Лидия Лавровская
Сочи любим очень

Места чужие и родные…

Да, это «культовый», «знаковый» – как еще теперь говорится? – момент. Ввод советских войск в Чехословакию. Всеобщее нынче мнение: безобразие и подлость.

Но мы с подругой юности Ириной, тоже сочинкой, помним другое. Еще в университете рассказывала хорошенькая Яра, которую зимой все стали называть Снегурочкой: ходила-красовалась в белой короткой синтетической шубке, белых колготках, белых сапожках. Учились с ней на разных факультетах, но вдруг к нам, старшекурсницам, в общежитии стали подселять иностранок из Чехословакии – целый десант их в универе объявился! И Яра, еще девчушка, когда «вводили и вредили», однажды со смехом вспоминала: прибежал сосед, стал возмущаться, кричать о советских танках на улицах, а ее отец… Он был простой человек, рабочий на столичном заводе, не одобрял длинноволосых хиппи с «косячками», нахальных «гомиков», появившиеся в стране порнофильмы и стриптиз-бары. Так вот он сказал тогда веско и Яре очень памятно: «Советские танки? Снова, как в сорок пятом, когда фашистов раздавили? Вот и хорошо. Теперь можно будет спать спокойно!»

То есть был тогда наш Советский Союз для многих оплотом мира и строгой морали. Очень близкой к евангельской, между прочим! Конечно, хватало, хватало в стране фальши и лицемерия, но все равно главенствовала максима: «человек человеку друг, товарищ и брат!» («Возлюби ближнего своего как самого себя…») И никто особенно не сомневался, что в жизни это самое важное, а не деньги.

Но как же порой въедаются в голову чепуховые вроде мелочи! Для моей Ириши первым символом свободы, всего свежего, западного стали девушки-босоножки из Англии. Гостя в Москве, увидела их, целую стаю, в Архангельском соборе Кремля, у гробниц наших средневековых царей. Как всколыхнулось, изумленно и жалостно защемило сердце при виде бледных тонких ног под крохотными юбочками, чистеньких беззащитных пальчиков на вековых плитах! Таких серых и холоднющих даже летом, наверно, бр-р-р… «Еще заболеют, бедненькие, босиком и фактически без юбок! Вот же какие, ничего не боятся, что хотят, то и делают! А мы… а у нас… Все строем по команде, по указке!» (Вспомнились обязательные, очень даже нудные школьные тренировки-маршировки перед Седьмым ноября и Первомаем.)

Только ведь и англичанки были почти все, как из одного ларца, хотя и без видимой команды! Мода, модули поведения, моральные постулаты – они ведь тоже кем-то измышляются, настойчиво внедряются! Гораздо позже осозналось… Кем? Зачем? Например, наш христианнейший Федор Михайлович Достоевский тем не менее однажды обронил, что, возможно, некие космические силы некий эксперимент проводят с землянами! Но мало кого всякие такие материи занимают в юности…

Тогда, после краевого университета, еле вынесла кареглазая непоседа Ирочка два года учительства в степной кубанской станице – распределили, не отвертишься! После чего триумфом показался брак с не очень-то любимым финном (Вырвалась, вырвалась «из совка»!), а позже с более любимым французом. Парижанином! Но и этот потрескивающий и чадящий со временем семейный очаг разметал в пух и прах очень достойный человек, поляк, известный в Европе архитектор. Сотворил ей чертоги великой любви, явил новые страны и города, годы, десятилетия большого счастья… Не удивительно, что, овдовев, Ирина, всю долгую жизнь оптимистка и красавица, сникла, точно подменили ее. Вернулась на родину, поселилась в какой-то среднерусской глуши, молчаливо замкнулась в себе.

И все-таки позвонила мне однажды, не сразу, но свиделись! Ах, как же она похудела, поседела… живет одна, далеко в Канаде

бездетный сын. В маленькой сельской школе, которую всё грозятся расформировать, преподает Ирина Николаевна сразу несколько предметов. И главный, любимый – литература. («И дети любят, я чувствую!») Да, русская несравненная, ни с какой другой не сравнимая, чудесная литература: целомудренная Татьяна Ларина, герой Болконский со знаменем в руках на поле Аустерлица… Но сейчас каникулы, что, вот так всё тоскует, бедная… совсем одна в чужих местах?

– На поле со знаменем… Да это ты героиня! На пенсии столько пахать-вкалывать! Тетрадки, тетрадки бесконечные, писанина отчетная и все такое, – прозаически-юмористически восклицаю я, – Или материальные проблемы есть какие-то? Что мы всё о литературе – ты о себе расскажи, Ириша, не молчи, не таи!

– Проблем нет…

Ирина задумчиво поправляет на столе кувшин с полевыми цветами. В зеленом, живописно заросшем палисаде учительского домика тоже полно цветов, в двух шагах – лес, цветочные луга… Идиллия!

– Как пахнут, да?

– Ну, конечно, Ира, хорошо здесь у тебя, на лоне природы. Но зимой все-таки скучновато, наверно? Да и вообще – места очень красивые, кто спорит, но ведь чужие! – упорствую я. Что вот она даже в родной наш теплый, замечательный Сочи не хочет приехать, навестить хотя бы?!

Ирина и тут промолчала… И как будто не слишком жалела, что я заехала всего на полдня – наметилась поездка по Золотому Кольцу, надо было спешить в Москву. Прощаясь, крепко обнялись, как прежде. Что это она все мигает, смаргивает… Слезы?! Торопливо вдруг говорит, почти шепчет:

– Морю нашему Черному привет! Приеду как-нибудь, конечно. А места эти… Знаешь, у меня дед-фронтовик, артиллерист, за селом похоронен, бои здесь были ужасные… Там скверик и очень достойная простая стела с именами погибших. Ребята-следопыты, такие умнички, искали родных, и нас с мамой так нашли, давно еще! Я всё металась, когда мужа и мамочку потеряла, в один год получила две урны… Надумала сюда приехать и вдруг решила: останусь! Как-то легче мне здесь! К дедушке приду, цветы принесу, посижу – и душа успокаивается. А в Польше, да и в Чехии, в Прибалтике тоже, все сносят и сносят памятники нашим героям… Стыд какой! Нет, эти места для меня не чужие…

– Ох, Ириша… Что ж раньше-то не сказала? Да, как-то ухитрились сползти там, в Европе, от толерантности к черной неблагодарности. А помнишь университет? Помнишь чешку Яру… ну да, Снегурочку! Помнишь, что она нам рассказывала?

И мы, спеша, волнуясь, печалясь и смеясь, заговорили о том, с чего я начала эту историю.

О пташках божьих и прочих

«Прочитала такое объяснение не свойственной поэтам педантичности, аккуратности Блока: этим он будто бы отгораживался от хаоса и беспорядка вселенского, непобедимого. Абсурда, идиотизма, я бы и так сказала. Вот свежее подтверждение: негру-рецидивисту, в одном из налетов приставившему оружие к животу беременной женщины, черные американцы устроили шикарные похороны в золотом гробу! И несколько дней наводили шорох по всей стране: жгли, крушили, мародерствовали. А все оттого, что когда этот тип, выражаясь полицейским языком, оказал сопротивление при задержании, его придушили, как собаку. Да, видать, «там, наверху», нас поделили на всяких разных зверушек. Эти – такие вот бешеные псы, те – добычливые шакалы, строящие из себя львов, есть еще никчемушные насекомые, есть чистые и честные божьи птахи… Но Бога-то нет, мне кажется! Есть недобрая ко всем нам космическая программа перманентного самоубийственного хаоса, сопровождаемого фальшивыми призывами к человечеству: «Покайтесь! Какие вы смрадные, какие вы грешные!»

– Ого! А ты, конечно, божья пташка! А чертовой пташкой быть не хочешь? Грудь колесом выстави – и круши всех без разбора, мужиков то есть! Это поинтересней, чем витрины крушить! Мда… глядишь, негроиды звездно-полосатый флажочек еще поменяют на черный, с костями и черепом!

За плечом у Влады, заглядывая в ее компьютер, посмеивается Влад, щиплет свои гусарские, классные такие усики. Первый раз вдруг заинтересовался! «Грудь колесом выстави…» Вот же угораздило на стажировке оказаться бок о бок с известным в городе радиоведущим, да еще красавцем, да еще тезкой!

– «Там, наверху» – это ты про кого? Начальство надо подавать, трепеща и кланяясь: гендиректор такой-то, главбух такой-то… А если кто-то там безымянный в космосе втихую сценарии клепает – так это некомильфо, вроде как анонимки строчить! Да уж назови ты этого гендиректора по-старому – Бог! Коротко, хорошо запоминается, да и ему легче будет откликаться!

Влад веселится, элегантно свалившись на стул, элегантно развалившись. Вытянул длинные ноги, качается… вот-вот грохнется?! Но нет, как и в своих, иногда очень рискованных радиошуточках, удерживается на сантиметрик от падения, нападения вполне земного начальства в лице своего вредного старшего братца! Крайне неулыбчивого, неусатого и неэлегантного.

Ах, этот Влад… Вот-вот, как все считают, рванет в столицу на крутую какую радиостанцию, на ТВ, – он ведь жутко харизматичный, остроумный и просто умный. Удивительно: вдруг заюморил не в эфире, а по поводу самой Влады! Всего лишь студентки-стажерки, ужасно закомплексованной умненькой толстушки без грамма косметики. Вернее, по поводу подсмотренного в ее компе «размышлизма» – вчера они весь вечер философствовали с отцом…

– Так тебе вроде ммм… шестнадцать, семнадцать? И такие мудреные тексты выстукиваешь! Значит, подброшу-ка я тебе…

– Не шестнадцать, а шесть, старшая группа детсада… Да мне двадцать, я третий курс закончила – университета, между прочим, не колледжа! – от возмущения Влада красиво засверкала синими глазами и белыми зубами, вся так и зарделась! (Не зря техник Леша к ней всё с комплиментами…)

И заработала уже от Влада юморной комплимент! И взрослое «Вы»:

– Хорошо сохранились, мисс Вселенная! И вот что я вас попрошу… – Влад возводит смеющиеся очи к потолку, – Забудьте-ка на минутку о космосе и найдите что-нибудь стоящее по музею истории города. В понедельник-вторник буду брать интервью у старейшей музейщицы, юбилей у нее. Окей? Хлопотно, понятно, где-то муторно, но надо! НАДО! Кое-что я придумал уже…

Поручение придумал уже, хитренький, на выходные под видом просьбы! И не поспоришь – с Владом на радиостанции все считаются.

– Ну, раз надо… Припахали меня, да?

Влад в ответ только улыбается ослепительно, обольстительно, обалденно (все эпитеты уместны, еще как!). Редактор Анджела Рубеновна, активно шефствующая над Владой, поднимает брови и то ли кивает, то ли качает головой…. Но не возражает ни словечка: история города, понятно, – святое дело. Как-то сказала, что ее корни здесь аж с позапрошлого века, не то, что, мол, у этих братцев-пришельцев – Владлена Вадимовича и руководящего, редко появляющегося Вадима Вадимовича. Но помочь Владу, Владлену Вадимовичу… ах, ну почему же не помочь?!

И все выходные Влада в самом деле пашет, старается: посещает музей (бывала когда-то школьницей), копается в Интернете. С отцом советуется, он филолог, кандидат наук и городской старожил, да и мамуля коренная сочинка, тоже рвется кое-что подсказать. И тема-то оказалась совсем не муторная – очень даже хайповая, оказывается!

