и набережными, памятниками архитектуры и историческими улицами, музеями и театрами, филармониями и храмами, парками и садами, дворцами и зооуголками, заказниками и заповедниками, спрятавшимися в горах монастырями и урочищами, долинами и яйлами, реками и озерами, бухтами и заливами, водопадами и пещерами, развалинами крепостей и старинных каменных башен, морскими портами и киностудиями, проигнорировав лишь "Места отдыха с детьми в Крыму", и посетив Никитский ботанический сад, осмотрев Верхний парк и насладившись видами пышных и ухоженных цветников в окружении залитых солнцем зеленых лужаек, прогулявшись дорожкой, ведущей от колоннады летнего театра к пальмовой аллее, впечатленный розарием с фонтаном и коваными арками, садом с альпийской растительностью, напомнившим Ивановичу о службе в Германии, и величественными пирамидальными кипарисами, выстроившись в ряд похожими на стартовые позиции ракет, глядя в безоблачное небо замерших в ожидании команды, спустившись в Нижний парк, облюбовав скалистый склон расположившийся на старинных террасах, связанных многочисленными лестницами и разбегавшимися в стороны тропинками, прислушиваясь к ласковому журчанию ручейков, миниатюрным водопадам и вертикальным фонтанам, резвящимся в каменных чашах и бассейнах с кувшинками, разноцветными лилиями и снующими в воде золотыми карасями, остановившись возле скульптуры мальчика, вынимающего из ноги занозу, и переведя взгляд с взявшегося неизвестно откуда кота, задрав нос и ловя шевелящимися ноздрями воздух к чему-то принюхивавшегося, на Харчука, с аппетитом жующего бутерброд с колбасой, подумав, что в Приморском парке они всегда успеют побывать, ведь лето еще не закончилось, Иванович с вдохновением произнес:

– Поехали в Массандру, —

а всего через час, надышавшись винным духом, витавшим снаружи бочек в прохладе подземных галерей Массандровского завода, на предложение Харчука продегустировать уникальный Мускат белый Красного Камня Иванович заявил:

– Меня интересует Мускат розовый Гурзуф, урожай 1925 года, —

но, узнав, сколько стоит бутылка этого Муската, ничуть не расстроившись, с легкой душой Иванович добавил:

– В другой жизни попробую, —

и уже солнце клонилось к закату, когда, будучи после всего выпитого относительно трезвым, решив продолжить дегустацию, Харчук попросил Ивановича притормозить возле небольшого винного погребка, что неподалеку от канатной дороги на Ай-Петри, и с видом знатока приложившись к бокалам, принесенным на специальных деревянных подставках с номерками, не успел Харчук возразить Ивановичу, как оказалось, неплохо разбиравшемуся в коллекционных и марочных винах и в двух словах объяснившему товарищу, чем херес отличается от мадеры, как его неожиданно развезло, и, с трудом поднявшись из-за стола, на заплетающихся ногах с помощью Ивановича он добрался до машины, упав на сиденье, уронил голову на грудь и в тот же миг уснул, а на следующее утро, заехав в Гурзуф, на набережной Иванович с Харчуком заказали по тарелке плова, жареной барабульки и только что испеченной и еще дымящейся во рту лепешке, после чего Харчук вдруг вспомнил, что они еще не были в Восточном Крыму, с его заповедными горами, потухшими вулканами, руинами укреплений и древних храмов, голубыми бухтами и пляжами с перетертым морской волной чистым песком, похожим на яркие крупинки золота, и другими неповторимыми местами, где можно насладиться букетом знаменитых вин и коньяков или шампанским из подвалов князя Голицына, и выслушав Харчука, имевшего собственное мнение о князьях, в прежние времена живших на широкую ногу в дворцах за счет простого народа, Иванович с присущей ему лаконичностью, не раздумывая, ответил:

– В субботу поедем, —

и подготовившись к путешествию, выехав из Афродитовки ранним утром, когда солнце еще не раскалило сверкавший над морем в безоблачном небе воздух, спустя два часа они уже следовали в направлении Судака петлявшим среди горных вершин шоссе, как вдруг, заметив в зеркале заднего вида быстро растущее в размерах облако пыли, Иванович прибавил скорости, не внимая стенаниям Харчука, на крутых подъемах и стремительных спусках боровшегося с приступами тошноты, и только, лишившись терпения, Харчук стал умолять ехать помедленней, как Иванович внезапно остановил машину у обочины и, точно готовясь катапультироваться, застыл в томительном ожидании, а вскоре асфальт задрожал, как если бы в горах случилось землетрясение, послышался нарастающий грохот и, вжавшись вспотевшей спиной в сиденье, побелевший от страха Харчук проводил изумленным взглядом пулей пронесшийся мимо самосвал, кренясь на вираже и оставляя за собой медленно оседающий над дорогой шлейф белой пыли скрывшийся за поворотом, и потрясенный случившимся, Харчук пришел в себя лишь когда Иванович, о чем-то задумавшийся, тронул в путь, и петлявшая ужом вырубленная среди скал дорога, нырнув вниз, устремилась навстречу поднимавшемуся над морской гладью солнцу, окрасившему струями света прибрежные камни, гальку и пенящуюся радужными искрами волну, и затормозив возле придорожного кафе, разговорившись с отдыхавшим на раскладном стуле в тени полотняного навеса в одних плавках и покрытым коричневым загаром молодым человеком, поведавшим путешественникам о достопримечательностях здешних мест, каких было немного, заказав две порции мороженого и пару бутылок воды из холодильника без газа и сахара, Иванович присел за столик, разглядывая облепленные похожими на скворечники домами подступавшие к шоссе холмы, пока Харчук таращился на молодую женщину с фигурой морской богини, наклонив голову к бронзовым плечам, выжимавшую сверкавшие на солнце капли воды из слипшихся после купания мокрых волос и, надев солнцезащитные очки, улегшуюся на ярко-полосатый шезлонг, изящным движением полусогнув глянцевое от загара колено, облизывая фруктовое мороженое, Харчук заметил Ивановичу, что неплохо было бы иметь здесь дом, в ответ на что Иванович согласился:

– Неплохо, —

и задержавшись ненадолго в Судаке, прогуливаясь набережной, окунувшись в воспоминания, навеянные выглядывавшими из-за пальм корпусами санатория ВВС, где он не раз отдыхал еще будучи на военной службе, Иванович ушел в себя и нарушил молчание лишь в Коктебеле, рассказав Харчуку в таких подробностях историю русского воздухоплавания, что до самой Феодосии Харчук не умолкал, взахлеб делясь с Ивановичем идеей самим сконструировать планер, и только при виде нависших над дорогой прямоугольных и круглых башен Генуэзской крепости, с суши и с моря оборонявшей древнюю Кафу, Харчук вдруг выпалил:

– А мы можем и на воздушном шаре летать, —

и осененный пришедшей ему внезапно в голову мыслью облететь вдвоем с Ивановичем на воздушном шаре весь мир, разглядывая с вершины холма окрестности мыса святого Ильи, прикрывая от сильных ветров Феодосию с юго-запада замыкавшего собой главную гряду Крымских гор, протянувшуюся вдоль южного берега Крыма, ступив на стертую временем восьмигранную бетонную плиту, раскинув руки, точно крылья, Харчук с пафосом изрек —

– Я похож на Икара, —

на что Иванович ответил:

– Остатки орудийной тумбы времен Второй мировой, —

и продолжив путешествие, по просьбе Харчука остановив машину не доезжая населенного пункта Батальное, пока Харчук с металлоискателем бродил в поисках клада, присев на край вросшего в убеленные солнцем камни по самую амбразуру бетонного дота, каких вдоволь разбросано в дышащей горьким разнотравьем и зноем крымской степи вокруг выжженных солнцем поселков, в героических названиях которых – грозный дым былых сражений и витающий повсюду незримый дух русского воинства, Иванович с задумчивой на губах улыбкой прислушивался к звенящему в воздухе жаворонку, и уже перед самой Керчью, у крепости Ени-Кале, предложив Ивановичу подкрепиться, с набитым пирожком ртом кивнув на крепость, Харчук как бы невзначай заметил:

– Похожа на подсвечник, —

но, услышав ответ Ивановича:

– Похожа на пусковую установку с тремя баллистическими ракетами, —

с удивлением вытаращился на крепостные стены, а вскоре они были на набережной, хотя в городе Керчь – это понятие растяжимое на сорок два километра, причем первыми эту красоту в полной мере оценили неандертальцы, поселившиеся на берегу пролива около сотни тысяч лет тому назад, о чем свидетельствуют результаты раскопок, и поднявшись широкой лестницей с грифонами, сторожившими покой античного города Пантикапей, что расположился на склонах горы Митридат, у подножия которой в склепе Деметры Иванович задержался у изображения богини, взиравшей из небытия с печалью в темных глазах, и после осмотра Царского кургана – высеченной в монолитной скале погребальной камеры, формой прохода напоминавшей кипарис, у древних греков считавшийся деревом мёртвых, до самого форта Тотлебен, в прошлом – главного форпоста юго-запада Российской империи, пристально всматриваясь в лазурную даль на горизонте, Иванович слушал Харчука, хваставшегося найденным в форте обломком кирпича с хорошо сохранившимся царским клеймом, и лишь оказавшись в небольшом поселке Эльтиген, от старых пирсов которого в конце гражданской войны уходили последние корабли с остатками белой гвардии, а в сорок третьем, высадившись в шторм под ураганным огнем свинца и стали, на этом месте вгрызались в землю десантные батальоны морской пехоты Черноморского флота, костями усеявшие вздыбленный яростью клочок русской земли, но так случилось, что весь интерес Харчука к дальнейшему исследованию Крыма отбила обычного вида колючка, внезапно вонзившаяся Харчуку в зад, когда, добравшись до оконечности полуострова, в крохотной бухточке, окруженной живописными скалами, любуясь открывавшимся видом на таявший в золотой дымке пролив, он по неосмотрительности уселся на камень и тотчас вскочил с гримасой боли на лице, и это ранение, полученное Харчуком, оказалось нешуточным и потребовало такого длительного лечения, что лишь полгода спустя, ближе к весне, Харчук уведомил Ивановича, что, будучи абсолютно здоровым, он готов возобновить путешествие, и заранее оговорив маршрут, в одно прекрасное утро выехав из Афродитовки, домчав до Симферополя, на окраине города, поднявшись на пригорок, Иванович и Харчук исследовали пустырь, носящий громкое название Неаполь Скифский, от которого осталось всего ничего-фундамент какого-то строения да башня, похожая на мавзолей с каменной нишей могилы царя Скилура, и постучав кулаком по земле, воочию представляя, что где-то здесь, прямо под ногами, или вон там – у оврага с пасущейся козой, лежит себе полнехонький кувшин боспорских статеров, Харчук был страшно разочарован, узнав от ковырявшегося в камнях с задумчивым видом загорелого экскурсовода, что жители Керменчика и других пещерных городов были такими бедными, что за отсутствием монет использовали круглые морские камушки, и натерпевшись от османов, после присоединения Крыма к России в 1783 г. гордые потомки греков и скифов снялись с родных мест и ушли искать счастье на малороссийскую землю, и уговорив Ивановича, не откладывая, ехать на мыс Тарханкут, спустя каких-нибудь три часа Харчук, воображение которого не знало границ, внимательно изучал останки греческих усадеб и скифских городищ со следами тарана на отшлифованных временем и убеленных солнцем руинах, хранящих молчание вот уже две с половиной тысячи лет, и ничего не ответив Ивановичу, вглядываясь с берега в морскую даль произнесшему мечтательным голосом:

