Катя Степанцева
Встретимся на Плутоне

Посвящается тому, кто обещал читать все мои книги.

Варя

Кис-кис «Весна»

Ну и задала нам Камбала Ивановна задачку: написать сочинение на тему: «Кем я стану, когда вырасту?». Вечно эти учителя как пристанут, не отвяжешься. Вот и родители туда же: «Варенька, надо уже сейчас определяться». А я, может, сейчас не хочу? Да и вообще, чтобы определиться, нужно из чего-то выбирать, посмотреть, кто, как и где работает, чем на работе занят и сколько за это получает. Разве нет? А я еще совсем ребенок. Мама запричитала: «Может, бухгалтером?», но математика – не мой конек, ну какой из меня бухгалтер? Я же через день свихнусь на этом бухучете. А папа тут же парировал: «В нашей семье нет ни одного врача, Нин! Пусть идет на зубного». Скажу как на духу, я от запаха зубного кабинета в обморок могу упасть. Не представляю себя в нем восемь часов в сутки. Раньше я с удовольствием вступала с родителями в спор, рассказывая все, что думаю о врачах и бухгалтерах, а сейчас только улыбалась, запивая свою задумчивость чаем с шестью ложками сахара. Кем я хочу стать? В идеале я бы вообще нигде не работала, да разве такое скажешь родителям или уж тем более напишешь в сочинении? Как начнут: «Как это так, Варенька, нигде не работать? Ты что же это, позоришь честь семьи? Дворником, может быть? А ведь тоже работать придется, помашешь лопатой – мигом передумаешь. Вперед всех побежишь на физмат или в медицинский». Дворником. Сколько раз меня им пугали? Не счесть. Принесла двойку: «Дворником, что ли, захотела стать?» Прогуляла урок: «Тебе лопату сейчас покупать или дождаться, когда школу закончишь?» Провалила тест: «Ну, дворнику незачем быть слишком умным». А может, и правда написать сочинение на тему: «Романтика профессии виртуоза лопаты и метлы»?

Я хихикнула от таких мыслей.

– Ты чего, Варюшка? – удивленно спросила мама, вытирая тарелки. Папа тоже задумчиво покосился в мою сторону, допивая кофе.

– Да так, – не желая уточнять, отмахнулась я. – Ладно, пока, я в школу.

Подхватив рюкзак в коридоре, я залезла в любимый пуховик, тщательно начистила старые ботинки и вышла из дома, осознавая, что сочинение буду писать на большой перемене. Не иначе. Зато будет возможность посоветоваться с одноклассниками и расспросить, кто как его написал.

Ник

Мне четырнадцать лет, и я уже убил человека. Год назад.

Нет, я не был на войне и не ходил с отцом на охоту, не тусовался с бандитами и не посещал тир. Так как же я докатился до этого?

Из своей школы пришлось уйти, слишком много слухов, слишком много шумихи, слишком много внимания. Я устал от внимания. И устал доказывать всем, что не опасен для их «бесценных детушек», которые сами готовы кого-нибудь если не убить, то довести до самоубийства уж точно.

Они рисуют «факи» на остановках, через слово плюются матом, ржут над тупыми, плоскими шутками, не нужно им связываться еще до кучи с таким ублюдком, как я.

Что мне еще остается, кроме как быть предоставленным самому себе? Себе и облакам.

Я твердо решил ни с кем не дружить в новой школе, никого не подпускать близко. Пусть они все держатся от меня подальше, как и я от них.

Скрипнула дверь. Мама, одетая в самый лучший свой брючный костюм, синий с белыми вставками, спросила:

– Ник, готов?

Черные блестящие волосы она уложила красивыми локонами. От нее пахло арбузом и счастьем.

– Готов. Может, обойдемся без дурацких церемоний?

Я намекал на то, что мама твердо решила отвезти меня на машине в школу. Что за конвой?

– Я просто подкину тебя по пути.

Я протестовал. Мама понимала мои чувства, но все равно стояла на своем: «Если мне приспичит отвезти тебя в школу, я возьму и отвезу. Я за тебя отвечаю до восемнадцати, так что будь добр, терпи. Просто хочу удостовериться, что все в порядке».

– Все в порядке, спасибо зарядке, – пробормотал я.

– Что?

– Да ничего, так, я о своем, – ссориться с мамой не хотелось.

Новая школа оказалась больше старой. Может, это и к лучшему, в старой все всё друг о друге знали и слишком много трепались, а здесь наверняка всем на всех плевать.

Светлые коридоры, окрашенные в бежевые и светло-зеленые тона, украшали рисунки к Восьмому марта. Каждый класс старался нарисовать мам, бабушек и учительниц красавицами. Некоторые были настолько красивыми, что только и оставалось вздохнуть: «Красота – страшная сила!»

Я изо всех сил делал вид, что не волновался, хоть желудок и сжимался в спазме. Парней беглым взглядом я насчитал штук десять, понятно, значит, здесь основная масса класса – это девчонки.

Пацан, за парту к которому я сел на литре, выглядел не шибко разговорчивым, перекинувшись парой слов. я понял, что он и сам здесь недавно и не влился еще в коллектив. Что ж, два новеньких – это уже кое-что. Внимание всех не сосредоточится на одном, а распределится на двоих.

Главное, не думать о том дне. Черт, я каждый раз себе это говорил. Каждый чертов раз. И каждый раз мои мысли возвращались к тому страшному событию, в котором я был виноват.

Варя

Клава Кока «Краш»

Мы с Никой сидели за первой партой на среднем ряду. Когда он вошел в класс, я закашлялась. Горло пересохло, ни вздохнуть, ни выдохнуть. Ника засмеялась и хлопнула меня по спине ладошкой, но старый бабушкин прием не помог. Я же не подавилась, чтоб от стука по спине перестать кашлять.

Он посмотрел на меня всего секунду, и прежде, чем его карие глаза скрылись за длинными черными волосами, спадающими на лицо, я подумала, что он самый красивый парень, которого я встречала в жизни. Не считая Кирилла Бледного, конечно.

Я кинулась к кулеру, стоявшему возле двери, и выпила почти целый стакан воды, боясь повернуться, чтоб не столкнуться с ним взглядом. Медленно боком прошла к своей парте, не поднимая глаз. Мне казалось, что он следит за каждым движением, но, когда я осторожно посмотрела в его сторону, он раскладывал учебники и разговаривал с Серегой Карповым. Невольно я засмотрелась, разглядывая его вздернутый вверх аккуратный нос, чуть приоткрытые губы, сухие, немного потрескавшиеся, будто у него насморк и ему трудно дышать носом. На уроках я сидела прямо, стараясь не шевелиться, всей кожей ощущая его присутствие чуть слева за спиной. Как в тумане я услышала его имя… и фамилию, которую тут же забыла. Я все повторяла и повторяла про себя: Никита. И это имя музыкой лилось в мое сердце, шептало и щекоталось там, грело душу, сжимало горло. Никита. Наш новенький одноклассник.

В каком-то полусне я услышала его рассказ на уроке литературы о том, что он мечтает стать пилотом и хотел бы поступать в летное училище, в свободное время он посещает кружок по конструированию моделей самолетов. Камбала Ивановна расплылась в улыбке и слушала его внимательно, кивая и повторяя его последние слова. У него был ровный мелодичный голос с приятным грассирующим «р». Не то, что у меня. Я вдруг стала разговаривать тихо и с придыханием. Я хотела сказать Нике, чтоб на Камбалу поглядела, но училка вдруг решила, что мне тоже хочется прочитать сочинение. Ника ее прервала, подняв руку. Она начала с того, что мечтала танцевать в клубах «Гоу-гоу», а родители ее отправляют учиться в кадетский класс.

– Вы только подумайте, какая из меня выйдет танцовщица, если я всю свою энергию убью на строевой подготовке?

Парни зашушукались, понеслись шуточки со всех концов класса.

Камбала Ивановна резко пресекла переполох и, под звонок, оповещающий о свободе, велела всем остальным, кто не читал сочинение вслух, сдать свои работы. А тем, кто не написал, обещала двойку с коэффициентом три. «Ой-е-ей!»

На перемене, еле увернувшись от потока ребят и девчонок, спешивших сдать свои работы, я сдавленно сообщила подруге о крахе всех надежд на хорошую оценку по литературе.

– Я же не написала ни строчки.

Упоминать о том, что собиралась посоветоваться с ней, а сама забыла из-за парня, который занял собой всю свободную оперативную память мозга, я не стала.

Ника расхохоталась и сообщила:

– Давай после уроков напишем и подкинем в общую стопку? Она ж все равно проверять будет вечером. Или вообще завтра.

Эта идея показалась мне разумной. Мы договорились после обеда быстренько накатать небольшое сочинение о мечте работать учителем литературы в средней школе. Надеюсь, Камбала мне этого не припомнит, когда я вырасту.

По дороге в столовую Ника как сквозь землю провалилась, а обещала, что быстренько достанет наушники из кармана куртки и вернется. Я ждала ее недалеко от раздевалки у доски с объявлениями и расписанием весенних конкурсов. Не удержавшись, громко спросила: «Ник, ты идешь в столовую или нет? Я уже сдохла тебя ждать…»

– Нет, иди без меня, я дома поем, – послышалось откуда-то сбоку.

Меня всю словно кипятком облили. Уши и щеки жгло огнем, ладони пылали, сжимая лямки рюкзака; колени подогнулись. Никита выглянул из раздевалки другого класса и смотрел, не мигая, не понимая, что я от него хочу. Часто дыша, я проворчала: «Вообще-то не тебя спрашивали», а потом, сгорая от стыда сама себя мысленно одернула: «Какая же я дура! Он впервые со мной заговорил, а я его отшила!»

Ник

Люди обманывают мои ожидания. Новичок, с которым я познакомился на первом же уроке, только сначала показался нелюдимым. Спустя десять минут, как мы познакомились, пацан разговорился, сообщив, что его зовут Серега. Он не пользовался популярностью в классе и обрадовался, что с ним сел хоть кто-нибудь, потому что все остальные его не слишком привечали.

– Класс-то хороший. Беспроблемный. Дураков и борзых нет, но и с распростертыми объятиями никто не кидается, – рассказывал мне сосед по парте.

Меня это вполне устроило. Не хочу ни с кем сближаться, от этих мнимых друзей мне легче не станет, а у них будет шанс втереться в доверие и потом ударить. Сильнее всего бьют близкие люди, и в тот самый момент, когда от них не ждешь. Предательство друзей – самое страшное, что может случиться в жизни. «Больше никогда не заводи друзей».

Эту фразу я записал уже раз сто, не меньше, но каждый день напоминал себе о ней, записывая снова и снова.

На перемене, пробегая мимо меня, одна девчонка наступила на ногу. Я чуть не взвыл от каблука, вонзившегося в пальцы. Ботинок, конечно, спас положение, сиди я тут с голыми ногами, пришлось бы ехать на скорой с переломом. А эта дура только глазами похлопала, ухмыльнулась и гордо удалилась. Сидела потом в стайке таких же разряженных тупиц и глазами стреляла в мою сторону.

– Слушай, – сказал Серега на перемене между четвертым и пятым уроком, – может, и домашку будем вместе делать?

Я кисло улыбнулся и сказал, что сегодня не получится, очень болит живот, не заразить бы Серегу ротавирусом.

– Ну, если у тебя эта хрень, то я уже заразился, – оптимистично возразил он. – Может, в столовку сходим? Поешь, и все пройдет.

По опыту столовки старой школы этот поход не сулил мне ничего хорошего. Столовский чай пах тухлыми тряпками, а вилки и ложки я бы без перчаток лучше не трогал. Помню, как одна девчонка заявила поварам, что нашла в рисе гвоздь, ей ответили: «Что ж нам теперь, из-за тебя всю крупу перебирать?» Ее подружки шутили, что в рисе просто оказалось слишком много железа, а подрастающему организму оно ох как нужно.

– Серег, без обид, я не очень компанейский парень, – попытался отбиться от назревающей дружбы я.

Серега вроде все понял и даже отстал, следующие два урока прошли в напряженном молчании, но после очередного звонка он как ни в чем не бывало сказал:

– Поможешь мне с уравнениями? А то я в них не секу…

Так и хотелось сказать: «Я свою позицию уже обозначил, если кто-то не понял, я не виноват», но язык не повернулся, особенно глядя в несчастные глаза Карпова.

После уроков я немного побродил по новой школе. От нечего делать уселся на окне возле туалета. В класс, в котором мы занимались на первом уроке, то и дело кто-то заходил. Девчонка, что наступила мне на ногу, тоже крутилась неподалеку, а потом куда-то делась. Ее я сразу приметил: короткая модная стрижка, серая толстовка с Наруто из второго сезона и короткая джинсовая юбка. Вся из себя «фефочка», как говорит мама. Как правило, с такими, кроме как о модных шмотках и школьных сплетнях, говорить больше не о чем.

Она возникла из ниоткуда, вот шли мимо только два парня, я моргнул, и тут она.

– Давно за мной следишь?

– Э-э-э… что?

– Ой, да ладно, я так и поняла, что жутко нравлюсь тебе, так уж и быть, можешь проводить меня сегодня домой.

От такого поворота событий я невольно опешил. Я слышал, что наглость города берет, но не ожидал, что так стремительно.

– Прости, не помню, как тебя зовут…

– Даша. Даша Беркович.

Она улыбалась так мило, и так плотоядно, что я растерялся. Убить час на выслушивание Дашиных новостей о школе и классе, или того хуже, на еще более пустой треп, совершенно не хотелось. Уж лучше с Карповым домашку делать. Хотя нет. Здесь ничего лучше нет.

Я сообщил, что страшно тороплюсь домой, потому что мама заболела и кот… давно не ел.

Я спрыгнул с окна и чуть не напоролся на Карпова, задумчиво плетущегося по коридору, резко развернулся и бросился бежать.

Что ж, первый день прошел неплохо. Именно поэтому я сидел в чужой раздевалке и ждал, когда мои одноклассники уйдут домой, чтоб за мной никто из них не увязался.

Из коридора послышалось:

– Ник, ты идешь в столовую или нет? Я уже сдохла тебя ждать…

Вот прилипала…

Варя

Kara Kross «Блогинг»

– Ника, – протянула ему руку подруга.

– Ник, – ответил он и пожал ее узкую ладошку.

Они так еще стояли какое-то время, а потом рассмеялись:

– Ну и как нам с тобой существовать в одном классе? Нас же вечно путать будут?

– Придется тебе привыкать быть Вероникой, – встряла я и добавила самым елейным голосом, который только был в моем арсенале: – Ну что, Вероничка? Может, пойдем уже?

– Конечно, Варежка, пойдем, – уколола она в ответ. Знает ведь, что меня бомбит от этого прозвища. Настроение вмиг испортилось. Ника появилась в разгар нашего затянувшегося пробуравливания друг друга взглядами и мигом заполнила собой все пространство. – А ты правда летчиком решил стать? А я вот самолетов боюсь. А Варька вообще не знает, кем будет работать. В столовой, кстати, не обязательно есть, мы вот там все время чем-то интересным занимаемся.

Мне хотелось провалиться под землю. «Она специально, что ли? Вот зачем меня позорит? Ну я ей покажу еще!» Я свирепо разглядывала расписание, буквы расплывались.

– Что-то у меня нет настроения писать сочинения сейчас, – вяло отмахнулась я, сделав упор на слове «нет».

– Ну ты чего! Камбала же порвет, а потом мама…

– Камбала? Это кто? – спросил Никита, убрав за уши волосы, доходящие до середины скулы.

– Ну русичка, ты же видел, какое у нее лицо, глаза вечно выпучены, а рот открыт. И когда злится, она еще руками так смешно всплескивает, как плавниками. Кстати, ее вообще-то зовут Анна Амирановна, но между нами Камбала Ивановна. Только при ней не ляпни…

Я встряла в эту милую беседу, желая избавиться от Никиты, которого так пыталась удержать Ника. Сразу ведь видно, вон как перед ним расстилается.

– Я все равно не знаю, что писать.

– Ой, Варька, конечно, тот еще блогер, двух слов связать письменно не может, так и приходится ей все помогать…

– Ник, ты, по-моему, уже заговариваешься.

– А что такого-то?

– Ничего.

Зазвенел звонок прямо у нас над головами, разрывая мозги на части. Я дернула ее за руку и, сердито, развернувшись, потащила подругу в другую от столовой сторону и зашипела, как змея из «Гарри Поттера»:

– Не надо при чужих людях обо мне так говорить…

– Как?

– Не знаю, вот так… – Я передразнила, сильно коверкая слова, язвительным тоном: – «Варька у нас тот еще блохер».

Сердце колотилось так сильно в груди. Похоже, разволновалось не на шутку. Я осторожно оглянулась, Никита ушел. «Боюсь даже предположить, что он обо мне подумал».

– Ой, покраснела вся!

– Мало ли кто тут покраснел, – проворчала я. – Будешь помогать писать или нет?

– Ну, конечно, буду! А ты обещай, что будешь самым лучшим и расторопным помощником шеф-повара на кулинарном поединке!

– Торжественно клянусь.

Ника обняла меня за плечи и потащила в столовую.

– Ну что! Кем ты у нас там станешь, когда вырастешь? Литератором?

– Блогером, – буркнула я.

Мы писали минут сорок, не меньше, я уж хотела поставить точку, но подруга все продолжала и продолжала вещать, выдавая все новые и новые перлы. Моя любимая ручка в виде кошачьей лапки скрипела под рукой, старательно выводя буквы, я радовалась, следя за мыслью Ники, красной нитью, протянутой через все повествование. Как же здорово у нее получалось! Я вот так не могу, мысли мои путаются, и если я начну писать про какого-нибудь Чингачгука, то закончу обязательно рецептом морковно-яблочного пирога.

Ник

Мы все носим маски, носили до этого и будем носить после. И я сейчас не о масках от ковида. Я о других… Тех, которые мы надеваем для чужих людей. Невидимых, к которым я долго не мог привыкнуть.

Я много наблюдал за людьми. Вот, например, соседи. Ночью, лежа в кровати, я долго слушал, как сосед этажом выше орал на жену, обзывал ее последними словами, слышал звуки потасовки и звон разбитой посуды. Утром же он, чисто выбритый, аккуратно одетый и застегнутый на все пуговицы, излучал спокойствие и уверенность. В глазах читалось: «Вижу цель, не вижу препятствий». Кто он для других людей? Уважаемый коллега, приятный собеседник, верный друг, чей-то строгий, но справедливый начальник. А бабулька из первого подъезда? Брови мохнатые вразлет, на голове «блин» (мама так называет берет), в глазах вселенское зло, губы изогнуты в брезгливой мине. А сама гладит котиков и корм им выносит. И каждую собаку во дворе приветливо встречает, птиц кормит, ну не бабка, а ангел.

Размышляя, я готовил любимый мамин салат. Она часто хвасталась, что в ее рецепте есть секретный ингредиент, от которого обычная «Мимоза» становилась изысканнейшим блюдом. Никто из друзей семьи не мог угадать, отчего мамин салат такой нежный, а все дело в масле. Мама замораживала кусок сливочного масла в морозилке, а потом терла его на ошпаренный и остуженный лук.

Уложив салат слоями в глубокую миску, я поставил его на окно. Темно уже, в доме напротив свет в окошках, у кого-то мелькали картинки в телевизоре, кто-то до сих пор не разрядил елку, ничего, что март на улице, а кто-то явно развел огород на окне, о чем свидетельствовала насыщенно-розовая подсветка. Взгляд скользнул с окон дома напротив к подъездам, а от них к парковке, там возле фонаря стояли двое. Ветер развевал волосы женщины, и белая юбка ее колыхалась на ветру, как будто эта женщина не на земле стояла, а плыла на корабле. И все вокруг нее колыхалось и волновалось. «Как будто в бурях есть покой…»¹ – вспомнилась строчка из школьного стихотворения.

Я вернулся к холодильнику. Мама рассказывала, что в детстве очень любила бутерброды-кораблики. Причем они не выглядели как-то особенно, просто хлеб, масло, сыр. Почему они назывались корабликами? Я достал масло, медленно намазал его на хлеб. А потом вытащил квадратики сыра в индивидуальной упаковке, снял ее с одного кусочка, нанизал его на зубочистку, расправил и поставил этот парус на хлеб с маслом. Маслиной украсил. Будет толстенький моряк.

Скрипнул ключ в замочной скважине, а потом завозился, заскрежетал радостно. Я бросился встречать маму, наверняка ведь устала с работы.

Она пришла не одна. Пряча глаза, за ее спиной стоял мужик, он снял обувь и поставил ее возле обувницы, деликатно кашлянув. От неожиданности я попятился и врезался в дверной косяк. Мужик как мужик. Одет опрятно: из-под синего свитера виднелся светло-голубой воротник рубашки, на ногах джинсы и черные носки. На руке часы. И кольцо.

– Никитка, ты чего не спишь? – весело спросила мама.

– Так я… э-э-э, тебя ждал.

– Так вот ты какой, – сказал мужик и протянул руку. Пожал крепко, по-мужски. Похлопал меня по плечу, замялся, не зная, куда девать руки.

– Иди ложись, а мы на кухне посидим, нам есть о чем поговорить. – Мама потащила мужика на кухню, даже не объяснив, кто это и как его зовут.

Я демонстративно взял ведро под раковиной, решительно подошел к столу и сгреб все бутерброды и салат в мусорку.

– Ничего себе восстание пупсиков, – отметила мама, а потом, как бы извиняясь, сказала мужику: – Не обращай внимания, небольшой бунт на корабле.

Я хлопнул дверью своей комнаты и упал на кровать. Не покидало чувство, что я веду себя как истеричная девчонка, но что мне делать? Устраивать скандал еще более не по-мужски.

Я лежал один в темноте и долго не мог сомкнуть глаз. Во-первых, не верилось, что мать так легко забыла все, что с ней было совсем еще недавно: ревность, побои и совершенно дикие условия жизни в полной зависимости от другого человека; во-вторых, не верилось, что я ничего не сказал сейчас. Снова ничего не сказал и ничего не сделал. Как тогда. Но имею ли я право приказывать ей? Устроить скандал, выгнать этого человека, поставить ее перед выбором: или он, или я?

Черной дырой разрасталась в груди тревога. В нашем доме снова не пойми кто.

Варя

Пошлая Молли «Контракт»

Из кухни слышались голоса и доносился запах кофе с молоком. Родители говорили громко, мама, волнуясь, перебивала отца. Я прислушалась, пытаясь понять, о чем такой оживленный спор.

– Почему они слушают песни группы «Пошлая Молли»?

– А что там за песни?

– Ну… всякие пошлые…

– А почему мы в их возрасте слушали «Красную плесень»?

– В их возрасте?

– Ну… плюс-минус. И ведь выросли хорошими людьми.

– Плюс-минус.

Понятно. Родители решили послушать мой плей-лист². Я медленно сползла с кровати и просочилась в ванную комнату, включила воду потихоньку, чтобы родители не сразу заметили мое присутствие. Но дослушать разговор не удалось, он, видимо, сам собой сошел на нет. После чистки зубов и умывания я снова перетекла в свою комнату и долго копалась в шкафу, пытаясь найти хоть что-нибудь нормальное в своих шмотках, но все, что там находилось, жутко не нравилось. Все было старое и сто раз уже ношеное, и если раньше меня это ничуть не смущало, то теперь все изменилось. Как идти в школу в обносках, когда там он?

Раньше я бы сразу позвонила Нике, и она бы уж точно посоветовала что-нибудь или притащила что-то свое. Но сейчас звонить нельзя. Засмеет. Да и, похоже, он ей тоже очень понравился. Хотя… Она не раз говорила: «У нас вкусы разные». Конкурировать с Никой мне казалось глупым и совершенно бесполезным делом, оставалась надежда, что ее симпатия мне только показалась. Я восхищалась ее тонкими чертами лица, длинными густыми ресницами, словно наращенными. Восхищалась ее густыми русыми волосами. Хотя у меня самой были не менее густые светло-русые волосы до лопаток.

Толстовку с надписью Gamer отмела в сторону. Помню, Ника вроде бы говорила, что, если не знаешь, что надеть, выбери рубашку, топ и джинсы. Или платье? Нет! Только не платье, тогда точно все догадаются.

Однако же я плелась на уроки в черном платье в мелкий белый цветок и черных колготках. Правда, к нему отлично подходил чокер с буквой В, красиво и плотно прилегающий к шее. Хрустя сапогами по снегу, я предвкушала пятерку по литературе и тайно надеялась, что наряд сочтут уместным для такого случая, ведь мы с Никой вчера отлично потрудились.

На улице бушевала метель. Это только из окна выглядит загадочно и красиво, когда ты лежишь под одеялом и любуешься буйством природы в тепле и сухости. А когда пробираешься сквозь пургу в школу, то красота не так очевидна. С неба неслись огромные пушистые снежинки, забиваясь в нос, рот, слепя глаза. Лишь бы тушь не потекла. Зима, похоже, забыла, что она весна. По календарю уже второе марта, и совсем недавно все таяло и текло ручьями, сегодня же все изменилось.

До школы можно было дойти пешком или доехать одну остановку на общественном транспорте. Я промокла и продрогла уже настолько, что готова была идти обратно домой и опоздать на первый урок, а то и вовсе не пойти ни на один, но тут очень вовремя подъехал автобус. В теплом его нутре чувства мои оттаяли, и доехала до школы я уже бодрее, чем могла бы.

Десятки голосов шумели, орали, говорили одновременно. Началка бегала и путалась под ногами, закидывая шапки друг друга на люстры. Ника не отвечала на телефон, бесконечное количество длинных гудков оставалось без ответа.

– Что у тебя с лицом? – спросила Настя Лапшинова, когда я почти уже разделась, оставалось только ботинок снять.

Я, стараясь не смотреть ни на кого вокруг, пробралась к зеркалу. Тушь, конечно же, поплыла, и я была похожа на капитана Джека-Воробья. Жалкое зрелище. Кое-как вытерев глаза влажной салфеткой, я поспешила вместе с толпой на урок, под рев звонка и гул десятков голосов.

Камбала Ивановна была не в духе. Ее заплаканное лицо, красное, с белыми прозрачными бровями и выпученными глазами, тревожно оглядывало класс. Все уже успели выложить учебники по литературе и встать возле парт. Остановив взор на мне, учительница произнесла:

– Сейчас родители не сильно занимаются воспитанием, решив, что достаточно родить ребенка и выпустить его в приличное общество. Пусть оно как-то само занимается. Да, Ершова? А потом жалуются на рост преступности и безработицу.

Я замерла, глядя непонимающе на учительницу. Весь класс тоже молчал. Раздался стук в дверь.

– Да-да, – сказала Камбала и, повернувшись к двери, добавила: – Войдите.

Ник

Я увидел ее на подходе к школе. В черной кожанке и голубых джинсах, она не шла, летела сквозь вальс белых хлопьев, спускающихся с небес. Волосы прятались под кепкой, а глаза были похожи на небо после шторма. Неужели плакала? Наверняка кто-то обидел. Вот бы взгреть того, кто ее расстроил.

Пока я размышлял, девчонка скрылась в дверях школы, а из-за угла вырулил Карпов. Он шел, глядя в телефон, и никого не замечал вокруг, запнулся, чуть не врезался в такую же поглощенную телефоном женщину, чуть не выронил свой, поймав его в воздухе за пару секунд до падения на асфальт. Надо сваливать, пока он меня не заметил. До урока еще двадцать минут, пережду на третьем этаже, вряд ли Серега вздумает меня там искать.

На третьем этаже я уверенно двинулся в сторону туалета. Где еще провести оставшиеся минуты, как не там? Кто-то схватил меня за руку и больно дернул к окну. Заслонив нас газетой, Ника делала вид что читает, рядом с ней лежали кожанка, кепка и джинсовый рюкзак, весь увешанный значками. Девчонка жевала жвачку и болтала ногами. Краснота вокруг глаз еще не прошла.

– Газета «Мой город – Кострома»? – только и сумел удивленно проговорить я.

– Тише, – не поднимая глаз, ответила девчонка. – Если не хочешь, чтоб нас запалили однокласснички, молчи.

Я не хотел.

От нее пахло клубничной жвачкой. Волосы спадали на лицо, закрывая ее от слоняющихся школьников. Ну и пресса отлично выполняла роль щита. Мне не очень удобно было стоять столбом за газетой, поэтому я положил рюкзак на подоконник и залез к однокласснице на окно.

– Как… э-э, дела, Вероника?

Отличное начало, чтоб ни с кем не подружиться.

Ника проткнула меня взглядом и ничего не ответила. Только газетой зашуршала громче, перелистывая страницы. Здесь были только я и она, отгороженные от других людей огромными шуршащими листами, пахнущими типографской краской.

– Мы за кем-то следим? – спросил я, выглядывая из-за газетных полос. – Чувствую себя детективом из советских фильмов.

– Нет, мы ищем путешественников во времени.

Фраза была сказана с сарказмом. Ника не отрывала взгляд от объявлений. Я даже заподозрил, что где-то там, на страницах, проделана дырка, в которую она за кем-то следит. Не читает же она в самом деле?

– А ты чего на урок не идешь?

– А ты?

– А ты?

– А тебя затыкали коты.

– А тебя собаки!

– Ой, все, иди куда шел.

Ника сложила газету. В глазах блеснуло разочарование. Что-то с ней было не так. Я самым проникновенным голосом спросил:

– Вера…ника, домашку, что ли, не сделала? Хочешь, дам списать?

Ника фыркнула и закатила глаза:

– Еще раз назовешь меня так, я тебе руку сломаю.

– Упс. Это будет эпично.

Прозвенел звонок, ошалелые школьники ломанулись в кабинеты. Коридор опустел, мы остались вдвоем. Сердце отстукивало ритм в ушах.

– Если захочешь рассказать, что случилось, я… Не уверен, что смогу помочь, но хотя бы… может…

Мой голос звучал громко в тишине, и я постарался снизить его к концу невнятного предложения. Уголки губ у Ники дрогнули и опустились в трогательно-обиженной мине. Чуть выдержав паузу, Ника сказала:

– Я тут в туалете занятный разговор подслушала. У Камбалы Ивановны резинки вчера в сумке нашли и засняли. Ролик видел?

Я понимал, что она нарочно переменила тему, но не чувствовал, что могу и хочу настаивать на душевном разговоре. Я бы лучше провалился на второй этаж сразу (желательно) в кабинет литературы.

– Нет. Не видел. Резинки… Для волос?

– Ой, ну конечно для волос, у преподши в сумке! Для чего ж еще. И на этом дело не кончится, уж поверь мне. Следующая физичка. Она из тех, кто орет на каждом углу: «У меня два высших образования, а вы еще в жизни ничего не добились!», зато перед родителями сама лебедь. – Ника сложила руки на груди и сделала умиленное личико. – «Ваши детки такие умненькие!» Слышал бы ты, как она орала, когда ей в прошлом году эти умненькие подложили резиновую какашку на стул. Как сирена.

Мы рассмеялись.

– Может, на урок все-таки пойдем? – спросил я и спрыгнул с окна. Подал ей руку. Ника схватила протянутую ладонь крепко, подалась вперед, дернулась, но прыгнуть не смогла. Я держал ее крепко обеими руками, тянул на себя, девчонка сидела словно приклеенная.

– Черт, все хуже, чем я думала, все-таки вляпалась.

– Что ж ты сразу не сказала?

– И что бы ты сделал?

– А ты?

Ника оглядела коридор.

– Уж явно не это, подержи-ка газету. – Всучив мне прессу, Ника поинтересовалась: – Смотреть будешь или отвернешься?

Я из вежливости повернулся к ней спиной. Трещала материя. Вжикнула молния. Ника долго кряхтела, пыхтела и возилась на подоконнике. Спрыгнула.

– Что ж, иногда физкультура очень кстати, – сказала она. – Поворачивайся уже.

На подоконнике сиротливо лежали свисающие вниз джинсы. Ника стояла в голубой блузке и черных шортах. Если не приглядываться, можно было даже подумать, что так и задумано.

– Еле дождалась, блин. Ну точно, суперклей.

– Ну и как тебя угораздило?

– Да так, есть одни, дебилоиды гиперболоида. Осталось последнее, подожди-ка.

Ника достала из рюкзака тетрадку, вырвала листок и написала:

«Я буду мстить, и мстя моя страшна».

– Что-нибудь добавишь? – спросила у меня, протянув ручку.

Я приписал: «Будешь плохо учиться, тебя тоже похитят инопланетяне». Ника хихикнула и добавила ниже: «Встретимся на Плутоне», достала булавку и приколола записку к джинсам.

Варя

Следы «Дота два»

Разбирательство шло почти два часа. Конечно же, вызвали в школу родителей. Мама перепугалась не на шутку. Отец выглядел спокойно, постукивая костяшками пальцев по столу директрисы.

– Я так и не понял, в чем вы обвиняете мою дочь?

– Ну как же! Вот! – Камбала трясла тетрадкой у родителя перед носом и вдруг разревелась. – Это что же, мне из-за этих блогеров из школы теперь увольняться?

Тоскливо звякнула крышечка на графине, из которого директриса налила полный стакан воды, воду передали русичке. Та, всхлипнув еще пару раз, жадно отхлебнула и, вскрикнув, выдала:

– Гнать! Гнать таких надо! Наснимают в блоги свои поганые. А мне теперь что же делать?

Я сидела на стуле, боясь поднять глаза и еле сдерживая слезы. Казалось, что они хлынут, как только я посмотрю на кого-нибудь. Я сидела сгорбившись, разглядывая узор линолеума, который причудливо сливался в неясные очертания из-за стоявших в глазах слез.

– Да-да, куда деваться нам, педагогам? – включилась директриса. – Учительницу, слышали, уволили за то, что дети увидели, как она выбирала себе белье? А другую за фото в купальнике. А тут такой скандал!

– Так, а дочь-то моя причем? – не выдержал отец.

– Вот! Выложили в Инстаграме обыск сумки учительницы и обнаружили там презервативы…

– Так это же хорошо! – воскликнул отец, – Хороший пример подаете подрастающему поколению!

– Это не мои! – взвизгнула Камбала, – Подкинули!

– Ой, да что ж вы так убиваетесь?

– Дискредитировать педагога легко, а как мне потом репутацию свою восстанавливать?

– Дочь-то моя тут причем? – теряя терпение, бухнул по столу отец.

– Вот, читайте, – Камбала швырнула на стол тетрадь. – «Кем я хочу быть, когда вырасту»: «известным и знаменитым блогером», «снимать пранки и вирусные сторис, писать прикольные посты…»

Все взгляды обратились ко мне. Мама охнула:

– Варь, это правда?

– Нет! В смысле, да. Я уже совсем запуталась.

Ком подкатил к горлу так быстро, что я разревелась. Я же думала, что получу пятерку за то, что выбираю сама, чем хочу заниматься, а не иду на поводу у взрослых.

Директриса заговорила мягко, но твердо, будто уговаривая.

– Мы просмотрели записи с камер наблюдения, отпираться не стоит. Да, камеры у нас стоят только в коридоре, но там все записано: кто входил в кабинет, кто выходил. Последними в кабинет входили вы с Донской. Что вы там делали? Похабщину эту снимали?

– А что, там разве не видно, кто снимал? – тихо спросила мама.

– Нет, не видно: профиль незаполненный, видео только одно, на видео только руки, сумка преподавателя и кабинет. Варя, полиция все равно найдет тех, кто это сделал. Если это вы с Вероникой, лучше сразу сознаться.

Я не могла ничего сказать. Меня возмущала сама постановка вопроса. А еще что все вышло вот так позорно. Что весь класс теперь обо мне подумает? Что Никита обо мне подумает? Что родители сейчас обо мне думают?

Я рассказала, что мы с Никой сочинение писали, а потом приходили его в стопку подложить. Идея о блогерстве возникла спонтанно, и никакого отношения к ролику не имеет, и все это сложилось случайно, хоть в это и сложно поверить. Где Ника сегодня, я не знаю, она трубку не берет.

Директриса грозилась поставить на учет в детской комнате полиции за такие глупые шутки, я рыдала и клялась, что не имею отношения к этому розыгрышу, что он не логичный и я бы не стала писать сочинение про блогера и тут же снимать ролик.

Домой мы с родителями ушли в совершенно разрозненных чувствах. Я звонила Нике несколько раз, но она так и не взяла трубку. Я написала смску: «Позвони, как только сможешь».

Родители шли притихшими. Я думала, что будет скандал, но мама обняла меня перед сном и сказала: «Не важно, кем ты станешь, когда вырастешь: врачом, космонавтом, водителем троллейбуса или даже… дворником. Главное, чтобы ты стала хорошим человеком».

Ник

Как быстро я предал все свои принципы, которые каждый день прописывал в блокноте:

«Никогда ни с кем не сближаться. Никогда ни с кем не дружить».

Прошла пара дней, а я думаю, как там Ника? Ищу ее в толпе. Она так и не пошла на уроки. Мы решили разделиться, чтобы не вваливаться на литературу вместе, а потом как закрутилось все, завертелось. Я оторопело глядел, как на моих глазах разворачивается самый нелепейший спектакль из всех, когда-либо виденных в жизни. Русичка утирала слезы, директриса поджимала губы, обсуждали какой-то нелепый ролик и двадцать упаковок презервативов. У Никиной подружки, забыл, как ее зовут, от слез лицо распухло. Сама Ника как сквозь землю провалилась, а то бы тоже стояла тут зареванная и красная. И чего к ним прицепились? В тот день в кабинете кого только не было после уроков. Я же помню! И девчонки наши там крутились, и кто-то пиццу приносил, и физрук, рассеянно оглядывающийся по сторонам, заглядывал. Ну ясно, что на физрука никто бы не подумал. После уроков за мной все-таки увязался Карпов. Мы шли от школы вроде как вместе и вроде как по отдельности. Он то отставал чуток, то догонял. Мы шли, оставляя следы на тонком снежном покрове. Мело, зима никак не хотела уходить, уступить время весне. Ветер свистел в ушах, а я, как назло, не надел шапку. Карпов что-то говорил, но я не слышал, что именно. Вырвался из своих мыслей где-то на середине карповского потока сознания.

– Я всегда мечтал о собаке, но родители ни за что не соглашались. Тут маму осенило: давай-ка, говорит, свозим нашего парня на жизнь настоящую поглядеть.

– Ну? – без всякого энтузиазма поддержал разговор я.

– Что ну? Вот и свозили. А в приюте знаешь сколько собак?

Я не знал, но и спрашивать не хотел. Видел, что Серега выжидает, и не хотел поддерживать его треп, может, он поймет, что мне неинтересно, и заткнется наконец?

– Ну, сколько? Как ты думаешь?

– Я вообще не думаю!

Серега не ожидал такой бурной реакции.

– Ладно, чего орать-то. Ну неинтересно тебе, так и скажи.

Он развернулся и пошел в обратную сторону. К школе. А я вдруг подумал, что он мог бы мне помочь. Зачем я его так грубо заткнул? Все равно мне не с кем больше посоветоваться: мама вечно на работе, отца у меня сроду не бывало. К бабушке с дедом с таким вопросом не пристанешь, да и живут они в другом городе, не звонить же из-за таких пустяков?

– Эй!

Он не обернулся.

– Серег! Забыл спросить у тебя кое-что!

Я догнал Карпова, нерешительно хлопнув по плечу.

– Че тебе?

Карпов смотрел сердито. Я даже на миг решил, что не скажу ему ничего, что зря я его позвал. Шел бы лучше домой да погуглил свой вопрос. Я готов был развернуться и убежать сломя голову, но Карпов ждал. Не трогался с места, ничего не говорил. Он стоял, сняв с плеча рюкзак, и просто ждал.

– Я не очень общительный человек. Все дело в… старой школе. Мне иногда кажется, что я никогда уже не смогу никому доверять… – Я вздохнул. – Если бы ты хотел подружиться с одним человеком… то… – Мне духу не хватало закончить предложение.

– То я бы подружился, – закончил за меня Серега.

– Как?

Карпов смотрел на меня недоверчиво. Зря я его остановил. Нет от него никакого толку.

– Ну не знаю, сходил бы вместе с этим человеком куда-нибудь. Туда, где было бы обоим интересно.

– А как понять, где ей интересно?

Я понял, что проговорился, слишком поздно. Серега широко улыбнулся и, заговорщицки подмигнув, ответил:

– Спросить. Если у нее боишься, то у ее подружки спроси. Путь к сердцу девчонки лежит через ее подружку.

Вечером я долго сидел на кухне один, мама сегодня на дежурстве в больнице, поэтому никто не мог меня загнать спать пораньше. Соседи сверху снова орали, выясняли отношения. Какая-то женщина визжала, слышались звуки сдвигания мебели, мужской бас.

Про подружку Карпов прав, но если я к самой Нике не представляю, как с расспросами подойти, то к ее подружке и подавно. Да и вообще дурацкая это идея! Дурацкая. Мне бежать от нее надо без оглядки, я же сам решил: «Никогда ни с кем не дружить, никогда ни с кем не сближаться». Я взял несколько альбомных листов и уселся писать: «Никогда ни с кем не дружить». Я исписал штук двадцать, пока не устал. Руку ломило. Весь пол вокруг был усеян скомканными исписанными листами. Я собрал бумагу, разодрал в клочки и засунул в пакет, вспомнил про выброшенный вчера салат и бутерброды: если они там еще немного полежат, будут вонять. Заскочил на кухню и собрал под раковиной мусор, сунул ноги в старые разношенные кроссы и вышел на площадку. Двери наверху открылись. Женский голос орал:

– Не нужен он мне, поняла?!

Мимо меня пронеслась девчонка, чуть не сбив с ног. А сверху ей вдогонку пролетел джинсовый рюкзак со значками.

– И вещи свои вонючие забери! Чтоб ноги твоей здесь больше не было!

Хлопнула входная дверь подъезда. Я поднял рюкзак. До боли знакомый джинсовый рюкзак, увешанный значками.

Я припустил быстрее, вдруг удастся догнать, если девчонка недалеко ушла. На крыльце стояла Ника и плакала.

– Эй, – я протянул ей рюкзак. Девчонка шмыгнула пару раз носом и замолчала. Рыдать при посторонних – такое себе дело. Дурацкое. Это я понимал.

– Плохой день? – спросил, даже не ожидая ответа. Ответ и не последовал. Ника разрыдалась снова, и я не знал, как и чем ей помочь. Только стоял как дурак, с двумя пакетами мусора и девчачьим рюкзаком.

За спиной хлопнула дверь подъезда, вышел грузный мужик в синих трениках и белой майке. Что-то в его взгляде и сдвинутых кустистых бровях мне не понравилось. За ним выскочила в разноцветном халате девчонка, ее я узнал, одноклассница. То ли Настя, то ли Лена. Лапшова, что ли?

– Пап, не надо! Пойдем! – тянула она его за руку.

– А еще раз придешь сюда, ноги вырву…

В сердце вспыхнуло пламя. Я развернулся и, бросив все, что занимало руки, подошел к мужику. Я был ниже его на голову и меньше в четыре раза, но не боялся совсем. Таким нельзя показывать страх.

– Только попробуйте… вырвать.

В моем голосе звучала максимальная злоба и агрессия, какую только можно вложить в голос. Внутри я дрожал, как тогда, давно, как в тот день, который хотел забыть. Я не знаю, что заставило мужика отступить. Он сплюнул, злобно зыркая глазами. Его лицо пылало бешенством. Девчонка, то ли Настя, то ли Лена, схватила его за руку и потащила в подъезд.

Они ушли. Меня трясло, и только поэтому я молчал, голова кружилась, и казалось, что меня вот-вот вырвет. Я наклонился подобрать пакеты, а Ника вдруг обняла меня. Неловко, нелепо, порывисто. Я выпрямился. Ее руки на плечах, мокрые щеки, дыхание. Все это так странно, меня никто никогда еще не обнимал так, кроме мамы.

Варя

Dava «Ранила»

Я завела блог. Не тот, где публиковала иногда селфи и фотки с одноклассниками, а другой. «Этот блог посвящается всем одиноким сердечкам, собравшимся здесь», – написала в шапке профиля. С родителями состоялся длинный разговор после разборок с Камбалой. Я поклялась, что не имела отношение к истории с видеоразоблачением, и они мне поверили, особенно когда я снова пустила слезу. Папа не любил девчачьих слез. Мама сообщила, что блогер – это почти журналист (намекая на продолжение семейных традиций) и на Восьмое марта подарила книжку «Ты можешь стать блогером», где на первых же страницах рассказывалось, что у каждого блога должна быть идея. Я бы хотела обсудить идею блога с Никой, но она или не отвечала на звонки, или говорила односложно. Мне так и не удалось ее разговорить. Что у нее случилось такого, что не осталось времени на лучшую подругу?

Папа был не в духе, с кухни слышались его раздраженное бормотание и звяканье ложки о край чашки. Когда он злился, добавлял в кофе сахар, а потом яростно его размешивал. Пил кофе, морщился и половину чашки выливал в раковину. А оставшуюся половину доливал кипятком.

– Нет, ну ты представляешь? Где у них были глаза в этот момент? А главное, я же тоже читал этот макет перед печатью! И не заметил…

– А что стряслось-то? – спросила я, входя на кухню. Обвела сонным взглядом родителей и зевнула.

Папа, уже одетый в офисный костюм, сидел на стуле у окна и гладил рукой галстук, задумчиво глядя в газету. «Да-да, большинство нормальных людей не читает по утрам газеты, только не мой отец. Он работает главвредом и всегда читает то, что совсем недавно и так читал, перед тем как поставить материал в печать».

– Да вот! – он протянул мне листок и ткнул в поздравление с Восьмым марта от администрации города.

Я бегло прочитала и не нашла там ничего страшного. Вернула газету и пожала плечами.

– Тоже не заметила?

– Не-а.

– Ну вот же, описка: «админисрации города», мне уже звонили из департамента образования и из этой самой «админисрации»… Ну как такое можно пропустить?

Мама хихикнула и получила от отца гневный взгляд из-под бровей. «Понятно. Не только у меня проблемы с начальством…»

В школе Никиту я старательно игнорировала и смотрела в его сторону только тайно, когда никто не видел. Ника не пришла.

– Не занято?

Я подняла глаза. Возле парты стояла Настя Лапшинова, мальчишки из компании, в которой она тусовалась, называли ее Лапша. Я покачала головой.

– Сяду тогда с тобой, ок?

– Ок.

Лапшинова болтала без остановки: про какие-то брюки, которые на ней не застегнулись, про футболку с «Оно», про то, что Воробьева Ленка совсем ее достала своим тупым подражанием. Зачем одевается так же, как она? И стрелки такие же нарисовала. Должен же быть у нее свой собственный стиль, зачем слизывать у других?

Ясно, поссорились, теперь Лапшинова ищет себе новую подружку на время, пока не помирятся. Я задумалась о том, что мы с Никой никогда не ссорились по таким пустякам. Нам, наоборот, нравилось быть похожими. Иногда нас называли сестренками. Пожалуй, я бы хотела, чтоб у меня была такая сестра. В прошлом году мы покрасились в фиолетовый, вот смеху-то было!

Я тогда влюбилась в Рому из одиннадцатого «Б» и хотела выглядеть так, чтобы он сразу обратил на меня внимание. Рома перевелся к нам из другой школы, как поговаривали, ради Кати, танцевальной звезды, которая долго мотала нервы завучихе розовыми волосами. Тогда-то Ника и предложила:

– Давай тебя тоже покрасим! В фиолетовый!

– Да ну, что-то мне страшно.

– Ну хочешь, я с тобой?

– Даже не знаю…

– А кто знает? О! Точно.

Ника достала телефон, потыкала в кнопки, а потом приложила трубку к уху:

– Тетя Нина?

Я округлила глаза, зашептала: «Ты что, звонишь моей маме?», Ника приложила указательный палец к губам и продолжила:

– А можно нам с Варей покраситься в фиолетовый? Не, бальзамом. Он смоется через месяц. А если только прядки? Ага… Моя мама? Конечно, разрешила. Ага, спасибо.

Я чувствовала, что вот-вот упаду в обморок. Она что, разрешила? Поверить в это было невозможно, но Ника, победно улыбаясь, кивнула.

– Осталось самое сложное.

Улыбка сошла с ее лица. Ника почесала тонкий нос, подумала минутку и набрала еще один номер:

– Ма, привет! Варьке мама разрешила прядки покрасить бальзамом, можно и мне? Ну, пожалуйста, ма! Он смоется через неделю… Ну, мамочка! Пожалуйста. Да я что угодно сделаю. Ну хочешь, посуду помою? Или… унитаз? Фу, только не унитаз. И пропылесошу… Ладно. И мелкого заберу пораньше. Окей. Ну мам! Ну чего ты сразу забеспокоилась-то? Варьке мама разрешила. Ну хочешь, позвони! Да хоть сатане позвони!

Ника сбросила звонок. Да, тяжело ей было уговаривать мать, она работала в полиции и чаще всего была против придумок дочери, чем за. Не человек – кремень, дочь старалась держать под каблуком, только Ника из-под него все время как-то умудрялась выбраться. Раздался звонок, и телефон торжественно объявил: «Опасный грибожуй».

Ника раздраженно ответила:

– Да? – И через секунду радостно: – Как же я тебя люблю, мамочка!

На следующий день мы пришли полосатые. Ох и орала тогда завучиха, что посреди учебного года фиолетовым детям в школе не место. Звонила и моей маме, и Никиной. А тетя Наташа молодец, сказала, что завучихина цель – учить детей, а воспитывать их дома будут. И родители сами знают, в каком виде их дочери должны ходить в школу. Не голые же пришли, а всего лишь с фиолетовыми прядками. Повоевали тогда, да так и заглохло все. А краска и правда быстро смылась. Ромка тогда никакого интереса ни ко мне, ни к фиолетовым волосам не проявил, так что все было зря. Оно и понятно, скорее всего, Катя покорила его не волосами. Они познакомились в лагере и так влюбились друг в друга, что вот уже год вместе и не расстаются ни дня. Ездят на танцевальные турниры, защищают честь школы. Учитывая, что я танцую только за закрытыми дверями своей комнаты и выключив свет, мне не светило внимание Ромы. Это пришлось принять. В том числе благодаря той же Нике.

Как же я скучала по ней.

Лапшинова, записывая за учителем математики условие задачи, вдруг повернулась ко мне и прошептала:

– А кстати, я вчера видела около нашего подъезда Донскую с Тулиным. У них что, любовь?

Я пожала плечами:

– А кто такой Тулин?

Настя, не отрывая взгляд от тетради, прошипела, чтоб учительница не услышала:

– Ну Никита наш, новенький.

Ник

Я ненавидел приветы из прошлого. Все эти: «Здоров, чувак! Как твое ниче?» Все потому, что «мое ниче» никого не волновало. Раньше всех волновало: «Дай денег в долг» и «Скажи моей маме, что я ночевал у тебя», а сейчас… Сообщения, двадцать три штуки. Открыть? Нет. А вдруг там снова хлесткие слова: «Убирайся отсюда, убийца!», «Хоть бы ты сгнил в тюрьме», «Из тебя никогда ничего не получится». Сообщения решил не открывать, а вот заявки в друзья решил почистить. Я открыл вкладку «Друзья». Отклонил пару магазинов и совсем уж неизвестных мне личностей, заблокировал тех, кто имел со мной общих друзей. Долго пялился на заявку от Даши Беркович, шустрая. Нашла мою страницу, лайкнула несколько фоток, поставила смайлики. Тоже в бан. Замучила, прилипала.

Вот Ника не стала бы так лезть. Вспомнив ее руки на плечах, я закрыл глаза, ощущая приятный трепет в груди. Набрал в поисковике «Донская Вероника». Долго разглядывал аккаунты совершенно незнакомых девчонок. Не та. Опять не та. Может, по ее подружке поискать? Варя… а какая у нее фамилия? Чертова память. Может, разблокировать Беркович? Наверняка у нее в подружках кто-то есть. Я отыскал Беркович в черном списке. Двадцать восемь друзей. Ни Вари, ни тем более Ники среди них не было. Зато была та самая девчонка, что в моем подъезде живет. Настя Лапшинова. Попробую через нее. Или, может, через ее Инстаграм. Бинго!

Мама сегодня не дежурила, пришла пораньше и развела бурную деятельность: перестановку в комнате, разбор шкафов, сортировку вещей по пакетам.

– Никитка!

Я заглянул к ней. Она стояла у шкафа, задумчиво обозревая его недра. На ней отлично смотрелись новые серые спортивные штаны и толстовка. Волосы мама собрала в конский хвост, а на лоб натянула розовую пушистую повязку, чтобы челка не падала на глаза.

– Помоги-ка вынести. Семь пакетов.

– Ничего себе!

– О да, смеялись мы с тобой над бабушкой, что у нее шкаф лопнул от вещей, а сами?

– Ну, я вообще-то ни при чем. Это твой шкаф.

Мама скептически хмыкнула.

– Тут пакетов пять твоих, не меньше.

– Да ладно?

– Да, детские вещи, игрушки, все, что выкинуть было жалко. А вот это, – мама потрясла самым здоровенным мешком, – пакет с пистолетами.

Как я любил в детстве гонять с пацанами во дворе и играть в стрелялки. Мы разворачивали масштабные военные действия. Да, было время. Сейчас я даже на компе в войнуху не играю. Меня бросало в пот от того, чтобы кого-то убить, хоть бы и понарошку. Я долго не мог уснуть, беспокойно спал, мучился кошмарами, вскакивал с кровати и бился в истерике. Психолог посоветовал не травмировать психику компьютерными играми и страшными фильмами. Раньше мы с мамой частенько сидели в ее комнате и смотрели киношку, теперь же больше сидим поодиночке. Каждый в своей маленькой коробочке с сюрпризами.

Мы вынесли пакеты на площадку, вызвали лифт и, спустившись на первый этаж, оставили все это богатство у почтовых ящиков. Я уже развернулся, чтобы уйти, но тут понял, что из одного пакета виднелось что-то до боли знакомое.

– А он как тут оказался?

Я кинулся к пакету с игрушками и вытащил резинового поросенка. Старого, советского. Счастливого отцовского поросенка, с которым он ездил в путешествия. Маленьким я часто приставал к маме с расспросами, но они ее сердили. Однажды она подсунула мне эту игрушку и сказала:

– Все, что ты хотел бы знать о своем отце, знает он. А я… я почти ничего о нем не знаю. Он был не тем, кем казался поначалу.

С этим поросенком я и сам много поездил: в деревню к бабушке; в лагерь «Синие дали»; в Москву, в гости к двоюродной тете. Мой маленький талисман. Мое напоминание об отце.

Мама обижалась на отца за многое: бросил одну с ребенком, не помогал, не платил алименты. В сердцах она не раз называла его свиньей, не раз порывалась выбросить все, что напоминало о нем. Но поросенка мне удавалось спасти. Жаль, не осталось ни одной фотографии, я не знал, как выглядел тот, кто дал мне жизнь.

Я прижал игрушку к сердцу и бросился назад в квартиру. Я чуть не потерял его.

Отношения с отцом у меня были сложные. И я говорю не про реальные отношения, а про выдуманные. Про те, которые развивались только в моем воображении. То мы с ним ладили душа в душу, то дело кончалось скандалом, ведь если бы он был рядом, тот мужик, которого мне пришлось убить, остался бы жив.

Варя

Little Big «Hipnodancer»

В родительском чате мама ее написала: «Вероники Донской не было по семейным обстоятельствам». Это я в ватсапе подглядела, нехорошо, конечно, рыться в переписках в родительских телефонах, но что поделать? Иногда приходится.

Вечером она позвонила.

– Мне надо с тобой поговорить, – без всякого «привет» сказала она, и голос ее был серьезней, чем голос математички на контрольной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

М.Ю. Лермонтов «Парус»

Вернуться

2

Плей-лист Вари в конце книги

Вернуться