– Вам ведь, «журналюгам», нужно, чтобы было сенсационно, захватывающе! Вот и упомяни, что первым рассказом знаменитого сборника «Темные аллеи» Бунина, между прочим, Нобелевского лауреата, был «Кавказ». Там обманутый муж приезжает в Сочи, купается в море, обедает в ресторане, выкуривает сигару – и выстреливает из двух пистолетов себе в виски. Жизнь, видите ли, показалась конченной!

Отец хмурится, и у Влады вдруг в ее виски легонько тюкает очередной «размышлизм»: ох, несладко им, пожилым, в этом нелепом мире! Недавно всех, а стареньких так особенно, совсем этим чертовым коронавирусом запугали, некоторые даже на лестничную клетку боялись сунуться! Я, например, как грянет пятьдесят, сама насчет двух пистолетов точно стану задумываться… Или одного, по крайней мере! Женщине разве интересно быть старухой?!

– Слушай, пап, а я вот еще шикарней фактик откопала! Оказывается, Шаляпин, когда гостил у друзей на даче, это где-то в районе Мацесты, застрелил ворюгу! Наповал! Залез к нему ночью в комнату…

– А, знаю… Представь, как после этого невзлюбил наш город! Это ведь не просто – человека убить!

– А, может, наоборот, взлюбил, возлюбил! Героем себя почувствовал!

– Да нет, герой – это, скажем, наш сочинский космонавт Севастьянов. И как для музея постарался, какие там благодаря ему уникальные космические экспонаты! И для родной школы очень много сделал, – обязательно развей эту тему. Да… Тут, конечно, миллион тем и проблем: как из малярийного комариного рая сотворили рай курортный, как тихий приморский уголок стал летней столицей страны, а там и столицей зимней Олимпиады… Но, между прочим, ни одной новой школы за последние десятилетия так и не построили! Это при том, что население увеличилось вдвое, классы – битком, по сорок человечков, бывает… Только-только занялись этой проблемой! Ну, об этом ваш остроумец Влад вряд ли скажет.

Влада выразительно пожимает плечами: да, но такие критические шпильки очень не приветствует Вадим Вадимович, он ведь все решает. («Полегче, повеселей, молодежь! Мы не минорный «Серебряный дождь», клуб занудных оппозиционеров!») А она давно уже не малолетка-максималистка, вполне понимает, на какие компромиссы приходится идти Владу…

И в понедельник, в новом сарафанчике на этих своих сдобных плечиках, вручает звездному радиоведущему флэшку с ударным материалом. Аж на двадцать с лишним страниц! (Он ведь так и не сказал, сколько минут эфира пойдет на его музейщицу. Хотя понятно, что всего ничего…)

В общем, вручила и заслужила улыбку, на сей раз мимолетную:

– А, ну да, да, помню, божья пташка! Да надо будет съездить к старушенции…

«Божья пташка!» – не забыл… А съездить – вместе с Владой?! Нет, не с Владой, оказалось… Оказалось потом вот еще что: интервью плюс реклама заняли чуть ли не час! Или это ошарашенной Владе со злости так почудилось?

Ох, это интервью… Начал Влад, как всегда, напористо. Объявил спешащим, вибрирующим, роскошным своим баритоном: «Я (я?!) тут много чего кр-р-райне интерр-ресного откопал, какой же, дорогие друзья, гор-род у нас уникальный!» И сходу про Бунина и Шаляпина: роковая любовь и криминал «в эпоху, когда наш любимый Сочи еще не был оплотом спокойствия и безопасности, как сегодня!»

И весь эфир воркующим голубем его говорок так и порхал над голоском юбилярши. Так и сыпал находчивый Влад занятными фактами из Владиной… шпаргалки, получается?! Зачитывал, якобы непринужденно беседуя, целые абзацы! Короче, ловко смонтировал эдакий равноправный диалог двух патриотов прекрасного города Сочи, знатоков его удивительной, потрясающей истории…

Ввиду большого успеха интервью повторили еще пару раз: и правда, очень занимательно-замечательно у Влада все получилось! Умелец, конечно, настоящий профи. «Что ж, поработать безымянным негром у знаменитости – вполне в порядке вещей, привыкай. Хотя мог бы как-то твою фамилию упомянуть, конечно!» (папина реакция). А на работе:

– Тебе спасибо так и не сказал? Я, кстати, не очень удивлена.

– Да зачем об этом, Анджела Рубеновна? Вот еще! Не сказал и не сказал…

      И через каких-то пару недель упорхнул в Москву. Внезапно, ни с кем толком не попрощавшись. Навсегда. «Срочно, весьма срочно понадобился в столице!» – мимоходом обронил-объяснил старший брат, заглянув ненадолго в студию – отмечали день рождения Анджелы Рубеновны.

– Успеха! – очень мрачно откликнулась именинница.

– А-а-агромного! – ведущая Кира Шустова, с ее фирменным, до жути натуральным девчачьим смехом в эфире, на сей раз засмеялась по-взрослому, и не очень весело. Еще кто-то с шумом выдохнул, неуверенно хохотнул…

Вздернув подбородок, величественно, словно египетская фараонша, Анджела Рубеновна всем корпусом негодующе отвернулась, отодвинулась от шефа. Покосилась на Владу, глупенькую «божью пташку», мудрым восточным глазом…

Ну да, оказался этот потрясающий Влад самой настоящей «чертовой пташкой», получается?

Время и место

У матери на работе, в научном заведении, затеяли шахматный турнир. Наметилось девять участников: научсотруды, инженеры – головастый все народ. На одного красавца Горченкина глянуть с его шевелюрой дыбом, серым дымом, – сразу вспомнишь Эйнштейна да Ландау, уж никак не этого кудрявого из «Машины времени»!

– Ты можешь принять участие, – сказала мама, – будешь десятым!

– Да я первым буду!

– Ой, да конечно, кто спорит…

Правда, почему бы и нет? Саша уже несколько лет ходил в шахматный кружок при Доме пионеров. Получил разряд, еще один, еще, стал кандидатом в мастера, на соревнования ездил, в нынешней загранице даже побывал: Харькове, Львове, Кишиневе. Выступал хорошо, победно, хотя и оказывался обычно младше всех! А впервые сел за шахматную доску с дедушкой: «Смотри, Санек, это король, это королева…» Дед, человек простой, не заморачивал голову такими словами, как «ферзь», если и знал, то не употреблял – и вообще предпочитал шашки. Но шахматным азам научил.

      А в шахматный кружок меня, еще дошколенка, привела мама. Сам попросил, что ли? Не помню… В тесной комнате деревянного флигеля было полно детей, играли азартно и шумно, галдели, как курортники-картежники на пляже! Самый первый партнер, шпингалет с модной стрижкой, Вовка Третенко, попытался сделать мне детский мат. И все командовал скороговоркой: «Мальчик, мальчик, ты не так делаешь, надо вот так!» Но я не поддался. И пошло у меня, и пошло! Все виды спорта осваивал всегда с интересом, с легкостью, Полюбил и этот минотавровский тест-лабиринт для мозгов, только прикинувшийся спортом. Тренер, молодой неженатый Лев Иванович больно хороший был: высокий, громкоголосый, с громадными детскими глазищами. Шахматы и нас, мелюзгу любил и, между прочим, уж так всегда улыбался красивой маме! Мне пророчил золотые горы-Олимпы: «Вундеркинд»! Сколько тогда поездили с ним, с ребятами по соревнованиям, и все бесплатно: проезд, питание, проживание. Мать с отцом, отпуская меня, и в голову не брали какие-то опасности дальнего путешествия – хулиганы там, извращенцы! Ох, и времечко было, детское, советское, сто раз потом клятое… Сейчас зато – уж такое взрослое!

В общем, на шахматный турнир в научно-исследовательском институте записали третьеклассника Сашу десятым. Сказали, приходи, когда сможешь, и играй с тем, кто сможет тебе «уделить время». Да все в институте, маленьком южном филиале серьезного московского заведения, после обеда не больно-то корпели – разговорчики, перекурчики, чаечки бесконечные! О Сашинах успехах слыхали, но вид белобрысого мальца, расставляющего на доске фигуры загорелой лапкой с обкусанными ногтями, вначале как-то расслаблял… Зря! Потому что Саша приходил, выигрывал, приходил еще, еще выигрывал.

И так восемь раз. Победил и живописного адепта йоги и сыроеденья, без пяти минут кандидата наук Горченкина. Тот, в отличие от других, воспринял свое поражение драматически. Еще долго всем очень нервно объяснял, что «… в эндшпиле зевнул, потому что позвали к телефону по крайне, крайне важному делу и, находясь в состоянии…»

– Ага, аффекта! Потому и убил старушку-процентщицу! И съел слона, а надо было просто сделать рокировочку… – издевался инженер Щепкин, острослов-насмешник, спортсмен и книголюб – да, да, водились в ту пору и такие технари! Сам он, проиграв Саше, только хохотнул и долго жал ему руку, чуть не оторвал, здоровяк такой.

Последним Сашиным соперником оказался соперник главный, самый опасный – тоже кандидат в мастера Геннадий Иванович Моргунов, начальник архива. Розовощекий, седой, смахивающий на Деда Мороза, хоть и без бороды и меховой шапки. Зато в шляпе и плаще: с ведома начальства собирался домой, «к студентке моей, к дочке, приболела!» (Позднее его чадо, любимое, буквально трясся над ней – мама потом объясняла.) В бумажном царстве Моргунова – полки, полки, полки, папки, папки, папки… – Саша сразу замерз. Тоже заторопился, явно забуксовал точно съежившимися от холода мозгами…

И проиграл.

– Зонтик хоть есть у тебя? Вы же, молодые, нежные! Дома чай с лимончиком, с лимончиком попей обязательно. Вишь, батареи все никак не включат! – наставлял Геннадий Иванович, запирая на замки грохочущую железную дверь, но Саши уже и след простыл… Уже несся прочь, прочь от позорного, неожиданного поражения: ну да, после восьми-то побед! И дождь, и ветер противный колючий – ничего не замечал…

Сказать, что расстроился тогда – ничего не сказать. Вот же какой облом получился! Бездарно сдал неплохо начавшуюся партию… Геннадий Иванович спешил, и я повелся, не сумел затормозить его блиц-игру: «Давай, давай скорей думай, Сашок!» Правда, мне только-только исполнилось девять, а Моргунов был раз в шесть-семь старше… Всегда не очень-то я любил блиц, вот и сказал бы: «Сыграем в другой раз, если спешите! В ДРУГОЙ РАЗ!» Но это один пацан из сотни, наверно, сумел бы жестко возразить. Или надо было просто разжалобить Деда Мороза: холодина тут у вас, как на Новый год, пощадите-отпустите! В общем, сдал игру за полчаса каких-то. Помню, дома один, стуча зубами, вместо чая «с лимончиком, с лимончиком» мрачно напился ледяного молока из холодильника. Заболею – и пусть! И хорошо! Но Бог, добрый Боженька малолетних растяп все-таки меня пожалел. Повелел: быстренько поешь что-нибудь, все равно ничего с тобой не случится! И уроки садись делай, завтра в школу!

      А наутро в восточное окно его комнатки брызнул не дождь – луч солнца. И день выдался теплейший – в субтропиках ноябрь часто такими вдруг балует. Город весь свежий, чистый, блестит, как графин с водой в президиуме какого-нибудь собрания-заседания. И мама, улизнув пораньше с работы (очень спокойно она отреагировала на проигрыш Моргунову: «Что ж, тоже ведь кандидат в мастера…»), повела Сашу в кафе-мороженое. По дороге еще шоколадку купила!

– Второе место – тоже неплохо, да? Ну что ты все хмуришься?! Смотри, как здесь уютно, какой вид бесподобный на море! Полюбуйся! И давай, соображай, что тебе хочется – заслужил! Поздравляю еще раз, Сашулик!

Когда они, со смаком загнав в воротца ртов разноцветные шарики мороженого, уже просто болтали и смеялись, с набережной донесся шум. Точнее, пронзительные, дикие и очень радостные вопли: «О-о-ох, хорррошо-о-о! Ещ-ще-о-о! Ещщще- о-о!»

– И нам хорошо! – улыбнулась мама, пододвигая к сыну последние квадратики «Аленки», – но больше нету!

Подозвала официантку, расплатилась, и они, не сговариваясь, пошли на не умолкавший ни на минуту, загадочный трубный глас счастья…

И что же оказалось? А это два дебелых, крупных таких дядька плескались в прибое, в волнах, мощно накатывающих на них одна за другой. Подпрыгивали, приседали, падали, размахивали руками и ногами, мотали головой, фыркали – и голосили, голосили безостановочно! Был не очень серьезный такой шторм, когда, умеючи, легко можно зайти в море, выйти – не утянет, каменюгами не побьет.

      А как здорово плавать, качаясь на таких волнах, раз уж не боятся эти горластые дядьки холода! И чего у берега копошатся? Помню, я, черноморский ребятенок, смотрел, смотрел и даже не сразу догадался: эти чудики не умели плавать… Надо же! Еще и орут как резаные, идиоты! Взрослым разве можно так себя несерьезно вести? А у меня сейчас все серьезно дальше некуда: продул игру по-глупому, а хочу только побеждать! Всех! Всегда! «Правильно! А иначе что ты за мужик? Да, не повезло, не в твою пользу оказалось время и место. Только – чего торопиться? Еще столько турниров впереди, станешь, станешь и мастером, и гроссмейстером!» – пожимал плечами отец. А у меня все звенело в голове горьким вопросом: «Не остановил игру… Ну почему? Если не то в р е м я и м е с т о?!» Эх, как же запомнились отчаянные сожаления и амбиции тех дней, мое незадавшееся шахматное вундеркиндство…

Быстро темнеющее небо с первыми звездами, шумное море, шумно балдеющие дядечки… Мама ерошила Сашин чубчик, посмеивалась:

– Никакие они не идиоты! Смотри, просто ужасно счастливые! Как радуются! С севера, наверно, откуда-то. Вода уже градусов пятнадцать, а для них – как парное молоко. Ну и что, что не умеют плавать? Можно чего-то совсем не уметь и быть в восторге от таких вот простых вещей, видишь? Прыгают себе и прыгают! А ты расстраивался из-за этого Моргунова… В следующий раз всех обыграешь, вот посмотришь!

Конечно, мамуле хотелось еще раз утешить. Но… Но после этого институтского турнира я как-то забросил шахматы. Занялся легкой атлетикой – тоже неплохо пошло. Вообще так случилось, что пришлось в жизни очень многому научиться! Успешно решать научные задачи поважнее, потруднее шахматных, говорить свободно на чужом языке, своими руками построить дом, например. И по-настоящему радоваться такой малости, как подтаявшее на солнышке мороженое и шикарный вид из окна! Но уметь хитренько гнуть свою линию либо напирать эдаким бетонным волноломом, невзирая на «время и место»… Нет, не научился, хотя сейчас, в наступившие для всех «взрослые» времена, такие умельцы особенно «в шоколаде»!

Услыхал как-то об истоках громкой славы одного моего земляка, которому однажды удалось напроситься на день рождения могучего продюсера. И вот теперь оба дружно вспоминают на ТВ, как тот специально оговорил, чтобы напросившийся, ради Бога, не вздумал петь свои песенки! А дерзкий бард не послушался и в разгар пышного праздника все-таки спел! Всеобщий восторг, продюсер поражен и покорен. Да, но что за песня сразила развеселое ресторанное сборище, всех этих богатых и звездных, сытых и пьяненьких? О любимом, трагически погибшем, единственном родном брате-летчике… И время подошло, и место.

«Флаг развИвается…»

Немолодые родители-работяги раболепствовали и умилялись ей с рождения, и Каролине ее имя шло. Легко выстраивался ряд ассоциаций: королева, принцесса… Она была из тех, что «на горошине», откуда, несмотря на ее крохотность, все прочие почему-то видятся крошками-горошинками. И вот, скажем, соседка поздравляет с 8 марта, а такие, как Каролина могут – нет, не проигнорировать – поблагодарить и… забыть прибавить хотя бы «вас также!» Да еще первоклашкой прыгала через скакалку, бегала, баловалась она, задрав нос, с явным выражением превосходства на персиковом личике…

Но в разные периоды жизни они разные бывают, такие вот принцессы-королевы, королевствующие модели-артистки-активистки. Одна, например, «икона стиля», вдруг ушла в монастырь. Другая покорила самого Алена Делона, родила ему троих детей и бросила, еще не раз успешно брачевалась, писала книги… В конце концов поселилась на немецком островке – уже не получалось покорять, ударять по мужским глазам и сердцам? Или устала от неминуемой «сдачи»?

Каролина книги сроду не читала и не писала, образованием не отягощалась – зачем это, между нами, если верить Экклезиасту? Но на пляже родного города-курорта, загорелая, в белом купальнике, солнечный удар обеспечивала даже в отсутствии солнца! Даже неподъемным дядькам, лелеющим в шезлонгах животы-глобусы с ниспадающими на них дамскими грудями. Нет, ну если известен миру король-солнце, то почему бы не быть и королеве-солнце?

Но миленький собственный остров – это была такая придумка-присказка у Каролины. («Подальше от всех… дубье, пеньки!») Однако, вряд ли выдержала бы там и пару дней – публику любила. То есть, понятно, себя в кругу ослепленной ее блеском публики, а тем, кто не ослеплялся, могла и сама глаза выцарапать! Вообще «моралью не заморачивалась», как считала одна ее конкретная соседка, учительница… ну, неважно чего. Еще встряла однажды, увидела, как эта «королева», «здоровая дылда», строго указует матери, очень нездоровой: «Пришить!» (Имелась в виду чуть свисающая со школьного жакетика пуговица…) Но кто у нас, скажите, не критик «королев», «дубья и пеньков», себя при этом считая раритетной березкой?! А бывают еще и роковые березки! Но об этом дальше, потом…

К тридцати годам Каролина, конечно же, обрела свой королевский островок-уголок – в дорогой большущей квартире. Далеко позади осталась родительская хрущевка и вообще солнечная родина, разные неинтересные места и местечки, где иногда приходилось трудоустраиваться. Столичный законный муж – искусствовед, эксперт, советчик новоявленных коллекционеров, сплошь миллионеров да миллиардеров. Амбициозный и перспективный, завел себе, правда, амбициозного и перспективного красавчика в массивных очках, секретаря… От слова «секрет»? «Для маленькой компании большой, большой секрет»? Ну и что, и ничего особенного, не секретаршу же – для Каролины опасней было бы!

Да нет, нормально они жили с мужем, всякие там продвинутые хобби допускались. Детишек завести не спешили, в красивой клетке иностранные словечки покрикивал попугай (кошки-собаки – ну их, больно много внимания требуют!). Супруг организовал Каролине заграничные дизайнерские курсы, еще и распорядился повесить в офисе ее абстракционистское творение «Нектар и амброзия». Отважные такие разноцветные мазки на белом, в черной раме впечатляющего веса и размера. (Что сорняк амброзия, мучитель матери-аллергика, надо же, еще и пища богов, Каролину тоже впечатлило…) И вот казалось бы – твори, цари себе, содействуй мужу в его сложных посреднических делах! Да, так оно и шло-катилось… но отнюдь не вечно. Не дано, видать, нашим красавицам, даже с заграничным монархическим именем, без плебейских амурных мук обойтись! Обойти их как-то так осторожненько аллеями-садами-огородами…

Выполняя однажды одно деликатное мужнее поручение, Каролина, – вот уж точно бес попутал, – бешено влюбилась. По сути, первый раз в жизни… Наверно, расслабилась, уверовала в то, что уже и не королева – богема, что еще круче! Какой это король поднял с пола, подал упавшую кисть какому-то там художнику?! Ох и влюбилась! Но не надо об этом. Главное, плачевно закончилась длинная многостраничная эта love story. И красотка-абстракционистка Каролина в результате снова оказалась в родительской хрущевке. С официальной тяжелой инвалидностью и без мужа, бывшего уже, без преданных стариков-родителей уже, понятно.

И без предателя-любовника, что тоже понятно. Весьма немолодой и очень, очень знаменитый (кто?! Вот все так и расскажи!), он потерял к ней интерес, когда фатально сорвалось рождение королевишны. Уверял, эстет, что Каролина – его муза, произведение искусства, но, увы, синеглазый белокожий клон не удалось заполучить: «Беременная эта балда, эта лихачка, из-за какого-то велосипедиста вырулила в дерево у моей дачи!» В березу, тоже ведь русскую красавицу белотелую! Эх вы, березки-березоньки, калины-рябины, ивушки плакучие… В общем, приятель звезды, тоже светило, профессор медицины, помог поставить Каролину на ноги, а ручкой помахать на прощанье он и сам сумел. Видать, как и она, «моралью не заморачивался».

Слушайте, да что всё про мораль да мораль! У нас народ, коллективный кладезь мудрости, как ведь рассуждает? Какие породил фольклорные перлы-драгоценности, не лягушек же, скользких горлопанок? А вот, например: «Моя хата с краю», «Трудами праведными не нажить палат каменных»! И много еще чего насочиняли лапотные крепостные рабы, которых, как известно, веками пороли, продавали и покупали. И сейчас норовят! Но лучше… Лучше, пожалуй, вспомнить про красивый родной город Каролины, который начал бурно строиться, готовиться к Зимней Олимпиаде. Представим-ка себе тамошний замечательный будний день, свежий, весенний! И глянем на несвежую бедолагу эту, Каролину.

Хмурая, со всклоченной тяжелой головой, она все тычется носом в подушку. А на дворе солнце в разноцветных, разномастных облаках, порывистый ветер с моря… Но подняться с постели неохота, да еще под немигающим взглядом соседского кота, тоже ярко разноцветного – разнежился на подоконнике! Хозяйка, ботаничка, зоологичка, что ли, заставила окна вонючей геранью, вот и шастает по всему дому! Еще и не кормленный, поди, нищей своей пенсионеркой. Но встать, прогнать котяру не получается… Да пусть пока!

Нет, но как смотрит, как смотрит на Каролину, черт полосатый! Черно-бело-рыжий, точнее… Ничего вроде не выпрашивает. Что-то как будто силится сказать? Как тот здоровенный говорящий кот в «Мастере и Маргарите» – романе, от которого, Каролина еще помнит, положено мурлыкать от восторга… Вот и этот вроде мурлычет, интригует, интересуется: «Вернуть хочешь своего любовничка знаменитого? Или что, денежки его хочешь? Полно ведь, хоть и прибеднялся по советской еще манере, ловкач такой… Чего вообще хочешь? Я исполню! Ну пофантазируй, пофантазируй… Есть у тебя фантазия? А ну-ка напиши…» Весело ощерив разноцветную морду, диктует: «У черного президента на Белом доме развевается красный флаг! И зовут его Барак!»

Что?! Стишки политические? Да зачем мне твоя политика – чушь собачья… кошачья! Не интересуюсь я, кот ты ученый, идиот усатый!! Но, точно под гипнозом, Каролина тянется к тумбочке, слепо шарит в поисках ручки – тут ведь, кажется, среди всякого хлама. Падает пивная, пустая бутылка, катится, звякает, здороваясь со стайкой других на полу… А, ну вот, нашлась ручка. На полях квитанции за электричество (говорят, скоро подорожает!!) Каролина царапает: «На белом доме развИвается флаг…» Развивается, раскручивается, звенит еще, еще одна спираль несуразного, однообразного человеческого бытия на Земле. Замерла спираль затейливых прыжков, прогулок и поездок красоточки Каролины… Горемычной горошинки этой в крутом, шутовском гороховом супе-вареве, именуемом жизнью!

Пофантазируй… Да что тут фантазировать? Надо только, чтобы тогда, за минуту до неминуемого столкновения, до роковой этой березы, сломавшей ее, ее мерседес, всю ее жизнь, Каролина просто сбавила скорость – и все! За минуту до неминуемого… Наказания неминуемого, что ли, как некоторые злорадствовали?! За что? Чем она хуже других? Наоборот – красивее! И пусть все-все флаги, флаконы шикарных духов, букеты цветов как прежде – ей, для нее!

Невесомым сухим лопухом вдруг на голову Каролине валится какой-то маломерный жакет, мазнув по зажмурившимся глазам… Внезапным майским громом рокочет голос матери: «Все! Хватит командовать, командирша! Сама давай пришивай пуговицу!! И садись уроки учить, троечница, лентяйка! Правильно Амалия Степановна говорит: по-другому с тобой надо! В стране перестройка и ты перестраивайся! Вот и будешь жить, зарабатывать, как человек! Как достойный член общества!»

А, ну да, соседка преподавала обществоведение… А мать… Господи, да разве она когда кричала на любимую дочечку так жутко? И папуля, даже выпивши, знай только по головке гладил и улыбался! Ох, поди заросло там все у них на кладбище… лежат тихонько, уж наработались, навкалывали… Каролина с усилием ковыляет к окну, где учительский котяра беззвучно зевает во всю пасть, чертов гипнотизер. Мельком холодно оглядывает ее и, задрав хвост, прыгает на облезлую крышу своего балкона. Домой, понятно, чесанул, гулена: с недобро нахмурившихся небес шумно летят первые капли дождя. Собачонку, что ли, завести, они преданные… Но опасно: еще начнет гипнотизировать, стишки диктовать, как этот черт разноцветный!

«Коровки, коровки… Бычок!»

                   Замечательным сочинским музыкантам

– Вот слушай, слушай… Да не копайся в своем телефоне, смотри! Новый животноводческий комплекс в Томске: везде автоматика, коровы бродят по всему коровнику, сами становятся, когда хотят, на дойку! А людям запрещено на них кричать, вообще громко разговаривать, тем более нецензурно. Вот в моем детстве, например….

На телеэкране плечистый дядька-механик рассказывал довольно убедительно, что на работе «перестал выражаться». «Да и дома тоже!» (Чуть замявшись…) Никита рассмеялся. А бабушка продолжала свои невероятные воспоминания. В хрущевские далекие годы на санаторной площадке вечерами играли в волейбол, азартно, громогласно! И, представь себе, «совсем без ненормативной лексики»! Да неужели можем?

У бабули на кухне – лепота и вкуснота. Все-таки почаще надо забегать, так она всегда радуется…

– Меня недавно звали в городишко в Сибири, где-то рядом с этим Томском, ба. Бродил бы по нему коровкой и делал им музыку, как хочу. Полный карт-бланш! И хорошие обещали бабки… деньги.

– Бабки? Бабки! – бабушка тихо негодует, – А за что?

– Организовать надо им ансамбль, ну и преподавать, – культуру поднять, в общем! Чтоб не пили и не матерились! Мэр, нестарый еще дядёк, подошел, представь, после концерта у них в санатории, повелся на мои солидные очки, наверно!

– Ты же из интеллигентной семьи, пианист с прекрасным образованием, с сольными концертами, талант! Хоть и играешь в этом своем джазовом трио. И очень, очень опростился с тех пор, как вы с Анечкой… Молчу, молчу… Но раз в вашей бедной, как церковная мышка, филармонии не могут тебя хотя бы на конкурс какой-нибудь направить – вот и езжай поднимать культуру! И свою тоже, между прочим! Как раньше комсомольцы-добровольцы ездили поднимать целину? Очень красивый путь к славе! Тебе же двадцать семь, еще не вышел из комсомольского возраста…

– Да какие сейчас комсомольцы-добровольцы, ба? Какая слава? «Быть знаменитым некрасиво», как тебе известно. Это толстячок мэр был с амбициями, явно мечтает на орбиту выйти за счет культуры! И нечего в Сибирь единственного внука выпроваживать… Хотя он все равно тебя обожает! И джаз очень даже обожает, запомни… Ну абсолютно все съел у тебя, как всегда, извини… спасибо, мерси… побежал я, бабуленька.

Никита обнял ее, клюнул-чмокнул в макушку и умчался. Потом, правда, пришлось возвращаться – забыл телефон.

– И в прошлый раз тоже, помнишь? Ах, какой рассеянный! У вас, маэстро, все приметы даже не таланта, а гения, – что еще покинутой, поскучневшей бабушке остается делать? Только подшучивать…

Зря смылся от нее, от разговора, всегда сворачиваемого на один и тот же лужок с коровками. («Гнобимый потакающим «мерзкой попсе» государством талант…», гений вот уже! И еще темка: Анна, его бывшая, «…для преподавателя вуза слишком, мм-м… яркая, но такая порядочная девушка!»)

Да, зря убежал, надо было покемарить на лоджии. На улице-то – жуткое пекло. Родимый город-курорт почти опустел, как в итальянскую сиесту, и дел никаких. Сольный концерт в доме отдыха («Музыка европейских романтиков») только послезавтра. С рестораном, где подрабатывал, распрощался, там теперь бряцает, неплохо, кстати, женский квинтет в шортиках. Домой неохота, хотя Никита давно настоял на полной автономии, родители – комсомольцы-добровольцы те еще! На пляж рвануть? И такой, где есть хоть квадратик бесплатной тени…

Объевшийся рот раздирала сонная зевота, к морю шлепал по тенечку, зигзагами – на лимузин гениальный маэстро не заработал. Правда, Анна этим не больно-то заморачивалась… Да, так в каком это старом фильме классный артист сюсюкал и аристократически картавил, изображая композитора-идиота? «Представьте себе лужок! Ко-овки, ко-овки… Бычок! Бык!» Вот и я уперся, как идиотский бычок-бык в свои джазовые композиции, импровизации… кайф! Только кому они нужны, если ты не Денис Мацуев?

А вот Анюте… Да, Анютке здорово нравилось! Но молочка-сметанки от них – капля! Ну вот отыграли в очередном санатории в пустоватом зале, да за копейки… Вот мордастого, потного мэра сибирского городка мои соло реально пробили… («Я сам школьником на гитаре бацал, кое-что понимаю! Вы ведь от филармонии выступаете? Чувствуется!») Но это все не то… А что ТО?! Не сибирская же тайга-тундра с чахлым Домом культуры?! Эх, амбиции, амбиции… тоже чахленькие, но все же наличествуют!

Зазвонил телефон: ударник Колюня, ближайший друг и ловкий перехватчик денежек «до завтра». Нашел у кого!

– Ты стрельни у Боба, ему кое-что перепало, говорю по секрету. И со мной поделись! Что? Ну да, сходил к бабуле, съел полхолодильника запасов, но чтоб еще из кошелька вынимать… Ага, вот такой я кретин, Колюня!

А тень на ближайшем пляже оказалась только платная. Никита, лениво поплавав в теплом и тихом, утешительном и любимом море, прикрыл голову и спину футболкой, осторожно улегся на живот. Горяченные камни только что не шипели под мокрой кожей, микроскопические, еле заметные волнишки шуршали-маракасили под боком. А где-то холодина, где-то ужасно и опасно, всякие медведи-мартышки-маракасы…

Анютка, дурочка, все жаждала мир посмотреть! Ну, сорвались однажды с ней в Италию, к античным ее любимцам: Афродита-Венера, Зевс-Юпитер… Но у нас, у нас зато… у нас тоже много чего… Дрема сладко обволокла, обвила, убаюкала ритмичными всхрапами-вздохами моря. Маракасы, маракасы…

И вдруг поверх их тихого шуршания тоненько, словно под правой рукой близ бортика рояля зазвенело, зазвенело… как будто даже мелодия? Веселенькая, однообразная… Опустилась на октаву ниже, посерьезнела… Зазвучала вдруг грустно, мягко, маняще, такая красивая-красивая! Кажется, нигде никогда не слышанная… Моя?!

Никита качнул головой, освобождаясь от жаркой футболки, просыпаясь. Правая рука… нет не подрагивала, но чувствовалась… Чудеса! Приснилась лирическая, нежная такая тема в ми миноре, просто шикарная! Такая вроде простая-простая, и все же… Да нет, такую можно здорово подать хоть на джазовом фестивале в Вероне, например!

Верона, Верона, Верона… Город этих малолеток, Ромео и Джульетты… Ха, еще и спеть тенорочком под ее знаменитым балконом… Между прочим, грубом таком каменном ящике, совсем не романтичном! Опять, опять амбиции, черт возьми: Италия, знаменитый джазовый фестиваль… А в Сибири поднимать культурку не хочешь?!

Но мелодия услышалась красивая… И, конечно, Анна снова вспомнилась, как говорится, в полный рост! Так уж умничала в их последний нервный, короткий разговор: «Мужчин видать еще в детском садике! Одни, если девочка понравилась, игрушку, конфетку ей в руку сунут, а другие будут ножку подставлять и за кудряшки больно дергать! Я, можно сказать, душой давно уже безволосая от твоего дерганья, хамства твоего!»

Ну да, не позвонил, не купил, не проводил, не встретил – и так далее. Одни и те же дурацкие бабские претензии, но все равно почему-то Анька на уме всю дорогу! Да не «почему-то», а потому, что такая вот была у него Анютка, Анна… резкая, взрывная. Нежная, доверчивая, с этой своей быстрой радостной улыбкой… Любимая, вот и все. Расписаться думали…

Спать расхотелось. А мелодия прозвенела занятная, реально крутая… Приснилась, как сама Анна – вот, недавно, четко-четко! Но тот сон был темный, безнадежный… Эта ее улыбочка во все стороны, бывало, дико бесила! Даже упертый йог-женоненавистник Боб реагировал, что уж про нормальных мужиков говорить? И вот где она сейчас? Запретил себе и всем даже имечко ее выговаривать, мол, проехали и точка! Но вдруг она уехала куда?! Были, были у нее идейки… Проехали, уехала… хватит, в конце концов.

– Боб сказал пустой, как копилка его племяшки Соньки – периодически грабит малявку, изымает денежки! Знаешь что, вот послушай… – это опять перехватчик Колюня в мобильнике.

– Нет, это ты послушай и ответь. Где Анна, интересно? Ни слуху, ни духу…

– Ого! Ты же сам не хотел про нее даже… Категорически! Я и… Ну, в общем… На Сахалине она, братец ее рассказывал, не зря японский учила на курсах. В крутую фирму взяли переводчиком, с большущей зарплатой, с командировками в Японию на всякие там переговоры!

Николай после начальных длинных пауз застрекотал по-рэпперски. За бодрой скороговоркой угадывалось целое Японское море всякой всячины: тоже, кашалот, вечно таращился на Анькины богатые формы! Имел, имел виды на нее, дураку понятно! Или это я такой дурак ревнивый, как она всегда уверяла?! Все-таки уехала, значит… На Сахалине теперь, где Чехов арестантов переписывал… А она кого там переписывает, с кем это переговаривается, переговорщица?

Никита медленно, заторможено одевался, потом зачем-то схватился за умолкший, бесполезный… совершенно бесполезный телефон! Остров Сахалин… Это подальше Сибири! Это на Тихом море-океане, почти как на Марсе! А он здесь в субтропиках парится! И сочинил классную тему для классной композиции…

И для Анюты, для Анны – для кого же еще?! Почему вот только этот Дальний Восток такой дальний, дорогущий? Билеты на самолет, слышал, под силу немногим, разве что шустрым японцам… Эх, «что же будет с родиной и с нами»?

Предвечернее солнце, все еще зверское, еле катит по небу, выжигает мозги конкретно. Море, все в игривых слепящих блестках, будто замерло. Какого лешего оделся? Надо бы еще окунуться… Ну да, и подплыть к Анюткиному острову мифическим, мифологическим этим быком-Зевсом… И утащить ее домой на своем загривке?!

«Коовки, коовки, бычок!» Уже не смешно. В общем, срочно нужно что-то такое придумать, красиво выйти на связь, иначе даже приснившаяся как в сказке красивая мелодия без толку!

Я люблю деревья?!

                   Весенний рассказ

Я – старая дева, замужем не была, детей нет. Ну, не дева, конечно, в медицинском смысле, но это не важно и никого давно не интересует. А тут вдруг появился поклонник… то есть так, интересующийся! Ой, нет, не надо про него, я-то сама не очень с кем-то фамильярничаю, не очень доверяю мужчинам. У всех, как говорится, своё на уме! Никому я толком не нужна, пухлая пожилая рохля и тихоня. Да еще обремененная престарелой мамулей, за которой теперь глаз да глаз, как за ребенком. Это раньше в нашей маленькой семье ребенком всю жизнь была я…

Ну да, и Бог с ними, с кавалерами, я люблю цветы, деревья, вообще всякие растения. У нас тут на субтропическом курорте их еще немало, даже после всего этого олимпийского строительства, всех наплодившихся бетонных новорусских вилл и полупустых высоток.

Между прочим, в детстве моя пожилая мама, бухгалтер в санатории, строго-настрого запрещала лазать по деревьям. Уж так тряслась надо мной, похоронив папу моего. Но хотелось ужасно: рядом, в санаторном парке столько было черешен и мушмулы! Во дворе нашего дома, прямо под окнами росла старая, сладкая-сладкая слива, а еще алыча, груша, чуть поодаль – шелковица, инжир, кедр с плотненькими, набитыми орехами шишками… Но вот – нельзя! Я в детстве была, в общем-то, как все – вертлявая, а потом, как шустрый мальчик Илюша Обломов, стала потихоньку толстой сырой квашней… А соседка Мариша не только фруктами на деревьях лакомилась, как она хвастала, «от пуза» – после взбучки матери еще и выплакивалась на огромной гималайской сосне у моря!

Странно, эта вздорная малограмотная тетя Фрося, посудомойка в санаторной столовой, однажды на моих глазах рассадила по всему двору крошечные веерные пальмы, стебелек и такие две тоненькие стрелочки – никто ей, конечно, не велел, самой захотелось. Наверно, тоже больше людей любила деревья! И теперь это высоченные мохнатенькие стройняшки-красавицы. А под ними и вблизи целая поросль юных, разного роста пальмочек топорщит зеленые свои веера… Мама моя как-то глядь в окно, а одна из них вымахала уже до второго этажа нашего дома. Когда это успела, шамкает? И я не заметила толком…

А та финиковая пальма в санатории, ненамного выше меня ростом, у которой я первоклашкой сфотографировалась для доски почета, давно уже просто гигант с толстенным могучим стволом! Стоит себе посреди обшарпанных корпусов развалившегося санатория – чудесного, когда-то красивейшего в городе, фильмы в нем снимали! В сквере неподалеку таких финиковых пальм было когда-то штук десять. Красиво так росли полукругом, зимой их оберегали, строили специальные домики. Неизвестно что с ними потом стало, почти весь сквер закатали в асфальт, понатыкали всякие ларечки, а потом возвели магазин «Магнит» – утешение нам, малоимущим пенсионерам.

Помню, еще в сквере рос чудный такой старый лавр, душистая башенка-домик, куда ребенку можно было войти, раздвинув ветки, и спрятаться. В полный рост, нисколько не теснясь, потому что внутри дерева образовалась как будто маленькая комнатка с ровным, утоптанным детскими ногами полом – красота! Между прочим, этот Павел Анатольевич говорил… Да ладно, что это я о нем… совершенно ни к чему!

Ну вот, а в санаторном парке рядом с морем, помнится, над оврагом рос, изгибался серой дугой удивительный граб. Несколько метров толстенных живописных переплетений подмытых корней, переходящих в потихоньку утончающийся ствол. Посередине этого живого арочного моста росли три стройных высоких дерева, и смотрелось все это поэффектнее наших большущих городских виадуков! Каждый раз, бывало, проходим с мамой по деревянному мостику рядом с этим чудом природы и обязательно остановимся полюбоваться, поудивляться. Его вечно фотографировали, рисовали, а потом он исчез – даже не знаю, когда и как. Эх, да что же это я ничего не знаю, ничего как следует не замечаю?! Живу, будто сплю…

      Да, красивейшие деревья росли когда-то под боком, можно сказать. Даже над переполненным нынче, задыхающимся от выхлопных газов проспектом, прямо-таки нависала, эффектно изогнувшись, береза. Настоящая, помнится, красотка средних лет, хотя они у нас из-за летнего пекла обычно такие хиленькие. Совершенно не сохранилась, сгинула в соседнем санаторном парке посаженная до войны, четко по кругу, мушмула. А в моем детстве это был чудесный тенистый шатер, где было темновато в самый яркий летний день. Мушмула ведь не очень высокая, и я, сидя на ветках, не чувствовала себя уж очень злостной нарушительницей маминых запретов. Зато воображала себя прямо-таки шамаханской принцессой, красавицей и счастливицей… Почти как британская наследница престола, однажды оказавшаяся, я где-то вычитала, в африканской гостинице, построенной на ветвях гигантского фикуса!

Да, но там ее, бедную, настигла весть о смерти отца, и это был единственный случай, когда на дерево поднялась принцесса, а сошла с него королева, английская королева Елизавета II. Мой новый знакомый Павел Анатольевич мне как-то вот что рассказал… Нет, не надо о нем, потому что… не надо и все. Между прочим, она мне очень нравится, королева, такая представительная мудрая старая дама. Вообще англичане нравятся, хотя считается, что они холодные, спесивые индивидуалисты. Ну да, мы большие коллективисты с нашими развалившимися колхозами и санаториями! Сейчас вообще из-за денег многие точно с ума сошли, – вышвырнут, выкорчуют подчистую и деревья, и все что хочешь.

Мне моя одноклассница рассказывала, что в Англии, наоборот, страшно любят и холят природу. Я с ними знакома с детства – и с Ленкой, конечно, и даже с английской природой: местком маминого санатория как-то подарил мне альбом пейзажей Констебля «за отличную учебу и отличное поведение» Только в Великобритании побывала, еще, между прочим, до перестройки, не я – троечница и грубиянка Ленка, тогда жена важного партийца. Помню, рассказывала в красках, как театрально колыхались, скрипели и шумели огромные деревья парка, когда они бежали из церкви, где крестили малютку Шекспира, к их автобусу «Silver Bird»! («Серебряная птица» то есть.) Да, наверно, романтично: струи дождя, порывы ветра и гортанные крики настоящих птиц… дроздов, кажется.

И, по словам Лены, ощущение первозданности, абсолютной нетронутости всех этих зеленых пустынных холмов с рощицами и редкими пасущимися коровками, на которые их группа глазела из окон «Серебряной птицы», рождалось благодаря одной интересной вещи. Оказывается, все коммуникации у англичан проложены под землей, никаких тебе столбов, проводов, разлапистых устрашающих ЛЭПов. А у нас, прочла однажды, эту железную каланчу взгромоздили даже рядом с церковью Покрова на Нерли – «как назло». Ну да, этот вреднючий бес, который так любит у нас в России ударять всем в ребро, не дремлет! Вот и не нашли вроде бы разумные люди другого места для железяки…

Помню, одной нашей соседке вдруг втемяшилось спилить старую грушу во дворе. Весной она так прекрасно, пышно цвела, а осенью ее маленькие жесткие грушки, немного полежав, становились коричневыми, мягонькими, сладчайшими! Я, конечно, запротестовала, но не достаточно активно, и меня «бес попутал»… Правда, теперь на месте груши раскинулись ветви молодой шелковицы. Алыча, росшая неподалеку, сама как-то захирела, вместо нее вознеслась выше крыши великолепная стройная черешня. Вот и маме, да и мне тоже, в сущности, пришла пора задуматься о такой «смене караула»… Только Павел Анатольевич смеется: «Да бросьте вы! Какие наши годы!»

Этот Павел Анатольевич… Неймется все-таки новоиспеченной пенсионерке, не сходит с языка, из головы не выходит этот седоватый женатый «Павлик»! Дети у него уже взрослые, а женатый говорит, давно только по паспорту… врет, скорее всего. Вроде бы супруга как сумасшедшая ударилась в эзотерику, председательствует в каком-то их сообществе, везде ездит, выступает с докладами. И его пыталась приобщить, да он не дался. Смеется: "Я вольтерьянец! Материалист!» Вообще-то такое в семьях бывает… Комплименты мне два раза сделал: ах, какие у вас большие добрые глаза, какая улыбка застенчивая, девичья! Так и сказал – «девичья», с ума сойти можно! Ох, отцвела давно моя черешня…

Заявляется в сквер с палочкой, прихрамывает, – тоже, говорит, пенсионер, бывший военный. Приехал подлечиться в военный санаторий и, говорит, просто мечтает остаться в нашем городе навсегда. Ну да, освоится, пропишется у какой-нибудь местной дурехи, а потом, как в старом фильме «Ночи Кабирии», подведет ее к пропасти (у нас их тут полным- полно!) чтобы столкнуть. И будет водить в ее квартиру развратных школьниц каких-нибудь… Говорила же мне знакомая учительница, что теперь в их школе дежурные педагоги следят, в основном, за туалетами, чтобы парочки старшеклассников не ходили туда заниматься сексом! Ужас!

А скорее всего, этот Павел Анатольевич – банальный «злоупотребляющий»: любят, любят у нас вояки выпить! Хотя он, может, и никакой не военный, просто сумел как-то в военный санаторий пролезть. На свете ведь всяких прохвостов хватает, уж это мне мамуля внушила накрепко. Ну, тогда тем более пьяница, скорей всего, – раз вот так, на седьмом десятке не обзавелся крепкими корнями, собрался переезжать в чужой город… Я по образованию экономист, хотя цифры, числа не слишком люблю, зато о некоторых вещах размышляю предельно четко. И мне абсолютно, абсолютно понятно, что эти наши случайные-неслучайные встречи под голыми весенними платанами ни к чему! Ну, просто так получается: он сидит в скверике на солнышке, читает газеты – я себе спешу мимо в «Магнит» или из «Магнита», маму-то надолго одну не оставишь…

А в первый раз, когда познакомились, я что-то набрала много картошки-морковки, присела на скамейку отдышаться с сумками. А он вдруг спросил, почему нет нигде поблизости книжного магазина. В его санатории, мол, библиотека не работает. Ну, у нас-то с мамой своя библиотека, книг немало… я и принесла ему два исторических романа! И вот интересно мне с ним разговаривать – хоть недолго, хоть полчасика. Просто так, по-человечески! Что, нельзя? С соседками перекинуться словом, с моими замечательными цветами на подоконниках пошептаться, мамуле что-то сказать по складам и полчаса вслушиваться в ее невнятицу… и все?

А раньше – что было-то? Больше тридцати лет оттрубила в женском коллективе, пока наше дышащее на ладан научно-исследовательское заведение не выпроводило на пенсию. А дома мама-командир… Всего-то хватило пороха на два куцых романа. Но Бог ведь любит троицу, говорят! Очень все-таки интеллигентное… простое, но безусловно интеллигентное, располагающее лицо у Павла Анатольевича, смотрит на меня и все улыбается – так, чуть-чуть… Господи, да что это я, о чем это я?! Ну, точно, как в песне: «и даже пень в весенний день березкой снова стать мечтает»! Березки эти, деревья, в общем… ну еще квартирку нашу уютную – вот и все, что мне положено любить. На роду, видать, написано! И маму, конечно, хотя она с этой своей вечной критикой… да что теперь вспоминать. В общем, хватит уже, хватит строчить ерунду всякую, в самом-то деле!

Действительно, такую ерундовину написала в позапрошлом году, самой сейчас не верится! Да как же можно ЛЮБИТЬ шершавые неподвижные деревья? Елки-палки, пальмы, березки? А Павлуша мой такой огонь, даже со своей палочкой всегда буквально мчится, а не шествует эдак важно, вальяжно, хоть и подполковник. С мамулей как начнет шутить, у нее губы так и расползаются в улыбке, явно бодрей стала! Нет, нет, нет, я люблю Павлика, так люблю, что просто слов нет… Какие еще там деревья?!

Шпион

Дом был – сплошь одни девчонки. Не считая совсем мелюзги, мальчиков всего трое: хулиган-атаман, двоечник-прогульщик Лёха, его правая рука Жорка. Был ещё отличник Саша, вот уж никак не левая Лехина рука, а «хомут на шею». Вечно приходилось его «отмазывать». Потому что его мать, врачиха, никуда Сашу не пускала. Никуда – значило на море. Его широкий галечный берег привечал всех, не одних только курортников в полосатых пижамах. Некоторые девочки даже притаскивали с собой на руках младших сестер и братьев, и, представьте, никто не утонул, ни разу даже не перегрелся на кавказском горячем солнышке!

В прочие походы девчонок обычно не брали, одну Таську, грубую большеглазую второгодницу. Некогда ей было уроки делать, некогда, бывало, и в школу ходить. Мать ломит в санаторной прачечной, отец – инвалид войны, на Таське хозяйство и малолетний братишка Васька. Но две Наташи, две Светки, Таня, Ленка, Лариса в эти детали не вдавались. Таськина вхожесть в мужскую компания раздражала их чрезвычайно…

Этот деревянный девчоночий дом был построен незадолго до войны вместе с очередным санаторным корпусом – «конек-горбунок» рядом с роскошным рысаком. В его коммунальных квартирках-клетушках взрослое, работающее в санатории население тоже отличалось невеселым перекосом в пользу женского пола. Только у Таськи и еще двух девочек были отцы, у остальных детей они погибли, сгинули, сгорели в пекле войны, которая всего несколько лет как закончилась.

И это было счастье, говорили взрослые. Наверно, большее, чем теплое море, переливающееся серебряно-золотыми чешуйками под высоким небом; большее, чем сладостная горчинка дикой черешни, оборванной до последней ягодки в санаторском парке; чем печеная картошка в отгоревшем костре на субботнике либо воскреснике…. Да уж, не очень сытой была эта ватага дочерна загорелой ребятни в линялых майках и сарафанах, зато горластой, настырной, любознательной – ого-го!

Однажды осенью в пору, что и тогда именовалась «бархатным сезоном», атаман Леха, уже шестиклассник (перевели наконец!), посетил несколько уроков нового предмета – химии. Очень даже впечатлился. А потом объявил, что тоже будет «ставить опыты». Секретные!! В овраге, в присутствии доверенных лиц, то есть Жорки, Саши и Таськи. Отличник Саша если и сомневался в чем, то молча, сам-то он пошел только в четвертый класс. Нахалка Таська заявила:

– Я Ваську возьму. Куда его денешь, паразита?

Атаман мазнул брезгливым взглядом хорошенького красногубого Ваську, но не успел ничего сказать, как Таська заверещала-запричитала:

– Ну, ты! Да он все соображает! Смотри, какой он здоровый, я еле-еле поднимаю уже! Ему уже пять… будет! Вот, на Первомай! Ой, нет, на седьмое.. Да, седьмого ноября! Скоро-скоро!

Атаман Леха был строг, но умел учитывать обстоятельства, а, главное, с Таськой было связываться – себе дороже.

– Это самое… Я там поджигать буду… кое-что. Это тайна, сечете? Молчать надо будет до могилы всем! Мало ли что… Понятно? Сечешь, Васька?

Васька вроде бы сек, бешено закивал головешкой, стуча подбородком по маломощной груди.

– Ну, ты, башку оторвешь! – прикрикнула Таська как ни в чем не бывало, и спасибо не сказала! Гордо тряхнула толстыми каштановыми косами, закидывая их за спину. Жорка и Саша насупились, в который раз бессильно, безмолвно вопрошая себя: да почему это командует какая-то девчонка, какая-то там Таська… Ну, понятно, вопрос из разряда вечных.

Компания пошла за дом, за сараи, к границе с соседним санаторием. А ею-то и был овраг. Таська заходила туда с девочками каждую зиму, субтропическую, дождливую, с нечастым несерьёзным снегом. Уже в январе здесь появлялись крохотные, нежные цветы. Так чудесно было отыскивать на влажных склонах незаметные лиловые клювики: кустики фиалок… А еще россыпи душистых примул («барашек» по-местному), ярко-розовые фонарики цикламенов! Особенно ценились подснежники – такие хорошенькие белые колокольчики…

Ребята спускались по тропке всё ниже, ниже. Ближе к немолчному клёкоту чистого ручейка под нависающими корнями деревьев и вековыми валунами в мягком панцире мха. Вот замечательное потаённое местечко – такой каменистый узкий каньончик. А дальше по течению ручья нагромождение камней, серый песок вокруг озерца. И всегда здесь такая тишина! Только позвякивает вода, не задерживаясь в своей ямке, сбегая вниз к морю, да редко-редко доносится отдаленный шум, гудки. Что-то там наверху проехало по Курортному проспекту, паровоз пропыхтел внизу…

– А как называется наш ручей? – вдруг спрашивает Таська.

– В науке географии такие маленькие ручейки не имеют названия, – поторопился с ответом Саша.

– Не-а, я знаю как – Черныш! Потому что море – Чёрное, понял? – самоуверенно объясняет Таська и тут же сама смеётся:

– Вообще-то нет, не Черныш, вон он какой, точно стеклянный!

– Ти-ха! Разговорчики! – Лёха, развязав мешок, достаёт стопку старых газет, вынимает из кармана грязноватый свёрток. Что это в нём?!

– Из кабинета химии спёр, – загадочно–небрежно поясняет он, – сверху накрутим ещё газет. Да вы сами давайте, крутите! Что я вам нанялся всё делать? Я пока курну.

Уступив ассистентам, Таське и Саше, поле действия, атаман так же небрежно закуривает длинный бычок, «беломорину», небрежно присаживается на валун. Щуплый Жорка мостится рядом, умильно поглядывая на папиросу. Наконец и ему достается пыхнуть раз, другой. Они уже здоровые пацаны, Леха с Жоркой, после семилетки сразу пойдут работать, матерям помогать. А там и в армию! Ждут не дождутся…

Ну вот, неуклюжий газетный шар готов.

– Всем отойти за каменюги! Спрятаться всем, я говорю! – Лёха шумно затягивается беломориной, тычет её в шар и резко отскакивает… Желтоватая бумага ещё больше желтеет, коричневеет, съеживается. Противный густой дым ест глаза, мешает увидеть – что?! Вот он еще больше сгущается… Какие-то необыкновенного цвета языки пламени вырываются из его недр, необыкновенный резкий запах лезет в ноздри…. И все вроде. Таська первая поднимается с корточек во весь рост, моргает, морщится. Все, что ли? Чёрные хлопья чуть вздрагивают на песке…. Всё.

Девочка разочарована, мальчишки, кажется, тоже. Один малолеток Васька в восторге и от «секретного» опыта, и от того, что он закончился. Пацанёнок вдруг начинает бешено скакать на месте, хохотать, выкрикивая всякую чепуху.

– Цыц, малявка! Помнишь? Никому! Могила! – хмуро напоминает Леха.

– Ну, ты! Че распрыгался, как дурак!.. Да он, Лешка, все понимает лучше нас! Да пять лет ему на седьмое… – привычно затянула Таська, думая о другом. Ну, подожгли, ну и что? Что-то этот секретный опыт каким-то ерундовским вышел! Костер на воскреснике и то интересней. Леха, понятное дело, двоечник, второгодник… Как и она, Таська! Ну да ладно….

Из оврага, не сговариваясь, пошли в парк – привычно побеситься, побрызгаться водой из фонтана с романтической мраморной купальщицей. Утомившийся Васька уселся на скамеечу, где скоро заканючил: «Кусать охота… Кусать хочу-у-у…» Его нытье потихоньку пробуравило воздушный шарик всеобщего оживления, упоения бегом и криком – жизнью! Повернуло ребят к дому.

В быстро опускающихся на парк сумерках Васька вдруг оробел. Ему почудилось: громады кипарисов, точно вредные великаны, вот-вот сомкнутся, сомнут его своими душными боками… За то, что «поджигали»! Что-то чуть хрустнуло под ногой… Маленький шершавый мячик, кипарисовая шишечка. Васька что было сил стиснул ее дрожащими пальцами, другой рукой цеплялся, не отпускал Таськин подол… И тут зажглись фонари. Еще, еще несколько шагов вдоль благоухающего розария в квадрате низкорослых кустов самшита – и вон он, «пятачок»! С почтой, магазинчиками, с пивным ларьком, облепленным мужичками, местными и приезжими.

Васька с воплем кидается в ту сторону, в колени, ну конечно, Васьки-Таськиного отца, пивнушка – его наиглавнейший пост.

– Паа-ап! А мы в овлаге, в овлаге, там, поджигали!!

На это чрезвычайной важности сообщение отец почему-то никак не реагирует. Только когда его кружка пустеет, рассеяно треплет Ваську по загривку единственной, уцелевшей на войне рукой:

– Картошку, что ли, пекли? Беги, беги давай к Таиске, поджигатель!

Трагически дрогнули, насупились выгоревшие атаманские брови, гневно затрепетал облупленный нос:

– Это самое…. Болтун – находка для шпиона. Сам значит шпион! Устроим Ваське бойкот, пацаны. И ты, Таська, слышишь? Не разговаривайте с ним. Навечно! Нечего, это самое….

– Ну ты … Сам шпион! – пискнула Таська потрясённо.

– А ничего особенного! Их, этих шпионов, у нас в эсэсэр тыщи! Даже мильены! Шпионов, вредителей всяких. Это самое… врагов народа! Кино смотреть надо! – разъяснял сердитый Лёха.

И пару дней никто из «поджигателей» с Васькой не разговаривал. Сама Таська остерегалась ему при ребятах «нутыкать». Даже жалко, что он вроде ничегошеньки не понял! Кажется, и не заметил, скакал себе с малышней. Ясно, что пять лет ему исполнялось всё-таки на Первомай.

Скалолаз

Привычная такая картина была когда-то: тащат отдыхающие – «здыхи» по-грубому, по-местному – посылочный ящик в сетчатой цепкой авоське. Фейхоа, хурма, солнцеподобные мандарины-лимоны, разумеется. Тверденькие, по возможности чуть недозрелые, спеленутые бумажками, каждый индивидуально. Розовый павильон с южными нарядными арками, почтамт, начинал заколачивать гвоздями все эти субтропические экзоты рано и громоподобно, хотя в доме напротив на это реагировали одни бездельные «здыхи», опять же, Сами, конечно, с заготовленным штабелем таких же ящиков!

Деревянная коробка этого дома «барачного типа» (Нет, нет, не «барочного»!) тоже была словно обхвачена серыми веревками – красавицей глицинией. Ее ствол завивался толстыми нестрашными змейгорынычьими кольцами чуть ли не до печных труб! День и ночь старушка усыпляюще шуршала листьями, в мае изысканно-парфюмерно благоухала водопадом лиловых цветов-подвесков. Именно такими рисовались Вете роковые подвески королевы Анны, добытые героическим д’Артаньяном из-за моря… А здесь, в окне ее высокого второго этажа море наличествовало – громадное и манящее уже с утра, – но по противоположному берегу ходили-бродили одни отсталые капиталистические турки. И никаких тебе влюбленных отдаленных герцогов!

Вечером, когда мать, утомленная грызней с коммунальными соседками, а больше избыточным, на две ставки, лечением санаторных больных – что саму ее, крупную, тяжело дышащую, крутую, взрывную, лечить надобно, Вете открылось довольно рано… Так вот, когда матушка бросалась в койку, завалив ухо твердокаменной подушкой, Вета скоренько бросалась на веранду. Вылезала из окна по глициниевым извивам и неслась к летнему кинотеатру! Где, сидя на кипарисе в кругу несостоятельных киноманов всех возрастов – билет стоил аж двадцать копеек, только на первые два ряда десять, – досматривала очередную… Ну, как правило, love story, хотя словами такими никто тогда не бросался, в ходу были иные зарубежные фразы типа «хенде хох, фашист!»

Именно так приветствовала однажды Вета рыженького здыха-целинника Леника, который каждое лето с родителями обретался на такой же веранде у соседей. Это называлось «снимать коечку». «Снимать девочку» умели и в те времена ребята постарше, но именовалось это тоже по-другому. Только, конечно, Леник средь бела дня забрался к ней по глицинии не потому совсем… Да просто так забрался, но Вета все равно разъярилась:

– Что, на своей целине тоже по чужим окнам шастаешь?

– Вообще-то по происхождению я москвич, сечешь? Романтик, как мои предки. Вот захотелось им взять необыкновенную высоту в жизни…

– Ага, и понесло их в степь за высотой, ничего себе. Идиотизм полный, в Москве ведь все-все! МГУ, например!

Со второго класса Вета почти единолично выпускала классную стенгазету, у которой лишь название менялось с годами. («Колючка» стала «Кактусом», потом, с полетами космонавтов «Нашим космосом», а далее, совсем уж возвышенно, – «Алым парусом».) Естественно, мечтала стать журналисткой, и потому все родные снеговые вершины, уж не говоря про какую-то плоскую степь, ей застил горделивый небоскреб на Ленинских горах…

Леник ничего этого не знал, оскорбился за родителей и потому стал злобно пихаться и валить Вету на ее продавленный диванчик. И вдруг поцеловал в уголок глаза… скорее, в нос!

Никогда, между прочим, никаких больше нежностей между ними не проскакивало, не случалось категорически. Вета была серьезная восьмиклассница, хотя тоже весьма романтично недавно переименовала себя, вернее, отсекла первую букву имени. И требовала, чтобы все теперь эту неугодную букву позабыли-позабросили! Навеки!

– Света… – промямлил тогда потрясенный собственной прытью Леник, и потому был с удвоенным негодованием изгнан с веранды. Тоже навеки!

А был он, конечно, шухарной, умненький пацан. Но, во-первых, на год младше Веты, да еще такой дурацки ушастенький! Ох, как они, эти его ушки-завитушки, бывало, розовели на пляже, пронизанные солнцем, прямо тебе затейливые кораллы. У нас на Черном море такие не водятся, издевалась Вета, вот разве что в чингисхановских степях!

Но когда второй раз Леник осмелился навестить Вету уже на четвертом этаже (то есть по пожарной лестнице и далее по карнизу!), выглядел он «ничтяк». С хипповскими лохмочками, баррикадирующими уши и даже картинный крутой лоб, был он вылитый битл Джордж Харрисон! А она уже являлась студенткой-первокурсницей, – увы, провинциального вуза, простенького, но журфак в нем наличествовал.

Леник, понятно, все еще прозябал в десятом классе и прикатил на весенних каникулах в университетский город с волейбольной командой, на соревнования. Тогда это широко практиковалось и даже не именовалось благотворительностью. (То есть тысячи деток-спортсменов, деток-музыкантов разъезжали по стране бесплатно на всякие турниры и конкурсы, вовсе не обещая поголовно дорасти до Родниной либо Кисина!) Да, но правды ради следует сказать, что Леник-то… Ну, потом, дальше.

Одним словом, прелестно они тогда полдня побродили по очень обыкновенному городу-крайцентру, – казачьей станице в недавнем прошлом. Вышли к реке, тоже обыкновенной, не Москва-река тебе, не Нева, скажем. Тем более, не море Ветино, так часто о себе напоминавшее: странновато было ходить по улицам без этого обязательного огромного ориентира! Здесь же маяками-ориентирами громогласно выступали Сенной рынок, Колхозный рынок, Блошиный… Фу!

Но возвращаясь к обыкновенной городской реке, надо отметить ее сверкающее, полноводное, чистое течение в тот солнечный день! И очень чистыми и смешными были их нескончаемые разговоры и воспоминания. («Так чего тебя понесло тогда на мою веранду, интересно?» «Интересно? Да так, в общем-то… Здоровенный стал, интересно, думаю, выдержит глициния такого медведя?» «Глициния-то выдержала…») Посидели в кафе и расстались вечером у дверей студенческого общежития: вахтерши – звери, приглашать кого в гости расхочется моментально. И потом, Леник на год младше, всего-то десятиклассник…. Ну, понятно.

А через полчаса Ветины соседки по комнате вдруг завопили дружным трио, захохотали, заахали – в темном окне обозначился Леник с букетом сирени!

– Так ты в «Спартаке» играешь? У Колхозного рынка? Я приду! – объявила Вета, но Леник замотал головой – тренер взбесится, все, все, пока…

Были потом от него письма – работаю, заочно учусь в архитектурном институте, очень хорошо к тебе отношусь. А поздравление, кажется, с восьмым марта, было начертано на листке с ее акварельным портретом, с хохмаческим комментарием. Дескать, девчонок лучше рисовать по памяти, они, вертухи, «каждый сеанс позирования точно хулахуп крутят». Запомнился, запомнился этот «каждый сеанс», из-за которого Вете расхотелось что-либо отвечать этому Ленику. «Каждый сеанс»… с каждой девчонкой? Скажите, пожалуйста!

Но вот лет через пятнадцать в чудесном старинном польском городе, в заштатной харчевне «Злата качка» («Золотая утка», то есть) интересный такой, крупный мужчина вдруг подсел к Вете… «Ты?! Ах, я так рада, Леня!»

Был он здесь не один, с женой, с горластой группой по профсоюзной путевке, наименее в те поры дефицитной. (Не то, что, скажем, в ГДР!) Сама Вета не без нервотрепки выбралась в братскую Польшу на творческий семинар, как успешный редактор столичного радио. Вообще-то, такая встреча за границей, хоть даже в соцстране, тогда показалась почти сказочной… Пальнул, стрельнул, мол, Иван Царевич в золотую утку, а она обернулась красной девицей: очень хорошо Вета смотрелась в алом модном брючном костюме, со стрижечкой под Мирэй Матье! Изящно помахивала супругам ручкой на прощанье – с крыльца «Качки» этой.

А Леник вдруг… Ну конечно, степной скалолаз Леник развернулся, подбежал к крылечку сбоку, там, где стояла Вета, потянулся, подтянулся… И вот он уже рядом с ней, смеется, обнимает ее не крепко, не нагло, но абсолютно безоглядно! То есть совсем не глядя на изумленных Ветиных коллег, на жену, что внизу ресничками хлопает, такая худышка молоденькая, очень и очень миловидная… А вот Ветин муж, будь он здесь, определенно не глазами хлопал бы – проверено, как говорится.

Домысливая впоследствии нерядовой этот эпизод, Вета ежилась от широкого, с широчайшей улыбкой исполненного жеста Глеба, каким бы он, скорей всего, хлопнул Леника по плечу! Кулаком и изо всех сил. А дальше изгадил бы ей всю поездку глумливой, нетрезвой веселостью – сама виновата, дескать! Мщу! Ветиных друзей, равно как и дружелюбие – не сыгранное, не спародированное – Глеб отметал изначально. Обаятельный интеллигентный москвич, эрудит, талантливый математик, мужем был очень, очень непростым…

Немудрено, что оказавшись среди почетных гостей на международном форуме в новенькой казахской, а некогда комсомольской, целинной столице, Светлана Юрьевна (уже наконец разведенная, уже дважды бабушка) быстренько вспомнила, где находится. Леник с его высотными заходами-заскоками так и влез в память, прилепился к той девочке Вете из южного города, где нынче затевалась грандиозная Олимпиада! Отсюда приезжал он к ее глициниевым пенатам, теперь фантастически отдаленным, отделенным от всех ее дальнейших цветов и шипов этим коротким, неуклюже цокающим словом «детство»… Иногда так трогающим ее закаленные сердечные клапаны – до боли, до ностальгического минора!

Нет, правда, и в двенадцать, и в восемнадцать такие ведь еще младенцы были… Пожалуй, никому в свои московские руководящие годы так вдруг не обрадовалась Светлана Юрьевна, как Леониду Алексеевичу Трошеву, проживающему – да-да, вы зря сомневались! – по такому-то адресу в двух шагах от ее гостиницы. Молодой человек из оргкомитета конгресса мимически сдержано изумлялся ее изумлению – наш президент сердечно приветствует русские кадры во всех производственных сферах!

А сферы Леника были, однако, явно непроизводственные, о чем моментально доложил объемистый рембрантовский берет на тех же, казалось, хипповских кудрях! (Точно вдруг ветрами местными знаменитыми толкнуло, развернуло Светлану Юрьевну к окну, хотя вот только договорились по телефону встретиться в холле…) Да, вот он, Леник, неподалеку на тротуаре в берете этом: широкие плечи красиво откинуты, руки в карманах куртки. Покачивается с носка на пятку, скользя взглядом по гостинице, точно примеривается, скалолаз такой, как бы это… Слава Богу, ее поселили на втором этаже! Объятая счастливым, смешливым ужасом, Светлана Владимировна заспешила из номера, на ходу, точно молоденькая, подкрашивая улыбающиеся губы. Тщетно пытаясь охладить, одернуть себя: «Парочка без пяти минут пенсионеров приготовилась подсчитать друг у друга морщинки, набежавшие за двадцать лет!»

Очень скоро подтвердилось: морщинки, конечно, у Леника наличествовали. И архитектуру он оставил ради живописи, причем, небезуспешно. Да что там, профессионально скептичной Светлане Юрьевне он показался мастером, и без всяких там снисходительных натяжек! Эти степи, повлекшие к себе его эмоциональных, юношески иррациональных родителей… Что-то в них было! Можно ведь иначе окрестить эту совершенную бескрайнюю плоскость земли, будоражившую древних. (Так где же, где все-таки ее краешек, чреватый падением ушедших караванов и кораблей?!) Совсем другим словом эту уплощенность – не упрощенность! – означить! Например, великий первозданный простор, ковер…

Да, ковер – цветов ли, снегов, с вкраплениями колоритных лиц, лошадиных летящих грив… Ковер-самолет, сказочно колышущийся под баснословными этими ветрами в голубизне космоса. А вот на этой картине – в бархатной серо-сизой темени, уже надломленной веселым серпиком молодого месяца, первыми высокими звездами… Леник – «народный художник», оказывается. С ума сойти! Вета медленно листала принесенный им альбом, выпущенный вполне приличным тиражом. «Это все развал Союза, иначе бы я знала… Теперь ты у нас заграничный, иностранный мэтр! Какая ерунда, Господи ты боже мой…»

Еще узналось, что ту первую хорошенькую жену Леник оставил ради второй, полуказашки, полуузбечки, дочери известного краеведа, которая умерла не так давно. Его родители-целинники в начале девяностых вернулись в Москву, мать и даже одна московская бабушка живы… И целинную комсомольскую эпопею, этот отважный бросок в ледяные степи вспоминали с умилением, с удивлением: «Да позови кто туда молодых сегодня…» Мама вздыхает: «Ледяные зимой-то, конечно, а летом мы, бывало, все к подъезжающим грузовикам жались: хоть какая-то тень в сорокаградусном пекле! Чуть отдышишься – и опять за работу!» Ну да, и Ветина мать, сердечница, на приеме больных, на дежурстве всю жизнь… Чуть отдышится – и опять на работу!

Да, поколение родителей не знало, массово не освоило расслабленную позочку «умеющего жить» умника-циника – у стойки бара, за рулем крутого авто… Нет, правда, на диких казахских просторах, на пунктирных конских тропах эти несмышленые комсомольцы были точно… точно космопроходцы! По крайней мере, ощущали себя ими, наверно… Замечательное, забытое дуновение романтики горячило мысли и щеки Светланы Владимировны.

– А теперь здесь даже памятник целинникам убрали, представь себе, Свет! Бескорыстные ведь совершенно ребята были, беспокойные.

– Ты закоренелый шерп, Ленечка… .Между прочим, какой-то из них то ли двенадцать, то ли двадцать раз восходил на свою Джомолунгму… Нет-нет, я молчу! Еще рассказывай, пожалуйста…

Они танцевали, временами нестеснительно, радостно приникая друг к другу под цветистую версию «Yеsterday» ресторанного оркестра. И Леник вдруг сказал, что его дочь, настоящую восточную красавицу, отличницу, студентку – не комсомолку, понятно, а то в какие бы еще степи могла рвануть? – зовут Светлана.

– Восточную красавицу – Светлана?

– У нее светлые глаза… как у нас с тобой! – вроде шутя, ответствовал Леник, не моргнув этим своим светлым глазом степного альпиниста, орла целинного! – Как эта твоя глициния, помнишь?

– Как тот твой букет сирени, помнишь? С которым ты ко мне на четвертый этаж…

– О, чуть ли не год тогда зверски копил money-money, совершенно зверски!

– На букет?

– На поездку к тебе! Эх, Света, совсем ты ничего не сечешь… Как всегда!

– Так ты говорил, волейбольные соревнования какие-то… Так если бы я знала… У тебя же всё шуточки!

Это невнятное «если бы» (не табачные, кабачные миазмы!) так весь вечер и пощипывало близкими слезами «глициниево-сиреневые» очи Светланы Владимировны. И все последующие драгоценные часы в ее номере, дерзновенные и тоже чуть дурашливые…

Под утро зловещей сиреной дикий вой, чужестранные голоса, показалось – совсем рядом! – грубо расцепили их объятия. Леник вдруг напрягся, вслушиваясь, вскочил и стал в молниеносном темпе одеваться. «Там, похоже, убивают!» – только и сказал, на ходу целуя Светлану в растрепанную челку.

Вообще-то мог бы не торопиться. Ибо героем смертельных разборок в люксе оказалась о-очень крупная местная шишка, отчего-то окрысившаяся на свою случайную даму. Которая заполучила сотрясение мозга, пусть и небогатого, а Леонид, вмешавшись, – влип, казалось, нешуточно! Все, слава Богу, быстро утряслось и заслонилось другими ночами и днями исключительной значимости. Господи, так на старости лет бывает, оказывается?!

У полусонной Светланы Владимировны весь авиарейс до Москвы почему-то прошел под знаком одной картинки. Милиционеры почти волокут упирающегося Леника вниз по ступенькам, а она, спотыкаясь, путаясь в тапках, суматошно забегает вперед… Тянется, тянется к нему вверх через поворот лестницы: «Возьми сигареты… Все уладится, да я из кожи вылезу…» «Вылезешь? Скалолазка моя!» – смеет смеяться этот лопоухий Леник, ловко перехватывая пачку непритязательной своей «Явы»…

Светлана Владимировна, не открывая глаз, протягивает руку вправо, к соседнему креслу. И большая твердая ладонь ложится на ее пальцы: он рядом, ее скалолаз, он с ней! Говорит, теперь уж не отпустит.

Новогодний кипарис

Вот дни стоят! На пляжах, по слухам, целые лежбища раздетых приезжих – загорают! Ну а что: солнце лупит как сумасшедшее, в небе ни единого пасмурного облачка… Зато есть одно, очень беспокоющее, в душе у второклассника Димки! Что, что подарить Кате на Новый год?! С Олькой надо, наверно, посоветоваться…

– Значит, интересный новогодний презентик? Да, это дело непростое. Вот сейчас и проверим, как работает твоя фантазия, воображение! Представь себе… мм.. Ну вот представь, например, пенсионерка делает по утрам пробежку в парке. А к ней цепляется, начинает… заигрывать, да, заигрывать студент, он тоже по утрам бегает.

– Че он, слепой, что ли?

– Ну, может не слепой, а слабовидящий, почему нет… Хорошая версия! А еще?

У старшей сестры Оли с воображением точно все в порядке: вообразила себя прямо-таки Шерлоком Холмсом! Версии ей       выдавай! Димка нетерпеливо лязгает зубами и дергает плечами:

– Да понравилась ему пенсионерка, вот и все! Парень это… нетрадиционной ориентации! Ориентируется на бабушек!

– Ты посмотри, что он знает! Да может она молодая, балерина, например. Их рано на пенсию отправляют!

– В двадцать лет, что ли?

– А ты считаешь, если за двадцать – уже старушка, да? Старая дева?! Ну спасибо, братик! Мне летом двадцать один, если не забыл! Маме вообще за сорок!

– Так это ж мама… Слушай, а если студент просто такой аферист, обдурить пенсионерку хочет! Может, ему от нее что-то нужно. Вот женится на ней, а потом…

– Да нет, просто поселится, пропишется у нее, он же из другого города!

– Вот гад!

– Ну почему гад…

Посерьезнела, погрустнела такая уже взрослая и красивая Оля: ее Саша как раз студент-однокурсник из другого, соседнего города! Отслужил в армии, приехал к ним на знаменитый курорт обучаться серьезному курортному бизнесу. А глаза всегда веселенькие, прищуренные… хитренькие?! Родители его просто обожают – умеет, умеет обаять старшее поколение! Вот эта его новая квартирная хозяйка, с которой он позакомился на утренней пробежке… Сдает дешевые комнаты только мужчинам! Но вроде она даже старше мамы, и костлявая такая…

– Господи, да подари ты Катюхе маленькую елку в горшочке – везде продают. Мне бы твои проблемы!

Вечно Оля морщится и хмурится неизвестно из-за чего. Но между прочим Димка в конце концов так и сделал. Катя Назарова, одноклассница и соседка по подъезду, давно всякой там зеленью увлекается. Разводит с бабушкой цветы, еще какие-то ползучие плетущиеся лианы… Дрожит над каждым листиком! В этом году они оказались за одной партой, и Димка очень-очень старается на уроках не слишком болтать – а то вдруг Нина Васильевна их рассадит!!

И вот чуть забрезжило, вот наступило утро… а потом день, вечер, последний вечер года… Мокрый, ветренный и жутко холодный, сокрушается мама, – всего плюс восемь-девять! Да еще пока даже не вечер, просто за дождливым окном такая темень наползает…

Позвонила Катя-Катерина, еще раз поздравила с Новым годом, поинтересовалась:

– Ну, все конфеты съел, да?

– Ты что! Ты ж большущую коробку подарила! Я понемножку…

– А я твой кипарис весной буду опрыскивать водичкой, так надо! Я тебе не говорила, только ты мне кипарис подарил, а не елку, бабушка сказала. Знаешь, их древние люди на кладбищах высаживали! Это такой был символ горя!

– Чего?! Какого еще горя? Да у нас полно везде кипарисов, не видела? Ты что, дура, Катька?!

В общем, поссорились очень крупно – на Новый год! Катя даже мобильник отключила, вредина. А потом Димка полез в Интернет и прочитал: кипарис – символ вечной жизни «в христианской традиции». Вот! Это когда-то там древние греки и римляне насчет кладбищ понавыдумывали…

– Представляешь, мам! Ну все наоборот, оказывается!

Димкина мама цветами-кипарисами не занимается, некогда, у них с папой свой большой книжный магазин. Она про каждую книжечку все наизусть знает! Но сегодня, колдуя на кухне с новогодними салатами-винегретами, вдруг поворачивается к сыну, глядит на него задумчиво так…

– Кипарис – символ жизни? Да, верно… Как же это верно! Я тебе рассказывала, мы ведь когда-то еле пербивались на съемной квартире, да еще в старом, прямо-таки старом-престаром фонде! Лишний раз Оле не на что конфетку было купить, школьную форму новую… И немножко мы с папой даже испугались, когда поняли, что еще ты скоро появишься!

– Рожусь, да?

– Ну да! А потом…

– А потом получили материнский капитал, ссуду взяли…

– Ты как папа, такой материалист! А потом смотрю как-то в окно… Там вдали виднелись магнолии, а над ними два таких роскошных кипариса, высоких, стройных. И у одного после непогоды, наверно, большущая ветка выгнулась дугой – силуэт стал совсем как у меня с моим круглым животом!

– А там внутри – я! Я!

– Там – ты. Такая радость! И совершенно ясно стало: все у нас будет очень хорошо! Ты будешь, интересная работа будет, своя собственная квартира… У меня тогда сочинилось стихотворение:

            Наш серенький, старинный гобелен

            Прильнул к окну, боясь трухлявых стен:

            Сараи, ствол без кроны, водосток…

            Но точно храм, окошко на восток,

            Там две свечи прямятся вдалеке,

            Два кипариса у зари в руке!

.

Оля, незаметно возникнув в дверях кухни, слушает маму, склонив набок душистую россыпь белокурых волос:

– Еще Кипарис – прекрасный юноша, любимец Апполона! Помнишь, ма, как я в детстве увлекалась мифологией? А вообще эта съемная квартира… Это… это черт знает что! Прямо психанул вчера, когда я ему так и сказала! Вот где сейчас, интересно, этот ваш любимчик Сашенька? Вечно ты его «Сашенька» да «Сашенька»! Все учебниками его снабжаешь, папа вечно в магазин зазывает – как будто там больше некому помогать! А он даже не звонил, между прочим, с утра. В такой день! О, да ради Бога, можно подумать я… у меня…

Ого, сестричка завелась капитально! Да видно же, что Сашка влюбился намертво, губами только шлепает: «Оля, Оля, Оля!» Все видят – одна она не видит, слабовидящая! Может, и Катюха все никак не сообразит, что он незаметно как-то стал ее… что очень она ему нравится! В кармане у Димки тренькнул мобильник – ага, это Катя включила свой, мысли его услышала!! Значит, уже не злится… Ну и правильно: он ведь ей не какую-нибудь ерунду – символ вечной жизни притащил!

А приехавший из города папа притащил еще что-то такое вкусненькое. Брякнул пакеты на кухонный стол и подмигнул неохотно прикрывшей сердитый ротик Оле:

– Александр звонил, друг семьи, так сказать! Поздравил всех с Новым годом, сказал, скоро заявится лично поздравлять!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.