Игорь Саврасов
Собирание игры. Книга вторая. Жизнь на предъявителя

– Серьёзное отношение к чему бы то нибыло в этом мире является роковой ошибкой.

– А жизнь – это серьёзно? – спросила Алиса.

– О, да! Жизнь – это серьёзно! … Но не очень… – ухмыльнулся Чеширский Кот.

– 1 –

Если бы это было так, это бы ещё ничего. Если бы, конечно, оно так и было. Но так как это не так, то оно и не этак. Такова логика вещей.

Льюис Кэрролл

Атмосферный, так подходящий сейчас для весенней меланхолии Саввы Арсеньевича апрельский Берн, следовал своему девизу: «Главное – не торопиться!»

«Сегодня уже девятое апреля. Я здесь пятый день… ничего не нашёл… и не работаю… Не работается… Хм, меланхолия… Весенняя? Нет – уже давнишняя…» – он улыбнулся. Он вспомнил, как пожилая, мудрая его соседка тётя Римма называла «малохольными» всех, кого иной раз настигало странное, безотчётное и бестолковое «томление духа». А есть и такие скучные типы, которых такая вот мреть и морок прикусывают регулярно.

Савве Арсеньевичу Черскому, пятидесятидевятилетнему одесситу, известному композитору, народному артисту Украины, Почётному академику и профессору Одесской Национальной музыкальной академии, имеющему мягкий, вполне уравновешенный характер, рефлекси́я не была свойственна… Раньше… «Не хватает мне ещё клинических форм…». Точнее, она – родная – всегда была свойственна лишь в той мере, в какой она присуща творческой, ищущей личности.

Это был внешне достаточно уверенный в себе, крепкий ещё, в меру седовласый, импозантный джельтмен. Не без самолюбия и с чувством собственного достоинства. Решения композитор любил принимать осторожно, ответственно, распределяя дозы целесообразности высших и низших порядков по «справедливости и совести».

А искал наш герой этою весной следы своего славного прадеда Елисея Стефановича, тоже очень талантливого сочинителя музыки и тоже весьма известного в России и даже в Европе начала двадцатого века. И пропавшего без вести в годы Второй мировой. Годы лихолетья и странствий начались для Елисея Черского в девятнадцатом году. Революция и Первая мировая «кроит жизни» в Европе, но в особенности в России и Украине. Катком прошлась история этого времени по городу Львову, который с девятьсот восемнадцатого года побывал годик в составе Западно-Украинской Народной Республики, а затем стал частью Польской Республики. И вот Елисей Стефанович, выступавший в декабре восемнадцатого с концертами во Львове, попал, что называется, «под колесо истории», оставшись в Польше. Он не пожелал возвращаться на территории, где грязным, тяжёлым сапогом и ружьём утверждалась «власть рабочих и крестьян». Так началась «одиссея» этого иноходца. И вот правнук уже почти год пытается идти по следу своего прадеда Елисея-Одиссея. Зыбкому… Пока безуспешно… Новой информации к той, с которой он пустился в поиски, в дорогу – ни на йоту… Меланхолия…

Ещё одна причина, сподвигнувшая «Нового Одиссея» Савву к путешествию, была тоже личная и тоже банальная. Он готовился к своему шестидесятилетнему юбилею. И седьмого марта следующего года, ровно в день рождения, запланировано открытие серии большой сольной программы концертов юбиляра. Кроме того, Черский-младший, по очевидной неосмотрительности и поспешности, пообещал организаторам концертной программы подготовить к сроку «нечто новенькое… этакий сюр-сюрприз. И теперь это обещание сюр-занозой ныло в голове, а «головняк» отзывался в сердце… Меланхолией… Идея сюрприза была, сказать правду, классной! Савва Арсеньевич недавно нашёл в семейных архивах оригинальные (!) музыкальные разработки прадеда. Они были связанны с новой, модернистской формой цикла «Зодиакальных мистерий». Да ещё с использованием этнических музыкальных инструментов, в целом этнической музыкальной культуры. А надо сказать, что, в дополнение к этнике, Черский уже не первый год «прокладывал тропу» в «серьёзной» электронной музыке. Прокладывал неторопливо, тщательно вымеряя шаг. И прадедова находка оказалась кстати! Савву буквально «накрыла идея»! Немного доработать «елисеевы» мистерии, максимально сохраняя аутентичность и почерк автора! И сделать свои! А свои дополнить по знакам зодиака, да ещё расширить полистилистику композиций электронной музыкой! А ещё мультимедийные эффекты! А ещё…! И выдать всё в виде приличествующего солидному композитору блюда! И к сроку! И очень ещё хотелось одесситу сюра! Чтобы его «фрачная солидность» была сознательно, по-хулигански вызывающе, «взорвана»! Талантливо! Как говорит Ленка, дочь Саввы, «папкин челендж» должен быть космическим вызовом «по-чесноку» (то есть воистину!). Она, сама увлекающаяся эзотерикой и гениально поющая в созданной ею группе «Зов мистика», теперь «торпедировала» отца, убеждая, что её вокал (или вокализ) в его мистериях необходим. Это ведь она заразила солидного академика и электронной музыкой и использованием этнических инструментов, чаще правда наряду с классическими инструментами и оркестром. Этой связующей нити времён («нити накала») отец был очень рад. Прадед ещё в начале двадцатого века собрал чудесную коллекцию флейт, варганов, бубнов, поющих чаш, вертикальных барабанов, дудуков и прочего. И не просто собрал, а начал один из первых сочинять музыкальные композиции с применением этих инструментов! Коллекция пропала и в руки Саввы чудом попали только дудук и варган, с которыми он не расставался даже в поездках. И из всего многообразия сочинений Елисея Стефановича остались только крохи: в частности пять, разработанных в более-менее окончательном виде «Зодиакальных мистерий». К пяти из двенадцати знаков Зодиака. Более в этой жанровой стилистике не осталось ничего. А ведь сколько вообще было написано и симфоний и концертов и прочего, прочего…

«Одесский джельтмен» брёл аркадами Берна и вспоминал аркады Болоньи, где он сорвал множество аплодисментов и собрал ряд лестных рецензий, когда гастролировал по Европе четыре года назад. «Те концертные выступления были приурочены к моему юбилею «двух пятёрок»… Да… Тогда я был «круглый отличник»… Эх, да ведь «блюда» мои были тогда традиционные… Вкусные, но без острых приправ… А сейчас… Официально, с полной оглаской и в концертной форме ещё нигде не «обкатывал» свои мистерии… Волнуюсь… Год тяжелейшего труда!… Как примут?…»

Близился вечер. Апрельский вечер. Облачный, туманный… Дрожащий воздух… К вечеру хаос жизни, будничная хитросплётенная мыслемешалка «доставала» Черского, чувство тревоги от противоречивых мысле-образов сжимало грудь. Но сердце чувствовало, оно верило и чувствовало, что в жизни есть некое единое Первоначало… никогда неуловимое и невыразимое и скорее всего безсмысленное в разумении человеческом… И разумеется, что логика вещей должна была заставить задуматься человека: а куда он идёт? Зачем? Это круговращение сознания по целям и смыслам Савва обычно спасительно останавливал некоей «уставной парадигмой»: мол, и смыслы, и бессмыслицы заданы Свыше. А кем и зачем? «А Тем! А затем, чтобы человек, чтобы ты, горделивый сочинитель музыки, не опускался ниже! И не опускался до логики вещей! Не связывал разумность Природы с твоей логикой! В этом дрожании энергий, в этих вибрациях мировых полей ты всё равно будешь кружить по лабиринту «кроличьих нор» и «ловушек»… Ты – вечный Одиссей! Тебе суждено вот только найти – и тут же потерять! Но у тебя есть счастье в этой дрожи улавливать и фиксировать музыкальную тональность! Она в твоей жизни отмеряет Твоё Время и Твоё Пространство. И разве я такой уж «кусок идьёта», чтобы сказать, что этого мало?! Таки достаточно! Плохо лишь то, что достаточностью можно удовольствоваться, а вот чего-то необходимого всё равно мало! Да… Пошутил Он с нами… По-одесски!»

Вчера, когда он возвращался в свой пансион, уже в районе десяти вечера, и проходил мимо Башни Цитглоггетурм в Старом городе, ему почудилось, что дрожат стрелки астрономических часов на этой Колокольне. Он подумал тогда: «Эта Колокольня переводится как «Колокол Времени»… А может дрожь колокола охватила всю башню? И этот тремор подчинил себе и стрелки, и планеты, и ангелов и мифических персонажей на старинных часах… Они, часы, чувствуют дрожь, гул веков. «Поступь гулких столетий». Башня была за восемь веков существования и вышкой, и тюрьмой… Поступь немилости к людским судьбам, горечь страждущих, дрожь «жизни на волоске». Стоны тяжёлого времени средних веков… Да любых… И здесь, в этой тихой, умеренной Швейцарии тоже… Хм, там, где всё «умеренно»: и климат, и политика и менталитет обывателей…»

Савва Арсеньевич вспомнил Прагу, вспомнил пражские куранты Орлой… Похожие астрономические часы… Мистический дух Праги. Алхимики всюду… И эти маленькие люди, эти обыватели, крадучись идущие по узким, грязным улочкам города-замка Кафки: у них большие настороженные уши, у них большие, горящие тревогой чёрные глаза. Их губы плотно сжаты. Они хотят кричать, но рот на замке. И дрожь в горле ртутными алхимическими шариками отравляет всё. И внутри, и снаружи. «Иной в Праге обыватель… Но самый крепкий – наш, российский! Ему хоть марксизм, хоть сталинизм. Весь «алхимизм» победит «иванизм»! Хм… А почему прадед рванул именно в Берн? И почему сейчас подрагивают колонны галерей-аркад? Хм,… клавиши рояля… Что за чертовщина со мной сегодня? Ещё и не поздно, и не устал вроде бы…».

Его не покидало (вот уже пятый день) ощущение чего-то навязчивого, присутствие внутри него самого чего-то… Какого-то неприятного колокола… Этот колокол, однако, сейчас не звучал тревожным боем. Наоборот, было ощущение, что что-то позитивное, важное и даже перспективное должно вот-вот проявиться. То, что даст надежду!

«А… Вот опять тот высокий, сутулый старик заходит в эту уютную кафешку… И я облюбовал… Как он пунктуален! Пятый вечер ровно в девятнадцать часов он открывает двери кафе. И выйдет оттуда ровно в двадцать один тридцать. И побредёт, ещё более странно наклонив корпус вперёд, склонив седую, коротко и небрежно остриженную голову как-то набок, принюхиваясь своим острым гоголевским носом к сумраку приближающейся ночи. Ещё одной ночи… Может быть эта ночь сулит ему отдых и покой, а может неожиданно прекрасную строчку, мотив или проблеск хорошей мысли, а может гудение и даже набат плохих предчувствий и горечь от ненайденных ответов. Юдоль человеческой земной подёнщины умиротворит ли эта ночь?

Ну ладно он… А я-то почему так точен… Я-то почему в это же время оказываюсь здесь?… И сижу до его ухода… И провожаю его взглядом… Ну чудак он и чудак. И что? Да… Чудак-то он с магнитом неким, с магнетизмом… А ещё он заставляет меня постоянно украдкой наблюдать за ним весь вечер… Меня он не замечает… Он всегда сосредоточен и смотрит внимательно либо в какие-то бумаги, либо на экран ноутбука, либо прямо перед собой… И есть какая-то общая заострённость и его носа, и его взгляда, и его щетинистого седого подбородка и такого же кадыка. Хм, он пунктуален, но… методически неспешен… Он размеренно, в определённом ритме (как по нотам!) ужинает и выпивает. Кушает плотно и выпивает грамотно: накачивает себя русской доброй водочкой… Тонкие, длинные, чуть дрожащие пальцы в графике до минуты тянутся к гранёному графинчику, затем к гранёной рюмочке… И вот кадык своим движением отмерил порции алкоголя и закуски… Официанты расположены к этому постоянному гостю. В точности знают и его вкусы и всю партитуру его застолья…

Да нет… он не старик вовсе… Он – состарившийся Кащей! Крепкий ещё… Хм, а ведь и правда похож! Только не злой Кащей какой-то – задумчивый… И скорее всего одинокий, без бабы Яги… Вместо бабы у него… мысли… Да, так бывает… Человек ищет ответы… «Шерше ля…» Ля-ля… Бла-бла… Вот первый графинчик в стопятьдесят граммов. Выпивает «Кащей» его в три приёма по пятьдесят… Нарезанный солёный огурчик, квашенная капустка, маринованные грибочки… Проходит час… Появляется второй графинчик. Такой же. Закусочка теперь: картошечка с селёдочкой и лучком. Плюс винегретик и томатный сок. И ещё час благодатного времени употреблён «с пользой для»… Сигарета… Другая… пауза… И, наконец, в эндшпиле появляется третий графинчик. Теперь двести! Но в четыре приёма и на полтора часа! И «без дураков»! И с горячими наваристыми щами (или иным супчиком) и с пельмешками (или иным вторым блюдом). И чайничек чаю… Да… Хорошо «выкушивает» господин… Правильно, солидно… И откушивает! Да и ведь по-русски как-то, однако?! Точно русский!? Да… Симфония! Поэма! А сегодня ещё одна странность: на экране ноутбука – нотные листы, причём нотный редактор расположил их так, чтобы между строчками нот располагались строчки чисел, каких-то символов и знаков…»

Черский не мог побороть любопытство и трижды медленно прошёлся мимо, вглядываясь в экран. «О, Боже! Да это же партитура Четырнадцатой (моей любимой!) симфонии Шостаковича! А цифры, значки зачем? Ну, экземпляр! Да ещё тут, среди «скромной прелести швейцарской столицы»… Нет, пока не начался «третий тайм» (третий графинчик) я должен подойти… Нехорошо?! Неприлично? Но если он русский, то после «второго тайма» у него точно должна обнаружиться повышенная склонность к общению.»

– Простите меня… Entschuldigung… – начал Савва Арсеньевич на русском и продолжил на хорошем немецком – Разрешите представиться… Я очень удивлён… Заинтересован и не могу не обратиться…

Нестройные фразы Черского по поводу русской закуски и музыки сразу были понятны «Кащею», он кривовато улыбнулся (но без раздражения, а, наоборот, словно радуясь вероятному доброму и интересному собеседнику) своим беззубым почти ртом. Тонкие губы его были (видимо, привычно) искривлены почти сразу следом довольно едкой ухмылочкой… А глаза грустные и мудрые… И тоже косившие к плечу… «Кащей» быстрым промельком этих цепких глаз «царапнул» лицо Саввы и вновь «убрал» глаза в сторону. Позже Черский не раз неприятно отмечал эту «нелюбовь» загадочного господина смотреть в глаза собеседнику. Но когда его глаза, глубоко посаженные, «обжигали» изнутри глазниц, становились куда как более неприятно…, даже неловко от своей…, что ли…, «малости и глупости».

– Я – русский. Александр Александрович… Присаживайтесь… – он хозяйским жестом махнул официанту: стопочку, приборы, закуски…

– Я – тоже… Музыкант… Из Одессы… Вы ведь тоже сочиняете? Музыку?… Я заметил, простите, партитуру Четырнадцатой…

– О, нет! Я – Сочинитель! Но не музыки… Угощайтесь, прошу…

– А партитура? И строчки чисел… Каких-то значков… Извините, но мне крайне… Я ведь профессионал…, композитор.

– Крайне сложно… мне вот так сразу объяснить… мои… пристрастия… Я – профессиональный математик, нумеролог и… – он «чиркнул» взглядом – Хм… Уже вот неделю, как хочу… «Поверить алгеброй гармонию… Дерзнул, в науке искушенный… Предаться неге творческой мечты»… Есть, знаете ли, здесь, в Берне, у меня приятель, швейцарский немец Карл-Густав… э… филолог, философ, психолог и музыкант… Игрок, одни словом! И он, и я, любим, знаете ли, Играть… В слова, цифры, звуки… Знаки, то есть… Он мне Шостаковича подсунул… Понимаете:

И снова начертанья предо мной

Вступали в сочетанья,

Кружились, строились, чередовались,

Из их сплетений излучались…

Э-э – «запнулся» Александр Александрович

– Я попробую… э… – «подхватил» Савва Арсеньевич:

… Всё новые эмблемы, знаки, числа –

Вместилища неслыханного смысла.

– Ого! Дружище! А это? – «Кащей» предложил «поиграть в поэзию»:

Вы, чьи резец, палитра, лира,

Согласных муз одна семья,

Вы нас уводите из мира

В соседство инобытия…

И «дружище», чуть помедлив и подняв указательный палец подобно палочке дирижёра, подхватил «мелодию слов».

И чем зеркальней отражает

Кристалл искусства лик земной,

Тем явственней нас поражает

В нём жизнь иная, свет иной.

– Ну, брат! – «Кащей» отверзнул в благодарной радости свой беззубый рот и «иной» свет своих тёмных глаз. – Если вы так удивительно ловко… наизусть… и Германа Гессе и Вячеслава Ива́нова, то… хм, возможно… пригласить вас… в Игру! Да! Математика плюс музыка плюс поэзия – «три кита» Большой Игры!

И Савва Арсеньевич ощутил благодатную радость Созвучия! Он не задумался сейчас о той Игре, но он почувствовал, что те вибрации, то внутреннее его дрожание сейчас сочеталось, спряглось, сплелось в Созвучие взаимопонимания! Редкость!

– А вы полагаете… – замялся чуть одессит, чувствуя известную неловкость всякой неожиданности.

– Я полагаю! Я – специалист в дискретной математике, э…, как вам объяснить…, ну, конечной, работающей с конечными структурами… Это я к тому, что сейчас время пока не «полагать»… поспешных «явственностей», а «прилагать», ха, то есть приложиться к рюмочке и тем яствам, что дарит нам «здесь и сейчас». Зададим задачку моему «графу-графину»! – он «крякнул» и «тяпнул» – Хе-хе… А графы я изучаю…, вот и имею хохму все титулы объединять «графами-графинчиками»…

– Простите… Вы сказали – нумеролог… Это ведь близко к астрологии? – осторожно спросил музыкант, выказывая тоном в голосе свой не праздный интерес.

Александр Александрович очень пристально вглядывался в лицо одессита и ему не трудно было заметить то особое напряжение в выражении лица собеседника, что выдавало его заинтересованность в теме.

– Хм… друг мой… Вас ведь что-то тревожит… Не каждый второй интересуется такими вещами… Или я ошибаюсь? – он скривил улыбочку, уверенный, что попал «в десятку».

– Ну… да… В известной степени…

«Кащею» очень нравилась «постановка задачи» и он сказал:

– Если двумя словами…, то, положим, такой вот формулой: нумерология – астрология числа.

– А если десятью… словами?

– А десятью… сложнее… Не на один «графинчик»… Что же… Дело в том, астрология в большей мере должна быть связанна с бесконечными и непрерывными структурами и для… разрешимости требуются… существенные ограничения на условия… Там, в «матане» ведь понятие «гладкости» важно… А у нас, «дискретов», зато алгоритмики эффективненькие для любой вычислительной сложности! Любой! Трудно не математику объяснить… Могу сообщить вам, коллега, что на этой «нестыковочке» сломали копья и Ньютон и Эйнштейн… За них! Не чокаясь. Прозит!

– А что поконкретнее им помешало? – с каким-то обидным огорчением спросил Савва Арсеньевич.

С обидным, видимо, потому, что с одной стороны ему непонятны были математические термины, а с другой обидным и грустным было то, что в дело вмешиваются такие гиганты как, Ньютон и Эйнштейн, да ещё и сломавшие копья. Перспектива так себе! Он вновь лишь пригубил водочки.

– Пьёте вы, однако, как дама…

– Да… Я лучше закажу себе вина.

– Так вот: «что помешало»… Что и всем! Необъятность вопросика! Ньютон был учёным, богословом и оккультистом одновременно. В эту гремучую смесь он хотел добавить новой «крутой» математики… ну, чтобы формулами описать… библейские притчи, апокалипсис… Его фраза: «Я изучаю математику, чтобы проверить астрологию». И библию, и астрологию! Ха, не меньше…». Ан нет! Гений Гениевич, а не «поканало». Не то это «яблоко», что свалилось ему на голову законом всемирного притяжения… Это яблочко сакральное! Люблю мысль Далай Ламы: «Нельзя просто надкусывать священные яблоки! К сакральному нужно быть готовым…» И тогда… ням-ням… всё яблоко! Ну и Эйнштейн также… Вы не делайте кислую мину. Да… Сложно! Я, знаете ли, сознаюсь! Был, ох, был весьма увлечён этой дамою… астрологией. Лет двадцать тому… Да… Пытливо, кропотливо, вдумчиво… всматривался. Вглядывался в Светила, искал ответы… Да был изловлен и помещён в узилище! Я серьёзно… Я еле-еле вылез из этой кроличьей норы! Даже… кротовины… Потом… Что потом?… Суп с котом! Чеширским! Облом! Вычисления безысходно «тонули»… западали, знаете ли, мои математические клавиши… Некорректные задачи! Я и так и сяк к этой дамочке… Ха, даже с «чёрного хода»! Есть, мой друг незыблемые правила: существование, единственность и устойчивость решения! И точка!

– Но «кармическая», «каббалистическая» астрология…

– Ого! Хм,… это тоже та ещё дамочка! Дама «Пик»! Да, коллега, психоанализ, коллективное бессознательное… э…, карма – серьёзный гарнир к эмпирике и вычислению. Да! Но не вмещает всей (всей!) Игры! Мне просто интересно Играть в невыразимое и неисчислимое. Я пытаюсь профессионально аккумулировать и конденсировать прану… Иногда генерировать… Хоть свою, хоть чужую энергию этих космических неуловимых вибраций… Всех полей… Иногда удаётся сделать выводы! Полезные! Весьма! Вот хоть с четырнадцатой симфонией… Мой кумир – число! А что это вы, музыкальный мой, так трепещите «за астрологию»? А? Сознайтесь!

– Э… Да, видите ли, моя жена Алина… очень увлечена астрологией, дочь Елена… вообще всей эзотерической культурой… И… мой прадед, музыкант… Он тоже… И я пытаюсь… – Савва Арсеньевич почему-то смутился.

– Нет, не зря нас свела Судьба! Случай – Бог! Интересно! – «Кащей» всё глубже вонзал в одессита «шпаги» своего интереса – А знаете… Долго ли вы, Савва (давайте по-европейски, без отчества), намеренны пробыть в Берне?

– Хм… Не знаю точно… Мне предстоят длинные гастроли по Европе… С моими концертами… А виза заканчивается в середине сентября. Хм… в Берне я намерен работать, готовиться… э, и искать следы прадеда, и… собраться с мыслями…, ну, вероятно до конца апреля.

– А хотите… – «Кащей» окончательно набросил на Савву Черского «петлю интриги» – хотите я попытаюсь помочь вам…, и в поисках следов…, и в… хм, «собирании мыслей»?

– Да… знаете… Очень любезно с вашей стороны… Но…

– Ну, любезность относительная… Это – мой интерес и моя работа! И давайте без «но»… Давайте оставим вопрос «сочным»! Не будем «вываривать» зерно взаимного интереса… более… сегодня… Я, знаете ли, «человек режима», хм… неправильного, впрочем… В это время я ухожу домой… Ещё работаю… Сплю я обычно днём… Да… Время требует уважения! Числа, как-никак! Тик – и так! А не так – так будет и не этак! Вы любите «Зазеркалье» Алисы? Льюиса Кэрролла – писателя, и одновременно, Чарльза Лютвиджа Доджсона – профессора математики? – и взгляд «Кащеев»… из инобытия, из «Зазеркалья». Из той самой «кроличьей норы». И… улыбка, кривоватая улыбка Чеширского Кота. Одна улыбка… Без самого Кота.

– Конечно… конечно – растерянно повторил Савва, чувствуя, что это улыбается Его Удача. Что он уже напал на след!

– Мы и наше время подружимся! Мы не любим Праздности и любим Искать… Хм… Процитирую Алису:

– Что ты хочешь?

– Я хочу убить время.

– Время очень не любит, когда его убивают!

– Да… Замечательно… Интересно… Конечно, но…

– Опять «но»!… Не спешите. «Всё на свете должно происходить медленно»… И сегодня более без вопросов… Мне… Только себе! Себе – много!

– Да? А какого характера?

– Потом… Приходите сюда завтра – «Кащей» уже встал и шёл к двери… Он уходил… Из кафе… В себя… В своё инобытиё… – М-м-м… Вопросы?… Вопросы будут приходить сами… Программа ведь уже запущена! Разве вы не заметили? И ещё… На прощание. Близкие называют меня Хироном… Пожалуйста… Мне это… прозвище по душе… Пытаюсь соответствовать… Нет, не нужно провожать… Я тут рядом…

Вот тебе и Хирон… Да-а-а…

– 2 –

– А где я могу найти кого-нибудь нормального?

– Нигде, – ответил Кот, – нормальных не бывает. Ведь все такие разные и непохожие. И это, по-моему, нормально.

«С Хирона я, пожалуй, и начну… задавать себе вопросы… Уж если с чего и начинать, то, как сказал бы дядя Сёма, любитель математики с Дерибасовской: «так это с буквы «ху», то есть «икс и игрек».

Савва зашёл к себе в гостиницу. Он сразу бросил тёплый взгляд на полюбившееся ему кресло: мягкое, уютное, с высокой спинкой и «ушками», которые как бы «обнимали» плечи и бока сидящего. Такая высокая спинка и «ушки» создавали ауру уединения, защищали и от сквозняков и тепло сохраняли. Такие кресла часто называли «вольтеровскими». У деда и бабушки похожее было на даче. Дед, отставной генерал КГБ, любил в нём сиживать у камина. Черскому вдруг вспомнилась последняя встреча с дедом, его грустные, потускневшие глаза, его глубокая морщина на переносице, вздутая вена на левом виске. Восемьдесят девятый год, «демократические съезды», «Собчаки» на трибуне… Трындят, алчут власти и денег… Горькие слова деда: «Обманут, наворуют… Родину разорят…, гнездо предков… Опозорят Россию!»

Савва Арсеньевич заварил чай во взятой (по традиции) из дома полулитровой кружке. На кружке этой, подаренной женой, был изображён кусочек Приморского бульвара, именно тот, где расположен их дом. Когда Савва начинал грустить о доме, он держал обеими руками эту горячую кружку и вспоминал дом, семью, свои прогулки по бульвару от Думской площади до Воронцовского дворца. И ему слышался дымный запах каштанов и сладкий, душистый аромат акации…, ему вспоминалось как десятилетним мальчишкой он сбегал и взбегал вниз и вверх по величественной Потёмкинской лестнице. Часто наперегонки с дедом или отцом. Шестидесятилетний, сухопарый, высокий «гебист» всегда был первым.

Композитор повальяжнее устроился в кресле, ноздри с удовольствием вдыхали парной духмян чая, а мозг тоже не без удовольствия вспоминал сегодняшний вечер, разговор с… Хироном. «Хирон Хиронович Хиронов… крассвордик…» – подумал Черский и замурлыкал себе под нос Чайковского на хохляцком:

Что… «хер-герр» Хиронный

Мне готовит?

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Паду ли я дручком прошпертый?

Иль мимо прошпандырит он?

Ленского он спародировал ещё и с ленинской картавостью. Но хохмы быстро закончились, как только он принялся читать о Хироне. Космос, мифы и лингвистика наряду с этимологией сразу начали загонять одессита в угол, как шары в лузу… нет… в «кротовину»! «Чёрт! Тут Хирон, здесь Харон, да ещё там Херон – раздражался он – Давайка, брат, по порядку… по ноткам…, подержимся… доверимся стану, трепетному, нотному…»

В астрономии Хирон символизирует принцип равноверия… Стоп… Как это? Равноверие? Ах, равновесия… Хм, и равноверие интересно… забавно… Принцип равновесия… Так… это…, это… из статистики, из случайных процессов… Ну, начинается математика… Ладно, интуитивно… Символизирует также способность к принятию альтернативных решений… Хорош Хирон в Рыбах (ух ты! Моих Рыбах)…, плывущих в противоположные стороны… Теперь… что он у маменьки-астрономии? Да-да, у матери астрологии… Так… Вернёмся к «легкомысленной, доступной дилетантскому уму астрологии»… Функция Хирона – адаптация людей к новым условиям… в любой… лично… космической сфере… Выход из сложной ситуации… Прям бальзам на душу!… А что мне Алинка тогда «втирала», когда я на операционный стол неожиданно попал?… После автомобильной аварии… Семнадцать лет назад… Ах, да… Мол, нагрешил! Хм… Да-а-а… Был тогда случай… Был!… И что? Звёзды «свечки держали»?… Над каждым, кто попал в аварию? Просто под нож хирурга? Далее… Двойственность помогает совместить крайности… Ага, совместить! Не избежать, а равновесненько так… Вот же!… Из мифологии: он – кентавр! Так я и думал! Вот и совмещение! Опять из астрологии: Хирон может вывести за пределы обыденной реальности… Он – проводник! Поможет найти сверхъестественный выход из проблемы! Ё-моё! Хорошую кликуху взял себе Александр… Скромненько так… Водочка плюс селёдочка… Он способен расширять сознание! Он материализует связь миров! Внутреннего и внешнего. Ух! Реализует скрытые возможности… Человек с выделенным… Неясно с чем?… Видит духовное и божественное начало в себе и других… М-да, полезный человечище! Или кто? Кентавр? Астероидный…

Способность к оккультным наукам, может расшифровать космические знаки… Может ощущать энергетику предметов и предвидеть будущее… Да-а-а… «С таки счастьем – и на свободе!»… Читать это, думать и верить… одним и тем же мозгом… Трудновато! Мне, не-Хиронному… Ха, напоминает дискуссию «мишигина Маркса» с «шлимазлом Троцким» у памятника Дюку на Первое апреля… Ага, а вот… ничто человеческое не чуждо… Надо же!… Иммунитет у него понижен… Аллергия мучает… Нет, не планетоид… Просто… выделенное… «Х»…

А что там древние греки ещё? Ага, кентавром стал по наследству. Папенька его, чтобы понравиться одной нимфе и подкрасться к ней (видимо, чтобы энергетику её ощутить, ха!), превратился в коня… А когда та потом родила (ввиду сильнейшего расширения… сознания, разумеется!)… Так… младенец воспитывался Аполлоном… Хм… Мудрец, целитель, Учитель Геркулеса…, покровитель муз…, покровитель переселенцев. Ага! Моего Елисея Стефановича покровитель… Наш «человек»! Всё… Хватит… На ночь такого много… не рекоменд…

Задремал… Спал сносно… Ни хиронов, ни нимф не приснилось…

А утром, приняв контрастный душ и позавтракав, Савва Арсеньевич вышел прогуляться по скверу. Пансион располагался в нижней части этого сквера, густо засаженного деревьями и кустарниками. Это был добротный, симпатичный и благоустроенный флигель. Особняк же, красивый, но запущенный, в палладианском стиле располагался вверху, в противоположной стороне сада. Когда композитор работал, играл на скрипке, дудуке или на чём-то ещё, он никому, видимо, не мешал. Во флигеле он снимал две комнаты. Была и кухня со всей необходимой утварью. А приготовить завтрак, или обед или ужин, для одессита не составляло никакого труда. Наоборот, он делал это с удовольствием.

Затем он работал. Играл и что-то помечал на нотной бумаге. Потом уселся в кресло и вновь, как вчера вечером, принялся читать про небесные тела… Других тел рядом не было.

… Так… На мифах остановился вчера… Ага, Херон… Этот, который с буквой «е»…, сын Аполлона… Ну там семейка та ещё!… Больше, чем у Гриши Фишмана с Пушкинской… Далее… Вот, Харон… с буквой «а». О! Этот мне интересен! Оригинал! Экземпляр! И должность солидная, ответственная: перевозчик душ умерших через реку Стикс в Аид! Хе! Знаем: «таможня» всегда не в накладе… О, господи! Харон ещё и такой есть… Есть ещё Харон – спутник Плутона… Открыт через год после Хирона… А потом ещё и Гидру открыли… И… хм, душевные названия всё какие… А ведь слово – дело ведь не шутейное… «Вначале было слово».Ха…, вот хоть слово «демонстрация»… И «демон», и «монстр», и «рация»… А что мы демонстрируем, важно чеканя шаг под флагами? С лозунгами? Да не лозунги! Эго мы своё возвышаем!… Так вот… Пойду погуляю…

Савва направился в сторону Федерального дворца – Парламента. Он медленно брёл улочками Берна, лениво вглядываясь в прохожих. Молодёжь, стеревшая в своём облике все национальные, а отчасти и гендерные признаки (космополитизм и унисекс) вообще не привлекала взглядов мужчины. Холодные, скучные лица… Одинаковые, «айфонистые»… А вот пожилых бюргеров, вальяжных и выразительных он любил рассматривать в старушке-Европе. В их дряблых лицах ещё притаились и гулкое эхо Средневековья и романтизм века «галантного» и трагедии века двадцатого. Как и в этих домах, в этой архитектуре.

«И острый галльский смысл, и сумрачный германский гений». Да. Люди с севера черноморского побережья, эти потомки скифов – другие. А вот интересно… Почему на территории благостно-вялой и нейтральной (во всём и ко всем?) Швейцарии не взрастили свой «смысл и гений» люди с мировой многовековой славой? Ну, Фридрих Дюрренматт, ну, Арнольд Бёклин… Нет, не колыбель… Не сокровищница… А Бернулли, Эйлер и друг Петра Великого Лефорт – не в счёт. Они патриотами Швейцарии не были… И Эразм Роттердамский и Эйнштейн – не в счёт, тем более… просто поработали там одно время… А вот, например, Чубайс… Носит дорогие швейцарские часы, имеет неисчислимый счёт в швейцарских банках, катается как швейцарский сыр в украденном у народа вологодском масле… Он кто – швейцарец, что ли? Да швейцар он! Привратник у врат Аида!

Конечно, чувствуется во всём ещё та, прежняя немецкая основательность и порядок. Более всего заметна швабская культура и швейцарско-немецкий язык (швицердютч). Правда, швабская этнокультура более всего бросается в глаза в Штутгарте и в Вюртемберге, но и здесь, в исторических районах Тироль и Эльзас, выделялись швабский диалект и швабские традиции. Да вот хоть два бюргера разговаривают… Важные, значительные… Без «надутости»… И говорят о важном: погода, здоровье, семья… Без политики… И в этом отличаются от известных одесских «пикейных жилетов»… Хм… И жилеты у этих бернских пожилых городских обывателей особые, традиционные… У одного коричневый тёплый стёганный жилет на крупных чёрных пуговицах поверх чёрного свитера, у другого твидовый, тоже тёплый жилет бордового цвета с бежевыми большими пуговицами поверх серого свитера. На одном – маленькая темно-зелёная фетровая шляпа, на другом – маленький чёрный шерстяной берет. У обоих, разумеется, зонты-трости. Черский обожал такие зарисовки… Он вообще любил наблюдать «выпуклых» людей, поживших, настоящих, с несуетным внутренним «багажом». Любил того «одесского одессита», который мог бы подойти к этим двум незнакомцам, постоять рядом пару минут, молча послушать разговор, и пойти прочь, сердито заявив: «Что вы мне голову морочите!» Или питерского, обтрёпанного, «полинявшего» от бедности интеллигента, никому уже не нужного и никому не интересного. Замкнутого, тревожного, с бородкой, в таком же, но «видавшем виды» берете, с обшарпанной плечевой сумкой и зонтом, помнившем ещё и Жданова и Зощенко. Или московского, ухоженного и замкнуто-равнодушного «деятеля» культуры или науки, или бывшего чинуши-столоночальника в мягких кожаных туфлях-мокасинах и светлых свежих носках. А убери из этих городов…, да из любого «местечка» этих ярких «гениев места», этих хранителей «ноосферы места»… и исчезнет, истечёт, источится атмосфера города, местечка… И никакой «наносферой» её не заменишь. Конечно, до тех пор, пока весь этнос поменяется… Ну, это – сотня лет… Правда сейчас – быстрей… «Пропал Ершалаим – великий город, как будто не существовал на свете. Всё пожрала тьма…».

Савва Арсеньевич вспомнил своих любимых Гоголя и Булгакова. Есть у него известные и заслужившие популярность фантасмагория «Мёртвые души», балет «Вий», почти закончена оратория «Ершалаим» с сопроводительными певческими партиями Христа и хора, наполовину написана рок-опера «Пилат – проклятый и сломленный» (эх, вот не «идут» арии Марии и Маргариты). Есть задумка объединить этаким «Евангелие от Мастера». Есть уже неплохо выписанная тема спора не Христа, а Мастера с Пилатом… «И падёт твоя вдова на семисвечник… И тело твоё, поднятое на копья, забьется в судорогах, как бьётся сейчас в чёрном небе огонь горящего Ершалаима… И заревёт… И завоет… И будет вторить ей самоё небо… И восторжествует злобный Демон и падут все праведники… И струйка из раны под сердцем… Кап-Ие-шу-а-кап-га-но-цри-кап-кап…» «Тяжёлые арии… Не люблю я истерии…, достоевщины…, когда всё наизнанку, все нарывы, весь надрыв. Начал же было мистерию «Зверь Апокалипсиса»… Эх… не мистерия, а истерия… Нужно хоть эти рёвы, рыки и рыдания смягчить… Проще… горечь реквиема, но и… без плаксивости… Величие угасшего гения…, Человека-Титана… Сломлена Жизнь, но не дух… И Смерть – не злобная… не наказание… Потом, я сейчас не могу… Как замечательно у меня получилась «Мистерия Стрельца»! Это в честь прадеда Елисея…, настоящая «зодиакальная, космическая Одиссея»! А у самого Елисея Стефановича люблю «Мистерию Скорпиона». Это он посвятил своему сыну, моему деду Игорю Елисеевичу. Классная вещь, гениальная! Горжусь и прадедом и дедом! Его самая ранняя мистерия, первое сочинение в новых формах, в новых звучаниях редких этнических инструментов. Да-а-а, забрался прадед в эту «кроличью нору», в это Зазеркалье!»

Вот и Парламент. Здание Федерального дворца импонировало вкусам Саввы и в архитектуре и в цветовой гамме. Торжественность, величие и пышность флорентийского барокко. Зелёный цвет куполов крыши, фисташково-нежный цвет стен словно должны были вырасти из зелени близрасположенных лип, которые скоро расцветут. Этот благородный зеленоватый цвет, при ярком освещении ещё и то оливковый, то цитрусовый цвет зданий, попадался Черскому в Берне не часто. Ему здесь в огорчение его вкуса и духа чаще попадались грязные серо-зелёные оттенки горчичного и хаки. Он иронизировал про себя, что цвет хаки очень идёт стране с вечным нейтралитетом и отчуждённостью душевного строя этих тихих швейцарцев. «Вот луга у них изумрудные, светлые, ясно-приветливые, а коровки на них «некокетливые» какие-то и бычки вялые… Так… коровки… Это хорошо… Значит пора пообедать… потом домой, на часовой отдых, может быть и подремать… Потом опять работать, музыка… ну и в кафе…, к Хирону… Я тоже, как он, люблю режим… Правда, дома после ужина прогулка, часто к морю… И ужин полегче и покороче… Чтение на ночь».

Сегодня он пошёл пообедать в другой ресторанчик и не стал уже заказывать ни прежнего фондю, ни сыра с пряными травами. На сей раз он взял мягкий сыр-формаджини, телятину по-цюрихски, базельскую похлёбку и бокал белого Twanner. Пробовать новое в гастрономии – не его конёк, но за границей он лениво отдавал дань национальной кухне.

… Александр Александрович сидел на прежнем месте и собирался «взять первые аккорды-глоточки» из первого своего «граф-графина».

– О! Мой новый друг! Присаживайтесь! Рад!

– Добрый вечер, Александр! Взаимно рад!

Одессит заказал ризотто по-милански со знаменитым альпийским шафраном и седло косули. Пить он предпочёл тонкое розовое Perdrix.

– Очень изысканное! – посоветовал официант, а Савва с внутренней иронией счёл, что это название задаст тон сегодняшней беседе. Тем паче он чувствовал, что беседа не будет просто приятной, ни к чему не обязывающей, как бывает у случайно повстречавшихся на чужом берегу и лишь шапошно знакомых соотечественников. Разговор должен был быть серьёзным, по крайней мере содержательным, преследующим важные цели. Заинтересованных людей. Средства для достижения сиих «важных целей» сегодня должны оказаться открытыми.

– Как ваши успехи? Сочиняется, работается? Зодиаки пляшут под вашу дудочку? Помогает ли эта дудочка пастушку… выманивать овечек из.. ха, кроличьей норки? – глаза, эти рыбьи хироновы глаза, затянутые холодно-водянистой плёнкой, как и тонкие изогнутые луком рыбьи губы были, казалось, равнодушными, и не ясно было не посвященному в «Кащееву» душу, ждёт ли он правдивого ответа? Ждёт ли вообще чего-то?

Язвительности, однако, в тоне Александра не было. Он знал, что неприятно-некрасив, необъяснимо-непонятен людям, привык к этому. Равно как привык носить маску холодно-равнодушной, порой брезгливой иронии. Объяснять что-то из своего характера или судьбы, дипломатничать и хоть в малейшей мере комплексовать он не был намерен ни в каких случаях. Он делит своё время с другим человеком, «удостаивает» его своим интересом. Это ведь то священное время уединения с другом-графином! Чего ещё-то? Обсуждение пустых, вечных риторических вопросов он не любил. Никто никогда, ни даже самая судьба ничего ему толком не объяснила, не была с ним ни искренна, ни честна. Да, она учила, она давала некие уроки, особенно когда пинком под зад несколько раз выбрасывала его из лучезарных вод доверия на потрескавшуюся от зноя зла сушу разочарования. Вот глазки и губки его и не хотят ничего выражать, кроме холодной и брезгливой грусти и кажущейся растерянности. Кажущейся, ибо сломленным и страшащимся чего-то он не был. И в сети новых заблуждений попасть не имел намерений. Ему было чем перегрызть любые такие сети.! Или погибнуть уже!

– Стараюсь, жду…, надеюсь, верю… – этими словами и своим тоном «надежды» Черский как бы приглашал Кащея к доброй обстоятельной беседе.

– Да-да, конечно… Спасибо… Эта моя манера… разговора… Но я так…, сам с собой… Привычка, знаете ли… И Ницше… Ха-ха… – Хирон налил себе стопочку, подцепил на вилочку кусочек селёдочки, поокунав его в горчичный соус – Цитирую: «Нужно носить в себе хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду». Какого́?! А? Не-пра-виль-ный много-уголь-ник иррационализма, парадоксов и абсурдов! Хорошая астро-остро-логия! И я здесь, рядом с этой цитаткой, люблю, знаете ли, ставить ещё одного Поэта-Философа, Мастера и Пастора Нетрезвой Прозы, Венечку Ерофеева. Вы позволите?… Спасибо… «Всё на свете должно происходить медленно и неправильно… Чтобы не возгордился человек…, чтобы человек был грустен и растерян…» Да-а-а! Сильно!

Выпили и закусили…

– Да? Хм… «Неправильно»…, «растерян»… Такое правило?

– Весьма сложное! Простые-то либо ложные, либо невыполнимые! Здесь гибкая метафора абсурда истины! Вы ведь к своим годам наверняка поняли, что пока человек точно (тупо!) знает, чего хочет, разочарование ему обеспеченно! Ха! К тому же « растерянный» – не поражённый, сдавшийся или струсивший… И «неправильно» – не по обывательским правилам… И что есть «правильность»? Вы вот всегда правильно понимаете свои собственные мысли и желания? Смыслы? Цели? Правду? Дураком, однако, выглядит твёрдо ступающий по болоту! Та́к вот, дружище… – разобъяснял Хтрон.

– Да-а-а… Однако… Рядом их, философов… Вряд ли… Я Венечку тоже люблю… Давно, правда, читал… Не вникал толком… Но… Но ведь Ницше призывал наоборот, «возгордиться»!? Разве нет? Людей-титанов возвышал, призывал…

– Хм – глаза «Кащея» сверкали «бесятами» – Обсудим,… возможно…

– Всё-таки… Ваша-то «правда»… какова? – и Савва сам смутился слова «правда» и своей глупой торопливости.

– Я-то? – Кащей расхохотался, обнаруживая гнилые почерневшие зубы и «неуважение»… к любой «правде». Правде с печатью «утверждаю». Только «согласовано» или «оплачено»! Ну, без Согласия и Платы – никак! – Я по своему обычаю… Ловко и умно меняю мировоззрение… Смотря ведь, как спал… Вот картошечка подостыла… И укропчиком с лучком мало сдобрена… Вы вот, например, сейчас (да и всегда!) любите Бетховена больше, чем Моцарта. Бетховена считаете этаким космическим, величественным, музыкальным громовержцем, а Моцарта – хм, ну… полегче… земным. Баловнем удачи… Гением, но…

– Да… Угадали…

– Что там гадать… Вижу! И утверждаю, как специалист, главный, ха, по летающим тарелочкам…, что Моцарт – Космический пришелец, иногоходец, посторонний, всесовершенно всенеправильный чудак! Титановый, лёгкий, но не титанический и не тектонический.

– Ну… Это – вкусовое… И ваша «правда»… А, извините, я подзабыл… В чём разница между норами: «кроличьей» и «кротовьей».

– Хо! Прекрасный вопрос! И вам следует думать о нём! Не знать – думать! Вспоминайте «Алису»! Доджсон этот – чертовски, виртуозно неправилен! А как лёгок в слове! Как Моцарт в звуке! Ну, отвечаю… как умею… « Кроличья нора» – портал в другое, искажённое (ха, неправильное!) восприятие реальности, это – воображение, психология кривого зеркала. Зазеркалье! А вот «кротовинушка» – посерьёзней! Это – червоточина не наша! Космоса! Топологическая ловушка тонкого мира! Его! Всего! Это, ха, – мои «норки», мои «водочка-селёдочка»! Где я – рыба живая, весёлая! И грустная, растерянная – одновременно! Ясно?

– Даже очень! А кстати… Вы ведь – Рыба по знаку Зодиака?

– Хорошо, хорошо… Молодец!

– А почему же – Хирон?

– Вы же читали… и вчера, и сегодня.. – он посмотрел с хитрецой. – Да, Рыба. Шестнадцатое марта. Шестидесятого года. Я – «семёрка». Как, впрочем, и вы! – Хирон счастливо «осклабился» – Угадал? А ваш день рождения? Год?

– Седьмое марта, тоже шестидесятого… Экак мы… совпадаем…

– Хо! Работает одно из, моих «неправильных» правил. Четвёртый тип интуиции!

– Я… привыкаю удивляться… Вы – сенситивный, экстатичный человек… Умны! – серьёзно и просто сказал Савва.

Они выпили и закусили… С молчаливым тостом: «За взаимопонимание»!

– Просто вы мне интересны… А я – вам… И симпатичны… И… – Александр сделал паузу.

– Благодарю… Да… Но в чём ваш интерес?

– Интерес-то? Я уже говорил – мне интересно помочь вам напасть на след вашего прадеда… Это мой профессиональный интерес. Давайте поедим, сделаем паузу в беседе.

Затем Хирон размеренно – внушительно приосанился, убедительно-завораживающе посмотрел в глаза Черскому, с правильно выдержанной паузой приглашая поднятой рукой со стопкой товарища поддержать его. Чудотворно, как иллюзионист-глотатель шпаг или удачливый баскетболист «забросил» («опрокинул») эту «Aqua vita» в рот! Именно броском, с размахом, неправильно! Но классно!

– Что ж… Давайте чуть по порядку… Хотя какой порядок может быть в гремучей смеси математики, нумерологии, астрономии, психоанализа и практической магии?

– Как какой – неправильный! – по-пацански воскликнул Черский.

– Вот! Вот с Хирона и начнём. Вам не понятно: почему я Хирон в Рыбах? Да это просто период шестидесятый – шестьдесят восьмой годы… Например… Только не все Рыбы и «семёрки» – Хироны… Тут кармические завязки, код имени, бессознательное всего Рода. Вся нумерологическая и психологическая Матрица. Есть и сингулярности, стохастичность «чёрных дыр» жизни… Женщины, например…

– Не любите их? – музыкант и одессит удивлённо улыбнулся.

– Не люблю… Нельзя, знаете ли, дважды войти в одну и ту же женщину… Не поддаётся изучению, приручению… Изменчива как… ветер… Как Удача… Бывает ещё и подла… Изменить ей – как стакан воды выпить… Вот что такое Манон Леско? Бля-бляшка холестериновая… Извините за лирическое отступление – Хирон со злостью один выпил водки.

Такой способ (со злом в душе, затаённой обидой и даже гневом) употребления «веселящего зелья» и губит человека. Тогда и прорастает ядовитый «зелёный змий» и травит душу и душит сердце. Как легко плюс меняется на минус, как неустойчиво всё живое и радостное, как вдруг оно становится чужим, болезнетворным, неотвратимым оборотнем…

– так вот… о Хироне в Рыбах – точно совершенно отрезвев, с ясными уже глазами продолжил нумеролог – Этот творящий нас образ настолько загадочен и чувствен,… хм, с такой тончайшей эпидермой что ли, душевной организацией глуби́нной…, духовной даже,… ну…, пальцы гениального пианиста, нервы поэта… Ощущает космические вибрации! Да, я не скромен! Скромны и молчаливы чаще бездарности… с камнем за пазухой, жалкие завистники… А мы – медиумы и экстрасенсы! Мы умеем во время медитации раствориться во времени…

– Это как же?

– Не объясню… Что-то ведь невозможно объяснить, нужно пережить… И понять без веры не удастся… Разве можно понять даже «простые» принципы Шредингера и Гейзенберга в квантовой механике… Кот Шредингера с улыбкой Чеширского Кота… Восхитительно мудрый абсурд Алисы – неплохое правило жизни! Это раз. «Провести время? Ишь чего захотел! Время не проведёшь!» Это второе блюдо от Льюиса. И третье-от парочки Венечка-Лютвидж: «Если вы всегда спешите, вы можете пропустить чудо!». А теперь и я присоединяюсь: «Всё, что сказано три раза, становится истинной!» Ха! Моя нумерология. Это я, рыбный Хирон, вас, человека Муз, настраиваю и вкрадываюсь в доверие. Это – «цветочки». О «ягодках»… О моей смеси неправильных правил и методов… Смеси точных наук, магии и психологического абсурда. Мой гениально-несобранный, идеально-несообразный, мировоззренчески-всеобъёмлющий Метод Погружения! Смею уверить, что это – самый совершенный на сегодняшний день метод! С точно определяемой верификацией! Разумеется – по шкале Алисы! Я, знаете ли, сейчас (да и вообще) не могу понятно для непосвящённого объяснить структуру, чёткую и в то же время трансформируемую, моей Матрицы конформных отображений. Информации, психологии. А также методов её обработки… Да-а-а… По слоям, по уровням, со всяческими перетеканиями и взаимовлияниями казалось бы разнородных научных и стохастически-неявных элементов, в том числе психологических…, бессознательных… Танспорирование строк и столбцов этой матрицы, наполняемой «с этой и с той », э… нет – хватит слов! Хватит тумана… – Хирон сделал паузу – От вас, голубчик мой, от вас нужна информация… Подробная, доверительная… О вас и ваших предках, родных… Всё, что знаете, всё, что чувствуете или предполагаете… Желательно записывать на бумаге… Я буду читать, обрабатывать, задавать вам вопросы, обсуждать здесь… вечерами… Да-а-а… Недели три-четыре работы… Сочинения и ваши, и прадеда нужны… Хоть эти… мистерии. И ноты, и звучание в записи… Фото и документы – великолепно! Не могу предположить всего необходимого объёма… Как пойдёт… Сейчас вы немного расскажите мне о себе… А завтра буду ждать вас уже с дневниковыми записями, характеристиками…, бумагами, нотами и прочим… Более всего…, пожалуй, характеристики… на вас, вашего прадеда и… да, вашего деда, сына Елисея Стефановича… Хорошо бы детство и юность,… девушки, женщины, романы и любови… Страсти! Мечты! Цели! Очень важны всевозможные даты, время,… все числа!… Хм… К каким-то моментам, темам, я буду вас возвращать… Вопросами… Да, итерации, рекуррентность, да… Длинное вступление, да… Что ж – прелюдия важнее всего! – «Кащей» беспокойно посмотрел на Черского, оценивая его реакцию на… «прелюдию».

Тот сидел, задумавшись. Растерянности в облике Черского не было. Скорее весь его вид говорил о том, что он вникает в ситуацию и принимает решение. Нерешительно. Не растерянно, но и нерешительно.

– Я ничего толком не понимаю… Я люблю обдумывать серьёзные предложения… и свои шаги… Мне сложно вслепую… Что писать? Хм, на бумаге… Что важнее?… Я много чувствую, и я чувствую доверие к вам,… вашей матрице, но…, но как хотя бы начать… – Савва Арсеньевич устремил на Хирона взгляд ожидания помощи, подсказки, толчка. Очень деликатного и правильного.

Хоть Александру Александровичу и нравилась своя роль «бо́льшего человека пред меньшим» (как говорили в русской старине), но он предусмотрительно предложил антракт перед третьим действием (третьим графином).

Затем Хирон приосанился и провозгласил тост:

–За «трёх китов» нашего «погружения»: за иммерсивность театра абсурдной нашей жизни; за интуицию… э… второго рода; за производную третьего порядка в алкогольно-просветительнной элегии чувств;

Савва, конечно, чувствовал определённый сарказм в объяснениях «Кащеем» своего «Метода Погружения», но… «Кащей он и есть Кащей», да ещё Хирон. Нельзя же без чувства юмора относиться к магии, да ещё приправленной сюром, абсурдом, всем полагающимся «басенным шаманством». Что за иммерсивность без этого?

А с этим что?

Одессит принял правила игры и с правильной иронией поддержал бодрый тост:

– Ну… первые два «кита» мне понятны. Привычны. А третий?

– Сначала выпьем за тост!

Выпили, закусили.

– Теперь поясняю. Два определения из курса матанализа. Первое: производной от выпивки называется новая выпивка, организованная на выручку от сданной посуды после первой. Второе: выпивка называется существенной, если третья производная отлична от нуля.

Музыканту не удалось сразу оценить всю прелесть этой глубокой мысли и человеческого опыта. С мыслями и опытом в этом плане у него пробелы. Но элегию и даже меланхолию, особенно утра третьего дня он чувствовал. Не без содрогания «огорчённого» организма… «Да, такого рода опыта не пожелаешь… Какого рода? Второго, ах да –второго рода… А сказанное трижды – истина. А выпитое до третьей произ… – ах, вот откуда это сакраментальное: «In vino veritas»! А сейчас я? Близко к «истине»… Что-то у меня кружится в голове? Хм, Рыбий Хирон… И я – Рыба…, но… Мы, однако, рыбы плаваем в противоположные стороны… Так и изображено на символе Знака Зодиака.. А Знак есть Знак! Хм…, выпил я больше обычного… Как это у Пастернака? Э… А,… вот! Вспомнил:

Мой друг, ты спросишь, кто велит,

Чтоб жглась юродивого речь?

Давай ронять слова,

Как сад – янтарь и цедру,

Рассеянно и щедро,

Едва, едва, едва…

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Ты спросишь, кто велит?

Всесильный бог деталей,

Всесильный Бог любви…

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Не знаю, решена ль

Загадка зги загробной,

Но жизнь, как тишина

Осенняя, – подробна.

Как «кто велит»? Ну, третья производная… «Рассеяно и щедро», «медленно и неправильно»… Да-а-а…»

Они ещё говорили… Третий «граф-графин» поддерживал разговор… Теперь говорил Черский, «роняя слова». Говорил о себе и «всесильный Бог деталей» словно был с ним…

– 3 –

Никогда не считай себя не таким,

Каким тебя не считают другие,

И тогда другие не сочтут тебя не таким,

Каким ты хотел бы им казаться.

Лютвидж Доджсон, эсквайр

В пансионе, Савва Арсеньевич, справедливо решив, что выпитое за вечер должно сослужить хорошую службу именно в параметрах его самохарактеристики, а не точных, с датами и прочими биографических воспоминаний, кои он оставил на утро и день, взял ручку, бумагу и сел записывать.

«Хм, стиль каков? Э-э-э… эпистолярный жанр. Эклектика. Хаос и «неправильность» искренности и сомнений наиболее надёжная тропинка… Хирон любит ведь это… Эклектику стилей и правд… А мне учитывать, вводить коррективы на мнение жены обо мне…, критиков и поклонников этих музыкальных?… Ну, сдержанно… Ясно ведь, что объективности тут не существует. И нигде!»

По бумаге побежали строки: «Ищу ли поклонников? Поклонниц? Тщеславен ли? Честолюбив? Да! Но! Если усилия, направленные именно на «пиар» совершенно необременительны,… нет неприятных контактов, всё деликатно… Пусть всякое внимание к моей персоне… слава, награды и гонорары сами ищут меня. И находят! Очень люблю покой и одиночество (уединение!), терпеть не могу хамства, мелочности и склок… Хитрованов и карьеристов всех мастей не люблю… Люблю музыку, чтение, люблю путешествовать, изучать новые места, искать в них вдохновение… Случайные знакомства? Общение? Ну, если сразу есть симиатия… Семью люблю… Мимолётных романов не стремлюсь заводить, даже избегаю этих ситуаций, а вот к романтической влюблённости склонен. Это – питательная среда! Но более в душе, в фантазиях своих… Смею называть себя порядочным человеком. И преданным человеком и мужем… Ха, бабушка называла «переданным мужем»… Обожаю совместный отдых с семьёй! Дней девять, не более… Быт – категорически нет! А вот готовить люблю! И умею! Но всё тут должно быть без принуждения, без правил и расписания. Всё – вдохновение!

Всё – по моему собственному распорядку. Да! Я творческий человек… Эгоист… Право такое… Если мешают работать – злюсь, становлюсь занудой… Вообще, если в работе «непруха» – лучше меня не трогать! А если «пруха» – о, «летаю»! Могу с собой взять! Но скучать, слава Богу, не умею… Всегда есть умное чтение, да и свои…, своим наполнены ум и сердце… Только успевай! Да-а-а… Бываю тороплив, суетлив… Но кто-то сверху помогает, поправляет, поддерживает… Говорят – везунчик! Бывает… Бывало… Давно праздника не ощущал! Давно… Что читаю? Булгаков, Гоголь, Ремарк, Пушкин и Жванецкий… Это моя «пятёрка». Ну ещё с десяток…

Очень горд, что сын похож и чертами лица, и характером на моего любимого деда, генерала Игоря Елисеевича. Умён, собран, решителен, аккуратен и честен! Говорят, что дочка-красавица похожа на меня… Класс! А увлечения в музыке вообще совпадают. А ещё дед говорил, что я унаследовал таланты Елисея Стефановича… И что-то в Судьбе и характере… И тут – мой долг перед ним! И интерес! Жена утверждает, что если имя начинается на букву «с», человек стремиться к материальной независимости… Да, всякую независимость люблю. Считаю важнейшим – иметь свободу для осознания и выполнения своего предназначения в жизни! Люблю при всём том всё изучать, подвергать… ну, не сомнению и критическому анализу может…, а ответственно подходить к вопросу, дотошно… Это странно для музыкальных моих «порывов», но так… Хм… Родные и близкие, друзья и умные рецензенты-критики замечают вообще во мне… и творчестве моём… э… некую противоречив…, нет, лучше сказать, амбивалентность… Я играю… Ха, а что точно, то это – не люблю давать людям возможность (и даже близким) понять: в каком направлении я плыву… И подсказывать… И направлять… Хм…, мой «хаос», «танцующая звезда»… Да-а-а… Не интроверт, но, пожалуйста, – без советов, господа! Доверяю своей неплохой интуиции (Ха!… «второго рода», что ли?) и Ангелу-хранителю всегда рад (всего Рода!)… Говорят… даже предвидеть что-то могу… Почувствовать – точно! А воображение – редкое! Это да… Порой мешает… Доверяю ему слишком порой… Вкусы чужие уважаю, к мнению прислушиваюсь… Но не более. Категоричность не люблю… Глупо… Допускаю несколько правд…, без лживости… Я – за «возможное»! Всё возможное! Юмор мой, говорят, не плох… Ну, одессит, как-никак! Люблю море, природу… но уютную, не дикую, грубую. А море – любое… и грозное, штормовое! В городах люблю старинные кварталы, старичков-интеллигентов, скверы без мусора… Всё – без хаоса, без видимого, тревожного, пугающего. Внутри – да! Импульс напряжения, заряд, потенциал… пусть не осмысленный, но здоровый, не разрушительный…

Ещё… вот такая… странность… Жена, Алина,… да и учителя в консерватории ещё… удивлялись…и говорили, что будто бы я умею рассматривать себя, свои… сочинения… ну, словно со стороны, то есть изнутри и снаружи одновременно… Э, смотреть в зеркало и из Зазеркалья… Не знаю… Вот пишу о себе… Ярко я себя на этом плане ощущаю редко… Но бывает… Бывает вижу одновременно себя и «во вчера, и в сегодня, и в завтра». Один хороший критик, тонкий, глубокий заметил однажды, что я ищу более смысла, а не гармоний, люблю… некий хаос мотивов, сталкивать мелодии в бурном потоке звуковых вихрей… В моей музыке более импульсивности и символизма, э… через них продираюсь… к смыслам… Экспрессия, метафора и… гиперчувствительность порой… До иррационализма, трансцендентальности…, хочется уйти в бесконечность незавершённости, невыразимого… Заговариваюсь…, записыва…

Нет, «по жизни» я люблю спокойные беседы, содержательные, с ясной темой… А иногда окунаюсь в богему, в молодёжную, неформатную музыкальную тусовку… С дочкой, на её… шоу… Я социально не активен, политикой, спортом не интересуюсь… Мировоззрение – смешанное… Скорее – пантеизм и экзистенцианализм.

Люблю отдавать больше, чем получать. Могу быть расточительным в чувствах, словах, обещаниях и средствах. Не очень сожалею о напрасном… несбывшемся… Всё уйдёт… через сор, хаос в гаммы…, сублимируется… Мироощущение – солипсизм… И философский и психологический… Да – индивидуализм! Как буддисты, хотел бы доверять мышлению, правильно и спокойно пользоваться им…, но… моё настроение… меняет внешнюю «картинку»… Уверен, что всякая теория, любое умопостроение зависит от масштаба личности пишущего, создающего нечто… Без автора, без талантливого ученика теория пуста. О фрейдизме толком знает сам лишь Фрейд. И ещё… двое, ха, из Херсона… Это касается и астрологии, и нумерологии и всего оккультизма… И мою музыку знаю лучше только я один… И ещё… двое… Любящих меня! А человек поверхностный,… со средними способностями, должен заниматься технологией и ремеслом. Это тоже почётно и честно… И не рассуждать об искусстве, астрологии, нумерологии, подсознании и тому подобном…»

Савва писал на «горячем выдохе», бегло, не редактируя ни смыслы, ни стиль, писал, сочинял «с листа». Как музыку… И он очень устал от этого занятия-откровения… А откровения ли? А мы точно понимаем свои собственные мысли? Чувства? Нет, конечно! Слово произнесённое самоё себя способно выразить? Свой же смысл… Замысловатый! Истончающийся в Ничто!

«Что почитать на ночь? А, вот! «Алису»! Он «скачал» книгу и ещё час читал. Наслаждаясь и удивляясь, насколько эта книга была созвучна его теперешнему настроению. Строю его «мыслеобразов», неведомым «пастухом» направленным в «кроличью нору», в желанное Зазеркалье! Великолепие, изящное, лёгкое парение мысли и стиля! Пиршество мудрости, ласкаемой иронией! Прелесть абсурда и ясность, сочность парадокса! Да хоть эта… строчка… А эта!»

И сновидения музыканта были сказочными.

Вот ему приснилось, что он бродит с Алисой по «кроличьей норе». Она весело рассуждает о планах Хирона в отношении прадеда Саввы:

– План, что и говорить, был превосходный: простой и ясный, лучше не придумать. Недостаток у него был только один: было совершенно неизвестно, как привести его в исполнении.

Но тут откуда-то сбоку подкралась Улыбка Чеширского Кота и заговорила… Важно так, проникновенно и наставительно:

– Ты ошибаешься милая! Нет ничего на свете, из чего нельзя было бы сделать вывод. Надо только знать, как взяться за дело.

Эти фразы отпечатались в бессознательной, сонливой памяти Черского и, когда утром он заглянул в книгу, он их нашёл. В точности! Но он точно знал, что вечером их не прочёл! Это откуда? Из другой жизни? Из детства? Или другим способом это попало в голову его? Прозревание, интуиция второго рода… Месмеризм, визионерство, контакт с… тонким миром…

«Фу, ты, чёр…! Выпил вчера… лишнюю «производную»… Так, ладно… Душ…, завтрак… Нет, перечитывать написанное не буду… Возьмусь за автобиографию… Люблю, оказывается, писать! Интересные дела…»

И через час он писал:

«Я родился… »

Поток сознания стал быстро натыкаться на перекаты, пороги непоследовательности и нарушения хронологии. Удержать мыслемешалку, проконтролировать «дрожь» пальцев, привыкших извлекать звуки более из ассоциаций, чем из памяти и логики оказалось непростым делом… «Слова, мемуаристика… Но ведь тоже нужен лад и строй… Из головы в пальцы,… и чтобы не «растерять» на этом пути.. Бережней… Нет, главное, поточнее и по порядку… Алексу нужна точность… А ассоциации, аллюзии и реминисценции… потом, в беседах, на ответах на вопросы… Ах, как пойдёт! Доверится потоку сознания… Да… да…».

И все же Савва Арсеньевич решил, что если в поток сознания будут пробиваться «ключики» бессознательного, то эти струйки деталей, психоэмоционального фона семьи и его, в частности, настроя, не размоют содержание и не «сломают» плавности изложения. И ещё он решил взять (для начала) более мужскую кровную ветвь генеалогического древа.

«Мои пращуры из прадедова «колена» рождались и питались живительными соками благословенных земель Богемии, Моравии, Силезии, Галиции и Трансильвании. Знаю, что мой прапрадед Стефан жил в Кракове, занимался микробиологией и физиологией, был профессором и имел врачебную практику. Это был успешный, степенный, небедный человек, по венам которого струилась смесь польской, украинской и сербской кровей. А в венах его жены, о которой мы мало знаем (то ли она умерла рано от туберкулеза, то ли сбежала от Стефана с каким-то бравым кавалеристом… То ли гусар, то ли румынский князь, то ли всё вместе…) жизнерадостно пульсировала кровь её чешских и австрийских предков. А что же не веселиться в таком чудесном климате, среди живописнейших, благоухающих ландшафтов и размеренного течения обеспеченной жизни! Да ведь и люди были совсем иные тогда! Романтизм и просвещённость! И даже высокородная праздность была наполнена идеалами, мечтаниями и занятием искусствами. И всё это безыскусно, необременительно и «возвышенно». Просто и без суеты!

Мой прадед Елисей Стефанович родился третьего декабря одна тысяча восемьсот восемьдесят первого года, то есть он – Стрелец и его планета Юпитер… (кстати, а почему вы, Хирон и знак Стрельца – кентавры?, хм)… Имя Елисей популярно на Руси, но оно еврейского происхождения (не популярное у евреев?!). Значения: «богоспасённый», ещё… у римлян,… древних он – Улисс («гневный, яростный»), а у греков (тоже древних и нет) это – Одиссей… Да что я? Вы знаете… Елисей родился во Львове и долго жил там в детстве и юности (у родителей матери, то есть у бабушки и дедушки по материнской линии…). Позже он переехал в Одессу и до самого его… «исчезновения» в девятнадцатом жил там… Поясню здесь… В декабре восемнадцатого года, подготовив к дню своего рождения новый скрипичный концерт, (а он был великолепный скрипач и композитор с абсолютным слухом!), он отправился на гастроли в свой родной Львов… А тут, вы знаете, эти революционные передряги,… война… Львов в девятнадцатом отходит Польше… Вся эта «каша» на Украине, особенно Западной… Елисей Стефанович видит в этом своём «изменении подданства», что ли перст Божий… Прадед горячо не любил…, не принимал идеи Советов… Но он горячо любил свою жену, детей… Он упорно завёт жену Хлою с детьми быстрее отплыть из Одессы на Запад! Убеждал, что «вся эта пьяная, злобная рвань», дорвавшаяся до власти, устроит бесчинства и насилия… Что руководят этим сатанинские силы зависти, жлобства и гордыни… А она, Хлоя, наоборот. Свято верила в «свежие ветра» Революции, в светлое преобразование общества… Она, хоть была дворянкой, очень была увлечена идеями модернизма, футуризма и… всей новой культурой, новой героикой. И она призывала, молила Елисея вернуться… Она родом из Крыма, из крымских греков… Они ведь, я знаю, очень любили друг друга… Есть у нас и фото, и письма… Всё оборвалось в тридцать девятом… Ещё вернусь к ним… Так…»

Савва что-то безжалостно вычёркивал, вымарывал какие-то фразы, слова и торопливо писал снова… он брёл по полутёмному коридору, лунной дорожке времени… Он ступал осторожно, но с надеждой… На свет в конце тоннеля… Если возвращался – втискивал новую запись между строк… Например, он счёл нужным вставить здесь фразу, что Хлоя в сорок шестом году (выйдя на пенсию,… тогда была главврачом известной одесской горбольницы), вернулась к своей родне в Евпаторию… И ещё лет пять работала простой медсестрой в водогрязелечебнице города Саки. «Ах, да (забыл…), что в период с тридцать девятого по сорок первый тоже проживала в Евпатории. Да, перемены, переезды… Умерла в пятьдесят девятом…». Ещё он счёл нужным дописать, что считает и себя, и «прадедово колено» западнорусскими славянинами.

Черский полистал фотографии на ноутбуке, посмотрел копии кое-каких документов, бумаг, писем… Снова сел к столу писать…

«Каким был Елисей Стефанович? Ну…, всё ведь со слов Хлои и сына Игоря, который помнит его, отца Елисея до четырнадцатилетнего возраста… И с его же, Игоря, слов характеристика матери – уже обиженной, «брошенной». Да, жена Хлоя, человек сильного характера, коммунистка, считала мужа балованным, безответственным, невнимательным и легкомысленным человеком… Правда, талантливым, весёлым, искренним и не жадным. Да, он был честен, справедлив. Он никогда не льстил, не завидовал, хоть и был высокомерен! Чурался рабочих и крестьян… Белая кость! Голубая кровь! Сын давал характеристику значительно более лестную… Но трудно было сыну, воспитанному матерью и ставшему тоже коммунистом, да ещё и чекистом-разведчиком, понять отца, принять его позицию. Оппозицию, яростную, безоговорочную! Игорь Елисеевич, хоть и редко, но получал от отца тайные письма. Этих писем, с девятнадцатого по тридцать девятый год, было и написано-то не более трёх-четырёх десятков, а сохранить в семье удалось меньше половины. Умных, глубоких писем, наполненных человеческой болью. Болью потерь, болью непонимания… Отец каждый раз убеждал сына, что необразованные, алчные, лживые люди в глубине души жаждут лишь воспользоваться революционной идеей и борьбой. Чтобы награбить, чтобы удовлетворить свои мелкие личные цели. И сын понимал, что отец искренен в своей оценке событий. Он ведь был величайшим оптимистом, человеком лёгким в общении, склонным к юмору и конформистским, либеральным решениям споров. Тем более он исповедовал обновительные идеи в культуре и искусстве начала двадцатого века. Все эти «измы» в музыке, живописи, поэзии. Но он остро чувствовал фальшь, боялся предательства и обмана. Рефлексирующий, встревоженный эмоциональной общей экзальтацией творческий человек, он был бы чаще всего во власти самообмана и оказался бы игрушкой в жёстких руках власть предержащих. Елисей Черский был лично знаком со многими деятелями «нового» искусства. И с теми, кто по очевидной ему глупости и недальновидности хотели отринуть, сбросить с «поезда революции» «старую» культуру. Он говорил об этом и Есенину, и Маяковскому и даже предсказывал их горькие, странные смерти… Да-а-а… Заблуждения и пламенные сердца, огонь и лёд отрезвления… Понял ли дед-генерал в старшем своём возрасте, в старшем возрасте «неразвитого»-таки социализма, постепенного его развенчивания, своего отца… Что-то, наверное, понял, но как человек, искренне и честно отдавший силы, сердце, жизнь высокой идее Свободы, Равенства и Братства, списывал неудачи на «недостатки и перегибы»… Защищал «человеческое лицо» коммунистической светлой идеи! А разве многим людям понятно сразу, на берегу, «что такое хорошо, и что такое плохо»? Что нет в Природе ни Свободы, ни Равенства, ни Братства. Один успешнее, другой талантливее, третий никакой… Порядочных, благородных, тех, широко образованных и интеллектуальных, кто способен внимательно выслушать, понять, добрых и сердечных – мало! А таким ведь был прадед! И как мог такой «шагать в строю»? Дед Игорь вспоминал, что ему мальчику и потом отроку, никогда не было скучно с отцом, как умел Елисей увлечь, научить, ободрить. Дед Игорь вспоминал (и я помню пару таких тягостных писем прадеда), как в тридцатые Елисея Стефановича, «тонувшего» в одиночестве, начала – «прикусывать» депрессия, как «зацепила» его подагра, как подселился к нему «чёрный пёс» разочарования. Во всём! Он стал нуждаться в помощи, он не мог обходиться без постоянной няни-подруги, женщины-жены. Он в сомнениях, смятении, (а, видимо, какая-то уже была на примете!) ему трудно решиться…! Он ещё на что-то надеется… Так дорога ему Хлоя, так больно… без детей… Трудно без Родины… Но он ждёт их уже более пятнадцати лет… Позже он написал (это уже в последнем письме), что болеет серьёзно, что ухаживает за ним молодая женщина, что она наполовину сербка, наполовину немка. Что её родители убежали от нацизма в Швейцарию, устроились там, живут уже два года ждут-не дождутся доченьку… Что она зовёт его, и он собирается с ней в Швейцарию, но что ему нужен морской тёплый климат…

Потом, уже после войны, сын-разведчик по своим каналам, очень осторожно и хитро́, выведал, что отец его, Елисей Стефанович Черский, действительно проживал в Швейцарии, в Берне, примерно с тридцать девятого года, что тот был женат на женщине, лет на тридцать его младше… Сведения, к сожалению, были скудные, отрывочные и часто противоречивые. Да и кому был нужен эмигрант-музыкант? Практически славянин… И его жена… Эх! А ведь прадед уже в тридцать был известный музыкант! Выезжал в Европу со своими концертами. Его сочинения исполняли… Скрипач-виртуоз и музыкант-новатор… Париж, Берлин, Варшава, Женева, Милан, Стокгольм. И Прага! И Вена! Гастроли, гастроли…, до четырнадцатого года плотный график… Жаль, что прабабка Хлоя мало чего сохранила… Бо́льшая часть его сочинений утеряны! Точнее – затеряны. А эти, уцелевшие (слава Богу!) космические пять мистерий… Исполнял ли он их где-то? Во Львове тогда, в девятнадцатом? Позже? Что ещё сочинил? Доработал?… Неизвестно… В своих письмах сыну он жаловался, что ему… не работается… Что ушла его музыка, молчит его скрипка…»

Савва с удовольствием качался на «волнах своей памяти, а, пообедав и чуть прогулявшись, он решил вздремнуть. Подспудно он снова ждал от сновидения знака, подсказки.

И ведь точно! Сон оказался замечательным и (кто его знает?)… пророческим.

Будто бы он во Львове… Вторая половина девятнадцатого века… Он знакомится с интересной парой. Мужчина с тяжёлым, засыпающим лицом и ледяными глазами. Глубокие морщины на переносице и от крыльев носа… Представляется:

– Яков Брюс, колдун, алхимик, идеолог петровских реформ и друг Петра Великого.

Она – яркая красавица с высокой причёской и золотым мехом на голых матовых плечах. Пленительная, чарующая и опасная улыбка, которая прячется не в ироничных и равнодушных глазах, а в коварных полных губах, словно вот только испытавших сладчайший поцелуй… Или помада нарочито так размазана! Кровь, кровь тех её мужчин…

Брюс представляет её:

– Ванда. Да, та самая! «Львовская Ванда» писателя Захер-Мазоха. Что испугались-то? Ну-ну… Да вы, батенька, и так и в цепях, и в ремнях и в мехах. И вам нужна плётка! Вам нужна трёпка!

Вдруг из-за спины фельдмаршала выходит маленькая девочка с игрушечной плёткой и тяжёлой связкой ключей в руках.

– Я Хлоя! Я дочка Елисея Стефановича. А Вы? Ах, да… Я знаю…. Вы заблудились… Нет, что вы! Эта плётка не вам… Вам – ключи! Вы же заблудились… Я помогу! А вы должны идти за мной… Не удивляйтесь. И слушаться и меня, и себя и мою подругу Алису… Это её плёточка! Она поможет нам «заплетать» дорогу и «расплетать» узелки… в памяти… А вот и Алиса!

– Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее! – поторопила всех Алиса.

– Вам ясно? – Ухмыльнулась Ванда, облизывая свои красные губы и приподнимая юбки, чтобы поправить сбившуюся резинку на шёлковом чулке.

– Ну да, в целом – неуверенно промычал Савва Арсеньевич – Быстрее! Мне следует поторопиться.

– Вы идиот! Вы не усвоите даже «первой производной»! – засверкала глазами роковая красотка.

– Спокойно, Ванда – тоже кольнул композитора льдом глаз Яков – он поймёт! Медленнее! Медленнее следует жить, молодой человек! Вдумчивее! Бежать душой и духом от суеты и тупости! К Благому Разуму! От тухлой «правильности» к сочной неправильности! Вы же – Рыба. Вам не трудно понять… Ну-ну, не обижайтесь… Просыпайтесь!

«Этот сон следует записать сейчас же!» И показать А.А. Тут один из этих «ключей»! Точно… Чую… – И Савва начал писать далее, заварив себе чайничек крепкого чая.

Сейчас он решил сделать ряд записей – воспоминаний о деде Игоре.

«Мой любимый, мудрый «королевич Елисеевич»! Родился он девятого ноября девятьсот пятого года. Да-а-а… Скорпион Скорпионович! Пальца ему в рот не положи! И не спорь, даже не противоречь! Э-э… Кто там у него… в управителях?… Алина говорила… Да – Плутон и Марс! Что ещё?… Имя скандинавского происхождения… Ингвар… Да… «Воин Бога», «Хранитель Бога», «Хранимый Фрейром»… Точно про деда! Высокий, костистый, с гордо поднятой головой и жёсткими волосами, со лба зачёсанными назад… Выправка, и природная, и военная. Себялюбив, горд! Да, было такое… Упрямец и боец! Что уж любит – защитит! Сверхъестественное трудолюбие, непревзойденная целеустремлённость! Практицизм и хватка… Карьера и чувство долга… Патриот! Но эта логичность, логистика во всём прятали в себе и широту и глубину интересов… И даже богатство воображения, и любознательность, и склонность к саморазвитию! Одинаково любил и Дюма, и Жюля Верна, и Толстого и Гётте. Выйдя на пенсию, был переменчив в настроении, рефлексировал, всё ревизировал, корректировал свои идеалы… Понимал ли уже наконец, что истину следует искать не в борьбе, а в гармонии, а направление развития не в победах, а в равновесии? Начинал ли подозревать, что не следует человеку быть уверенным, будто он до конца понимает смысл и конечный результат своих дел и устремлений…? Да… Несовершенство… всего… Душе нужен приют. Где он? А вообще дед бывал остроумен, добродушен, мог очаровать любого и, особенно, любую… Да, бывал романтичен и замечался за ним (и в семьдесят!) повышенный интерес к слабому полу. Но! Шутил: «Я – преданный семье бабник!» Точно. Был семьянин отменный! А как он мог и как умел заразить оптимизмом, убедить! И не вздумайте хоть грамм критики в его адрес! И не трогать самолюбие! И не пытаться – укусит! Больно!

Умер он в восемьдесят девятом. Восемьдесят четыре года. Умер от инфаркта, быстро, даже не побывав «дряхлым стариком». Ежедневная зарядка, пробежка… Плавал утром,… вышел на берег и упал замертво…

В начале тридцатых он работал инженером-механиком в одесском порту. А в тридцать четвёртом его направили на работу в «органы». НКВД в этом году был реорганизован. Появились новые структуры по обеспечению государственной безопасности. Вот туда Игоря Елисеевича и направили… Внешняя и контрразведка.

Ах, да… В тридцать втором он женился. Родился сын Арсений… Жена родом из Николаева. На николаевском судозаводе они и познакомились. Дед был в командировке. Бабуля тогда работала в заводской столовой, училась в институте…

И вот сорок первый. Война. Семья Игоря экстренно эвакуирована на Урал, в город Молотов. Позже, э… в пятьдесят седьмом, городу вернут прежнее название – Пермь. Семья обустраивается, дед меняет профиль работы… Он сейчас не разведчик, он чекист, но инженер… Он занимается переводом машиностроительных заводов в Молотов, Свердловск, Челябинск… На военные рельсы…

В сорок четвёртом, когда вновь потребовалась его хватка разведчика, да ещё отличные знания и немецкого, и польского, и украинского языков, деда забрасывают на Западную Украину и далее в Польшу… Работа во Львове, Кракове, и его поиски следов отца, Елисея… Знакомства, связи… И личные тоже… Но вот в «органах» созревает какой-то донос: отец майора НКВД Черского И.Е., музыкант Черский Е.С. пропал без вести во Львове в девятнадцатом. Есть мнение (!) – невозвращенец и антисоветчик… Вдруг? Отозвать майора! Деда не репрессировали, а просто отправили обратно на Урал. Поиски следов Елисея временно остановлены.

В сорок шестом командировали в Одессу для борьбы с организованной преступностью. Тогда бандиты «наделали шороху». Дед с «легендой» человека от Николаевской, Херсонской и Севастопольской бандитских группировок внедрился в банду. За отличную работу в этой сложной операции он получил орден из рук самого Жукова и, вернувшись в Молотов, быстро получил звание подполковник… В пятьдесят четвёртом он возглавил отдел контрразведки и промышленного шпионажа в областном управлении КГБ. В этом году опять произошла реорганизация «органов» и появилось это название. И теперь он полковник. Заводы резко перестраивались на «оборонку». Все! Где-то весь завод, где-то – цех-другой. Ракеты, самолёты, катера, двигатели к ним, топливо, заряды, снаряды… Сложнейший, тотальный аппарат надзора и режима. Повсюду, в любом Вузе и НИИ – так называемые «первые отделы», наука зачастую работает под грифом «секретно».

В шестьдесят пятом году, когда деду стукнуло шестьдесят, он подал рапорт об отставке. Решил уйти на пенсию. Рапорт удовлетворили. Он был ещё крепок, но после двадцатого съезда покатила волна «контролируемого свободно-спёртого» воздуха, сумятица идеалов подистрепала уставшие нервы. Да… Надо сказать честно, что с идеалами светлого коммунистического будущего в душе полковника госбезопасности происходили тревожные и необратимые мировоззренческие деформации… Хрущёв ещё так во всеуслышанье то «пукнет», то громко «пёрн…», то у него «кукуруный понос», то «искусствоведческий»…., то башмаком колотит по трибуне и… вообще. В общем, у кого-то закружилась голова, а кого-то вытошнило, а кто-то… У деда инфаркт, не очень, правда обширный… Его потянуло на «малую Родину», в Одессу. Туда ещё и раньше, после войны, «подтянулась» большая часть родни. Дядья, тётки с семьями, двоюродные, троюродные и прочие бабки, кузины и кузены. Игорю Елисеевичу помог с переездом в Одессу и обустройством его старший и преданный друг, тоже разведчик. Он теперь руководил областным управлением КГБ, генерал-лейтенант, Герой Советского Союза. В первом (!) городе-герое Одессе! Правда официально этот титул городу дали в шестьдесят пятом. По этому случаю власти были щедры на раздачу, квартир, орденов и званий. И вот «удача под раздачу!». Деду вспомнили сорок шестой, его геройство в защите Одессы от банд… Да ещё «Маршал Победы Жуков» похлопотал тоже… Дед получает «генерала» и сначала двухкомнатную, а затем в шестьдесят девятом и шикарную пятикомнатную квартиру в элитном доме на Приморском бульваре. Бабуля в восторге и начинает настойчивые хлопоты о переезде в Одессу детей и внуков…»

Без четверти восемнадцать… Савва Арсеньевич решает быстро дописать ещё буквально пару страничек про отца и мать, а затем на такси поехать на встречу с А² (так он про себя величал Александра Александровича, умиляясь в шутку математическими терминами «в квадрате», «квадратный корень», «квадратный трёхчлен»! и пр.)

«Ещё бы математику не сочинить «Алису»… Вот ведь…, «квадратура круга», хе-хе… – подумал он и начал писать. Отец, Арсений Игоревич, родился четвёртого февраля тридцать третьего года… Имя Арсений русское, греческого происхождения (там это Андрей…, хм). Значение – «мужественный ». Водолей по Знаку Зодиака. Хм… «Дайте ему общения! Не оставляйте одного!… Яркий и подвижный… Их Уран вечно кружит их в светлых и лёгких плясках… И пыль летит… И барабаны бьют, и трубы зовут! Таков отец?! Не совсем… Да, он – активный человек, чувствительный и обидчивый, желающий жить (помимо работы!) в своём внутреннем мире иллюзий. В работе неутомим, любит движение вперёд, любит преодолевать барьеры, утверждать новое, но часто (особенно в житейских вопросах) бывал нерешителен… И вообще в быту проявлял некомандирский характер. Был чаще мягким и душевным… Имел много друзей, любил их и не хотел замечать их недостатки. Любил отдаться общению, а затем, отдохнув в уединении, быть горящим на производстве. «Бытовуху» терпеть не мог, не способен был вне работы быть аккуратным и сосредоточенным. Всё вечно по дому искал, раздражался, всё от всех домашних требовал: «где моя голубая рубашка?», «где такой-то галстук…, нет, не тот,… а этот»… Твердил: «тебе следует прочесть это,… нет необходимости тратить время на то»… И всем! Вперёд! В «квадратуру круга»! Это я про его любовь к чёткости решений. И дотошности в рабочих решениях и технологии процессов. Он закончил «Карабелку» в Ленинграде и, вернувшись в Пермь, начал работать на Судостроительном заводе. Завод был расположен у затона реки Камы, в посёлке городского типа. Район назывался Закамск, это был Кировский район города Перми. Рядом были ещё микрорайоны, где были серьёзные градообразующие предприятия (особенно связанные с «оборонкой»).

Там были и хорошие трёхэтажные дома сталинской застройки (не столичный ампир, конечно, но…) и «немецкие двухэтажки», с высокими потолками, с «нескупой» планировкой внутри и кое-какой внешней и внутренней отделкой «а-ля старина и модерн» («щипцы» на крышах, кованные решётки балконов, лепка у окон и карнизов, медальоны…).

Карьера отца на заводе быстро росла. В шестидесятом, когда я родился, отца назначили начальником очень важного и сложного цеха – плаза. Это разметка, гибка, а порой и сборка корпусных деталей судов в натуральную величину. Этот цех – специальный огромный ангар, где пол был идеально набран из бруса, поставленного на рёбра, отполированного, прошпаклёванного и прокрашенного. Нужна была высочайшая точность расчётов и работ. Семье тогда выделили трёхкомнатную квартиру в лучшем, «начальниковском» доме в посёлке. В Одессе он тоже работал в судостроении, на ответственных должностях и был на хорошем счету. Тогда ценных работников умели поддержать и государство и предприятие! Этот почёт был крайне важен и дорог людям труда! Отец с матерью, да и дед с бабулей часто и трогательно вспоминали этот свой «уральский период»! Молодость! Надежды! Перспективы! Уверенность в «завтрашнем дне»! Главное: что при обще уровне недостатка в снабжении и общего «иванизма», это – период их личностного и социального роста, и уважения со стороны социума! «От каждого – по способностям, каждому – по труду», плюс соцзащита слабых и обделённых – принцип того социализма, который в СССР не развили до закона жизни! Эх! – «иванизм»…

Особенно скучала по Перми в первые годы переезда в Одессу мама. Во-первых, она – уралочка и там и её корни и родня, во-вторых, она всегда была активисткой, и в комсомоле, и затем, вступив в партию, и в вечной её профсоюзной работе. В посёлке были и прекрасная общеобразовательная школа, и музыкальная и отличный клуб, где и кружков было с десяток, и фильм «крутили» и мероприятия различные (и досуговые, и торжественные) устраивали. Так мама, пианистка (закончила Пермское музыкальное училище), умудрялась и уроки вести в обеих школах, и в клубе организовать самодеятельность (детский и взрослый хоры регулярно держали призовые места в городских смотрах!). А в шестьдесят шестом её даже назначили (в тридцать лет!) директором клуба!

Савва посмотрел на часы: пора! «Эх, грязно! Неразборчиво! А тут забыл, а это…, а то… Эх! Всё, последняя строчка: «Отец ушёл из жизни в возрасте семидесяти восьми, мама жива».

– 4 –

– Взгляни-ка на дорогу! Кого ты там видишь?

– Никого – сказала Алиса.

– Мне бы такое зрение! – заметил король с завистью.

– Увидеть никого! Да ещё и на таком расстоянии!

– Да-а-а!… Цвейг Пра-Стефанович!… Я говорю – слог ваш хорош! Петлист, с точками разрывов первого и второго рода! Обожаю неправильности! И повторов (в отличии от Цвейга) – мало. Поток, поток… Но бессознательного маловато… Побеседуем… Потянем за верёвочки… Есть вопросики, есть… – Хирон мял в руках стопку исписанной бумаги, словно ворожил. Он разве что не нюхал и не жевал листочки. Он «пережёвывал»! – Позже!… Тропиночку поищу ещё сам – он говорил об этом, как о плане к спрятанным сокровищам. Несметным! Савве было приятно такое отношение к его заметкам. Хотя… вопрос о смете всё же беспокоил. Что-то он будет должен ведь! Ладно… Потом…

– Не удивляйтесь ничему! Всему удивляйтесь! Всё – удивительно! Э-хе-хе… С каждым подобным дельцем я раскручиваю спираль времени… Да-с! Вы знакомы, извините, с нейролингвистическим программированием? Вы, внук разведчика? Нет? А с распрограммированием?! О! Это – листать «Книгу Судеб» в обратную сторону. Непрерывное «конформное отображение»! Вы – в меня, я – в вас, в вашего прадеда. В «комплексную плоскость» времени! В его мнимую часть! В сбережённую вами форму бесконечно малых рефлексий, в сбережённые вами углы между параллельными и скрещивающимися Судьбами энергетических линий Рода. Линий кривых, но Живых. Кривые третьего рода! Памятью хранимых! Славно, знаете ли…

Музыкант ничего не понимал, кроме того, что этот «бред юродивого» «варит» сейчас некую алхимическую смесь и в вареве этом есть определённая… даже не закономерность, а… отточенность скальпеля Провидца. И по лезвию сверкают огонёчки твоего зодиакального созвездия, где вот блеснул ты, а вот – промельк прадеда…

Конечно, когда воспаряешь к Сути Вещей, важно закусывать. От сердца – выпил, от ума – закусил. Всё – в Мере Мыслеобразов, которые вдруг открываются человеку. Неглупому.

Взяли за шиворот тебя и приподняли над землёй. Смотри! И на лице твоём… Что же?… А может та рожица Эйнштейна с высунутым языком!

– Конечно! Молодчина ваш прадед! Я тоже чувствую «подкову Удачи»! Он «выбрал» Берн! Ха! Берн – город на полуострове, то есть как бы внутри русла – подковы реки Аре! И само это название… Позже… Хе! А мог бы Елисей выбрать по числу его, по тройке, и Дублин, и Москву, и Мельбурн. О! Но умел мечтать! Смотреть в Небо! Сочинять Звёзды! Да-да, я – патетичен! Я почувствовал его вибрацию! Пока «тоненькую», но незабытую вами мелодию кармического бессознательного, но это – лейтмотив! Связь, отображение Рода и Зодиака! Мистерию! Да-да, не забудьте в ближайшие дни принести ноты, флешки с его мистериями…, вообщем «переслать» мне… Да, и, разумеется фото, письма, ещё родных попросите…

– У меня всё с собой. Всё в памяти компьютера…

– Да, мой друг – Кащей как-то странно посмотрел на одессита – Да-а-а… С одной стороны… Эта такая мощь! Такая помощь нам, математикам, нумерологам… Эта оцифрованность всего! Всего уже почти! Но! Но есть огромное, страшное «но»! Люди не должны, не имеют права разучиться смотреть на звёзды и мечтать! Исчезнут, знаете ли, те последние юноши и девушки с распахнутыми глазами. И будет – швах! Кирдык! И выстроятся созвездия на чёрном небосводе в одно страшное слово, последнее… «Поздно!» – глаза Хирона и точно страшновато сверкнули неотвратимостью.

Он, видимо, умел одновременно и беседовать, и читать и «прогуливаться» по слоям и горизонтам своей Матрицы. Чему-то он улыбался «в себя», чем-то также огорчался… И всё – на этажи, на полочки, всё – на «переплавку» в безумной печи информации… На печи этот его волшебный котёл, где вскипает варево из цифр и чисел и ещё чёр-те чего. Но всё это из видимого, «сегодня и вчера» отображается (конформно-конгениально!) в невидимое «давно»… И вот соткался из этой паутины связей, ожил Голем, живое существо, образ чего-то сущего, плотского. И тем, кому дано, видят и слышат его.

– Что вы спросили? – А.А. смотрел, не видя Саввы.

– Да я ничего… Собственно…

– Понял… Услышал… Вы думаете, как это можно «одним и тем же мозгом Мыслить и Верить?!». Да? Угадал? Хе-хе! Угадал… Значит – можно. Я же могу… И вы умеете… А вот та парочка в углу – не-е-е! Тупы-е! Не дано! По Вере и Делам воздаётся! И по Таланту! А как, голубчик мой, умел это делать Эйнштейн, высовывая язык и приговаривая: «Тайна – источник и науки и искусства»… И ещё эта фразочка… Э-э «Наука без религии хрома, религия без науки слепа»… И ещё, позвольте…, другому философу… «подальше высунуть язык»… Это Бердяев: «Астрология угадывает неразрывную связь человека с космосом и тем прорывается к истине, скрытой от науки о человеке, незнающей неба; и от науки о небе, не знающей человека… Такая же вечная истина есть и в алхимии, и в магии». Какого!? Эх, вам бы с моим Карлом-Густавом побеседовать! Он – обстоятелен по немецки, а я тут, в астрологии вашей так:… «фраерок заигранный, а гоношусь, ха, как урка»…

«Чего кривляется-то? Зачем этот жаргон? Ясно, что и Хирон ты, и образованец тот ещё, и вообще квадрат и куб… трёхчленный… Не любит пафоса… Умён, тонок… кащеист…» – подумал Черский с уважением к А².

– Умно! Очень! Конформно только… немножко…

– И вы, я вижу, схватываете на лету… Отвечу и на вашу мысль… Я потому «кривляюсь», что чужые мысли цитировать… да, любых Гениев Гениевичей, тоже не люблю… Сам люблю… все стороны выслушать и… Судить… без приговора… А уж потом резануть цитаткой! Я ведь сумасшедший… по призванию, а по Дару… чуть поэт, чуть математик… А Тот, Кто призвал, тот и помогает. И отнимает… лишнее… Его Мера Света и Тени! Его правда!

– С вами невозм…, так увлекательно беседовать… как колодец копать, Хм… В Нору эту… Но… Почему «поэт»? И почему я цитаты не люблю? Очень даже люблю!… Э… расшвыриваться ими перед «неучами» не люблю… Это да…

– Знакомо ли музыкантам имя Давида Гильберта, математика, изобр… увидевшего гильбертого пространство? Нет? Плохо,… Хм, я вам приготовлю… свою «подборку»… Для озарений ваших… Гильберт искренне «пошутил» однажды: «А?… Этот?… Нет, он стал поэтом – для математики у него не хватало фантазии».

«Тоже язык высовывал, видать! Квадратный… В пространство своё это… ги…» – подумал снисходительно о «шутке» музыкант с богатой фантазией.

– Хм… А что музыканты и поэты должны знать о пространстве этом? Небось нора очередная? Лабиринтик парадоксов и кривых зеркал?

– О, да! Наше с вами. Куда путь держим. С бесконечной размерностью. Это просто… Ну да нам с вами для нашей задачки… э… семимерного достаточно. Необходимо и достаточно… Тогда и только тогда – Хирон стал «уходить в себя», голос его глох, слова «уходили» – Прямая теоремка и обрат… Обратная… Оборотни… А может… Седьмая неизвестная – дама! Это сложность! Это подвох! – вдруг огорчённо, как юродивый визгливо выкрикнул он – Эх! И пятая! Нет… не вижу… пока… Дамы – пустоты, фантомы…

У А.А. быстро менялось настроение, губы приобрели какой-то пурпурный цвет, а из угла правого глаза проступила и вздулась кобальтовая венка. Потом другая – лиловая, окрашиваясь затем в цвет баклажана, набухла возле левого виска… Есть, наверное, люди с другой кровью… Иноходцы, посторонние, призванные с другой Мерой и, как он сказал… без лишнего… Боже, как много лишнего! А необходимого – нет! Господи! Оборотная теорема, дама-пустышка… Пятая, седьмая…, квадратная в… конце тоннеля.

Савва потрогал виски, опасливо наблюдая как Кащей рассеянно тычет ножом и вилкой в какую-то строчку… Рассеянно, но сосредоточив свои косые глаза и шевеля губами… Он «пережёвывал» мысль, подцепленную ножом и вилкой… Хм, духовная пища – называется.

– Поздравляю вас, батенька мой! Вы по числу имени, по букве «С», первой в имени и… вообще,… не буду сейчас вдаваться… – «девятка». Поздравляю и завидую! Успех, удача, совершенство! Но…

Оказывается, он общался с «девяткой». Выпили по этому, немаловажному, видимо, для дела поводу. Сколько чисел! Сколько поводов, пацаны!

– Но хоть вы и твёрдо стоите на ногах, ищите себя, мучительно ищите… Так? Года два уже «малохолия»… Угадал? Хе-хе… Хандра, жёлчь, ну, думаю у вас не чёрная, депрессивная, а тёмненькое помрачение… Тут Карлуша тоже специалист… Он мне тоже ригидность, гневность порой диагностирует… Видал я таких профессоров! У меня вот – Гиппократик свой – он щёлкнул пальцем по «графу-графинчику»… Хм… Гоголя любите… И без «графов»! Ну ничего. Я ведь у Карлика кое-чему тоже научился-нахватался: вам не «графы» – «графини» нужны! У вас патологическая реакция на вытеснённое в бессознательное влечение! Хо! Вижу – угадал! Шерше ля фам! Пятую и седьмую! Да уж… Бабы – пустота многозначная! Эх! Для вас, музыкантов, – особенно! А мы, математики, хоть и рефлексисты, но онанисты! И всех делов… Шучу… Так вот: вас мучает нераскрытое в себе, нереализованное до конца, а прадед – ну, это просто путь, дорога Одиссея к себе. Вот суть! Нужно подлинное удовлетворение потенциала, творческого и личного…

– Правда… Да… Есть такое… Очень мне нужно это всё с вами… Но… Я ещё вчера был должен спросить… Без этого невоз…

– Да не мямлите! Сколько будут стоить мои услуги? Немного! Месяц моих «конформных отображений» в Кротовинушку следует излечить, запить сотней «графов». Средний тариф сталкера. Легко счесть: полторы тысячи евриков. За месяц. Предоплата – пятьдесят процентов в течении первой недели. Удерёте от меня раньше – недоплатите. И недополучите результат! Мои, э…, представительские расходы я учёл в указанной ранее сумме. Есть тут мыслишки… обратиться кое-куда… Куда следует…

– Хорошо, Александр Александр… Меня это устраивает. Не сбегу! Лишь бы разрывы памяти не подвели – Савва хотел выразить просто и разумно своё уважение и доверие к учёности Хирона, употребив европейское «отчество» без «…вич».

А² листал бумаги, возвращался, задавал вопросы, снова читал.

– Возьму домой… Я – «ботаник», я люблю листочками шуршать. А вы пишите, пишите… Да-а-а… Скажу вам ещё, что нам весьма повезло, что число Елисея – «Три»! Это не только высвечивает интерес вашего прадеда к астрологии и оккультизму, его стремление вообще к новым формам и любовь (огромную!) к Таинственному, Неразгаданному! А мощь его в музыке удваивается ещё и тем, что он Стрелец – Первый в плеяде гениев музыки… А подфартило нам тут тем, что Елисеи-«Бетховеновичи»-Стрельцы имеют столь презамечательную космическую энергетику, которая Вселенной больно нравится… И она позволяет этой энергетике сохранять могущество человеческого духа (этих, избранных!) и, удаляясь да-а-леко во времени, исчезая словно хвост кометы, эта энергетика… э… «выпадает нам благостным дождичком»… Моих «временны́х рядов»! Я могу тут допустить «шаги», э-хе, даже позволить себе «прыжки»… И доверительные интервалы будут «некислые» и риски плёвые… Вот всё, батенька, «расфасуем», по кластерам распределим, сформируем. Репрезентативненько так, чинно-благородно…

Хирон «принял на грудь градус» за будущее «прухи», и закусил репрезентативнеько солёными рыжиками (где он их берёт тут?), обмакивая в соус из горчицы с хреном, и подвинул к себе тарелку душистых кислых щей, своим паром услаждающих кластеры и усыпляющих риски.

– О! – воскликнул А.А., перекатив по горлу первую ложку – А ваша ушица какова? С чем вы?… А, да, со с «севрюгой да белугой»! А на второе судачка с пюре укропистым изволили заказать? Хм… Рыбный день!

– Изволил. Я ведь одессит… Только где они тут достают «севрюгу да белугу»? Я в Одессе… «из под полы, по великому блату»… Хм…

– Есть у меня старый дружок в городе Махачкале… Этакий морской князёк подпольный. Вот из под его полы и… Он «немножечко договаривается с проливами Босфор и Дарданеллы» как говорят в Одессе и… А повар здесь – мастер! О-о-о! Есть, батенька, такие флибустьеры… Хо-хо! Я вот «подтрухиваю» в «угловых точках», всякой сингулярности избегаю… Не люблю пустого множества и слова «поздно»… Страшненько… А есть пацаны, о-о-о! с собственным пространством с Земной шарик… Ну-ну! Зато мы тут, в Берне, в ресторации, не выходя особо никуда, семь мер «подломим»! Ха! И закусываем почтенно… К этому ещё… Ваш прадедушка – искатель, «ходок», любитель, знаете ли, приключений… Хорошо ли это для нас? Сомневаюсь! Раз – и договорится с проливами, как мой «горец»! Раз – и тю-тю! Я от бабушки ушёл, и от… Такой «колобок», с такой богатейшей фантазией, любую лису сам за нос укусит! И… вот видите – дамы его обожали… Плохо это… Это – лисы второго рода! Да… любил свою Хлою, Игоря, дочь… Родину… Но – умён! Плюсы! Недоверчив – хорошо, заболел…, затих… Это может и спасало… Может и женщина, молодая эта, немка-сербка, добрая оказалась… с нитью Ариадны… Но! Но… – он говорил всё тише, задумчивей, уходя в себя, не теряя своей «нити Ариадны»…

Потом вопросы, потом ответы… И снова «вброс шайбы»… Как бы свисток к новому «разыгрыванию»:

– Моя жена Алина говорила мне, что Стрелец характеризуется как… э… «Космический духовный Огонь». В астрологии.

– Вот видите? И я , нумеролог… Весьма… Но может «Огонь Духов Космоса»… Хуже… Нам наш бы дух, человеческий… В прочем… Музыка его многое подскажет… М-да. Знаете… У меня в башке число это… двадцать… и ещё… восемь… Может, что-то было у вас в семье двадцать восьмого…, или двадцатого августа?… Годы, месяцы, числа… Что-то очень важное здесь кроется! Темно…, в конце… тоннеля… Пути… И, похоже, хорошее!

– Хорошее… – Черский задумался. Они помолчали – Именины…, ангел имени… Елисея… Двадцать… э, двадцатое августа… Может… Бабушка любила ангелов, молилась… И сестра деда, маленькой когда была, с фигуркой ангела «папы Ели играла»… А в Крыму видал эту… семейную реликвию… у родных… Там мой дальний… племяшек…, двадцать восьмая, впрочем, «вода на киселе»… э…. очень увлечённо играет в шахматы… Потерял ферзя и теперь ставит эту «Белую Королеву»… Я ещё запомнил, играя с ним… и то… хм, доска…, клетки белые и красные… Шутка у них там такая есть…, видимо: «Ты за белых, или за красных?»… И фигурки белые и красные…

– Да-да! Хорошо! Но цвета… Зачем вы?… Есть ассоциации?

– Да нет, собственно… Ну… крест белого цвета на красном фоне… Это Швейцарский флаг… Что ли? Ещё? – тут Хирон подвинул ему бокал вина и приподнял свою стопку. Он отпили по глотку и вперили друг в друга взоры. – На флаг Хорватии… Кстати, хочу съездить туда… Почему-то тянет!

Хирон потёр руки и пригубил «истины в вине»! Но промолчал с довольным видом. Неплохая, видать, монета «Удачей вверх» упала в ячейку его Матрицы!

– Послушайте, Александр… Алина говорила о Рыбах – «щедрая преданность»… И супругам, и друзьям, и делу, и Родине… Как-то тут не вяжется…, в вашем случае – Савве Арсеньевичу захотелось сходить «красными»… Потрогать, так сказать, Хирона «за вымя». И это справедливо. Если деликатно.

– А что же вы хотите, батенька! Откровений за «малую толику». Меня пощупать? Что ж – отдохнём… «на банальности». Мы, Рыбы, погружены в свою противоречивую реальность. Плывём в противоположные стороны… Будто бы. Ан нет – коловратим… По кругу… Замыкаем всё! Разнообразие и полифония, уверен, – ваш конёк в музыке! Вот и любите и органную и… вообще «космическую» музыку… Сложна душа наша, мятежна, смыслы всё ищем, в религию коловратом этим затягивает… Да-с! И меня тоже! Я же сентиментален, ой-ёй! И опять же сложен. Сейчас важно, что вы – интуит! И не будем пока обо мне! И в вашей реальности вы притягиваете хорошее! Пространство вокруг вас звучит! А ваша эта «преданность»… Ха! «Завтра» будет играть за «белых» красными ангелами!… Извините… Не о том думать надо вам! Не о «лезвии»… О «качелях»!

– Не понял?

– Да это… Это вопрос устойчивости решений… Математика Судьбы… Устали небось от меня? Нет? А я устал говорить… Нет, крайне симпатично и интересно беседовать с умным… Но порой… Порой к дуракам тянет. Ох, и тянет! Был бы я членом Парламента… Душу отвести… Ладно… Что умные говорят? Лец: «Наши Судьбы на чашах весов? Нет, просто на качелях!» А? Какого?… Есть у мня, знаете ли мечта… Единое поле! И Эйнштейн мечтал… А так… Кусаем, крысятничаем… от яблока истины…

Закончился второй акт, опустел второй графинчик. Отдохнули, побеседовали и вновь принялись за трапезу… Солидно живут люди! По-одесски! По-бернски!

– Отец ваш, Водолей… Что там ваша жена о нём? – Хирон начал «третий акт» с какой-то новой прелюдии.

– «Водолей – благие мысли!» – ответил Савва Арсеньевич выученный урок.

– Хорошо… Судостроитель… Внук «мореплавателя» Одиссея-Елисея… Но нет – не лодочник, не проводник… А нам нужен Проводник! Кому Клубочек Ариадны вверить! Как думаете? – и не дожидаясь ответа сам А.А. растянул словами своё нетвёрдое решение-предположение – Стре-лец… Кен-тавр… Который и то, и другое!… И вопрос, и ответ… Стрельцу доверили Боги высшую мудрость и тяжесть быть полузверем и получеловеком… Мудрость-то познать… Но главное – принять приземлённые, невоздержанные плотские нравы… И не прятаться от того, что мы чаще муд-аки, нежели муд-рецы! Через тернии к звёздам! – он торопливо хрустнул холодным солёным огурчиком, обжёгшись горячим куском мяса, напоминающим «котлету по-киевски». Горячий соус потёк по подбородку этого «друга Дионисия». – Фу ты! Что-то «третий тайм» не задался…

Руки у него почему-то дрожали, когда он поднял свою любимую восьмигранную стопочку-рюмку на ножке, пятка которой была в благородном и даже вычурном бронзовом оформлении. Рюмка была хрустальной с мельхиоровым ободком поверху. Таким же был и граф-графин. Только «пирамида» была не перевёрнутой, как у рюмки, и напоминала Эйфелеву башню. Вообще, Савва заметил, что приборы для А.А. приносили необычные, каких не было у других посетителей ресторана. И вообще этот хрусталь уже и не моден… И вообще приборы какие-то коллекционные… И Савва хотел спросить об этом, но сформулировал свой вопрос по-другому:

– А можно третий тайм… э… начать со смены ворот? – улыбнулся одессит подкупающей улыбкой Остапа Бендера.

– Хм… Я понял вас, черноморец – Хирон нахмурился.

Он безо всякого удовольствия делился с другими своей биографией. И раздражался, если к тому же «вброс шайбы» в этом случае оставался за «соперником».

– Не люблю воспоминаний… Анкета моя не содержит побед и наград. Трудовой книжки нет, послужной список банален… И жизнь… Но мы с вами – он как-то по детски посмотрел на Савву. Так смотрят на духовника – … сталкеры… А в разведку идти…, нужно знать с кем…

Попал я сюда… Попал…, как многие другие… Вышибленные… Или сошедшие с… Я тоже не захотел быть ни ведущим, ни ведомым, ни вообще попутчиком Новых дерьмократических ворюг с «человеческой личиной». Кстати, верхушка – новые ловкачи-трюкачи-экономисты – с отличной математической подготовкой! И чревоточинами Калиостро!… Да-а-а… Обыватели, так называемый простой человек, трясётся себе в телеге жизни… Задница побаливает, но ничего более не отвлекает… А ещё задница отвлекает от головы, от дум! И скрипят, скрипят колёса… И лучше ехать медленно… Больше услышишь… Вернее… Я и жил медленно, но за… двоих: за себя, лениво делающего карьеру талантливого математика и за своего двойника, с кащеевой надменностью и презрительностью наблюдающего за мной и другими людишками-муравьишками… Этому, второму, была ясна и постановка задачи, и методы решения, и вся некорректность даже в самой методологии проблематики… «демократического» этого ворья.

«Кащей» опрокинул стопку «горькой» и с горечью продолжил:

– Я ведь люблю работать с временем…, но чужим. Вполне честно, отдавая своего родного двойника чужому человеку. Вам, например. Что? Не замечаете его? Ну это пока мы сжигаем порох ненужных эмоций… Да-а-а… А время бывает обидным… Несправедливым… Вот живёт далеко от тебя…, очень далеко, твоя совсем старая мать… Болеет, да… выболело всё у неё до такой степени, что она не помнит ни своего, ни твоего дня рождения… И голос твой забывает, хоть звонишь ей ты раз в неделю… И имя твоё не сразу – А.А. замолчал – Числа, названия… стлели…, образы лишь… Монеткой в щель копилки времени падает многое… А разобьёшь – … Мнемозина отдаёт тебе в «твёрдой валюте» только образы… Скомканные, испачканные… Они порой выползают, чтобы озлобить твоё дикое, унизить твою, хе…, безразмерность самопознания и тащат, тащат во тьму… норы. Бог времени Хронус затаскивает молодых ещё Мнемозин в эти норы и насилует их там… до беспамятства… И выходит оттуда эта дамочка уже «Зиной», проституткой с обвисшими грудями, и не способна она вскормить, и не способны её соски затвердеть от наслаждения свежестью жизни, этой секунды, этой… Эх, Зина теперь – мнимая единица! Корень квадратный из минус одного! Ха! «Нет таких чисел»! А Зины такие есть? Я вот недурной математик, и выкладки мои приправлены прелестной метафизикой, сладчайшей иррациональностью и трансцендентальностью, но… Но это меня не обессмертит! И Лобачевский, и Гильберт, и Эйнштейн людям не интересны! Дураки изгоняют умных. Ату их! Мать-их!

– Да сейчас и Пушкин и Бетховен… «Фиолетово»… Скучно…

– Да. Но. Но-с! Нам, позволю заметить, Поэтам и Музыкантам смерть не страшна! Не должна быть страшна… Вы с Будующим разговариваете… По талантам, конечно… Вы больше кудесники, чем мы, математики, физики. вы – предвестники… А впрочем… Кому нужны сейчас «властители дум»… – Кащей презрительно покосил глаза в сторону – Я, глубоко и принципиально безнравственный человек, неправильный и растерянный, не жду хорошего. Потому и здоровенький! Ха! Не унылый, не разочарованный! Я с Хаосом в прятки играю без морали, но с задором!… Болтаю, да? Хитёр! Ладно… расскажу…

Я родился в Москве… А что вы, я замечаю, как-то… «ушли»… Не нравится слово «безнравственный»?! Ах, пардон… Вы слова любите, будто все их смыслы понимаете. В разных контекстах… Я безнравственный по отношению к двойной морали, я могу понять нравственность и Отелло, и Гамлета, Онегина более, чем нравственность Савонаролы и Плюшкина. Мне Чичиковы и Бендеры более по душе, чем Герцены и Огарёвы. Понтию Пилату и Воланду я бы более доверил управление людьми, чем… э… ну, скажем Эразму Роттердамскому… И вообще я люблю грешных монахов, немногословных, спрятавшихся на трудную самоизоляцию… А деятельных публицистов, парламентариев и олигархов вообще раз в месяц… допрашивал бы с пристрастием… Я не закончу эту мысль, хе, безнравственно не закончу… Почему Венечка ехал в Петушки, обречённый и просветлённый, и не… мучился угрызениями совести… за «бесцельно прожитые годы». Да он кожу содрал с себя, чтобы люди были чище! И ангелы его… дали ему полёт… Да, алкоголизм, с «человеческим лицом»! Тоже, знаете ли, не каждому «Ивану» дано! Я в тыщу раз хуже этого Венечки, я людей не люблю! Не верю в человеческое, слишком человеческое… Если уж он – посторонний той, советской морали (с неплохой, между прочим, провозглашённой нравственностью), то я… я в идеалы, в людей не верю. Я – посторонний в кубе! Эх, было б время поболтать… Ха! Я бы вам объяснил! Я бы поставил в жизненное уравнение… с непостоянными коэффициентами и параметрами ещё такие разные правые части… Ого! Вот повертелись бы вы у меня…, софисты, субъективисты и релитивисты… Всюду Бегемоты, Чеширские коты с их Улыбкой, Коты Шредингера! Ха! Так жив котик или издох? На ваш взгляд? И одна улыбочка осталась… Кривая… Так и «нравственный»… Что он делает, когда его никто не видит? А? Э-э-э… – последние фразы «Кащей» говорил не Черскому, а скорее всего себе. И, вздрогнув глазами, заметив собеседника и свою стопочку воскликнул – А не хотите ли вы, маэстро, написать поэму… музыкальную по сюжету «Москва – Петушки»?… С пением ангелов… С бульканьем… «белого» и «красного»… С душевным воем побитой собаки, мучающейся «с похмелья»… И спасением от «Слезы комсомолки»… В сюре, абсурде и постмодернизме не следует употреблять слово «нравственность»… Лучше… конкретнее: эта насосала на «мерс», а эта только лизнула… на «Ладу»… Ладно, расскажу…

Я родиля в Москве в шестидесятом… Учился в МГУ, на мехмате, в двадцать четыре защитил кандидатскую, работал в Институте вычислительной математики РАН, в «Стекловке». К своим двадцати семи подготовил докторскую, по теории игр, результаты сразу взяли в «оборонку», а вот в матэкономике… Появился сильный оппонент, да что там – личный враг, завистник… Я не Лермонтов, чтобы стреляться в двадцать семь. Он – директор Института, сфабриковал дельце, будто я предал секретные результаты на Запад… Из института выперли. Чуть в «дурку» не загремел! Спасла волна «дерьмократических» съездов. И меня эти твари пытались ловить на «фуфло», на гниль эту с будущей раздачей богатств Страны. Познакомился с Чубайсом, Гавриилом Поповым, Егором Гайдаром, Собчаком… Те ещё оборотни… Страшно мне стало… И я – бух в «воронку восемьдесят девятого», когда все рванули… И мне «свалить» захотелось. Знал – не пропаду… А в Союзе сопьюсь… Или… Эх, нравственность… Родина-мать… Мать, Чеширский кот! Вот сюда и свалил… И доволен! Нет в «подкове»-то я спрятался не сразу и не «молочные реки» меня выбросили на «кисельные берега». Сначала Вена… А в Берне с девяносто четвёртого, почти… вот четверть века… Чем занимался в Вене?… Повезло… В Венском университете вёл подготовительные курсы и т.н. дополнительные занятия для русскоязычных студентов… Разработки своих программ по математическому моделированию, в частности, в компьютерной лингвистике показал. И начал работать в лаборатории социального прогнозирования… Хм, не экономического, и не лингвистического… Вот тебе и перевёртыши! Нравственных парадигм. Я управлял (!) более, а уже потом прогнозировал. Расстановка коэффициентов влияния в теории игр! Тут же и познакомился с Карлом-Густавом… этим лингвистом-сталкером, психологом и музыкальным критиком… Карл – философ-самоучка! И музыкант-самоучка! Есть такие выскочки из дилетантов, что – оё-ё-ёй! Главное – он неистовый служитель культа! Культа Знаков, Игры! Прекрасный человек! Друг! Простой порядочностью своей закрывающей скучную тему нравственности…, банальных, пошлых слов о правилах… Тоже грустный, «тихий», «медленный» человек. Только «живой» ещё, ха! Старше меня на несколько лет, а работает. В универе спецкурсы ведёт в первом семестре, а во втором дипломников… парочку… В журналы статейки тискает… Лучше б своих студенток и аспиранток тискал… Зануда! А в Вене он работал тогда год приглашённым профессором… Спецкурс по классической русской литературе. Конёк его… Горбунёк! Сгорбившийся за ненадобностью. Десятку-другому безгрудых, очкастых его студенток и нужен.

– И у меня много… свалили… Были же сложности… Это ведь евреям было просто, а…

– Забыл!… Ходил бы с зажатым носом от вони этой говённой, но… Мы же верили аховым публикациям в толстых журналах… Это для отвода глаз лохов… А хитрованы делили всё! Управ-ля-ли!… У моей второй жены… Э… Случайная связь… Полезная, почти фиктивный брак – А.А. особенно неприятна стала тема разговора – Эх, да-а-а… Случайности… мои любимые случайные процессы… Я тогда развёлся с первой, любимой… Дикий случай…, сам же ей подливал… А не простил, стервец… нравственный… Случай и отомстил. Вторая затащила меня, пьяненького, в постель… Она еврейка, «деловая», ей сказали что со мной ей выгоднее уехать… Я-де, гений математики, обеспечу её… Такой вот гешефт… Там, в Вене, перевалочной базе в Израиль и Америку, целая куча её родни и соплеменников была в ту пору… Я в Вене пил, не мог осознать ничего, что творю… А она снюхалась с каким-то своим старым приятелем, трезвенником слюнявым и картавым… Этот Хайм купил однушку уже в Вене (через подставное лицо)… Она запросила развод, а я – эту «однушку»… Хитрый ход я тогда провернул… Не буду…, стыдно… Но обошлось и их выпустили в Штаты. А я в «однушечке» попивал горькую… Вот и наказание: ночь, дождь, меня сбивает машина… Сбила девушка-швейцарка, одиночка с сыном трёх лет… Увезла (из жалости!) к себе в Базель, лечила год… Не знала, дурочка добренькая, что русский мужичёк пьёт и живет неправильно, не как эти Вильгельмы-Фридрихи… Брак оформила…, квартиру купили… Она небедная… Но не смогли вместе, хоть я и не «бухал» уже, а «подбухивал»… Работал… Непонимание…, бесконечный разрыв… Развод… И вот я здесь… Созвонился с Карлом и… сюда… Карл помог с кредитом на квартиру… Однушечка-келья… Выплатил уже давно… Уже и пенсию через пяток лет получать буду!

Где я здесь работал? Хо-хо! Племянник Карла работал в одном из банков… Да-да, знаменитых и надёжных, как швейцарские часы. Ха, «надёжность»… Это из темы случайных процессов. И этот племяш как раз попадает в затруднительное положение… По работе… Просчитался… Обращается ко мне… Как мол, ему, аналитику, выпутаться из капкана необдуманных ссуд и кредитов… Я на другой день дал подробное прекрасное решение! Это олимпиадный простой «челнок» третьих лиц,… для… восьмиклассника! Он захрюкал от удовольствия и восторга! Он простой экономист-статистик… Это где три формулы на тридцать страниц! Да ладно… И пошло! И попёрло! Ещё заказы… Оттуда, отсюда… Но я потребовал оформить меня… штатным надомным экономистом! Ха! И я – «в шоколаде».

Попёрло, видимо, во все тяжкие… Он с неудовольствием и даже с ненавистью поднял и опустил пустые рюмку и графин.

– «Раз пошла такая пьянка – режь последний огурец!» Принеси мне, голубчик, мой нормативчик «Кровавой Мэри». – Хирон заказал ещё сто граммов водочки и сто граммов томатного сока. – Смешаешь – и к тебе заглянет в гости «Мэри». Я как ломовая лошадь работал. Я заработал деньжат! Нет, свои программки и разработочки я не раскрывал! Ишь! Вы знакомы с учением Каббалы? Да что вы? Зря! Не хуже любой «Мэри» вскружить может голову и кровь разогнать! Их челендж: «В основе всех человеческих добродетелей лежит глубочайший эгоизм»… У Фёдора Достоевского тоже такие мыслишки были. Это когда наш великий эпилептик и игрок (в слова и рулетку!) думал: «бытиё только тогда и начинает быть, когда ему грозит небытиё». Грешный моралист! Как у него лоб не треснул от покаяний непрерывных?! Мои гениальные расчёты и прогнозы племяш выдавал за свои и… и эта неправильность нравственного (а он очень блюдёт! Очень!) бюргера оплачивалась. Сейчас он большой человек: руководит Бюро… одним…, в Швейцарском Федеральном…, канцелярии одной… Хм, возможно обратимся и мы к нему! По вашему вопросику… А может сам… Я ведь такие проблемки вербального иллюзионизма, подтекстов, художественных знаков… раскалывал! Ого! Вы силу слова, пиара осознаёте. Красноречие со времён Древнего Рим приравнивалось к величайшему дару правителя. Не поэта более – а госслужащего, юридического, так сказать, лица! Таких кружевов наплетёшь, распластаешь душу так артистично, тьфу – сам поверишь своей лжи! «Чужую боль почувствовал»… Ах… Ох… «Нравственный закон внутри» и «Звёздное небо»… Кант, Иммануил, имажинизм и футуризм… Ах! И глаза к небу возвел! Оловянно-равнодушные… Эти глаза сильно, мой друг, отличаются от «грустно-растерянных»… Вот…

– Извините – вдруг Савва сам удивился необходимости вопроса, назревшего уже давно – Как ваша фамилия?

– Арецкий – просто ответил А² – А вы рассчитывали – Цицерон?

– Нет-нет… Хм… Да вы – А³!

– Понимаю. И добавлю: не случайно я в «петле реки Аре»! Вот…

– Как всё неправильно умно плетёт… Случай…

– Его величество!… А что? Пьём медленно, не суетясь! И ждём без гордыни подарков Судьбы… А она – не дура! Ох – не дура!

– Стоп! – Черский хлопнул себя по лбу – Арецкие, известные в конце шести… нет – семидесятых… певицы, сёстры… э… ваши…

– Да. Это мои мама и сестра… Дуэт… Только известные они, хм,… более любителям Ф³: Френкель, Фрадкин, Фельцман… Красивые, изящные мои певицы… И песни – настоящие! И мама… всегда молодо выглядящая, радостная, очень… Сейчас болеет…, сестра с ней…

– Точно! В семьдесят втором – большие концерты в Одессе, Ялте, Севастополе… Я же был! Восторг!

– А я удивляюсь вашей памяти… Вам тогда было двенадцать… Это их заключительное, прощальное турне… Голос у мамы… Не будем об этом… Я, мама и сестра… Отец погиб в Афгане… Честный репортёр! И его случайно накрыли ночью «духи»… В «мирной» деревне… И небытиё… И мы стали назвать себя «три товарища», хм… А³

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.