– Красота, —

в повисшей тишине Харчук вдруг явственно ощутил близость кладов, которых в Крыму не перечесть под руинами скифских, античных, византийских и генуэзских крепостей, у подножий гор, у пересохших водопадов и в откликающихся эхом пещерных городах, а также вдоль петлявших в ущельях тропинок и под исписанным петроглифами валуном с изображением

Ерунда

древнего человечка, размахивая руками чему-то в каменном веке страшно удивлявшегося, в точности как одна торговка, державшая собственный бизнес у дорожного знака с названием поселка, быстро сделав мучимым жаждой путникам по стаканчику чая, окинув пристальным взглядом Харчука, поспешившего добавить:

– И какие-нибудь бутерброды, —

ответившая с необычайной уверенностью:

– Есть все, —

и подкрепившись, с новыми силами тронув в путь, не прошло минуты, как Иванович свернул на развилке и перед путешественниками предстала степь с убегавшей в марево на горизонте безлюдной дорогой, однообразие которой скрашивалось вымершими автобусными остановками, унылыми столбиками кенотафов, мелькая на обочине напоминавших о бренности бытия, и любуясь попадавшимися иногда незамысловатыми фургонами пасечников, занятых добычей меда, собранного трудолюбивыми и суровыми крымскими пчелами, маковыми полями, зыбкими миражами хуторков и оазисами садов, плывущими в колеблющемся от зноя воздухе, и древними курганами, у пологих подножий которых, точно Ноевы ковчеги на обветренных склонах библейских холмов, доживали свой век печальные руины коровников и свинарников, черными глазницами амбразур смиренно взиравшие в небеса, отвечая безмолвием, примирявшие вечность с видимостями всего в этом мире тленного, Иванович не проронил ни слова, пока, проезжая мимо спрятавшегося за высоким забором полуразрушенного завода с обшарпанными стенами и выбитыми стеклами, Харчук, без умолку критиковавший перестройку, гласность и власть, не попросил притормозить у заколоченных досками ворот, и услышав от Ивановича:

– Если очень нужно, то почему бы и нет, —

только Харчук прильнул к щели в заборе и, весь сосредоточившись, как если бы он был в разведке, стал разглядывать зиявшие пустотой выбитые окна заброшенных корпусов заросшего бурьяном, охраняемого одними тополями хлебозавода, как, внезапно атакованный выскочившей из кустов шустрой собачонкой, судя по манере немедленно предъявлять мелкие, но острые зубы, подвизавшейся в сторожах, он вынужден был спешно ретироваться, и доехав без приключений до Перекопского перешейка, поднявшись на древние рвы и бастионы, с которых хорошо была видна одна лишь гулявшая волнами разнотравья звенящая, стрекочущая и жужжавшая степь, Иванович замер, и даже Харчук, оказавшись рядом, и тот замер, и забыв на некоторое время о кладах, стоял не проронив ни слова, вслушиваясь в звонкие и чистые голоса невидимых жаворонков, гоняясь с ветром наперегонки в сверкавших до блеска солнечных струях доносивших самую пронзительную и щемящую ноту до небес, и возвращаясь в Афродитовку, дав крюк в сторону моря, свернув на разбитую колесами грунтовку, они последовали за двумя бежавшими впереди шустрыми пичужками, задорно тряся хвостами указывавшими путь через маковое поле к небольшому рыбацкому хозяйству с похожей на барак мазанкой, баркасом на полозьях и висящими на кольях сетями возле длинного почерневшего сарая, примостившегося к груде валявшихся на берегу камней, и хотя целью Ивановича и Харчука был всего лишь осмотр незнакомой местности, заметив остановившуюся у распахнутых настежь ворот машину, рыбак, потрепанной одеждой и особенно суровыми чертами лица больше похожий на морского разбойника, предупредил Ивановича и Харчука, что нырять с аквалангом запрещено, так как в любую минуту могут появиться пограничники:

– Да и нет здесь ничего, —

и оглянувшись назад, он посмотрел на лохматую собаку, перестав чесаться, зарычавшую не раскрывая пасти, вынудив Харчука отступить к машине, но, узнав от Ивановича, что они путешественники и в их планы не входит нырять с аквалангом, отвернувшись и громко зевнув, собака показала два ряда пожелтевших, но еще довольно прочных зубов и, приветливо вильнув хвостом, сопроводила Ивановича и Харчука к спрятавшемуся за мазанкой столу, длинному, как для укладки парашютов, где в ожидании ухи уже сидели два приезжих дайвера, и, так как Харчук был человеком по натуре общительным, затеяв непринужденную беседу на тему затонувших у побережья галер, фрегатов и галеонов с набитыми сокровищами сундуками в трюмах, выслушав захватывающую историю про найденный в прошлом году дайверами недалеко от берега пролежавший на дне со времен войны почти целый, с загнутыми лопастями пропеллера “Мессершмитт”, едва Харчук с живостью полюбопытствовал, не осталось ли от погибшего летчика каких-нибудь артефактов, например, орденов или монет, как Иванович, до той минуты не принимавший участия в разговоре, объяснил Харчуку, что если самолет лежит на дне с открытой кабиной носом к суше, то это означает, что летчик, скорее всего, выпрыгнул с парашютом или, посадив самолет на воду, покинул кабину, ко всему сказанному добавив:

– До берега не дотянул, —

и когда с громким сербаньем и сопением миски с дымящейся ухой были опустошены и оказавшаяся на столе бутылка вина была выпита, вызвавшись мигом слетать в ближайший поселок и "привезти чего-нибудь", Харчук взял у Ивановича деньги и, пообещав:

– Одна нога здесь, а другая там, —

покосившись на сопровождавшую его до самой машины собаку, наевшись огрызков хлеба и колбасы, ленивым помахиванием хвоста демонстрировавшую толерантное настроение, усевшись за руль и торопясь успеть до закрытия магазина, он тут же умчал, волоча за собой долго не опускавшийся на грунтовую дорогу шлейф пыли, и километров через десять повернув на развилке направо, осторожно объезжая ухабы и рытвины, держа курс на замаячивший вдали огонек, оказавшийся утонувшим в вечернем тумане небольшим хутором, он доехал до висевшей на столбе лампочки, выхватывавшей из темноты в конце единственной улицы стоявшее особняком одноэтажное ветхое строение с наглухо заколоченным окном, стершейся вывеской над тремя кривыми ступеньками и обитой ржавым листовым железом дверью с обгрызанным внизу уголком, и почесав с удивлением затылок при виде облупившихся стен с торчавшей наружу почерневшей дранкой, напоминавшей ребра распятого Христа, войдя внутрь, сморщившись от ударившего в нос запаха плесени, пыли и кошачьей мочи, Харчук увидел за прилавком продавщицу, еще не старую, но уже не молодую, а самую обычную женщину в расцвете зрелости и полноты, которую не смогли бы обнять несколько человек, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди дремавшую в углу перед мелькавшим экраном показывавшего какой-то сериал переносного телевизора, закричавшего истошным женским голосом, оборвавшимся после внезапно прозвучавшего выстрела, заставившего внимательно изучавшего ценники Харчука сдержанно хохотнуть, и в результате недолгих переговоров расплатившись с продавщицей за три бутылки пылившегося на полках коньяка, банку маринованных огурцов, три колечка краковской колбасы и килограмм конфет, таких твердых, что одна сразу застряла в зубах Харчука, а вторую, раскусив лишь на выезде из хутора и почувствовав во рту страшную горечь, он тотчас выплюнул, а еще через несколько минут, убедившись, что, проморгав съезд на ведущую к рыбацкому хозяйству грунтовку, в сгустившемся тумане он куролесит по степи, опасаясь угодить колесом в яму – не видно было ни зги, Харчук остановился, и не найдя ничего похожего на дорогу, еще час потратив на поиски как сквозь землю провалившейся машины, на чем свет стоит проклиная туман, чертов хутор и не забывая помянуть недобрым словом себя самого, он брел наугад, и весь превратившись в слух – ведь в степи водятся волки, которые куда опаснее собак, только ему померещился шум прибоя, от неожиданности он застыл как вкопанный, услышав раздавшийся у самого уха чей-то властный голос:

– Стой, —

и в тот же миг Харчук увидел призрака, одетого в рубашку, как у Ивановича, и с такими же точно, как у того, шрамами на лице, замершего на краю обрыва, темными впадинами на месте глаз вглядывавшегося в сполохи бушевавшего в ночи шторма, озарявшего горизонт адскими вспышками тонких, как волоски, молний, и не успел Харчук что-то пробормотать в ответ, как призрак так же внезапно исчез, растворившись в тумане, и если бы не донесшийся из темноты звук удалявшихся шагов, то Харчук мог бы подумать, что все это ему привиделось, ведь заблудившемуся ночью в степи человеку со страху еще и не такое померещится, но туман уже постепенно рассеивался и сначала робко, а потом все ярче стали перемигиваться звезды, и вот уже, раздвинув тучи, месяц пошел гулять по небу, указывая ясным и ровным сиянием путь пасущимся в ночной степи дорогам, нарисовав поля, холмы и одиноко стоявшую на возвышенности машину, и разглядев огоньки показавшегося невдалеке рыбацкого хозяйства, Харчук готов был плясать от радости, а вскоре он подъезжал к распахнутым настежь знакомым воротам, где его встречала приветливо вилявшая хвостом собака, и разливая коньяк в облупившиеся эмалированные кружки с надписью «Рыбсовхоз», Харчук в подробностях живописал свои злоключения, как, заблудившись в тумане, лишь благодаря чуду он едва не свалился с крутого обрыва, ни словом не обмолвившись про призрак, у которого он, к сожалению, не догадался спросить насчет кладов, и находясь под впечатлением от своего рассказа, если и приукрашенного, то лишь самую малость, только Харчук умолк, сидевший за столом рыбак, что был повыше ростом, уставившись в кружку, неторопливо поведал, как, возвращаясь однажды ночью из города вместе с кумом на его «Жигулях», задремав, они прозевали нужный поворот и, вылетев на полном ходу в поле, в густом тумане пытаясь найти отвалившийся при приземлении глушитель, натолкнулись на призрака, которого не отличить было от человека, и завершив загадочную историю выводом:

– Если бы мы хоть звук издали, он бы нас тоже заметил, —

рыбак замер, прислушиваясь к плеску набегавшей на камни морской волны с такой необычной сосредоточенностью, что его устремленный в темноту взор потемнел, а загоревшее и обветренное лицо наоборот побледнело так, что от усов на подбородок легли длинные, как пики, тени, а когда, высказав имевшееся у каждого собственное мнение по поводу призраков, гости потянулись к кружкам, за весь вечер не проронивший ни слова другой рыбак, тот, что был невысокого роста, отогнав собаку, наевшись ухи и хлеба, выпросившую не один кусок колбасы у Ивановича, влил в себя оставшийся коньяк и, неожиданно поддержав дайвера, прошлым летом ныряя недалеко отсюда, километрах в десяти от берега, в толще мутной воды разглядевшего очертания лежавшей на дне моря подводной лодки, на другой день таинственным образом исчезнувшей, голосом немало повидавшего в своей жизни человека произнес:

– В этом море много чего есть, —

но, что он имел в виду, Харчук так и не узнал – с трудом поднявшись из-за стола, на шатавшихся ногах он добрался до лежака и, рухнув как подкошенный, мгновенно заснул, тревожно всхрапывая и вздрагивая во сне, а утром голова у Харчука все еще гудела от коньяка, когда впереди показался Севастополь, радостно встретивший путешественников сиявшей под палящим солнцем белизной вымощенных инкерманским камнем улиц, цветущими городскими парками и застывшими в бронзе обелисками героических матросов, капитанов и флотоводцев, с зеленых холмов со всей строгостью взиравших на шнырявшие в бухтах прогулочные катера, и задержавшись у скульптурной группы из похожих на купидонов пятерых октябрят, танцующих взявшись за руки, съев по пирожку у входа на Графскую пристань, пройдя через дорические колонны с античными статуями в нишах, Иванович и Харчук спустились широкой каменной лестницей на деревянный причал с двумя скучающими мраморными львами, и изучив пытливым взором старинные форты и казармы, краны доков, буксиры и выкрашенные в цвет штормящей волны военные корабли, Харчук так впечатлился увлекательным рассказом Ивановича о способностях современных крейсеров, эсминцев и даже сторожевиков эффективно выполнять поставленные задачи, что, подъезжая к Балаклаве, он предложил Ивановичу подняться на макушку возвышавшейся над бухтой горы, где, осмотрев останки заброшенной девятнадцатой батареи с открывавшимся из огороженных брустверами орудийных двориков завораживающим видом на сливавшуюся с краем земли морскую даль, не вступая в спор с Харчуком, из любопытства облазившим отвечавшие гулким эхом бетонные казематы и, ничего интересного не найдя, неожиданно заявившим, что, благодаря научному прогрессу, человечество настолько изменится, что в будущем причины для войн просто исчезнут, прервав молчание, Иванович глубокомысленно произнес:

– Исчезнут одни причины, появятся другие, —

и возвращаясь к концу дня домой, не доезжая Афродитовки, Иванович остановился у обочины шоссе и, спустившись с насыпи к морю, усевшись на пустынном берегу и обхватив колени руками, с застывшей на губах улыбкой долго всматривался в еще бледное, но постепенно начинавшее темнеть на закате небо, а Харчук, вспомнив, что для здоровья необходимо как можно чаще ходить босиком, разувшись и с болезненной на лице гримасой сделав несколько неуверенных шагов, замер, вслушиваясь в шум набегавших на гальку волн и воочию представляя лежавшую на дне заросшую ракушками подводную лодку, но, обернувшись на звук быстро приближавшегося мотоцикла, только он, округлив глаза, прокомментировал:

– Нуну поехала, —

как по дороге пулей промчался ярко-красный спортивный байк с прильнувшим к баку водителем в черном шлеме и развивавшимися на ветру длинными, как у русалки, светлыми волосами, а на окраине поселка, переключив обороты с напряженного тенора на добродушно рокочущий бас, сбросив скорость, мотоциклист свернул с нагревшегося за день асфальта и медленно покатил овеваемый собравшейся в тени улиц вечерней прохладой вдоль стоящей на рейде пятиэтажки, глядевшей на догоравший в море закат шевелящимися под легким бризом парусами простыней, галереей семафорящих полотенец, танкистскими комбинезонами младенцев, разнообразием мужских и женских трусов всех размеров и напоминавшим купола парашютов десантом лифчиков, проезжая аллеей с туями, лавочками и бюстом Героя, о чем-то задумавшегося и, не успев сказать, так и замершего в бронзе со звездой на широкой груди, недалеко от огороженного забором здания уже опустевшего детского сада, с утра выводимого на коллективную прогулку под несмолкаемые окрики двух бдительных надсмотрщиков, одного впереди, а другого позади державшейся за руки колонны детворы, то сжимавшейся, то растягивавшейся на ходу цепочкой, похожей на ползущую по тротуару неугомонно галдевшую и вертевшую головами в панамках гусеницу, мотоциклист повернул на улицу Будущего, разминувшись с запыленным черным внедорожником, он остановился, отворил ворота и, закатив байк во двор, не снимая шлем, посмотрел на распахнутые окна спрятавшегося в саду двухэтажного дворца с голубыми ставнями, колыхавшимися белыми занавесками и полосатым котом, дремавшим на подоконнике, не обращая внимания на накрытый в саду стол с неубранными тарелками, стоявший в окружении табуреток возле летней кухни с глиняной печью и выстроенными в ряд вдоль стены стеклянными банками, цинковыми ведрами, эмалированными мисками и тазиками для варенья, джемов и компотов, на радость мухам и мошкаре приготовленных из собранных ягод и фруктов Ефросиньей Ивановной, не веря врачам, считавшим, что она проживет еще немало, уже обговорившей в подробностях с ближайшими родственниками все тонкости будущих своих похорон, особенное внимание уделяя тому, в чем она должна покоиться в гробу, кому сопровождать ее в последний путь и какие цветы в горшках, следуя за гробом, необходимо нести, как вдруг, заинтересовавшись гласностью, перестройкой, демократизацией и всем происходящим в мире, Ефросинья Ивановна передумала умирать, и научившись переключать с помощью пульта каналы телевизора, на вопросы регулярно беспокоившихся о ее здоровье Витеньки и Люсеньки отвечая немногословно, что она пока еще живая, чего и другим желает, отрывая высохшей от старости рукой листки настенного календаря, Ефросинья Ивановна хотя и часто забывала, о чем она только что думала или что она минуту назад хотела сказать, зато могла бы назвать имена, фамилии и прозвища давно ушедших из этого мира людей, и даже вспомнить, какая на ней была кофта в тот день, когда ранним утром пятьдесят лет назад началась война с бомбившими Севастополь фашистами и соседский мальчишка, с криком «ура» размахивая над головой палкой, пробежал по улице, и этим, а не только слабым здоровьем, она отличалась от родной сестры, Евгении Ивановны, жившей на другом конце озера, в доме у дороги недалеко от районной больницы, лечиться в которой она не желала, несмотря на то, что ей уже было под восемьдесят, не покладая рук работавшей по дому, а также в огороде, надев фартук, сапоги и резиновые перчатки, справляясь со всеми делами, молча прожив всю жизнь, потеряв на войне мужа, с которым она была счастлива до того самого дня, пока его не вызвали повесткой в военкомат и не отправили на фронт, где он был убит, не успев написать ни одного письма, которое можно было бы хранить в рамочке под висящей на стене фотографией, и не оставив могилы, ухаживая за которой можно было бы обновлять краской ограду, выдирать сорняки и поливать цветы с той же внимательностью и заботой, с какой относились друг к другу даже спустя тридцать лет супружеской жизни сын Ефросиньи Ивановны Витенька и его жена Люсенька, приезжавшие каждую неделю на выходные из города, чтобы проведать Ефросинью Ивановну, проживавшую в Афродитовке с внучками, Марией и Нуну, которую все так называли из-за ее привычки в любом разговоре, нахмурив брови, с видом, не обещавшим ничего хорошего, приговаривать:

– Ну-ну, —

а также с правнучкой Офелией, подвижной и беспокойной девочкой, немного капризной и слегка костлявой, с постоянно сопливившим носом и очень подвижным лицом, на котором, отвечая переменчивому настроению, одновременно двигались брови, растягивался до ушей рот и шевелился по-обезьяньему нос, тонкий и на самом кончике заостренный, как у ее матери, Виктории, двумя годами раньше улетевшей в Италию работать моделью и, зарабатывая не так много, как ей бы хотелось, все свободное время посвятив активным поискам нового мужа, не реже двух раз в год появляясь в Афродитовке с подарками – изящными босоножками с шелковыми ленточками, красивыми сумочками из натуральной кожи, разным модным барахлом и обязательно с большой бутылкой настоящего, не магазинного, оливкового масла первого отжима специально для отца, во времена перестройки увлекшегося политикой, наукой, историей, эзотерикой, философией, религией и собственным здоровьем, о чем он не ленился напоминать Виктории, в свою очередь с вдохновением рассказывавшей Витеньке и Люсеньке о Риме, Колизее и соборе святого Петра, демонстрируя фотографии с памятниками и сохранившими в своем первозданном виде неповторимую атмосферу старинными городскими улочками, над которыми ранним утром разносится аромат горячих булочек и, отмывая намыленными губками вымощенные мраморными плитами площади с позеленевшими бронзовыми памятниками всадникам, приятно журчащими в дневную жару фонтанами и белокаменными часовнями, римские дворники поют арии ничуть не хуже оперных теноров, и что ее бойфренд Антонио, не самый богатый в Италии человек, но далеко не бедный, предлагает переехать жить к нему, но для этого ей пришлось бы уволиться с работы, чего делать она в любом случае не собирается, так как найти работу в Италии очень трудно, и что там на уме у итальянского бойфренда знает одна Пресвятая Дева, а Марии и Нуну она рассказывала об удивительной жизни заграницей, о роскошных магазинах с дорогими вещами и сумасшедшими на все ценами, а также о многом другом, что интересует одних только женщин, по ходу расспрашивая у сестер, как дела, она не открывала ничего нового жалуясь на отца, успевшего прожужжать Виктории все уши о том, что ей пора выйти замуж за кого бы то ни было, и то же самое слово в слово повторяла мать, в отличие от Ефросиньи Ивановны, насмотревшись по телевизору сериалов про изменщиков, аферистов и подлецов, со старушечьей безапелляционностью утверждавшей, что все это ерунда и замуж нужно выходить за «нормального» человека, не вдаваясь в подробности смысла, вложенного в расплывчатое понятие «нормальный», и оставляя за близкими право строить самые фантастические предположения о том, каким может быть подходящий муж для Нуну, упрямой, замкнутой и самой молчаливой из сестер, ни с кем, кроме животных и насекомых, не дружившей, при этом обладавшей с раннего детства удивительной способностью одним взглядом вызывать у окружающих состояние временного окаменения, к двадцати шести годам превратившись в необыкновенной красоты блондинку, в летние месяцы носившуюся в коротких шортах, с распущенными волосами на рычащем, как зверь, мощном красном спортбайке, подаренном Нуну новым поклонником, наивно полагавшим, что стоит ему предложить Нуну совершить совместный кругосветный круиз и после страстного признания друг другу в любви в Париже на Эйфелевой башне назначить день свадьбы, то она сразу растает от его пылких слов, но вынужденным убраться несолоно хлебавши, услышав от Нуну, в привычной для себя резкой манере заявив жениху, что у него “слишком самодовольная морда”, и тем же не терпящим возражений тоном бросившей попавшейся под горячую руку Марии:

– Если тебе нужна Эйфелева башня, ты еще можешь его догнать, —

а когда спустя две недели очередной кандидат в женихи прислал Нуну, как обещал, сверкавший на солнце супердорогой мотошлем с музыкой, вентиляцией и разными наворотами, Мария ничуть не позавидовала Нуну, ведь, в конце концов, она сама была не меньшей красавицей и, пользуясь популярностью среди настойчиво добивавшихся ее внимания поклонников, в отличие от Нуну, презиравшей всех на свете мужчин, от одного ее нахмуренного взгляда превращавшихся в камень, своей чарующей и загадочной улыбкой Мария предпочитала околдовывать мужчин, с каждой весной увеличивая урожай поклонников или, как называл их отец, – «прихвостней», хотя с точкой зрения отца Мария не считалась, заразившись нигилизмом, скорей всего, от родившейся на год раньше Нуну, едва появившись на свет, укусившей за руку крестившего ее в купели батюшку, и это было знамением, о чем отец Нуну догадался лишь несколько лет спустя, пытаясь бороться педагогическими методами с упрямством быстро растущей дочери, научившейся драться прежде, чем она начала ходить, выплевывая беззубым ртом манную кашу старавшейся попасть кормившей ее с ложки матери в лицо, во всем оставаясь скрытной и замкнутой натурой, никогда не плакавшей и ни на что не жаловавшейся, и этим своим очевидным отклонением в психологическом развитии – ведь нельзя считать нормальным человека, если он никогда и ни на что не жалуется – со временем все больше настораживая отца и мать, пытавшихся воспитать в своих дочерях ту же мягкость, заботливость и доброту, которую они неустанно демонстрировали на протяжении супружеской жизни окружающим, и не в силах справиться с дочерью, к двум годам уже обладавшей таким строптивым характером, что, будучи подвергнутой наказанию за нежелание слушаться старших, она попыталась поджечь спичками дом и чуть не оставила отца без глаза, неожиданно ткнув тому в лицо вилкой, когда он хотел всего лишь объяснить ей ласковым голосом, что небеса все видят и каждому воздадут по делам его, и не добившись ничего, отец и мать вынуждены были обратиться за помощью к знакомому врачу, заглянув Нуну в насильно открытый рот, постучав резиновым молоточком по ее тощей коленке, заверившему отца и мать, что отклонений в физическом и умственном развитии у девочки нет, и порекомендовавшему добавить в ее пищевой рацион поливитамины, но если к упрямству Нуну домочадцы успели привыкнуть и в той или иной мере приспособиться, ибо такова человеческая натура, в своей земной концепции жизни настолько практичная, насколько привычки заменяют человеку счастье, то для Витеньки как гром среди ясного неба однажды прозвучали слова Люсеньки, первой обнаружившей у быстро подраставшей Нуну наличие таких качеств, как скрытность и хитрость, и благодаря Марии и Виктории, с выражением огромной радости на перепачканных шоколадом лицах как-то наябедничавших, что под матрасом кровати Нуну хранятся целые залежи рекомендованных врачом витаминов, стоивших немалых денег, как оказалось – выброшенных на ветер, на протяжении недели неустанно приобщая Нуну к библейским истинам, Витенька не ленился при каждом удобном случае напоминать дочери, что все тайное становится явным, в то же время пытаясь найти ответ на вопрос, в кого Нуну могла такой уродиться, ведь в их прекрасной семье, построенной на толерантности, взаимоуважении и любви, ни упрямых, ни скрытных, ни хитрых отродясь не было, и спустя несколько дней, в ходе внезапного обыска не найдя под матрасом Нуну ничего постороннего, Витенька уже примерял лавры победителя, но его радость была недолгой, обратив внимание на то, что куры ростом превзошли петухов, он также заметил, что у дворовой собаки, всю жизнь просидевшей на цепи и из-за привычки дремать на посту с годами утратившей интерес к сторожевой службе, выросла новая шерсть, блестевшая и переливавшаяся на солнце, как норковая шуба, а застигнутые среди ночи на кухне тараканы, вместо того чтобы в паническом страхе бежать, неторопливо ушли, а один таракан, прежде чем скрыться в щели за буфетом, погрозил Витеньке кулаком, но, может, ему спросонок так померещилось, и все эти происходящие в доме странные вещи остались бы неразрешимой загадкой, если бы Мария и Виктория не нашептали на ухо отцу, что Нуну втайне от всех кормит кур, собак, голубей, мух и тараканов витаминами, и хотя, отчитывая пойманную на горячем дочь, в своей обвинительной речи Витенька сосредоточился на морали, которой он часто пользовался в качестве весомого аргумента, способного опровергнуть в спорах любые факты, не дослушав отца, Нуну молча удалилась в свою комнату, в то время как Витенька еще целый час приводил Люсеньке многочисленные примеры из Библии, служившие, на его взгляд, доказательством необходимой в каждой семье любви к ближнему, прерываясь лишь для того, чтобы прислушаться к неразборчивым звукам, исходящим из комнаты Нуну, в отличие от отца, не искавшей в религии ни ответов на жизненные вопросы, ни оправданий собственным недостаткам, и вызывавшей к себе повышенный интерес со стороны жителей Афродитовки еще тем, что с самого детства она не пропустила в поселке ни одни похороны, на которые ее никто не приглашал, но, стоило похоронной процессии тронуться в направлении кладбища, как с жалобным скрипом отворялась калитка и, выйдя из дома, незаметно присоединившись к взрослым, Нуну с нахмуренным лицом торжественно плелась в самом хвосте траурной процессии с прижатым к груди спичечным коробком, заменявшим гроб почившему жучку, мухе или божьей коровке, и никто ее не прогонял, потому что та сакральная связь, существовавшая между Нуну и загробным миром, была очевидной для всех, за исключением отца, однажды, взявшись наставить на путь истинный Нуну, возле забора, за кустами крыжовника, в тайне от всех соорудившую для дохлых кошек, птиц, мышей, жучков и бабочек пантеон из пустых коробок, а рядом – кладбище, на котором и дня не проходило без похоронных процессий и панихид, в сопровождении Виктории и Марии, ликуя от радости приплясывавших в ожидании наказания Нуну, направившегося в сад, оставив Люсеньку хлопотать у плиты, а когда обед уже был готов, вдруг услышав раздавшееся в тишине громкое тиканье часов, от которого у нее мороз побежал по коже, бросившись на поиски детей и мужа, Люсенька не поверила собственным глазам, увидев Витеньку, застывшего у кустов крыжовника с воздетым к небу указательным пальцем напоминая статую, а рядом – Марию и Викторию, замерших, будто парализованных, с глупыми улыбками на лицах, и не успела Люсенька прийти в себя, как Витенька потер шею и, сообщив как ни в чем не бывало супруге, что пора обедать, удалился в дом, и хотя Витенька и Люсенька предпочитали не распространяться обо всем случившемся, эпидемия странной болезни, приводящей к временному окаменению, продолжавшемуся не более пяти минут и не имевшему для здоровья каких-либо последствий, охватив жителей Афродитовки, стала стремительно расширяться и вскоре вышла за пределы

Ощущения

поселка, что заставило пребывавшего в мучительном поиске выхода из создавшегося положения Витеньку обратиться к батюшке, прочитав молитву, изгонявшую бесов, а также эффективную против козней нечистой силы, собрав в щепоть пальцы, не успевшему осенить крестным знамением нахмурившийся лоб Нуну, как вдруг, услышав прозвучавшее угрожающе:

– Ну-ну, —

окаменевшего с простертой перед собой рукой, но хуже всего для Витеньки было то, что необъяснимая способность дочери одним взглядом превращать людей в статуи со временем не ослабела, а, наоборот, достигла такого совершенства, что, стоило подросшей Нуну выйти за ворота, как жители поселка спешили унести ноги, не испытывая желания сталкиваться на улице со странной дочерью Витеньки, которая и говорить-то толком не научилась, но даже молчавшая, насупив брови на хмуром детском личике, она представляла реальную угрозу, и, сколько ни пытался Витенька объяснить соседям, что пятиминутное окаменение для здоровья никакого вреда не несет, в качестве доказательства ставя в пример себя, ведь никому другому не доводилось так часто превращаться в статую, как ему, Витеньке никто не верил на слово, и продолжая заниматься воспитанием Нуну, решив, что нет ничего лучше проповеди, которая, как вода – и камень точит, с неиссякаемым энтузиазмом взывая к родственным чувствам дочери или обращаясь напрямую к ее душе, в своем старании он однажды так преуспел, что был грубо оборван Нуну, сдвинув брови, предупредившей голосом, не предвещавшим ничего хорошего:

– Уйду к бабушке, —

и, так как ее намерения показались Витеньке самыми серьезными, заперев Нуну в кладовой, на протяжении дня передвигаясь по дому на цыпочках, Витенька и Люсенька надеялись в каждом скрипе и шорохе услышать нотки раскаяния готовой к переговорам дочери или хотя бы вздохи, свидетельствующие о ее нравственных терзаниях, но сломить дух Нуну никому не было дано, и когда на следующее утро, открыв двери кладовой, Витенька объявил Нуну, что она свободна и если ей наплевать, что будет с отцом, матерью и родными сестрами, то может идти к бабушке, покинув место заключения, быстро собрав вещи и забыв попрощаться с отцом и матерью, Нуну ушла к Ефросинье Ивановне, проживавшей в одиночестве на другом конце поселка в обнесенном дощатым забором старом, но еще крепком доме недалеко от моря, шум прибоя которого все лето раздавался в распахнутых настежь окнах, оставив Витеньку в таком подавленном расположении духа, что до конца дня он не произнес ни слова, а его выражению лица позавидовали бы мученики на картинах маньеристов, и только вечером за ужином, нарушив тягостную тишину, Витенька счел нужным указать Люсеньке, что в рагу с кабачками слишком много масла, а чеснока, так получилось, – слишком мало, да и перца для вкуса не мешало бы добавить, произнеся эти слова не в упрек, а лишь для того, чтобы смягчить царящую в доме напряженную атмосферу, и не дождавшись ответа от Люсеньки, предпочитавшей в большинстве случаев хранить молчание, хотя масла в рагу она не клала вовсе из диетических соображений, уставившись в одну точку, Витенька начал говорить, сперва без энтузиазма, с неохотой выдавливая из себя слова, а затем, постепенно войдя во вкус, он не умолкал до вечера, пытаясь доказать Люсеньке, что все выпавшие на долю человека трудности – тяжкий крест, который каждый должен нести с верой, что худшее позади, и что небесам виднее, кого и за что наказывать, а человеку ничего не остается, как принимать дарованное ему свыше как благо, а когда месяцем позже Мария и Виктория, последовав примеру Нуну, ушли жить к Ефросинье Ивановне, чтобы утешить слегшую от пережитого стресса супругу, расхаживая по комнате из угла в угол, Витенька с вдохновением излагал на протяжении двух часов монотонным, как у праведников, голосом, что для девочек нет большего удовольствия, чем жить возле самого моря, что нельзя с помощью насилия заставить человека принять истину, и что только став взрослыми, дочери в состоянии будут понять и оценить, как много отец и мать для них сделали, и под конец монолога указав пальцем в потолок, Витенька с особенной торжественностью произнес:

– Нет ничего в этом мире явного, что не было бы тайной, —

и, переведя затянувшуюся проповедь из философской и религиозной плоскости в бытовую, заключил:

– У Ефросиньи Ивановны невыносимый характер, поэтому девочки очень скоро вернутся домой, —

и хотя по распухшему от слез лицу Люсеньки невозможно было определить степень ее согласия с приведенными Витенькой доводами, ее молчание, прерываемое глубокими вздохами, он воспринял как доказательство правоты всего им сказанного, тем более, что за пятнадцать лет супружеской жизни она уже привыкла к тому, что от себя лично он никогда ничего не говорил, а лишь излагал собственную точку зрения на заключенную в религиозных источниках мудрость, настолько повлиявшую на самого Витеньку, что, когда на следующий год Нуну пошла в школу, где она быстро снискала недобрую славу дерзким поведением и грубостью по отношению к учителям, прогулами и двойками по многим предметам, притом что никто из учителей никогда ни о чем ее не спрашивал, вызванный в школу, Витенька поразил коллектив педагогов тем, что, выслушав поступившие в адрес Нуну нарекания, вместо того чтобы пообещать принять к дочери надлежащие меры, он неожиданно порекомендовал жалобщикам учиться терпению у Сухомлинского и Песталоцци, а если этого недостаточно, то вспомнить мудрые слова Ницше: ”Все, что меня не убивает, делает меня сильней”, и никто не счел нужным ему возразить, а единственным, кто не внял советам Витеньки, оказался директор школы Мафусаилов, пригласив Нуну к себе в кабинет, не успевший предупредить нерадивую ученицу об угрозе быть отстраненной от занятий, как, перебив его на полуслове —

– Я отдельная, —

Нуну ушла, так громко хлопнув за собой дверью, что стрелки на настенных часах, всегда показывавших точное время, замерли, и в наступившей тишине стало слышно, как по коридорам школы разгуливает эхо, услышав которое, директор школы подошел к распахнутому окну и, не в силах отвести взгляд, утонувший в голубой дымке, сливавшейся на горизонте с морской далью, заметив кажущийся невесомым в солнечных бликах одинокий парус, неожиданно пробормотал:

– Как будто в бурях есть покой, —

и хотя рассуждения Витеньки о закономерности всего в этом мире происходящего некоторым казались риторикой, а кое-кому – обычной болтовней, не требующей от человека большого ума, во многом он был прав, ведь нескрываемое презрение к образованию, демонстрируемое Нуну, привело к тому, что, когда ей исполнилось шестнадцать лет и обращенная к улице часть окружавшего дом Ефросиньи Ивановны забора была исписана адресованными Нуну пылкими признаниями в любви, отвечая на самые дерзкие и страстные послания короткими ругательствами, обычно состоявшими из одного слова, она не могла обойтись без грамматических ошибок, но никому в поселке и в голову не приходило обращать внимание на подобные вещи, кроме Ивановича, однажды прочитавшего всю переписку, не содержащую тайн для общественности, и, подобрав валявшийся на тротуаре мелок, исправившего букву “е” на букву “и” в слове «прЕдурок», а рядом – букву “а” на букву “о” в слове “кАзел”, и хотя с годами надписи на заборе поблекли, а затем, смытые дождями, и вовсе исчезли, количество поклонников Нуну неумолимо росло – превратившись в красавицу, она становилась все больше похожа на неприступную крепость, с равнодушием и легким отвращением пресекая все попытки подобрать ключ к ее сердцу, не делая исключений ни для кого из роя суетившихся вокруг нее поклонников, среди которых самым настойчивым был владелец рыбных заводов, трижды приезжавший в Афродитовку с предложением руки и сердца, но, не добившись благосклонности Нуну, не утративший энтузиазм, а, стремясь любой ценой достичь цели, вступивший в сговор с Марией, пообещав неудавшемуся ухажеру поддержку, посоветовавшей тому доказать поступками свои чувства, а так как владелец заводов был деловым человеком, отвечавшим за свои слова, с приходом весны он пригнал в Афродитовку бригаду строителей с техникой, после отъезда которых – еще не закончилось лето – в саду Ефросиньи Ивановны сверкал окнами и блестел свежей черепицей новый двухэтажный дом, напоминавший дворец, переезжать в который Ефросинья Ивановна отказалась, заявив, что "в этом доме она прожила всю жизнь и на этой кровати она умрет", и обложившись лекарствами от давления, переключая с помощью пульта каналы телевизора, Ефросинья Ивановна вдруг почувствовала себя настолько плохо, что пришлось вызывать “Скорую”, а когда немногим позже Ефросинья Ивановна открыла глаза, с удивлением она обнаружила себя в незнакомой комнате, заполненной чужими запахами и звуками, хотя люстра на потолке была прежняя, и мебель, и кресло, и висевшая на стене картина с изображением набегавшей на берег морской волны, а главное – скрипучая, но все еще надежная кровать, и, сделав вид, что ничего особенного не произошло, не желая ни с кем вступать в разговоры, до вечера она не покидала комнату, а только на дворе стемнело, в распахнутые окна повеяло свежестью, над садами зажглись звезды и чуткий к каждому звуку ночной воздух передавал на значительное расстояние разговор двух собак, живя по разные концы поселка, обменивавшихся отрывистыми фразами, спустившись по лестнице, отворив дверь и выйдя в сад, не найдя старого дома, в котором она прожила всю жизнь, только теперь Ефросинья Ивановна догадалась, что означал странный шум, беспокоивший ее, дремавшую после уколов, и от внезапной мысли, что прошлого не вернуть, и все, что было ей дорого, осталось в воспоминаниях, Ефросинья Ивановна зашаталась, ноги ее подкосились и, как поваленный ураганом дуб, она бы рухнула на землю, если бы ее не подхватила выскочившая в одной ночной рубашке Мария, усадив бабушку на теплые ступеньки нового дома, начавшая набирать на мобильном “Скорую”, но остановленная Ефросиньей Ивановной, придя в себя и вслушиваясь в звенящую цикадами южную ночь, с мечтательными нотками в голосе произнесшей:

– Жить хочется, —

и, несмотря на то, что обладавшая сильным характером Ефросинья Ивановна не выставляла на показ недовольство случившимся, тем более, что в новом доме были все условия для комфортного проживания – просторная гостиная, несколько спален, детская комната, большая кухня с встроенной мебелью, на всех окнах солнцезащитные стеклопакеты с зеркальным напылением, паркетные полы, вместительные кладовые, на каждом этаже ванные комнаты с сушилками, автономное отопление и даже то, о чем она прежде мечтать не могла, – нагонявшие в дом прохладу тихо жужжавшие кондиционеры, последствия переезда еще долго сказывались на ее настроении, и, чтобы сохранить душевное равновесие, проводя большую часть времени у телевизора, не выпуская из рук пульт, Ефросинья Ивановна так пристрастилась к сериалам, праздничным концертам, разным ток-шоу, новостям и рекламе, благодаря которой она узнала много нового, что, считая себя человеком современным, заинтересовавшись все чаще звучавшими с экрана телевизора новыми словами – «бартер», "секс" и "шопинг”, смысл которых ей был не ясен, обратившись за консультацией к Марии, раздосадованная ответом, Ефросинья Ивановна заявила тоном, не терпящим возражений, что нормальному человеку бартер не нужен, а для секса есть более подходящее слово, и услышав, как Мария, не пытаясь спорить, обронила что-то невразумительное насчет секса в интернете, не став вникать в детали, Ефросинья Ивановна отмахнулась:

– Обойдемся без интернета, —

а на другой день узнав от Нуну, что интернет давно проник в их дом и Мария по ночам переписывается в соцсетях с многочисленными поклонниками, проворчав:

– На старости лет спокойно умереть не дадут, —

Ефросинья Ивановна взяла паузу и, тяжело вздохнув, с уверенностью добавила:

– Нормальных женихов в интернете не найдешь, —

и вряд ли кто-то мог бы оспорить ее слова, потому что по фото нельзя судить о человеке, тем более делать о нем выводы, в чем Мария давно убедилась, и как бы не забрасывали ее поклонники бесконечными комплиментами, признаниями в любви и обещаниями носить на руках, как бы не разочаровывали они ее своей глупостью, хамством или навязчивым поведением, в стремлении ко всему в жизни идеальному она доверяла лишь собственной интуиции, на любой вопрос отвечавшей “да” или “нет”, хотя иногда интуиция тянула с ответом, например, как в тот раз, когда, вернувшись с работы к полуночи, перед сном поглощенная завязавшейся перепиской с поклонником, создававшим впечатление серьезного человека, или Марии просто хотелось в это верить, не обратив внимание на приглушенный звук мотоциклетного мотора, а следом – недовольный скрежет запираемых ворот гаража, она вздрогнула, услышав внезапно раздавшийся прямо над ухом голос Нуну:

– Кажется, у кого-то крыша поехала, —

и, не дав Марии опомниться, добавив:

– Отдохни, —

выхватив из рук сестры ноутбук, удалившейся, оставив Марию окаменевшей, а наутро, решив объявить войну Нуну, наглость которой превзошла все границы, Мария строила планы, как привлечь в союзники родственников, но, не получив моральной поддержки от Витеньки и Люсеньки, считавших, что Марии не стоит конфликтовать с Нуну, недостатки воспитания которой всем хорошо известны и изменить здесь ничего уже нельзя, разочарованная, почувствовав, что значит быть обреченной на одиночество, уехав на работу, на протяжении дня она не отвечала на звонки, но, поскольку время имеет свойство быстро залечивать душевные раны, купив новый ноутбук, своим появлением в соцсетях Мария порадовала многочисленных поклонников, сравнивавших ее с богиней и определивших по фотографиям Марии, что в ее глазах есть что-то ангельское, наполненное божественным светом, идущим из недр души, и это было чистой воды правдой, ведь, несмотря на нападки со стороны Нуну, от которой она с раннего детства доброго слова не слышала, в старании хранить во всех жизненных ситуациях душевное равновесие и не поддаваться эмоциям Мария достигла таких высот, что, удивляясь собственной выдержке, она ничуть не обиделась на Нуну, когда та, конфисковав принесенную Марией с рынка клубнику, не оставив на пробу хотя бы одну ягодку, преисполненным цинизма голосом заметила сестре:

– Жрать нужно меньше, —

но что еще можно было ожидать от Нуну, если в таком же пренебрежительном тоне она говорила со всеми, делая исключение только для Витеньки, которого она игнорировала, не считая отца за человека, достойного ее снисхождения, по этой причине однажды, вместе с Люсенькой приехав навестить Ефросинью Ивановну, застав во дворе возившуюся с мотоциклом Нуну, поинтересовавшись, где Мария, Витенька был уверен, что, поглощенная своим делом, Нуну в ответ не издаст ни звука, и каково было его и Люсеньки удивление, когда с присущим ей высокомерием Нуну холодно ответила:

– Понятия не имею, где эта "гламурная курица", —

застав врасплох Витеньку, так обрадовавшегося неожиданному вниманию к себе со стороны дочери, пребывавшей в хорошем настроении, что, пользуясь случаем, он попытался донести до ее сознания в абстрактных выражениях некоторые вещи, которые ей следовало бы знать, как человеку, считавшему себя в достаточной степени цивилизованным, но, оборванный на полуслове не терпевшей проповедей Нуну:

– Хватит лирики, —

осекся, заметив что-то вроде нимба, сиявшего над головой Нуну, и, недолго пробыв с визитом у Ефросиньи Ивановны, перед тем как уехать, Витенька успел набрать Марию, в расслабленной позе на диване у себя в кабинете разглядывая журнал слушавшую приятную музыку и отца, с улыбкой вспоминая состоявшийся у нее часом раньше разговор с женихом, закончившийся легким и безболезненным расставанием, но такое часто с ней бывало, ведь никто в этой жизни не застрахован от ненужных встреч, а вечером – Мария еще не вернулась с работы – уложив Офелию спать, Ефросинья Ивановна, прильнув к телевизору, смотрела ток-шоу, обещавшее перерасти с минуты на минуту в драку между не поделившими наследство матерью и дочерью, демонстрировавшими готовность к поединку, точно боксеры-профессионалы на утреннем взвешивании, как вдруг в распахнутые окна ворвалось утробное рычание проснувшегося во дворе мотоцикла, выехав за ворота, взревевшего где-то на окраине поселка всеми лошадиными силами и, захлебываясь от ярости, помчавшего догонять мелькавшее в макушках кипарисов заходящее солнце, а когда в сгустившихся сумерках стали выглядывать по всему небосводу звезды, на пустынном берегу, заглушив мотор, сняв шлем, рассыпав по бронзовым плечам вьющиеся локоны, сбросив одежду, только Нуну ступила на игравшую с волнами лунную дорожку, как заключив в свои объятия Нуну, вокруг нее завращалась огненными змеями живая и могущественная стихия, покалывая мириадами светящихся искр, точно пытаясь растворить ее тело в собственной плоти, и это волнующее ощущение слияния с божественной силой, дарующей неограниченную свободу действий и возможностей, настолько впечатлило Нуну, что, вернувшись домой, вместо того чтобы ответить игнорирующим молчанием на предложение Марии выложить фото Нуну в интернете, изменив привычке, она небрежно бросила сестре: "тебе надо – ты и выкладывай", и каково было удивление Марии, когда среди огромного количества желающих познакомиться с Нуну мужчин она обнаружила некоторых своих поклонников, немедленно отправленных в черный список, и думая об одном – как предупредить Нуну, чтобы та не доверяла мужчинам, особенно тем болтунам, что предлагают ехать в Париж и, поднявшись на Эйфелеву башню, признаться в любви, не успела Мария рта раскрыть, как Нуну произнесла с холодным высокомерием:

– Дарю тебе их всех, вместе с Эйфелевой башней, —

и, не найдя достойного собеседника в лице Нуну, которой не помешало бы общение с родной сестрой, хотя и младшей, но имевшей богатый опыт в отношениях с мужчинами, Мария не сильно опечалилась, ведь, если человек не хочет развиваться, то это его личная проблема – так примерно она и объясняла работавшим в бутике продавщицам, неряшливым, одевавшимся без вкуса, вечно опаздывавшим, болтавшим по телефону, постоянно устраивавшим перекуры, путающимся в ценниках и, что всего хуже, не способным создать в бутике атмосферу уюта, праздника и эксклюзивности, в отличие от Марии, все свободное время посвящавшей развитию личности, и даже отдыхая у себя в кабинете на диване с чашечкой кофе, угощаясь шоколадной конфетой, не ленившейся просматривать статьи в журналах, беря на заметку лишь самое необходимое для продвинутого человека, мыслящего позитивно и уделявшего внимание всему новому – от веяний мод до информации о проникавших из космоса тонких энергиях и трансерфинге реальности, доказывавшем, что мысли материальны, и, хоть она была страшно занята клиентами, продажами, созданием сайтов, продолжая сниматься для рекламы, сотрудничая с каталогами одежды и модными журналами, а иногда показываясь на телевидении, где, отвечая в студии на вопросы ведущей в качестве эксперта в области высокой моды, Мария давала советы девушкам, как с помощью одежды, прически и макияжа можно создать неповторимый образ, определяющий линию поведения в отношениях с мужчинами, о важности духовного роста она помнила даже отдыхая на мировых курортах, среди которых ей больше всего нравилось в Коста-Брава, где из окна отеля открывался чудный вид на уютную бухту со спокойными водами в окружении возвышавшихся над побережьем величественных гор, сохранивших древние дольмены и развалины старинных замков, а однажды, совершив трехдневный конный тур по природным и историческим достопримечательностям Крыма, накатавшись на лошади, уставшая до изнеможения, перед тем как заснуть под открытым небом в спальном мешке, пальчиком она едва не касалась звезд в томительном предвкушении счастья, но только несведущему человеку могло показаться, что все дается ей в жизни легко, – в действительности, не так просто с утра и до позднего вечера болтать без умолку с клиентками о тряпках, вкусах, ценах, путешествиях, воспитании детей, да хоть о чем угодно, успевая при этом делать кучу разных дел, а после бесконечных фотосессий, во время которых Марии нужно было тысячу раз перед объективом камеры найти образ для каждого платья, костюма или купальника, за день перетаскав, примерив, разгладив и развесив тысячи платьев, вернувшись домой, смывая в ванной краску с лица и глядя в зеркало, у Марии не оставалось сил улыбнуться, но, как бы она не была измотана повседневной рутиной, ничего в своей жизни она менять не хотела, и даже выйдя замуж, она не бросила бы собственный бизнес, гарантировавший ей свободу от неожиданностей в будущем, ведь недаром психологи предупреждают, что на десятом году совместной жизни супруги начинают ненавидеть друг друга, хотя никакая статистика не в состоянии была поколебать уверенность Марии в том, что судьба вознаградит ее самым достойным и надежным мужчиной, и если с прежними женихами у Марии отношения по каким-то причинам не сложились, то только для того, чтобы, набравшись опыта и знаний, она безошибочно распознала человека, к встрече с которым она давно была готова, в глубине души считая себя немного эгоистичной, слегка вспыльчивой, в меру капризной и эмоциональной, но не мстительной и в считанные минуты забывавшей о нанесенных ей обидах, отвечая на бесконечные телефонные звонки, вспоминая последний разговор с очередным поклявшимся в любви женихом или разглядывая свое недавнее фото в шикарном купальнике, способное пронзить навылет не одно мужское сердце и утереть нос завистницам, не имевшим представления о том, что, помимо красоты, Мария обладала унаследованной от отца склонностью воспитывать в окружающих чувство меры, порядка и ответственности, и в первую очередь речь шла о взятой недавно на работу с испытательным сроком новой продавщице, приходившей с утра сонной как муха, вечно жаловавшейся на жизнь и, вызывая недоумение у покупательниц, позволявшей себе с побагровевшим от злости лицом орать на весь магазин в телефонную трубку, что алкоголики ей не нужны и что разговаривать здесь больше не о чем, и, рыдая навзрыд, неспособной объяснить, что произошло, но имевшей немалый опыт в делах любви Марии все было ясно как божий день, и указав с сочувствующим вздохом новой продавщице, что она просто встретила не того человека, который ей нужен, подражая отцу, таким же назидательным тоном и с тем же примерно выражением лица, разве что не закатывая к небесам глаза, Мария много и долго говорила, сама удивляясь неизвестно откуда взявшемуся у нее дару читать наставления о гармонии в отношениях, толерантности и позитивном мышлении, и полная размышлений обо всем этом, возвращаясь домой далеко за полночь, немного навеселе после выпитого на дне рождения у подруги шампанского, расплатившись с таксистом, споткнувшись на высоких каблуках и потеряв равновесие, Мария растянулась перед калиткой собственного дома, уронив набитые продуктами пакеты под ноги внезапно вынырнувшему из темноты незнакомому мужчине, пряча в тени лицо, тихо произнесшему:

– Девушка, вы упали, —

и в тот же миг исчезнувшему, растворившись в ночи, но на этом неприятности для Марии не закончились – не успела она войти в дом, почесывая со стоном ушибленную коленку, как, появившись на звук упавшей в прихожей вешалки, Нуну с сарказмом заметила сестре, что та слишком много матерится для развитого человека, каким себя считает, но от этих слов коленка у Марии лишь еще больше разболелась, и борясь с желанием ответить Нуну, что она дура, вспомнив прочитанную накануне статью в женском журнале с советами о том, как избегать ненужных разговоров, грозящих перерасти в ссору, Мария, едва заметно прихрамывая, направилась в кухню, выместив всю злость на подвернувшейся под руку сковородке, с грохотом улетевшей в мойку вместе с пригоревшими голубцами, а на следующее утро занятая приготовлением завтрака, Мария была внутренне собрана, настроившись дать отповедь Нуну, если та вздумает продолжить вчерашний конфликт, а наблюдавшая за всем происходящим в поселке Ефросинья Ивановна сидела у окна, когда раздавшийся внезапно мощный взрыв сотряс дом, и еще стекла не успели со звоном высыпаться из окон, как, вцепившись в бинокль, Ефросинья Ивановна замерла, провожая немигающим взглядом медленно поднимавшееся над двором Харчука облако черного дыма, следом за которым взметнулись языки пламени, выкидывая в небо снопы искр и угрожая переметнуться через забор, и только сам Харчук ничего этого не видел, часом раньше, закрывшись в сарае, он вчитывался в каждый абзац замусоленной брошюры, содержавшей инструкцию по сборке комплекта газобаллонной аппаратуры, и заканчивая собственноручно собранный им опытный образец установки, которая позволила бы ему сэкономить кучу денег заправляя машину обычным природным газом, перелистывая страницы, Харчук остановился на том месте, где говорилось, что природный газ гораздо легче воздуха и поднимается вверх, в отличие от сжиженного, как вдруг стены сарая исчезли, и оказавшись на небесах, разгуливая по облакам, он превратился в маленького ребенка, державшего за руку отца, терпеливо объяснявшего Харчуку, в коротких штанах вприпрыжку шагавшему рядом, почему солнце на небе такое яркое, и все то время, пока сбежавшиеся на пожар перемазанные копотью соседи и присоединившиеся к ним пожарные всеобщими усилиями тушили догоравшие развалины сарая, отброшенный взрывной волной, Харчук лежал, не подавая признаков жизни, в дымящейся на груди футболке с черным, как у трубочиста, лицом, пока за ним не приехала машина "Скорой помощи", а когда все закончилось, вернувшись домой, Нуну и Мария увидели гору сложенных у крыльца вещей и Ефросинью Ивановну, с глазами на выкате от напряжения выносившую из дома телевизор, но услышав, что пожар ликвидирован, держась за поясницу, удалившуюся принимать лекарства, поручив Марии и Нуну занести вещи назад в дом, и не дав Марии ни минуты передохнуть, буркнув: "хватит собой любоваться", Нуну показала на телевизор, а когда наступил вечер, а за ним – ночь, не имея сил на переписку в соцсетях, приняв душ, только Мария прилегла на кровать, отгоняя бессвязные мысли, как в следующее мгновение она уже плыла по реке из распустившихся цветов под украшенным алмазами небом навстречу окруженной белоснежными облаками Эйфелевой башне, посмотрев с которой вниз, она увидела море людей, признавшись друг другу в любви, выпустивших в небо вспорхнувшую стаю белых голубей, как вдруг, услышав чей-то мужской голос, будто издалека произнесший: "девушка, вы упали", открыв глаза, Мария с удивлением обнаружила, что уже полдень, и решив, что ничего особенного не случится, если она даст себе день отдыха, нежась в кровати, она позвонила в бутик, и узнав от продавщицы, бодрым голосом рассказавшей Марии, что утром продалось одно платье с отороченными строчкой карманами, а еще одна женщина, та, что покупала недавно вечернее платье на шлейках, померила ту кофточку, что висит на дальней вешалке, и хотя она оказалась ей мала и не застегнулась на животе, но ведь пуговицу можно легко переставить, соблазнившись немалой скидкой, клиентка попросила отложить кофточку и поехала за деньгами, пообещав через час вернуться, и начав день с позитивных мыслей, которые не могли омрачить ни ломота в теле, и особенно в костях, ни разносившаяся по дому вонь от вчерашнего пожара, оставившего на месте сарая Харчука жалкое пепелище, ни Нуну, не терпящим возражений тоном заявившая Марии, едва та появилась на кухне и еще даже не успела поинтересоваться, что есть вкусненького:

– Заберешь из детского сада Офелию, —

и ответив сестре улыбкой, в точности как у одной знаменитой в прошлом американской киноактрисы, которая, как было написано в глянцевом журнале, на все самые заманчивые, предложения отвечала, что меньше чем за миллион она с дивана не встанет, Мария все оставшееся время посвятила накопившимся домашним делам, и в прекрасном настроении, забрав из детского сада Офелию, Мария возвращалась домой, одаривая жителей Афродитовки и приезжих

Пейзаж

обворожительной улыбкой, за которую она не раз получала призы на конкурсах красоты, и с тем же таинственным блеском в глазах отвечая пристававшей с бесконечными вопросами Офелии, без умолку щебетавшей, при этом успевая поковыряться в носу, попрыгать на одной ноге, держась за руку Марии, подавиться булочкой, откашливаясь размазать по лицу сопли, сощурив по очереди сперва правый, затем левый глаз выглянувшему из-за облаков солнцу, почесаться, пошевелив бровями так, что они уехали по самые корни заплетенных в две косички с бантиками волос, размахивая розовой сумочкой, пропеть разученную к утреннику в детском саду песню, не забывая постоянно корчить рожи, высовывать язык и издавать обезьяньи звуки, стреляя, как из пистолета, плюшевым зайцем и целясь в перебегавшего дорогу кота, Мария уже представляла себя счастливой матерью собственных детей, похожих на ангелов, ухоженных и одетых во все самое модное милых крошек, о которых так приятно заботиться-заплетать им косички, покупать игрушки, кормить с ложки и, глядя, как они год за годом растут, беспокоиться об их будущем, как вдруг, не дойдя нескольких шагов до ступенек дома, она забыла обо всем, увидев Нуну с раскрасневшимся от натуги лицом, согнув спину, волочившую по дорожке мешок с дырявой надувной лодкой, которую Мария давно собиралась подарить Ивановичу да постоянно забывала о своем обещании, и скомандовав Офелии, чтобы та шла к бабушке и под ее присмотром до ужина во что-нибудь поиграла, поспешив на помощь сестре, со словами:

– Я с тобой, —

Мария схватилась за мешок, и, дотащив его вместе с Нуну до рыцарского замка, толкнув калитку, лязгнувшим замком напугавшую двух котов, выскочив из кустов, с задранными хвостами промчавших мимо Ивановича, мастерившего в саду скворечник, но, заметив гостей, махнувшего рукой:

– Оставьте там, где лежит, —

Мария выдохнула с облегчением:

– Фууууууух, —

но, только она дала себе слово, что с завтрашнего дня займется фитнесом и начнет наращивать мускулы, как, с легким укором высказав сестрам, что не надо было им так надрываться, а стоило лишь предупредить его и он бы сам справился, порывшись в мешке, Иванович обнаружил два старых автомобильных аккумулятора, завернутых в резиновую лодку, и, не ответив Марии, с удивлением признавшейся:

– Так вот почему было так тяжело, —

предложив сестрам выпить кофе в саду, не прошло пяти минут, как Иванович вернулся с дымящимися чашечками на подносе, и пока кофе остывал, Нуну разглядывала шрамы на загоревшем лице Ивановича, а Мария, размешивая ложечкой сахар в полупрозрачной ажурной чашечке из бело-голубого фарфора, болтала с Ивановичем, как со старым приятелем, и непринужденно щебеча, поинтересовавшись вдруг у Ивановича, правду ли говорят, что у него есть сын, вздрогнув от болезненного тычка в бок, сменив тему, Мария, стала делиться впечатлениями об открывшейся недавно церкви, где внутри все красиво и поет хор, но, только она замолчала, с милой улыбкой глядя на Ивановича, устремив взор на плывущие в небе облака, он о чем-то задумался, затем посмотрел себе под ноги, потом в сторону и, встретившись с Марией взглядом, признавшись:

– Я не знаю, где мой сын, —

после затянувшейся паузы добавил:

– Даже бог не вернет человеку молодость, —

но на этом полный впечатлений день для Марии не закончился – по возвращении домой Нуну с присущей ей резкостью бросила сестре:

– Дура, —

хотя, будь она сама умной, могла бы заглянуть в мешок, прежде чем тащиться с ним к Ивановичу, голос которого напомнил Марии одного таинственного человека, которого она видела позапрошлой ночью, когда, задержавшись в караоке и приехав на такси, споткнувшись на высоких каблуках, она высыпала на тротуар у калитки содержимое пакета с продуктами под ноги незнакомому мужчине, вынырнув из темноты, произнесшему тихо и спокойно:

– Девушка, вы упали, —

и так же внезапно исчезнувшему, и размышляя об этих странных совпадениях, решив навести порядок в вещах, пересматривая шубы и куртки, плащи и свитера, платья и юбки, кофточки и блузки, маечки и лифчики, она не заметила, как пролетел час или два, ведь ничто так не крадет время, как разглядывание вещей, особенно если они модные и красивые, и надев плотно обтягивавшие ноги ботфорты, гармонично сочетаясь с деловым костюмом подчеркивавшие все богатство и индивидуальность внутреннего мира, энергичность, креативность, очарование, занятость и организованность хозяйки, жизнь которой была расписана по минутам, изучая себя в зеркале, Мария едва успела опустить взгляд, увидев в проеме двери силуэт Нуну, отрывисто приказавшей:

– Делом займись, —

а после ужина, поднявшись в комнату Офелии, в ожидании, пока ее уложат спать, брыкавшейся, корчившей рожи и угрожавшей плюшевому бегемоту, что если он будет себя плохо вести, то не видать ему перед сном никакой сказки, Мария велела не в меру разыгравшейся племяннице успокоиться и, присев на край кровати, стала рассказывать с выражением в голосе про лето с солнышком, море с дельфинами, озеро с рыбами и лягушками, магазин, где продается молоко, кефир и сметана любой жирности, кусачих собак, хитрых котов и поющую песенки птичку, растопырив хвост веером и то приподнимая, то опуская хохолок на голове, прижав крылышки, расхаживавшую приплясывая вокруг своей невесты, точно как недавно познакомившийся с Марией на улице молодой мужчина, представившийся художником и сразу предложивший написать ее в обнаженном виде, на последовавший отказ ответив с нескрываемым разочарованием:

– Вы неправы, женщина, это я вам говорю как художник, —

и метнув взгляд на собственное отражение в стекле стоявшей рядом машины, он быстрым движением рук взрыхлил копну набриолиненных волос на голове и, изобразив белоснежную улыбку, назвался:

– Вольдемар, —

и став вдруг серьезным, с вдохновением заговорив о том, что только художники могут почувствовать настоящую красоту и раскрыть ее в творческом порыве, он с пафосом изрек:

– В этом состоит смысл искусства, —

и, сделав брови домиком, вздохнув, Вольдемар тотчас просиял улыбкой счастливого человека, у которого в жизни нет проблем, и согласившись заглянуть к художнику в мастерскую и посмотреть на готовящиеся к выставке его новые работы, тем более идти было недалеко, едва переступив порог, от вони ацетона Мария брезгливо сморщила нос —

– Фу, —

и удивляясь царящему в мастерской бардаку – на полу, стульях, диване и даже на сером от пыли подоконнике валялись альбомы с репродукциями, черно-белые фотографии, мятые листы бумаги, карандаши, кроссовки, грязные носки, нестиранные футболки, пустые бутылки из-под вина, испачканная ветошь, остатки бутербродов, и только почетный караул стеклянных емкостей с растворителями и банками с отмокавшими кистями возле наполненного доверху тюбиками с масляной краской ящика соблюдал видимость порядка, да гордо застывший посреди мастерской мольберт взирал со всей строгостью на собранный возле него в кучу мусор, Мария не удержалась, чтобы не съязвить:

– Больше напоминает свинарник, —

и пока она изучала сиявшие свежими красками выстроившиеся вдоль стены холсты с морскими пейзажами, натюрмортами и обнаженными женщинами с узкими талиями и широкими бедрами, раскинувшимися на кроватях в позах богинь, небрежно махнув по полу веником, Вольдемар швырнул в ящик с красками грязные носки, кеды и трусы, отодвинул ногой стул и, посчитав, что в мастерской прибрано, взъерошив послушно вставшие дыбом волосы, задумавшись, ни с того ни с сего вдруг произнес голосом входящего в роль актера: ”да”, и заверив Марию, что настоящему художнику в мастерской нужна особенная, творческая атмосфера, которая служит источником вдохновения, устремив оценивающий взгляд в зеркало, после недолгой паузы с уверенностью добавив:

– Именно так, —

он умолк, и проводив до калитки Марию, вспомнив о делах, заторопившуюся и пообещавшую сообщить ему позже о своем решении насчет позирования для картины, Вольдемар надел спортивные штаны, набросил на загоревший торс вымазанный красками фартук и, всматриваясь в законченные полотна с закатами над пустынным морем и вызывавшими не меньшее ощущение прекрасного восходами солнца над уютными лазурными бухтами с безлюдными песчаными пляжами и перевернутыми шлюпками на берегу, с головой погрузившись в работу, спустя всего несколько минут он уже не видел ничего, кроме рождавшегося на холсте морского пейзажа с позолоченным рассветом берегом, утонувшим в мареве горизонтом и белевшим среди лазури парусом, одиноким, как человеческое чувство в поиске неуловимого мгновения ускользающей вечности, схваченное интуицией и переданное уверенными мазками еще не высохших на холсте красок, и не заметив, как пролетел день, когда стрелки на часах приближались к пяти, добавив в одном месте колорита, в другом – легких штрихов, Вольдемар еще немного поработал над плиссировкой, и вытирая тряпкой руки, сделав несколько шагов назад, окинув придирчивым взглядом задышавшую воздухом и светом картину, он повторил:

– Да, именно так, —

и было неясно, относились эти слова к картине или он всего лишь хотел еще раз убедиться в правильности принятого им в прошлом месяце решения одному, без жены, которую звали Вероника, уехать в Афродитовку, что осуществить было не так просто, ведь стоило Вольдемару впервые озвучить эту мысль в разговоре с Вероникой, как та, двумя неделями раньше обнаружившая на переднем сиденье машины прилипшие к велюровому ворсу длинные волосы какой-то блондинки, устроила ему сцену, переросшую в жуткий скандал, и с того дня вынужденный запастись терпением, не собираясь отказываться от принятого им решения, Вольдемар все свободное от работы время внушал жене, что его дальнейшая карьера художника, да что там карьера – вся его жизнь, и в том числе материальное благополучие семьи, а значит, и личное благополучие Вероники, зависит от этой выставки, на которой, с учетом площади галерейного зала, необходимо было представить на обозрение взыскательной публики, художественных критиков и телевидения, с которым все уже было заранее оговорено, не менее тридцати новых авторских работ, и, чтобы воплотить в жизнь этот честолюбивый замысел, у него просто нет иного выхода, кроме как, уехав в Крым и сосредоточившись на работе, ни на что не отвлекаясь, написать хотя бы десять новых полотен, но, несмотря на все приведенные Вольдемаром аргументы, которые могли бы убедить даже младенца, продолжая закатывать сцены и настойчиво пытаясь доказать мужу, что в Приазовье, где проживали ее родители, морские пейзажи ничуть не хуже, с той несущественной разницей, что гор нет, но ничего в итоге не добившись от Вольдемара, в ответ с холодной расчетливостью заявившего, что кроме моря ему необходим покой, который она гарантировать ему не может, доведенная до слез Вероника закричала, что в таком случае она не собирается сидеть дома одна и уезжает на отдых к родителям, а Вольдемар, если он хочет разрушить семью, пусть не удивляется обнаружив по возвращении пустую квартиру, и хоть звон от истерических воплей жены еще долго отзывался эхом в ушах Вольдемара, он мог поклясться, что к разводу Вероника морально не готова, и все ее претензии, слезы и громкие фразы – блеф и обычная хитрость, к которой прибегают женщины, и отвезя супругу на вокзал, на следующее утро Вольдемар машиной выехал в направлении Крыма, по дороге не забывая набирать номер Вероники, цедя слова нехотя отвечавшей в трубку чужим голосом, но, так как для себя он уже давно сделал вывод, что искусство требует жертв в прямом смысле, а не в переносном, даже утомительные семейные разборки, отнюдь не добавлявшие вдохновения, не заставили Вольдемара свернуть с избранного им пути, тем более, что иного выхода из создавшегося положения он не видел, и за три недели написав девять картин с оригинальными морскими пейзажами, ни один из которых не повторялся, а это было именно то, к чему он стремился и ради чего пришлось пойти на жесткий конфликт с женой, начав работу над десятой, к вечеру утомившись и сделав перерыв, чтобы дать глазам и спине отдохнуть, Вольдемар прогулялся в супермаркет, и вернувшись с полной сумкой, набитой сыром, ветчиной, колбасой, свежими фруктами, зефиром, халвой и несколькими бутылками сухого красного вина, усевшись в кресло и прикладываясь время от времени к стакану, всматриваясь в готовые к выставке работы, он провел весь оставшийся вечер в глубоких размышлениях, и лишь ближе к ночи, с трудом оторвавшись от кресла, на заплетающихся ногах он добрался до спальни и, не раздеваясь, рухнув на кровать и что-то промычав, через минуту заснул, и проснувшись в девять утра с тяжелой от похмелья головой, до обеда он не подходил к мольберту – выпитые вчера три бутылки вина давали о себе знать, и лишь во второй половине дня почувствовав облегчение, вспомнив о давнем желании поработать на натуре, быстро собравшись, он сел в машину, и не прошло получаса, как он устанавливал этюдник на безлюдной галечной косе, и взявшись за дело – первые же мазки удачно легли на холст, бросая полный вдохновения и поиска взгляд то на заходящее в позолоченном воздухе солнце, то на пустынный берег, Вольдемар уже заканчивал пейзаж, в котором оставалось устранить незначительные погрешности, как вдруг, услышав звук подъехавшей машины, оглянувшись на припарковавшийся неподалеку желтый «Мерседес», он увидел одетого в брюки и футболку высокого роста жгучего брюнета лет сорока, местного жителя, во внешности которого угадывалось что-то восточное, вежливо поздоровавшись с художником, представившегося:

– Дмитрий Бермудский, —

и пока, касаясь холста кончиком кисти, осторожными движениями Вольдемар добавлял к изображенному на картине пейзажу белевший среди голубой лазури одинокий парус, деликатно откашлявшись, нарушив молчание, Бермудский заявил:

– В жизни не видел более прекрасной картины, —

и выкатив глаза, пошевелив ноздрями и выразительно фыркнув, он встретился восхищенным взглядом с вытиравшим тряпкой кисточку Вольдемаром, всматриваясь в холст, охотно согласившимся, что таких морей нигде больше нет и такой красоты нигде больше не найти, и разговорившись с художником, Бермудский предложил Вольдемару продать картину, и хотя Вольдемар попытался объяснить столь экспрессивному ценителю прекрасного, что работа еще не завершена – не прописаны облака, небо и особенно море, и нет на полотне ни насыщенного солнечными лучами воздуха, ни играющей всеми оттенками палитры света в морских волнах, Бермудский был уверен, что на картине есть и свет, и облака, и воздуха уже так много, что просто самому хочется подойти к холсту и дышать, и произнеся эти слова, громко втянув в себя морской соленый воздух, с выражением лица человека, пережившего мгновение немыслимого наслаждения, Бермудский плавно выдохнул, и заявив Вольдемару, что до этой минуты он жил как слепой, не замечая красоты неба, моря, берега и волн, пока не увидел написанную Вольдемаром картину:

– Потому что я все время чем-то занят, —

будто оправдываясь, Бермудский поджал губы, смерил Вольдемара пылающим взглядом, от которого губы художника так же точно в ответ сжались, заверив Вольдемара, что он будет смотреть на эту картину каждый день, чтобы учиться восприятию прекрасного, и завещает делать то же самое детям:

– Когда они у меня появятся, —

Бермудский протянул деньги и, схватив холст, поспешил к машине, в тот же миг умчав со скоростью ветра, отражая в стеклах быстро удалявшегося “Мерседеса” багровые блики заходящего солнца, которые лишь на мгновение отвлекли Ефросинью Ивановну, сидя у окна в своей комнате на втором этаже прильнувшую к морскому биноклю, наблюдая за Харчуком, что-то мастерившим во дворе, а затем скрывшимся с длинным шлангом в сарае, как вдруг занавески колыхнулись, за забором что-то блеснуло и раздался такой силы взрыв, что от толчка в грудь Ефросинья Ивановна едва не выронила бинокль, и хотя она была потрясена апокалиптическим зрелищем поднимавшегося в небо огромного столба черного дыма, и взметнувшиеся над забором языки пламени вместе со снопами искр отражались в широко раскрывшихся зрачках Ефросиньи Ивановны, вцепившись в бинокль, она увидела, как примчавший не раздумывая на помощь Иванович бросился вытаскивать Харчука из дымящихся руин сарая, и как лежавшего у себя в саду на траве в позе покойника Харчука долго не могла привести в чувство бригада “Скорой помощи”, но если кому и не посчастливилось в тот день стать свидетелем события, встряхнувшего мерно текущий ритм жизни в Афродитовке, так это Вольдемару – вернувшись домой ближе к ночи, он немного выпил и лег спать, а на другой день, ломая голову в поисках оригинального сюжета для десятой по счету картины, решив, что нужно просто повторить ту, получившуюся довольно удачной, которую он накануне продал Бермудскому, Вольдемар вспомнил об одной неприятной для него закономерности, продиктованной рынком живописи, не делавшим никакого различия между повторявшимися полотнами, выполненными им на заказ за каких-нибудь два или три часа, и оригинальными картинами, в которых он всеми силами пытался выразить собственную индивидуальность, и взявшись за работу, в ожидании прилива вдохновения расслабив затекшую поясницу, пытаясь удержать в памяти ощущение бездны неба над кронами побронзовевших на закате деревьев, Вольдемар достал из кармана фартука замусоленную записную книжку и, перелистывая исписанные корявым почерком странички, вдруг подумал про Элен, с которой он случайно познакомился прошлой зимой в центре города у подземного перехода, когда, возвращаясь из книжного магазина, он едва не столкнулся с молодой женщиной лет тридцати очень яркой внешности, производящей с первого взгляда такое впечатление, что, мгновенно оценив ситуацию, Вольдемар сделал брови домиком и многообещающе произнес: