Владимир Шабля
Камень. Биографический роман. Книга 1. Первые шаги к свету и обратно

Предисловие автора.

Я рос прилежным и послушным мальчиком. Дома – окружённый любовью и заботой первенец; в детском саду – беспроблемный, но достаточно сообразительный ребёнок; в школе – круглый отличник с примерным поведением. Как-то ненавязчиво и органично в моё детское сознание вошли понятия добра и зла. При этом само собой разумеющимися были вознаграждение за добро и наказание за зло. Это были основополагающие, непреложные правила моей жизни; а мне нравилось делать всё по правилам, которым меня учили старшие.

И конечно же я обожал своих папу и маму, дедушку и бабушку, считая их лучшими людьми на свете. Они любят меня, заботятся обо мне. И я их тоже люблю; эта уверенность пришла как-то сама собой. Мои родственники живут строго по правилам, причём я ни разу не видел, чтобы они нарушили эти правила ни по отношению ко мне, ни по отношению к другим людям. Во всём подражая близким, я из кожи вон лез, чтобы соответствовать поставленной ими высокой планке.

До школы всё было почти идеально: выстроенная в моём мозгу система ценностей, основанная на добре и любви, функционировала почти без сбоев. А отдельные досадные исключения в итоге лишь подтверждали незыблемость правил. Просто чтобы принять сомнительные поступки некоторых людей, нужно понимать, что у них есть свои правила, не противоречащие общепринятым.

Правда, в школе моя образцовая картина мира дала первые трещины: учительница не всегда объективно оценивала мои знания, иногда занижая оценки, а то и наказывая ни за что. Других же ребят хвалили за куда меньшие достижения и прощали им многие проделки. Кроме того, среди одноклассников у меня появились обидчики, которым удавалось избежать наказания за свои негодные поступки.

И всё бы ничего – шаг за шагом я, как и подобает, учился жить в реальном мире – да стали периодически проскакивать тревожные звоночки в разговорах родственников. Невольно слушая их повседневные, а особенно застольные беседы о коллективизации, голоде, войне, репрессиях, я воспринимал эти рассказы как интересные, а порой страшные события, через которые пришлось пройти моим близким. Хотя всё это были истории не такого уж и далёкого прошлого, я ощущал их как происходившие когда-то давным-давно, пожалуй, всего лишь чуть позже, чем так любимые мною сказочные сюжеты.

Многого из услышанного я не понимал, но ещё далеко не заполненная информацией молодая память чётко фиксировала в своих анналах поступающие в неё сведения о событиях и фактах. Да, я пытался оценить, увязать воедино то, чему учили в школе и дома, со своим незначительным жизненным опытом, а также с разрозненными мыслями и эмоциями старших. Но недостаток знаний мешал мне сделать это корректно. Поэтому я просто не включал в свою систему ценностей те моменты, которые ей не соответствовали.

Живя с родителями, я постепенно свыкся с мыслью, что у нас в семье почти всё всегда было хорошо: любовь царила внутри нашей ячейки общества, а снаружи имелось налицо уважение окружающих. Должно быть, для тогдашнего периода это ощущение во многом соответствовало действительности. А о более раннем отрезке времени удобно было думать, как о каком-то древнем, давно канувшем в лету.

Это моё благостное состояние резко и внезапно нарушил папа, когда мне было лет 10. Однажды, сидя за праздничным столом, мы, как обычно, обсуждали текущие дела. Уж не помню, о чём был разговор и что послужило поводом, но вдруг отец сообщил, что в прошлом 17 лет провёл в тюрьмах, лагерях и ссылке. На тот момент это признание стало самым большим шоком за всю мою жизнь.

«Мой папа, самый лучший и самый умный человек на Земле, и вдруг – такое?!» Поначалу я отказывался верить своим ушам. Но отец не остановился на констатации факта. Он продолжал рассказывать, всё больше и больше распаляясь. О голоде, об издевательствах, о бесправии. И о своём ужасном положении в этой нечеловеческой системе. Теперь-то я понимаю, как трудно было ему, при наших доверительных отношениях, так долго скрывать своё прошлое. Папе хотелось поскорее открыться, снять камень с души; и в тот вечер он решил, что я достаточно повзрослел для этого.

Я слушал и слушал, ошарашенный. Сходу оценить, понять и принять всё услышанное я не мог. Но в памяти чётко отпечатывались слова, мысли, факты, интонации, эмоции.

Для их осмысления нужно было время. И отец дал мне на это несколько дней. Эти дни запомнились как болезненные и тяжёлые; дни метаний, дни ломки стереотипов. А потом папа снова заговорил: спрашивал моего мнения. Когда же я заверил его, что понимаю и принимаю услышанное, что по-прежнему люблю и отношусь с уважением, отец страшно обрадовался, обнял и поцеловал меня.

В дальнейшем папины рассказы о его детстве, юности, достижениях и мытарствах стали у нас традиционными. Теперь и когда мы ездили в гости к дедушке с бабушкой, никто уже особо не таился. Все вместе говорили об истории и сегодняшнем дне, пытались найти логические связи и объяснения; порой возникали жаркие дискуссии, касающиеся тех или иных событий прошлого, настоящего и будущего.

С этой поры большинство ранее непонятных для меня фактов и мыслей сложились в целостную картину. И я воспринимал жизнь как связную последовательность смены поколений со всеми положительными и отрицательными моментами, присущими разным периодам времени. Логичность же такой системы позволяла легко и органично нанизывать на неё всё новые и новые знания и эпизоды.

Шли годы. Я стал взрослым самодостаточным человеком. Жизнь меня тоже периодически крепко била и испытывала на прочность. Но каждый раз, сравнивая свои жизненные неприятности с тем, что прошёл мой отец, я убеждался: это абсолютно несравнимые вещи.

И тем большее восхищение вызывает у меня теперь папин способ представления информации: даже самые страшные моменты своей жизни он облекал в форму увлекательных рассказов, почти приключений. Несмотря на глубокий трагизм всей его биографии, мой отец не обозлился, не превратился в брюзгу. Я считаю это свидетельством папиного неиссякаемого оптимизма, любви к жизни и веры в торжество справедливости. Подобное мироощущение я старался по мере возможности сохранить и в книге; тем более что оно близко и мне самому.

Со временем я укрепился в уверенности, что Бог удостоил меня великой чести, сделав сыном такого прекрасного, умного, доброго, сильного и решительного человека.

К сожалению, жизнь скоротечна. Мои родители постарели. А 15 лет назад папа ушёл в лучший мир. Через год после этого у меня созрела идея как-то запечатлеть невероятные перипетии его жизни, о которых рассказывали он сам, его родственники, близкие и друзья. Я считал эту информацию весьма поучительной и полезной прежде всего для грядущих поколений.

Озвучив свои намерения, я попросил маму и сестру помочь мне восстановить в памяти папины повествования. Каким же было моё удивление, когда обнаружилось, что они могут сообщить только отдельные фрагменты, зачастую известные и мне. Получалось, что основным носителем этой ценной информации теперь являюсь я. А это накладывало на меня особую ответственность за то, чтобы находящиеся в моей голове яркие описания папиной жизни не пропали бесследно.

С этого момента моей задачей стало прилежно записывать всё, что я помнил, включая рассказы моих близких и знакомых. Периодически в памяти всплывали всё новые и новые моменты; порой целые папины новеллы снова приходили ко мне во сне. Кроме того, я нашёл и перефотографировал кучу бумаг, снимков и документов, уцелевших в семейном архиве, а затем тщательно проработал их. Благодаря этим текстам и фотографиям тоже удалось многое вспомнить и понять. В помощь мне были также музеи, выставки, открывшиеся государственные секретные архивы и вовремя подоспевший Интернет, где можно было найти много документов и ценной информации. Всё это позволило ещё лучше систематизировать и упорядочить историю жизни отца. И не только его, а по сути, двух предыдущих поколений моих предков.

Некоторое время я колебался, в какой форме вести повествование. С одной стороны, хотелось опираться на факты. Но с другой – я осознавал, что при таком подходе определённые важные периоды выпадают из цепочки событий.

Аргументом против документалистики стало и то, что основная информация всё-таки была получена из эмоционально окрашенных воспоминаний очевидцев, которые описывали события так, как они их чувствовали. А точнее передать эмоции можно, конечно, пользуясь художественным стилем. Да и для лучшего восприятия читателями больше подходит именно последний вариант.

В ходе написания книги удобно было прорабатывать материал периодами; так удавалось лучше вживаться в события и дух описываемого времени. Однако на выходе оказалось, что изложение в хронологической последовательности грешит одним существенным недостатком: слишком затяжными получаются промежутки беспросветного негатива либо же жизнеутверждающего позитива. Это, с моей точки зрения, тяжеловато и скучновато для читателя; да и в жизни так не бывает: всегда чередуются хорошие и плохие эпизоды. Поэтому, как выход из ситуации, в итоге был выбран вариант параллельного поочерёдного описания историй из двух периодов – от рождения Петра до его ареста, и от ареста до освобождения.

По объёму сначала задумывалась повесть, но по мере написания стало ясно, что уместиться в рамки этого формата вряд ли удастся. В результате, как раз к 100-летию со дня рождения моего отца, был оформлен представляемый Вашему вниманию труд. Пожалуй, его можно назвать биографическим романом.

В завершение хочу поблагодарить моих родных, близких, друзей и знакомых, кто помогал мне все эти годы в работе над книгой. Прежде всего, конечно, мою маму, которая сразу же с момента оглашения мною намерения писать, поддержала эту инициативу, а потом на протяжении многих лет была моим самым доброжелательным слушателем и советчиком. Прошу прощения у моей семьи за то, что работа над романом отняла так много времени нашего потенциального общения. Большое спасибо также моим рецензентам; благодаря им удалось существенно улучшить очень многие аспекты.

Итак, книга о моём отце написана. Теперь я считаю свой сыновний долг в этом направлении выполненным. Вам судить о качестве, достоинствах и недостатках романа. Но если Вы дочитали хотя бы до этих строк, – я уже могу полагать, что не зря потратил 14 лет жизни.

28.01.2020

Владимир Шабля.

Памяти моего отца, Шабли Петра Даниловича, посвящаю.

Я єсть народ, якого Правди сила

ніким звойована ще не була.

Яка біда мене, яка чума косила! –

а сила знову розцвіла.

Павло Тичина, «Я утверждаюсь»

Я есть народ, а его Правды сила

побеждена вовеки не была.

Какая же беда, чума меня косила! –

а сила снова расцвела.

(перевод Владимира Шабли)

Рождение Петра.

1920 год, январь.

Украинская Народная Республика. Посёлок Томаковка Екатеринославской губернии.

1920-й год… Хаос… Замешанный на страхе, беспределе, непрерывных сменах власти, гражданской войне и болезнях. Красные с продразвёрсткой, белые с надменным великодержавным разбоем, махновцы с анархистской экспроприацией и дележом всего и вся, банды Григорьева, Маруси и прочие, и прочие… Каждый со своим уставом. Но все забирают и убивают, насилуют и грабят.

Только одно учреждение исправно работает в Томаковке – больница. Оно необходимо всякой воюющей власти, любому генералу и атаману: нужно лечить раненых и больных, кормить и давать ночлег здоровым.

Бессменная повариха больницы Ирина Семёновна Дырикова чисто автоматически чистит картошку: нужно готовить завтрак пациентам. Работа есть работа, а она сейчас – единственная постоянная кормилица в семье. Но мысли сегодня целиком и полностью дома; там беременная дочь Мария уже неделю разбита тифом и лежит одна в критическом состоянии. Как на зло, дома никого нет. Зять Данил недавно устроился на работу, а такую удачу нельзя было упускать. Обычно Ирина в течение дня навещала больную дочь, но сегодня аврал на службе: прибыла очередная партия раненых. Материнское сердце рвётся к дочери… Хотя чем она может помочь?..

Ирина вытерла руки полотенцем, подошла к иконке, изображающей Божью матерь с младенцем-Иисусом. Встав на колени, женщина сложила ладони на груди и приникла взглядом к лику непорочной девы.

– Пресвятая Дева Мария, дай силы моей дочери одолеть страшную болезнь, спаси и сохрани мою кровиночку, прошу тебя, умоляю! Слава тебе, Господи! Ты один даёшь нам радость и горе, ты всемогущ. Забери мою душу, но помоги моей бедной Марии! Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. – Неистовая молитва, сопровождаемая Крестными Знамениями и горькими слезами, становилась всё тише и тише, постепенно превращаясь в неразборчивый речитатив.

Молясь, Ирина сливалась душой с божественным, отрекаясь от всего окружающего. Она как бы влетала в изображение святых мучеников и растворялась в нём. Ещё девушкой в церкви ей удалось научиться такому вхождению в своеобразный транс. Высокие, влекущие к вечности своды храма с величавыми ликами святых, проникающими в саму душу, притягивали к себе. Атмосфера безмятежности, всеохватывающей глубины и доброты, пропитанная запахом ладана и христианской музыкой, обволакивала, лишала ощущения пространства и времени. Ирина всецело отдавалась этому прекрасному ощущению полёта, упивалась им, испытывая моменты райского умиления.

Со временем она смогла достигать такого состояния, молясь возле иконы дома или на работе. Вот и сейчас женщина парила в подрагивающей сияющей глубине, стремясь приблизиться к таинственному светящемуся ореолу. Внезапно всё это прекрасное поднебесье вокруг будто бы вывернулось наизнанку, провалившись в чёрную бездну вакуума.

…

Ирина лежала на полу. Совершенно разбитый организм начал приходить в себя. Единичная мысль упорно долбила мозг, заполнив всё сознание: срочно бежать домой, там что-то случилось! Ирина с трудом встала и поплелась к своей подруге-акушерке, которая в этот день дежурила в больнице.

– Поля, чует моё сердце недоброе. Пойдём к Марусе! Во время молитвы я провалилась в преисподнюю. Такое было со мной, когда умирала Марфуша, моя старшая дочь. Бежим! – еле стоя на ногах, Ирина вся тряслась, но взгляд её был преисполнен решимости.

– Я соберу чемоданчик, а ты иди! Я догоню, – Поля поняла всё сразу; такой она не видела подругу никогда.

«Нужно бежать, только вот прихвачу ещё кое-что, облегчающее симптомы тифа», – подумала она и бросилась со своим акушерским чемоданчиком в комнату первой медицинской помощи. Там она схватила ещё один, дежурный саквояж для вызовов, и стремглав понеслась за подругой.

На свежем морозном воздухе Иринины силы быстро восстанавливались. Но чем крепче становилось тело, тем ярче вспыхивали в растравленном мозгу ужасные картины, в которых страх перед возможными домашними несчастьями смешался с кадрами самых трагических событий прошлого… Окровавленное тело убитого грабителями мужа… А вот красный комиссар с маузером идёт прямо на неё, но в последний момент выбирает из толпы для показательного расстрела соседа Михаила… 18-летняя Марфуша в гробу, такая красивая и умиротворённая… Мария в горячечном тифозном бреду… Падающая от пули медсестра в бою за больницу между белыми и красными, когда белые использовали медперсонал как живой щит…

Вот и дом. Ирина бегом влетела в спальню. Мария металась на кровати, мокрая от пота. Всё её тело судорожно сокращалось. Она то кричала, то стонала. Мать бросилась к дочери, пытаясь не позволить ей свалиться на пол, и сразу же ощутила невероятно высокую температуру тела и дубеющие мышцы.

– Потерпи, Маруся, потерпи. Сейчас придёт Поля, она тебе поможет: всё будет хорошо, – успокаивающе заговорила Ирина, но волна страха, возникнув сначала в голове, упорно поползла по спине вниз, заполняя организм клетку за клеткой. Где-то в нижней части туловища эта волна широко расплылась, а затем разом хлынула вверх, выступив на лбу крупными каплями пота.

– Мама, спаси меня! Я не хочу умирать! – очнувшись от терзавшего всё естество приступа боли, Мария с мольбой смотрела на мать. Она схватила её руку и сильно сжала. Ирина собрала всю свою силу воли, чтобы не заплакать, не показать дочери своего страха. Но в самом уголке глаза предательская слеза всё-таки нашла себе путь и потекла по щеке. Не в силах больше сдерживаться, женщина готова была разрыдаться…

– Ира, пойди принеси воду и чистое полотенце! – стоящей на пороге Полине хватило нескольких секунд, чтобы оценить обстановку.

В мгновение ока из закадычной подруги она превратилась в требовательного, опытного и решительного врача. Ошарашенная резким тоном, Ирина молча повиновалась. Полина подошла к кровати, прикоснулась рукой ко лбу больной, осмотрела рот, грудь, пульсирующий живот и половые органы.

– Придётся рожать сейчас, Маруся, – ласково, но уверенно и с нажимом сказала акушерка. – Я знаю, тебе больно и силы покидают тебя. Но я дам тебе лекарство, которое придаст сил. Ничего не бойся. Я принимала и более сложные роды.

В комнату зашла Ирина.

– Мария будет рожать: тиф спровоцировал преждевременные роды, – безапелляционно заявила Поля, строго глядя на растерянную подругу, застывшую с тазом в руках и полотенцем на плече. – Остановить процесс уже невозможно: начались схватки. Так что возьми себя в руки и помогай нам с Марией. Я думаю, у нас есть полчаса на подготовку. Мне нужны чистые простыни, марля, тряпки, клеёнка, много кипячёной воды, спирт или хотя бы крепкий самогон. Беги собирай всё это, а я попробую немного снять тифозный жар водными компрессами и приготовлю инструменты.

Получившая чёткий план действий, Ирина приступила к его осуществлению. Уверенность подруги вселила в неё веру в благополучный исход.

Тем временем Поля намочила полотенце и положила его на лоб Марии. Она развела в ложке воды настойку, стимулирующую родовую деятельность, и заставила роженицу выпить. Клеёнка и простыни были постелены на полу, куда потом перетащили Марию. Затем мокрые тряпки были помещены на все доступные части тела. Таким образом к моменту первых потуг температуру удалось немного сбить, что придало организму хоть какой-то запас прочности в противостоянии родовому стрессу.

– Отдайся целиком тем позывам, которые будет посылать твой организм. Не противься потугам – сдавливающей боли в животе, – а постарайся всеми силами сначала включиться в эту боль, слиться с ней, а слившись, усилить и вытолкнуть её наружу. Ты очень слаба, поэтому нужно попытаться родить ребёнка поскорее, с первыми хорошими потугами, пока у тебя ещё есть силы. Плод недоношенный, а значит маленький, и я считаю, что ты сможешь. Пока всё идёт нормально, но ты должна постараться. Ну, с Богом!..

– Мамочка!!! Мамочка!!! Мамочка!!! – крики роженицы во время очередных потуг, казалось, вот-вот разрушат стены хлипкого жилища.

– Дыши чаще, а когда опять пойдут схватки, постарайся мышцами живота усилить родовую деятельность, оправиться – и ты почувствуешь, что боль ослабнет, – в очередной раз в перерыве между потугами напутствовала акушерка.

Ей вторила и Ирина:

– Ныряй в середину боли и помогай ей! Опорожняй всё внутри! Тужься! Делай то, что тебе хочется. Так тебе будет легче.

Ирина с силой сжала руку дочери.

Беззаветно любящая свою мать, Мария привыкла доверять ей во всём. И сейчас она полностью вверила себя её советам. Дождавшись нового лавинообразного нарастания схваток, роженица сделала над собой усилие и отдалась умножающейся боли, всеми силами своего ослабшего тела стараясь довести её до исступления. И – о чудо: ей действительно стало легче. Женщина с удивлением обнаружила, что теперь она может управлять процессом.

Ещё несколько раз Мария повторяла единожды удачно нащупанную процедуру и с каждым разом уверенность в благополучном исходе всё больше вселялась в неё. Наконец очередная потуга закончилась каким-то непонятным ощущением пустоты. А через некоторое время слабый, но настойчивый крик родившегося мальчика огласил о рождении нового человека.

Вскоре Марии показали сына. Он уже не плакал. Ребёнок был малюсенький, тщедушный, весь сморщенный. Но шустрые глазки всё время упорно бегали в разные стороны, как будто пытаясь поскорее рассмотреть этот новый для него, такой огромный и прекрасный мир.

– Ты молодчина, Маруся! У тебя сын! Ты молодчина! – Ирина радостно целовала руку дочери. – Теперь всё будет хорошо. Теперь всё будет хорошо.

Увидев своего малыша, Мария почувствовала облегчение. Ей захотелось скорее взять его на руки, прижать к груди. Но ребёнка унесли.

После завершения всех необходимых процедур Полина отвела подругу в сторону и шепнула:

– Кормить грудью опасно: малыш может заразиться тифом. Но ребёнок семимесячный, слабый, и если не дать ему сейчас молозива, боюсь, он не выживет. Предыдущая роженица родила неделю назад, и молозива у неё уже нет. Я считаю, надо рискнуть и дать пацану грудь: новорождённые заражаются от больных матерей примерно в трети случаев.

Ирина взглянула на лежащего у неё на руках внука. Тот беспорядочно дёргал ручками и ножками, а затем неумело улыбнулся.

– На всё воля божья, – сказала она жёстко. – Ребёнок должен сосать материнское молоко.

Когда обработанную спиртом грудь дали малышу, оказалось, что его ротик слишком мал, чтобы вместить сосок. К счастью, сосок второй груди был поменьше и мальчик деловито принялся его сосать.

Прижав к груди плоть от своей плоти, ощутив приятные сосательные движения сынишки, Мария испытала чувство эйфории. Страшная болезнь отодвинулась в сторону, уступив дорогу счастью материнства.

Ни Мария, ни младенец ничего не знали о потенциальной опасности заражения. Они просто выполняли заложенную самой природой процедуру. А Ирина остаток дня провела в молитвах, прося Господа теперь уже о спасении двух душ – дочери и внука.

Имя – Пётр.

1920 год, январь.

Томаковка.

Ближе к вечеру возвратился с работы Данил. Встречать его вышла тёща с новорождённым младенцем на руках.

– Поздравляю, Даня! Ты стал отцом: Мария подарила тебе сына. Мальчик родился раньше срока, но здоровым. Да и Марусе вроде бы полегчало. – Ирина подала свёрточек с ребёнком зятю.

Неожиданная новость ошарашила новоиспечённого отца. Вихрь противоречивых чувств, мыслей и эмоций пронёсся в его голове:

«Сын, наследник! Но недоношенный?! А как же тиф? Не заболеет ли? Всю жизнь мечтал о сыне! Будет Александром – это моё любимое имя. Ура!»

Данил взял сына на руки. С первого взгляда он влюбился в это прекрасное маленькое создание. Боясь навредить, но не в силах противостоять искушению, отец еле слышно поцеловал дитя в щёчку. Но назвать его Александром язык не поворачивался.

«Да никакой он не Александр! Это Пётр! Мой сын – Пётр!» – думал Данил, заходя к супруге.

– Маруся, спасибо тебе за сына! – вслух сказал он и нежно поцеловал жену.

– Даня, ты должен дать нашему сыну красивое имя, – Мария внимательно посмотрела на реакцию мужа и поняла, что мать была права: действительно, нужно предоставить супругу подобрать имя для ребёнка. Ирина настаивала, что это укрепит семью, крепче свяжет судьбы отца и сына. Мария же сначала протестовала, но позже вняла доводам матери. – Да, мама – мудрая женщина, – в уме заключила она и улыбнулась.

– Маруся, а давай назовём сына Петром! Раньше у меня были другие варианты. Но когда я увидел его, то понял, что это Пётр, что это имя как нельзя лучше подходит нашему мальчику.

– Дай мне сыночка, я примерю ему это имя, – сказала Мария, и взяв свёрточек на руки, пристально вгляделась в лицо новорождённого человека. – Да, ты прав, Даня, это – Пётр. Пусть будет так!

Родители не знали изначального греческого значения выбранного имени. Тем более они не могли себе представить, насколько точно это значение – «Камень, Скала», – начиная с самого момента мучительного рождения, будет соответствовать сути всей его яркой жизни. Этот человек, как камень, как скала, будет стоически противостоять невзгодам и выходить из них победителем с тем, чтобы с достоинством выполнить предначертанную ему Богом миссию – миссию добра, ума, честности и справедливости.

Сталин: беспощадный кнут.

1941 год, июнь.

Союз Советских Социалистических Республик. Москва.

23 июня 1941 года руководитель Союза Советских Социалистических Республик Иосиф Виссарионович Сталин проснулся ближе к обеду в разбитом состоянии. Остаточные явления жесточайшего психического кризиса, вызванного осознанием крушения своих стратегических планов, вдавливали тело в матрац. Попытка оторвать голову от подушки отозвалась глухой болью в дальних закоулках затылка, как будто мозг противился любому движению черепа. Несмотря на это, Сталин заставил себя сразу же подняться с кровати и прошёл к умывальнику. Холодная вода подействовала освежающе. Желая усилить эффект, он разделся и несколько минут простоял под ледяным душем. Большое фиолетовое махровое полотенце с абстрактным рисунком приятно прошлось по коже, оставив ощущение лёгкого покалывания и тепла. После всех этих процедур генсек с удовлетворением отметил, что безысходность, преследовавшая его всю ночь, отступила.

«Война… Война вопреки всем моим расчётам и действиям. Неожиданная и коварная, наглая и катастрофичная… Пожалуй, это – самая страшная трагедия в моей жизни, – размышлял он, – и это надо признать. События разворачиваются по самому страшному сценарию. В одночасье разрушилась вся привычная система координат, так долго и упорно выстраиваемая и казавшаяся такой прочной. Стыдно признаться, но сутки вне этой системы выбили меня из колеи, превратили в безвольного психопата. Слава Богу, сейчас хотя бы нет вчерашнего противного состояния паники и обречённости, которое так неожиданно захлестнуло всё моё естество, парализовало мысли и чувства. И этим нужно немедленно воспользоваться».

Железный Коба раскурил трубку, выпустил несколько клубов густого дыма… С каждой затяжкой к нему возвращалась уверенность в себе.

«Сколько раз я ходил по лезвию бритвы, сколько раз находился между жизнью и смертью – и всегда выживал, – подбадривал себя политик. – Мало того, каждый критический эпизод выводил меня на новый, более высокий уровень. Недаром ведь даже Ильич называл меня наркомом по чрезвычайным ситуациям!»

Иосиф Виссарионович проследовал в свой рабочий кабинет, приказал отключить все средства связи и никого к себе не пускать: сейчас он должен наедине с собой, трезво и положа руку на сердце, оценить ситуацию.

«Сегодня в моих руках несравнимо большие возможности и ресурсы, чем когда-либо раньше: это моё преимущество, – констатировал он. – Но как оказалось, это же – и мой недостаток, выразившийся в самоуверенности и самоуспокоенности. Этот недостаток проявился в существующем ныне государственном устройстве и привёл к катастрофе, – Сталин сконцентрировался, сводя воедино свои мысли, эмоции и интуицию. – Значит, нужно создать новую конструкцию власти, в которой проявляться будут только мои преимущества», – оформил он окончательный вывод и приступил к обдумыванию этой конструкции.

…

Генеральный секретарь ЦК ВКП (б) находился в своём кабинете уже больше пяти часов. Хотя со стороны поведение политика могло выглядеть как безделье, в действительности речь шла о принятии определяющих стратегических решений, которые обязаны были склонить чашу весов в его пользу.

«Да, теперь, в момент принятия ключевого решения, я должен предельно честно и хладнокровно подвести черту под прошлым, – подумал он. – Я обязан найти в нём и внедрить в жизнь эффективные унифицированные механизмы достижения военных побед, применимые на любом участке деятельности. И одновременно нужно вырвать с корнем из государственного организма все сомнительные и неоднозначные методы работы».

Сталин заставил себя, теперь уже без эмоций, выстроить в ранжированный ряд основные собственные победы: ниша в партии, Царицын, Юденич, пост генсека, Троцкий, индустриализация, разгром пятой колонны…

«Какие общие черты всех этих успешных кампаний? – снова и снова задавал себе вопрос политик. – Чёткое определение стратегической цели? Рационализм? Беспощадная сила воли? Кадры? Целеустремлённость? Правильный выбор ключевого звена? Личное руководство процессом? Концентрация всех возможных средств на достижение результата? Строгий контроль?»

Руководитель огромного государства перебирал варианты. В мозгу выстроилась таблица, состоящая из его достижений, с одной стороны, и факторов, приводивших к победе, с другой. Мысленно проставив «плюсики» на пересечении строк и столбцов, Сталин обнаружил, что во всех проанализированных победах он опирался на беспощадную силу воли и концентрацию средств на результат. Остальные составляющие были задействованы в большинстве случаев, но не всегда.

«Следовательно, – подытожил генсек, – во главу угла нужно поставить именно эти факторы: ведь они эффективно работают в любых условиях».

Он взял чистый лист бумаги и, оставив сверху место для заголовка, аккуратно записал такую знакомую ещё с гражданской войны фразу:

«1. Беспощадно искоренять все случаи капитуляции, дезертирства, непрофессионализма и саботажа, – затем подумал и добавил: – Применяя самые чрезвычайные меры!».

Сталин воспринимал окружающий мир в чёрно-белом цвете. Точно так же он разделял и людей, страны, действия, мысли, всё окружающее, признавая в этих явлениях только две исчерпывающих категории: «свои» и «чужие».

К «своим» он причислял всё то и всех тех, что и кто на момент принятия решения находились в его власти, либо способствовали её укреплению. Чужими же в его понимании были все остальные и всё остальное.

Собственную роль как стратега Иосиф Виссарионович видел в организации такой системы власти, которая бы заставляла каждого из «своих» в отдельности и всех их вместе эффективно работать на пределе возможностей для реализации задуманного им стратегического плана. А сам краеугольный стратегический план заключался во всемерном увеличении количества и качества «своих» за счёт принуждения «чужих» становиться «своими», с одновременным уничтожением, или в крайнем случае, нейтрализацией неподдающихся.

«Своих у меня достаточно много, но первый же день войны показал отсутствие среди них должной организации и координации, – констатировал Сталин. – Кроме того, внутри этих своих пригрелось достаточное количество дураков, затаились предатели, а значит, от всей этой нечисти нужно поскорее избавиться: ведь новую систему властных взаимоотношений можно построить, только не боясь о собственном тыле».

Мужчина снова обратился к листу бумаги и решительно написал:

«2. Немедленно нейтрализовать всех шпионов и потенциальных врагов».

Генсек поднял глаза к потолку и перед его мысленным взором пронеслись образы бывших соратников, на поверку оказавшихся предателями… Он почувствовал, как к лицу прилила кровь, а сквозь привычное состояние настороженности проступила ярость.

Да, он тоже долгое время ошибался, идя на поводу у этих ленинско-троцкистских прихвостней, считавших возможным экспорт революции посредством финансирования зарубежных антиимпериалистических организаций. Это из-за этих говорунов за границу, как вода в песок, ушли колоссальные средства, которые можно было пустить на вооружение. А время?! Упущены годы! И как именно этого времени сейчас не хватает… Нужно было сразу же после победы над Троцким уничтожить всё это пустопорожнее отродье, только и могущее, что повторять на разные лады за старыми вождями изжившие себя сомнительные идеи. Слава Богу, хоть сейчас они не путаются под ногами, не тянут в разные стороны, как лебедь рак и щука…

«Стоп! – приказал себе Сталин. – Я не могу скатываться к эмоциям, это недопустимо. Вместо этого целесообразнее сделать вывод из своих же просчётов».

Он набил трубку табаком и, не спеша, раскурил её. Встав из-за стола, Иосиф Виссарионович принялся прохаживаться по кабинету, наблюдая, как клубы сизоватого дыма один за другим растворяются в воздухе. Все эти манипуляции успокаивали. Закончив курить, он сел за письменный стол и сосредоточился.

«А теперь следует определиться с расстановкой и концентрацией сил и средств», – продолжил свои размышления политик.

Перед его взором предстали необъятные просторы страны. В голове сложилась фантасмагорическая картинка, состоящая из перемешанных в каком-то причудливом соотношении городов, воинских частей, лесов, танков, людей, рек, заводов, партячеек, полей, складов и ещё многого-многого, что для него олицетворяло собой СССР.

Некоторые объекты он знал как свои пять пальцев, другие представлял воочию, но большая их часть была для него чем-то ирреальным, таким, чего он никогда не видел и даже не имел понятия, что они из себя представляют. Вместо последних в мозгу существовали абстрактные категории, основной характеристикой которых была функция или продукт, которые эта категория производит на выходе. Именно эти незнакомые и малопонятные составляющие страны показались ему в этот момент причиной неудач: ведь он полагался в руководстве ими на других людей, а те имеют такую отвратительную способность – делать всё не так.

Сталин поморщился, представив себе ту граничащую с хаосом неразбериху, в которой, если верить имеющимся данным, сейчас находилась страна.

«Как я мог допустить такое?! – снова сбился на самокритику Иосиф Виссарионович.– Неужели расслабился, понизил требовательность?»

Он в очередной раз одёрнул себя, а затем усилием воли попытался загнать эмоции в контролируемое русло.

«Да, расслабился, да, доверился идиотам, да, ослабил контроль, да, переоценил свои способности, – честно признался себе лидер СССР. – Но нынче необходимо не самобичевание, а исправление ошибок».

Сталин ещё раз обдумал существующее положение с управляемостью и, тщательно выводя буквы, записал следующие пункты:

«3. Выстроить чёткую вертикаль власти в соответствии с законами военного времени, без дублирования, но с жёстким контролем исполнения.

4. Определить ответственных по основным направлениям работы, – продолжил он излагать свои мысли, а затем, делая небольшие паузы на обдумывание, присовокупил следующие подпункты:

– армия;

– кадры;

– эвакуация;

– разведывательно-диверсионная деятельность;

– самолёты;

– танки и артиллерия;

– боеприпасы;

– тыл;

– пропаганда;

– иностранная помощь».

Просмотрев написанное, руководитель медленно разгладил усы, отложил карандаш в сторону.

– Армией и кадрами я займусь сам, – уже вслух решительно проговорил он, – и я смогу организовать всё так, что у этих кадров не будет другого выхода, как только на полную катушку выполнять все перечисленные мною пункты. Теперь бирюльки кончились. Теперь – война, и уж по настоящему «кто – кого»! Никаких пряников, которые можно либо съесть, либо только попробовать, либо отодвинуть в сторону! Только кнут, беспощадный и карающий! Проверенный на практике всей моей, и не только моей, жизнью!

Сталин зловеще ухмыльнулся и нажал на звонок. Тут же в кабинет заглянул его секретарь Поскрёбышев.

– Соберите членов Политбюро и Бюро Совнаркома на восемь вечера, – распорядился генсек.

Поскрёбышев тут же удалился, а Иосиф Виссарионович взял со стола трубку и снова приступил к ритуалу её набивания и раскуривания.

Проблема НКВД-истов.

1941 год, август.

Томаковка.

Воронок Запорожского областного НКВД уже на протяжении часа искал в посёлке Томаковка улицу Советскую и никак не мог найти. Это был не подведомственный им посёлок, а по времени – уже около 11 часов ночи. И большинство людей после жаркого трудового дня умиротворённо спали. Неприметную, недавно переименованную в «Советскую», улицу, больше похожую на захудалый переулок, в этом огромном посёлке мало кто знал. По крайней мере, из того десятка местных жителей, которых представителям госбезопасности удалось встретить в Томаковке, никто не смог или не захотел направить их по значащемуся в ордере на арест адресу. А фамилию врага народа начальство приказало не разглашать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.