Николай Кожуханов
Грядущее

Глава 1. До…

«Я Иоанн, брат ваш и соучастник в скорби и в царствии и в терпении Иисуса Христа, был на острове, называемом Патмос, за слово Божие и за свидетельство Иисуса Христа.

Я был в духе в день воскресный и слышал позади себя громкий голос, как бы утробный, который говорил: Я есмь Альфа и Омега, первый и последний;

То, что видишь, напиши в книгу…».

Стих 9, 10, 11 (первые строки), глава 1 Откровение Иоанна Богослова

С чего же начать?..

Меня зовут Валерий Михайлович, для друзей я просто Валера. Я один из тех, кто наполняет огромный даже для России мегаполис – Москву. Если вы встретите меня в толпе, то не заметите – средний рост, не худ и не полон, русые волосы, серые глаза. Я устанавливаю и обслуживаю кондиционеры, вытяжки, словом, все то, что не дает вам задохнуться в офисе, торговом центре, квартире.

Я не очень люблю свою работу, хотя и держусь за нее. Мой отец говорил мне: «Идеальная работа должна приносить пользу, хорошо оплачиваться и быть в удовольствие. Обычной работе достаточно чего-то одного. Если нет ни оплаты, ни пользы, ни удовольствия, то бросай ты это пустое времяпрепровождение».

Моя работа неплохо оплачивается, что немаловажно, особенно в наше время – эпоху кризисов и мирового хаоса, когда земля того и гляди выскользнет у тебя из-под ног. Поэтому я там, где я есть. Мне не довелось стать президентом, космонавтом, успешным банкиром или юристом. Мои детские мечты не сбылись. Теперь моя жизнь вращается вокруг работы, моего временного пристанища – съемной квартиры и поездок на выходные домой, в далекое Подмосковье, где живет моя семья – жена и сын.

Бесконечные московские пробки приобщили меня к общественному транспорту. Метро, пригородная электричка, маршрутка – вот мой многочисленный парк транспортных средств, которые я могу себе позволить.

У меня нет вредных привычек. Хотя… есть стойкое влечение к компьютерным играм, поэтому я мало сплю. Сиденье в общественном транспорте заменило мне кровать. Но игры – это не привычка, не времяпрепровождение, это стиль жизни, который стал неотъемлемой частью жизни современного человека. Кто-то предпочитает телефон или что-то попроще, кто-то сидит с планшетом в сети, а я люблю настоящие машины – у меня домашний игровой компьютер, который стоит на съемной квартире и помогает мне коротать время в ожидании поездки домой, к семье. Но если говорить честно, то с понедельника по пятницу монитор, системник и клавиатура с мышью и есть моя вторая семья.

Компьютер сделал мою жизнь такой, какая она есть – яркий мир внутри машины и серая повседневность вне ее. Сначала он был чудом, которое папа подарил мне на день рождения. Огромный монитор, черно-белая картинка с ужасающей по нынешним меркам графикой, но это было пределом мечтаний подростка из подмосковной глубинки. А о чем еще мог мечтать парень, рожденный в конце семидесятых годов прошлого столетия? Со временем увлечение компьютером стало мешать успеваемости в школе, породило кучу хвостов по предметам в техническом институте, где я обучался на инженера, которым в итоге так и не стал. Зато есть работа, а это уже много, а мои успешные бывшие сокурсники сейчас стоят на бирже труда или подрабатывают, делая ремонт в чужих квартирах.

«России не нужны юристы и экономисты, нужны инженеры и программисты». Все это просто чушь. Нашей стране не нужен никто, кроме «своих». И неважно, кто они по профессии. Правят балом братья, сватья, одноклассники, а самые успешные бизнесмены – это дети и жены политиков и бюрократов разной масти.

Что-то как-то эмоционально выходит… Да и я, наверное, лишнее наговорил тут о себе. Обещаю, дальше только о главном – об истории, что случилась со мной в совсем другой Москве.

Это был мой обычный рабочий день конца недели. Я уже заканчивал свою работу в одном из офисных центров Москвы, монтируя элементы системы вентилирования, балансируя на узкой площадке алюминиевой стремянки, стоящей в комнате отдыха персонала, когда в нее зашли двое сотрудников офиса. Это были мужчины лет тридцати, одетые в темные брюки и белые рубашки. Один из них был откровенным толстяком с отвисшим животом, другой тощим, как щепка.

Они, не обращая на меня ровным счетом никакого внимания, включили телевизор, взяли из кофейного аппарата эспрессо, разлитое в пластиковые стаканы, и, развалившись на кожаном, видавшем виды диване, стали разговаривать.

– Слава Богу, починили вытяжку! – сказал толстяк, отпив кофе. – Я думал, уже никогда не дождемся раздолбаев-ремонтников. Договор о гарантийном обслуживании их фирма подписала в первый день, как только мы приняли их работу, а чинить пришли только через неделю после нашей заявки. Зла на них не хватает. Так и хочется дать кому-нибудь из них по шее, руки чешутся!

– Да, нахлебники, – вяло поддержал коллегу худой, но тут же переключился на другую тему. – Слушай, а ты случаем не знаешь, когда выдадут аванс? У меня совсем с деньгами плохо. Вчера зависал в клубе, денег еле наскреб, чтобы расплатиться за коктейли подруг.

– А если бы не хватило, что бы стал делать?

– Не знаю. Попробовал бы слинять оттуда по-тихому.

Толстяк засмеялся. Его жировые складки, похожие на незастывший студень, заходили волнами под рубашкой.

– Представляю картину! Ты такой весь из себя и тут: «Девчонки, у меня нет денег, нам надо сваливать!»

Он больше не мог говорить, задыхаясь от смеха.

– Ха, ха, ха, – саркастически выдавил из себя худой, – посмотрел бы я на тебя в такой ситуации.

В этот момент по телевизору стали показывать новости. Диктор начал рассказывать о событиях в мире. Толстяк успокоился и, потянувшись за пультом, сделал звук громче.

Диктор хорошо поставленным голосом говорил:

«… а теперь обо всем подробнее»…

– Давай послушаем, что в мире творится, – предложил толстяк.

«… продолжаются столкновения с властями беженцев из стран Аравийского полуострова и северной Африки. Возникшие беспорядки закончились массовой дракой, которая была остановлена только с привлечением военных подразделений, в ходе чего применялись специальные средства – водометы и газ. В результате противостояния есть пострадавшие среди представителей власти и солдат, с одной стороны, и беженцев – с другой, шестеро из протестующих погибли»…

– Хорошей жизни захотели, – сказал толстяк. – Сидели бы в своих пампасах и живы остались. А то Европу им подавай! Работать не хотят, на пособиях мечтают сидеть. Хорошо хоть к нам не прут. А то горбатишься тут, работаешь с утра до ночи, а они приезжают и живут за твой счет.

– Точно. Так как насчет аванса? Ты же мой начальник, не слышал, когда деньги придут?

Толстяк нахмурился.

– Я тебе дело говорю, а ты со своим авансом пристал, как банный лист…

«…Российские войска продолжают точечные бомбардировки, поддерживая правительственные войска в их наступлении. Активные бои идут около населенных пунктов…».

– Да не точечно бить надо! – возмутился толстяк, реагируя на сообщение диктора и игнорируя вопрос тощего. – Надо ковровые бомбардировки там устроить! Всех там положить и делу конец! Меня там нет, я бы порядок навел! Вот у меня в отделе порядок. Все вовремя приходят на работу и уходят с нее. У всех на столах чистота. В социальных сетях в рабочее время работники не сидят. Правильно говорю, Толик?

– Да, Слава, все так. Жалко только неясно, когда будет аванс.

«…на торгах за бочку дают двадцать один рубль, что оказывает негативное влияние на национальную валюту. Так, по отношению к доллару рубль просел на два процента, к евро – на полтора»…

– Если нефть будет дешеветь и дальше, то как бы опять о сокращении не заговорили. У меня народу пять человек. Слушай, может, тебя сократим?

– Ты что, Слава! Я же с тобой с самого начала. Лучше Таньку сократи. Она без году неделю у нас работает.

– Таньку? Таньку каждый может сократить. Только мне от нее пользы больше чем от тебя. Она со мной на корпоративе будет как пара. А от тебя что толку?

– Ты что! Что говоришь-то! Я же…

– Что ты же? Ты что, парой мне будешь?

– Но…

– Вот именно. Ты же не девушка, значит, не будешь. А то, что мы с самого начала вместе, так я много с кем начинал. Вот если я с Гришкой Крюковым на горшке в садике сидел, так что же мне теперь с ним детей крестить, что ли? Он пьяница и безработный, а я начальник отдела. Видишь разницу?

Худой сник и поставил стакан на стеклянный стол, стоящий перед диваном.

Вячеслав сурово посмотрел на подчиненного, сверля взглядом дыру в его голове. Но вот он стукнул тощего по плечу и зашелся в хрюкающем приступе смеха.

– Да пошутил я, Толян, просто пошутил!

Худой, поняв, что угроза миновала, нервно захихикал.

– Не сократим мы тебя. Лучше Зинаиду Дмитриевну уберем, а то она больно сплетничает много. Правильно?

Анатолий радостно закивал в ответ.

Тем временем я закончил свою работу и, собрав инструмент, направился к выходу. Последнее, что я услышал, покидая эту комнату, был голос диктора, который говорил:

«…председатель НАТО заявил, что не потерпит присутствия российских сухопутных войск на территории государства, входящего в альянс, без соответствующего разрешения. Он потребовал немедленного вывода военного контингента…»

Я шел к выходу и думал: «Какое счастье, что я не устроился работать в такой вот офис. А то сейчас бы сидел и слушал поросенкообразного начальника, который, будучи диванным экспертом, учил меня жизни, поднимая тем самым свою самооценку. В школе такой вот Слава, скорее всего, был мальчиком для битья, ходил ниже травы, тише воды. А во взрослой жизни ему подфартило. Теперь компенсирует за счет подчиненных былые обиды, что родом из детства, и неважно, что его коллектив не имеет к их происхождению ровным счетом никакого отношения. Нет, работа в офисном аду не по мне. Я свободный человек. Сделал работу и иди на все четыре стороны».

Потом сообщил диспетчеру о выполненной заявке и с удовольствием узнал, что новых нет. Не теряя времени, переоделся в рабочей машине и попрощался с водителем до следующей недели, пожелав ему хороших выходных.

Погода была переменчивая – то солнце припечет, то набегут облака и становилось зябко. Поэтому моя осенняя кожаная куртка оказалась очень кстати. Я быстро нырнул в метро, предвкушая сон и грядущую скорую встречу с родными.

Час пик еще не настал, под землей народу было мало. Миновав турникет, я быстрым шагом прошел по эскалатору и оказался на платформе станции «Кузнецкий мост».

В тот день удача улыбалась мне. Моя последняя работа была недалеко от станции метро, ведущей прямиком к железнодорожному вокзалу. Мне оставалось только доехать до «Выхино», пересесть на электричку и – домой.

Сердце билось чаще. Окружающий меня мир оживал, наполнялся жизнью и смыслом. Я неплохо заработал и скоро должен был увидеть жену и сына. Он побежит и откроет мне дверь. Я взъерошу ему волосы, поцелую в темечко, а он прижмется ко мне, а потом потащит в свою комнату, не давая снять ботинки и вымыть руки. Жена тоже выйдет навстречу, заворчит, требуя не нести в дом грязь, а сперва раздеться и умыться. Но она замолчит и успокоится, когда я, освободившись от объятий сына, схвачу ее, прижму к себе и поцелую. Возможно, вначале она будет сопротивляться, но это для вида, а потом сдастся. Сын зафыркает и потребует, чтобы мы прекратили «разводить слюни», и мы прекратим, до ночи. Я зайду в ванную, буду на кухне, стану в зале играть с ребенком, а наши с женой взгляды будут встречаться и обещать друг другу что-то большее, что произойдет ночью.

Мечтая, я и не заметил, как к платформе подкатил поезд. Это был не обычный состав, а стилизованный. Одна из туристических фирм вложилась в его оформление, поэтому вагоны были разрисованы различными заморскими достопримечательностями. Я направился в третий вагон с конца состава, так как только из него можно сразу выйти к лестнице, ведущей на улицу, на станции «Выхино». Темой изображенных на вагоне рисунков были острова Греции. Над дверью, через которую я входил в поезд, был изображен красивый островной пейзаж. Мой довольный взгляд скользнул по латинским буквам названия острова – Патмос.

Двери закрылись за моей спиной. Свободных мест не было, пришлось стоять. Поезд неспеша тронулся, но быстро набрал скорость и помчался вперед, нырнув в черный зев метротуннеля.

В этот момент я впервые за день почувствовал беспричинную тревогу, вдруг защемило в груди, стало как-то неуютно. Я осмотрелся вокруг, пытаясь понять причину беспокойства, но, не увидев ничего подозрительного, отмахнулся от назойливого ощущения и постарался думать о хорошем, о семье. Но не тут-то было. Тревога все больше и больше разрасталась. Внезапно я почувствовал себя беспомощным, беззащитным, как студент первокурсник перед дверью кабинета, где идет экзамен.

«Черт побери!» – выругался я про себя, поняв, что от навязчивого ощущения не получится быстро избавиться.

Это было животное чувство, первородный звериный инстинкт, который рождается во всем живом, когда оно предчувствует угрозу своему существованию. Тогда птицы, срываясь из своих гнезд, летят, что есть силы, а животные, вылезая из нор, несутся прочь, подальше от неведомого зла. Так живое реагирует на скорое извержение вулкана, цунами, землетрясение. Но зло, которое ожидало меня, имело совсем иную природу своего происхождения. Оно было творением рук человека.

На станции «Таганская» в вагон устремился поток людей, и я оказался плотно зажатым между человеческими телами. Народу набилось, как селедки в бочке. На какое-то время я даже забыл о своей тревоге, но как только состав опять погрузился во тьму туннеля, мною вновь овладело скверное предчувствие.

Поезд подошел к очередной станции. Неожиданно напротив меня освободилось место и я присел на упругое сиденье.

Так случилось, что накопившаяся за неделю усталость и последствия бессонных ночей навалились на меня и я практически сразу провалился в сон без сновидений, разом забыв про свои волнения.

Сон прервался так же неожиданно, как и возник. Поезд остановился на перегоне, только что выехав из подземного туннеля на поверхность земли, совсем немного не доехав до станции «Выхино». В ушах гудел трубный вой сирены гражданской обороны. Перекрикивая его, из вагонного коммутатора доносился голос машиниста. Мужчина был явно напуган, хотя и старался говорить уверенно: «Уважаемые пассажиры, сохраняйте спокойствие! По техническим причинам поезд не может продолжать свое движение!»

– Да что случилось-то? – загудела толпа над моей головой. – Почему сирена включилась? Почему стоим?

В этот момент разом затрезвонили сразу с десяток телефонов. Видимо, после выхода поезда из туннеля сигнал стал лучше. Люди принялись отвечать. Я протер слипшиеся от короткого сна глаза. Тревога вновь овладела мной. Она становилась все сильнее. Я видел в глазах людей панику. Именно тогда кто-то произнес:

– Война!

Рядом послышался еще один голос:

– Говорят, что против нас используют ядерное оружие! Объявили воздушную тревогу!

Справа от меня сидел розовощекий пухлый паренек лет семи. У мальчика в руках был смартфон, он всю дорогу играл в игру, с упоением расстреливал каких-то людей. Его абсолютно не интересовало происходящее вокруг, но, услышав слово «война», ребенок вернулся в реальность. Он снизу вверх посмотрел на стоящих рядом взрослых и, широко раскрыв от восхищения глаза, сказал:

– О круто! Война – это здорово!

Я недоуменно уставился на мальчишку. А мать, услышав сына, одернула паренька.

Ужас понимания, что началась война, медленно, но уверенно овладевал сознанием людей. На мгновение толпа замерла. Люди оцепенели.

– Война, война, война, – как шорох опавших листьев по осени, прокатилась волна людских голосов по вагону.

Спустя пару секунд толпа пришла в движение. Народ кинулся к дверям и окнам, пытаясь открыть их. Людской поток выпихнул меня из вагона на улицу, чуть не смяв и в итоге загнав под поезд на рельсы.

Часть людей неслась к станции, а другая устремилась обратно в туннель метро. Кто упал, тот был раздавлен толпой. Вопли ужаса, крики о помощи, детский плач слились воедино, сопровождаемые трубным ревом сирены оповещения о воздушной тревоге. Эта ужасная какофония разрывала мои барабанные перепонки.

Некоторые мужчины пытались перелезть через ограждения, отделявшие территорию метро от города. Люди торопились и, цепляясь за колючую проволоку, что шла поверху забора, рвали себе одежду и кожу. Они кричали от боли, бранились, но преодолевали барьер и оказывались по ту сторону ограждения в городе. Правда, выходило не у всех. Один бедолага, серьезно запутавшись в колючке, сорвался обратно, но не упал, а сильно ударился головой о бетонный забор. Мужчина потерял сознание и повис на проволоке. Я видел, как его кровь из раны ручейком бежала по серой бетонной стене. Но никто не пытался ему помочь, в тот момент людьми овладела паника, которая лишила их человечности. И я был как все, мне в голову тоже не пришла мысль выручить человека. Тогда, помню, только решил для себя, что рисковать не буду, не полезу на забор.

Когда толпа схлынула с рельсового пути, я выбрался из-под вагона и пошел в сторону платформы. Думал, так правильнее, ведь эта дорога приближала меня к дому. Мне оставалось пройти метров сорок, впереди виднелась люди. Они по головам друг друга пытались влезть на платформу станции «Выхино». Совладав с животным желанием кинуться как все к выходу, обуздав страх, я прислонился к вагону, ожидая окончания давки.

Страшно смотреть на кишащую, словно клубок червей, толпу людей. Нет среди них ни мужчин, ни женщин, ни стариков, ни детей. Есть ловкие и сильные и есть мертвые и раздавленные. Но тогда я смотрел на людей с какой-то отрешенностью, возможно, у меня был шок. Просто ждал и боролся с собственным страхом и желанием бежать. Видимо, не только ловкие и сильные выживают, но еще и те, кто умеет ждать.

Тут сирена неожиданно смолкла. Я с опаской посмотрел на небо. Оно потемнело от пролетающих по нему горланящих птиц. Неожиданно пернатая братия заметалась. Птицы, сталкиваясь друг с другом, камнями посыпались вниз. Их тела буквально усеяли землю вокруг меня. Спасаясь, мне снова пришлось укрыться под поездом.

Наконец вакханалия закончилась. Я почувствовал, что мое тело сотрясается от озноба. Кое-как выбрался из-под поезда. Легче мне от этого не стало. Пытаясь успокоить дрожь, я сжал руки в замок. Мой взгляд остановился на обручальном кольце с выгравированным на нем именем моей супруги.

Именно тогда земля содрогнулась так, что я сначала подскочил вверх, а потом, потеряв равновесие, рухнул вниз на рельсы. На меня что-то навалилось и мое тело пронзила безумная боль. Вокруг стало темно. И это было последнее, что я видел и чувствовал в тот день.

Глава 2. После…

«После сего я взглянул и вот, дверь отверста на небе, и прежний голос, который я слышал как-бы звук трубы, говоривший со мною, сказал: взойди сюда, и покажу тебе, чему надлежит быть после сего».

Стих 1, глава 4 Откровение Иоанна Богослова

Темнота и неизвестность продлились, наверно, вечность, хотя без света время замирает и в действительности могли пройти лишь какие-то мгновения, не более того.

И я открыл глаза и увидел темно-серое небо, которое нависло надо мной. Казалось, протяни руку и коснешься грязной плоти облаков. Я лежал на бетонной плите. Осмотревшись, увидел, что слева от меня виднелся коричневый остов вагона, справа – подъем, на вершине которого раньше стояло бетонное ограждение, а сейчас не было ничего. Пошевелил руками и ногами – все цело. Встал – ничего не болит. Хорошо. Я с подозрением осмотрел себя. Видимых ран не увидел, но одежда была изрядно потрепана и местами порвана, ее покрывал плотный слой пыли.

Я прислушался. Тихо. Только ветер завывает, да под его напором где-то неподалеку уныло постукивает какая-то железяка.

Помню, тогда я подумал:

«Как же моя семья? Только бы они выжили! Только бы их миновало! Ведь, наверняка, бомбили только крупные города, да всякие стратегические объекты – электростанции, аэропорты! У нас в городе такого добра, к счастью, нет. Значит, живы! Значит, спаслись! Но как мне попасть домой?!»

Я не сомневался, что моя жена и сын спаслись. На ум приходило множество предположений как и где они могли уберечься от бомбежки. А еще тогда я понял, что от Москвы, скорее всего, остались только руины. И спасать немногих выживших людей, вроде меня, никто не спешит.

«Как же так получилось?! У нас такая сильная армия – и на тебе!»

Несколько успокаивало лишь одно – наверняка наши военные успели нанести ответный удар, и теперь у тех, кто сделал такое, тоже невесело.

Чтобы отправиться в долгий путь домой, нужно было найти еду и воду. Конечно, пища наверняка была заражена, но я надеялся на лучшее. Мне показалось логичным предположить, что вода в бутылках и еда в упаковке, которая могла быть у людей в вагоне, чище, чем то, что можно найти в городе, ведь радиоактивное излучение не должно было сильно воздействовать на предметы и людей, которые находились под землей, в каком-либо укрытии. По крайней мере, так должно было быть, если бомбы разорвались в воздухе, хотя это могло быть совсем не так. Внимательно оглядевшись вокруг, я не увидеть ни одного тела человека или чьих-то вещей поблизости.

«Странно».

Я поднялся на насыпь. С нее мне открылось удручающее зрелище. Метротуннель был завален. У его входа ударная волна навалила целую груду кусков бетона и кирпича.

Неприятное предчувствие закралось в мою душу.

«А что, если кроме меня никто не выжил?»

Отгоняя упаднические мысли прочь, я решил пойти в сторону станции, заодно изучая последствия взрыва. А они были ужасающими. В голове просто не укладывалось, как такое могло случиться?

Ни одно здание вблизи станции не уцелело. Большинство из них превратилось в груды бетона и кирпича, которые ощетинились иголками из арматуры. На удалении от станции некоторые дома уцелели. Они стояли, как каменные великаны, глядя на мир сотнями глаз – чернеющими зевами, которые возникли на месте остекленных окон.

Мир был окрашен в черный и темно-серый цвет. Все предметы как бы сливались в одно размытое пятно: земля под ногами, дома и груды разодранного бетона, небо. Воцарившийся в Москве хаос давил, лишал воли, желания жить. Безысходность, конец всему.

Более всего угнетало отсутствие света. Нельзя было понять день сейчас или ночь. Мир погрузился в нескончаемые сумерки. Серый, безразлично темно-серый абсолют царствовал сейчас над всем.

Со злости я пнул подвернувшийся под ногу камень. Он ловко поскакал прочь, издавая гулкое одинокое постукивание, касаясь истерзанной земли. Потревоженные великаны как будто устремили свои гневные взгляды на меня. От их внимания кровь стыла в жилах, хотелось спуститься обратно в канаву, сжаться там в каком-нибудь углу и ждать своего конца, не двигаясь, не дыша.

Я чувствовал себя маленьким ребенком, которого в наказание закрыли в чулане или на чердаке. Но любому наказанию приходит конец и тебя выпускают на свет, на волю, а беда, что пришла сегодня, видимо, надолго.

«А как же мой сын? Каково сейчас ему? Если уж я паникую, то что сейчас чувствует семилетний ребенок! Что говорит ему мать? Как его утешает?»

В ответ ветер дул только сильнее, да назойливый стук железки перешел в истерическое скрежетание. Мертвый мир не желал говорить на языке живых, ему были неведомы слова и эмоции. Он был холоден и равнодушен.

Должен сказать, что в мире действительно похолодало. Температура по моим ощущениям снизилась до нуля, хотя на дворе еще стоял август. Я думал, что после взрыва атомной бомбы земля будет горячей, но вышло иначе. Она быстро остыла, хотя, может быть, я просто долго пролежал в беспамятстве.

«Теперь каждый сам по себе и сам за себя, – решил, немного поеживаясь, я. – Нужно беречь силы, чтобы дойти до дома. А путь впереди неблизкий».

Вот и перрон станции метро «Выхино». Опоры, державшие его, подкосились, но в целом конструкция уцелела. Ни на платформе, ни возле нее не было людей – ни живых, ни мертвых, не было и их вещей. Казалось, мир просто стер любые напоминания о человеке, а что не смог стереть, то изменил до неузнаваемости. Лишь мое существование нарушало гармонию мертвого мира.

Я взобрался на платформу, так как по рельсам дальше идти было невозможно, на их месте разверзлась глубокая воронка. Аккуратно ступая по поверхности перрона, который был покрыт паутиной мелких трещин, грозящих превратиться в бездонные провалы, мне удалось без происшествий миновать его и вновь ступить на твердую землю. Ничего нового я не увидел. Только, пожалуй, еще острее ощутил недовольный, укоризненный взгляд домов-великанов.

«Хватит себя изводить, – приказал я себе. – Сосредоточься на главном! А главное сейчас найти еду».

Поиски были безуспешны. Тогда я решил идти по уцелевшим железнодорожным путям, которые шли параллельно превратившейся в глубокий ров линии метро, так как других ориентиров, которые позволяли найти путь домой, у меня не осталось. Для этого мне пришлось пройти по бетонной балке, перекинутой через ров, как будто кто-то специально сделал этот мост именно для меня. Я шел, балансируя над обрывом, на дне которого зловеще чернела какая-то жижа.

Проще было бы вернуться назад и перейти на параллельные метро линии железной дороги, но мне ужасно не хотелось возвращаться, внутри меня терзало нестерпимое желание поскорее оказаться рядом со своей семьей, да и возвращаться плохая примета.

Преодолев преграду, я продолжил свой путь. Вскоре станция метро осталась позади. Я зашагал вдоль непострадавших рельсов. Правда, они были сильно изъедены ржавчиной, местами даже насквозь, что было странно, ведь ржавчина не возникает мгновенно, для этого требуется время, а после взрыва прошло лишь несколько часов, может быть, день.

Идти вперед было несложно. Сил мне добавляло понимание, что каждый мой шаг приближает момент встречи с родными людьми. Удалившись от платформы станции «Выхино», я увидел, что возникла новая преграда. На рельсах лежали груда разорванного бетона и большие пласты асфальта.

«Это еще что такое?»

Чем ближе я приближался к баррикаде, тем яснее понимал – это же мост, часть московской кольцевой автомобильной дороги.

«Но тут же должна быть высокая насыпь?!»

Но насыпи не было. Ее словно ножом срезало, даже следов не осталось. Удивляться увиденному было бесполезно. Теперь все стало иначе. Нужно принимать мир таким, каков он есть, и привыкать к реальности.

«А сохранился ли наш дом? Или моя жена и сын сейчас ютятся в каком-нибудь подвале или канаве?»

Настроение портилось от этой мысли, на душе становилось совсем скверно. А еще меня охватывала безысходность при мысли о том, как среди руин найти жену и сына и что делать потом, что за жизнь ждет нас дальше. Но я отметал от себя эти мысли, решив пока думать о сиюминутных, насущных проблемах.

Вот позади и остатки МКАДа. Теперь меня окружала пустошь. Выжженная земля – ни травинки, ни деревца. Дома за МКАдом не уцелели. Справа от меня должны были стоять бетонные новостройки, но там виднелись лишь причудливые холмы.

«Наверное, насыпь под кольцевой автодорогой была сметена ударной волной от взрыва, который случился где-то в районе Люберец?» – предположил я.

Плохая затея идти в предполагаемое место падения атомной бомбы, но других ориентиров, кроме линии железной дороги, у меня не было, а она шла прямиком через Люберцы, поэтому я решил рискнуть. Мне все чаще стали попадаться на глаза проглядывающие из-под земли на вершинах холмов искореженные куски поломанного бетона, я продолжал идти вперед. Мир все также был сер и уныл. Все, что связано с человеком, покинуло эти места. Ветер стал дуть тише, а потом и вовсе сменился штилем. Теперь звуки издавал только я. Грохот моих шагов стал единственным шумом в обезлюдевшем мире.

Так как вокруг не встречалось больше домов-великанов, меня оставило ощущение, что кто-то за мной следит и это немного успокаивало. Устав от унылого однообразного пейзажа, я сконцентрировал свой взгляд на шпалах и рельсах, по которым шел.

«Шестьсот двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, – считал я свои шаги по рельсам, а потом, перейдя на шпалы, начинал счет снова. – Один, два, три…»

В какой-то момент я поднял глаза и увидел впереди туман, хоть что-то новое в этом однообразии. Туман клубился и медленно полз мне навстречу. В его глубине что-то светилось. Свет был слабый, он окрашивал туман в желтовато-зеленоватые оттенки.

«Откуда тут взяться свету? Ох, не к добру это!»

Свечение насторожило меня. Я даже замедлил шаг и стал всматриваться, пытаясь понять, где его источник. Но бесполезно. Свет возникал то там, то тут, потом угасал, чтобы вновь появиться где-то совсем в другом месте. Таинственный туман занял все пространство впереди. Ни слева, ни справа ему не было видно ни конца, ни края.

«Вот засада!»

Я обернулся и посмотрел назад. Это тоже был не вариант, возвращение не поможет быстрее попасть домой. Обходить туман, который медленно, но уверенно продолжал ползти в моем направлении, было бесполезно, это только удлиняло мой путь и лишало меня единственного надежного ориентира.

«Вот уж точно, нет ничего хорошего в тумане, который появляется после атомной бомбежки!»

Как бы я не хотел заходить в него, но все же пошел вперед.

«Если что не так, – подумал я, – вернусь обратно. Вот зайду в туман, постою, посмотрю, и если плохо мне там станет, то бегом на выход».

И я снова ускорился и быстро достиг первых клубков-щупалец, которые неведомый монстр будто специально выбросил мне навстречу, опережая движение всего остального своего гигантского тела. Шаг – и я внутри. Впереди меня свет померк. Обернувшись, я различил смутные силуэты холмов-надгробий, которые с каждым мгновением все больше и больше скрывала пелена тумана.

Я стоял на месте и неглубоко дышал. Время шло, ничего не происходило. Голова не кружилась, не тошнило. Света в тумане я больше не различал. Вокруг воцарилась темнота, которая сгущалась с каждой секундой. Мне не удалось разглядеть даже свою ладонь, которую я поднес к лицу.

«Раз ты не вредишь мне, то ничего страшного, – решил я. – Пойду потихоньку вперед, выставлю руки, чтобы не налететь на что-нибудь, а рельсы под ногами не дадут мне сойти с пути».

Скорость моего движения была невелика, но я упорно продолжал идти к своей цели. Изменить ничего не мог, поэтому оставалось только сожалеть, что у меня нет фонаря, и надеяться на то, что подует ветер и рассеет туман.

Шаг, еще шаг. Неожиданно буквально передо мной возник свет. Он разгорался все сильнее и сильнее. Я подумал, что это поезд и отпрыгнул в сторону, но свет настиг меня и поглотил, он окружил маленького, бредущего сквозь неизвестность человека со всех сторон. Я оказался внутри него, как будто попал в лампочку. Свет ослеплял меня, глазам стало нестерпимо больно. Я зажмурился и присел на корточки, закрыв лицо руками. Но свет проникал сквозь ладони, он пронизывал меня насквозь.

Страх овладел мною. Я вскочил и помчался прочь. Глаза ужасно резало, хотелось вырвать их из глазниц и стать одним из безмолвных домов-великанов. И вот, когда силы почти оставили меня, я споткнулся и упал на землю. В этот момент свет стал меркнуть.

«Слава Богу! Слава Богу!»

Я радовался наступлению тьмы, которая совсем недавно так пугала меня. Теперь темнота стала моей защитой, моим оплотом, преградой на пути обезумившего света. Он пропал. Я больше не различал ничего вокруг, хотя мои глаза и были открыты.

«Может, я ослеп?»

Я встал, осторожно сделал несколько шагов вперед и наткнулся на что-то. Присев, ощупал это. Какая-то бетонная конструкция.

Подул ветерок, легкий еле ощутимый.

– Давай, брат! – подбодрил его я. – Давай! Дуй сильнее.

Ветер словно услышал меня и стал усиливаться. Я почувствовал его порывы, ощутил, как влажный туман стегает меня по щекам. Где-то вдали раздался скрежет железки, с которой стал играть ветер. Теперь этот звук не раздражал, а радовал.

И, наконец, я увидел свои руки. Из моих глаз побежали слезы. Мне стало неловко за свое счастье в этом мертвом мире, где царят безысходность и смерть. Я вытер грязным рукавом слезы. Ко мне вернулось зрение. Туман быстро рассеялся, я вздохнул и огляделся. Под ногами лежала плита. Слева от меня стоял искореженный вагон поезда метро, а справа возвышался холм.

Сердце рухнуло куда-то вниз.

– Не может быть! – сорвалось у меня с губ. – Я не мог так быстро добежать обратно!

Понимание того, что опять оказался там, откуда начал свой путь, ошеломляло. Действительность раздавила меня. Я упал на холодную плиту и закрыл глаза ладонями. Мне был противен этот новый мир, противен ветер, туман, серый цвет, ослепляющий свет. Хотелось, чтобы случившееся со мной оказалось дурным сном. Вот открою глаза и окажется, что я лежу на своей кровати, у себя дома… Но нет. Этого уже больше никогда не случится. Теперь мир мертв и нет в нем места живому.

Я долго пролежал на холодной бетонной плите. Холод пробрался под куртку, но он был безразличен мне. Мною овладело отчаяние. Не хотелось открывать глаза, потому что окружающий мир был противен, инороден, чужд. Я бы закрыл уши, чтобы не слышать ветра и скрежет металла, но силы оставили меня. Безысходность парализовала волю и желание жить. Все увереннее и увереннее в сознании утверждалась мысль о том, что погибли все люди в этом мире, даже моя семья, и лишь по нелепой случайности, по иронии жестокой судьбы мне даровано право существования в мире мертвецов. От этого горечь наполняла душу, а голова шла кругом. Говорят, что «ниже земли не упадешь», но я падал и падал, сорвавшись в безудержное пике, летя в бездну безнадежности и отчаяния.

Счет времени был потерян. Да и отмерять его было нечем – часы не ношу, а телефон бесповоротно погиб. Возможно, я заснул. Когда мои глаза открылись вновь, то мир выглядел все так же – серо и безжизненно.

Я встал и побрел в сторону ближайшего дома-великана в надежде найти там хоть что-то, что могло дать мне надежду на возвращение домой.

«Может быть, найду радио и услышу сквозь шум помех о сборе выживших в каком-нибудь чудом оставшемся незатронутым ядерным ударом месте. Я буду искать его и найду во что бы то ни стало. А может, найду следы других выживших и по ним приду к людям, которые тоже ищут выход из адского города, в котором мы застряли».

Так, мечтая о лучшем, я брел по пустынным улицам мегаполиса, уставившись себе под ноги. Мне не хотелось поднимать головы, хотя чувство, что на меня кто-то смотрит, не оставляло меня с того момента, как я отправился в путь.

«Ну почему я остался жить. Зачем? Мне не нужна такая жизнь! Остаться одному в пустом мире – это самое ужасное наказание. Я жил для семьи. Да, меня подолгу не было рядом с ними, но разлука была вынужденной. Работа, приносящая мне доход, это же все для них, чтобы они ни в чем не нуждались, жили в удовольствие. Ни жена, ни сын никогда ни в чем не нуждались. Моей зарплаты хватало на все. Да ценой за это было расставание, но в жизни приходится выбирать. Мой выбор был очевиден. У меня не осталось настоящих друзей, всем пожертвовал ради семьи и что теперь, когда я не знаю, живы ли они? Скорее всего, нет. Что теперь делать мне? Умереть? Или что?»

Зайдя в ближайший из домов, я понял, что надеяться не на что. Лестничный марш был разрушен. Ближайший пролет, который уцелел, возвышался где-то на уровне третьего этажа. На первом этаже дверей в доме не было. В квартирах царило опустошение, даже обоев на стенах не осталось. Правда, в одной из комнат мне удалось обнаружить обломки кафельной плитки, но это было исключение из правил.

Сопровождаемый заунывными напевами неугомонного ветра, продолжающего бить в свой металлический набат, я покинул негостеприимный дом и пошел к следующему, который стоял по соседству.

Подходя ко второму великану, я еще сильнее ощутил, что на меня кто-то пристально смотрит. Найдя в себе силы, огляделся, задрав голову кверху и повернувшись по часовой стрелке вокруг. Никого. Постояв немного, я вновь пошел в выбранном направлении, но чувство чьего-то присутствия не оставляло меня, стало навязчивой идеей, которая поглотила все мои мысли.

Уже подходя к зияющему чернотой провалу, ведущему в подъезд, я не выдержал и закричал:

– Чего уставился?! Где ты?! Выходи?!

Мой крик вызвал эхо, которое вернулось ко мне, будто прокатившись над землями вечно мрачного царства Аида.

– Выходи же! Сволочь!

И вновь лишь эхо было мне ответом.

Тогда я схватил камень и со злостью бросил его в дом-великан, к которому уже практически подошел. Камень залетел в окно и упал на бетонный пол, издав глухой звук.

– Что? Мало тебе? Тогда получи!

Я лихорадочно стал хватать камни с земли и остервенело бросать их в проклятый дом. Наверняка со стороны мое поведение выглядело ужасно. Я был жалок.

– Мало?! На тебе! На! Получи!

Камни летели в дом до тех пор, пока в моем плече что-то не кольнуло, и после этого мне уже было не до метания. Я упал на колени и зарыдал. Мужчины не плачут, а слезы от ветра. Но когда ты один и некому увидеть твоих слез, уже неважно, кто ты – мужчина или женщина.

Противно, но что было, то было.

Время шло. Успокоившись, я поднялся и вошел в дом. Проклятый наблюдатель продолжал сверлить меня своим взглядом, но это перестало тревожить меня. В доме было тихо и пусто. Внутренний интерьер второго великана не сильно отличался от первого. Пожалуй, единственным отличием было то, что на втором этаже я обнаружил уцелевшие двери лифта. Выше третьего этажа подниматься не стал.

Покинув дом, я пошел к третьему великану, уже не надеясь найти кого-нибудь. Дом стоял в стороне от своих братьев. На полпути к нему я оступился и упал за землю.

– Вот угораздило!

Поднялся и осмотрелся, пытаясь понять, что послужило причиной моего падения. Оказалось, я оступился, прозевав яму ровной округлой формы.

«Яма как яма, – решил я. – А я слепотня!»

После этого пошел дальше, но не успел сделать и пары шагов, как вновь чуть не упал. Я пригляделся и увидел точно такую же яму, в которую совсем недавно угодил. Ее диаметр был около полуметра, при этом книзу он уменьшался. Глубина не более двадцати сантиметров. Края ямки ровные, что как-то не вязалось с общим хаосом, окружавшим меня.

Сделав несколько осторожных шагов, я снова наткнулся на очередную впадину. Потом еще и еще.

«Черт возьми! Да это же следы! Откуда им тут взяться?!»

Сколько бы я не размышлял, понять, кто это или что это, не мог. А вот направление следов установил. Они шли параллельно ветки метро и уходили в направлении Люберец, а может, приходили оттуда. Из-за круглой формы сложно было понять направление движения их хозяина. Однако маршрут незнакомца проходил как раз между вторым и третьим домом, которые я обследовал.

Осознание того, что я тут не один, взбудоражило меня. Бурный поток предположений захлестнул мое сознание. Догадки, как рой пчел загудели в моей голове, заглушая друг друга. Чтобы хоть что-то понять, я решил зайти в дом и посмотреть на следы сверху.

Третий великан был похож на своих братьев. Но теперь интерьер меня не очень-то интересовал. Я обнаружил новую находку, которая меня порадовала. Это был старый деревянный стул. Он стоял на пролете между третьим и четвертым этажами. Я машинально прихватил его, решив присесть, когда буду рассматривать следы, и направился выше.

Четвертый, пятый этаж, я остановился на восьмом, хотя сил хватило бы подняться и выше. Зашел в одну из квартир и, пройдя через комнату, которая когда-то была залом, вышел на балкон, где поставил стул и, осторожно присев на него, стал всматриваться в следы на земле. Однако с высоты восьмого этажа в сумерках на сером фоне увидеть следы было практически невозможно. Пришлось спуститься до третьего этажа.

Теперь следы были заметны значительно лучше. Они были симметричны – три слева и три справа на расстоянии семи – восьми метров друг от друга.

Я гадал и не мог найти ответа. Наконец, сдавшись, спустился вниз и пошел вдоль них, двигаясь в сторону центра столицы.

«Как же ты ходишь-то?»

Мне никак не удавалось понять механику движения неизвестного механизма.

Я шел и шел вперед под пристальным взглядом в спину, издевающимся ветром навстречу неизвестности. Теперь мое бытие отмеряли цели и их достижение. Увлекшись своим движением и рассматриванием следов, я довольно далеко ушел от станции «Выхино». Шагая вперед, неожиданно заметил, что в окружающем мире стало темнее. Подняв голову и посмотрев вперед, сразу понял причину прихода ночи. Я опять попал в туман. Как вышло, что мне не удалось его увидеть заранее, было непонятно. Клочья водяного пара быстро опутали меня, и снова туман обступил со всех сторон.

«Как же я мог прозевать момент, когда ветер перестал дуть и опять наступил штиль?!»

Я повернулся назад и кинулся со всех ног бежать, но было поздно. Сердце заколотилось. Страх опять вернулся и всецело завладел мной. Я метался в тумане, как загнанный зверь в клетке. Выхода не было. Падал, поднимался и снова падал. Потеряв все ориентиры, я остановился и, затаив дыхание, стал ждать. Ждать ужасного света.

И он появился. Медленно зародившись где-то в недрах бесформенного монстра, он навалился на меня, как волна цунами. И не было места, где можно было бы от него укрыться.

«Будь ты проклят!» – успел выкрикнуть я перед тем, как гибельный свет стал выжигать мои глаза, даже несмотря на то, что они предусмотрительно были плотно закрыты.

Голова раскалывалась на части. Я почувствовал, как вновь подул ветер. Глаза открывать не стал. Ждал, пока не услышу скрежет металла. И этот миг настал.

И я открыл глаза: все та же плита, та же станция метро, те же руины. Когда-то я прочитал в одной книге или услышал где-то, что ад – это не кипящие котлы смолы, где варятся люди, совсем нет. Ад – это бесконечное повторение одного и того же, осознанное однообразие. В этом смысле с проявлением, с отголоском ада мы встречаемся повсеместно в нашей жизни. Что, как не ад, работа на конвейере или трудовые серые будни любого человека? Дом – дорога – работа – дорога – дом. Повседневность обыденной суеты скрывает от нас свою адскую сущность, то, что ждет нас, когда мы шагнем за рубеж жизни. Теперешнее мое существование превратилось не в отголоски, а в реальный ад.

«Может быть, я действительно умер?» – предположил я, сев на плиту, и с тоскою стал смотреть в сторону уходящих вдаль железнодорожных рельсов, которые вели к моему дому.

«Выхода нет!»

Именно тогда мой взгляд остановился на Нем. Неожиданно на краю насыпи, что была правее, я увидел мальчика лет семи-восьми. Он был совсем как мой сын. Его серая камуфляжная одежда прятала хозяина среди монотонного мира без красок. На голове паренька была надета черная вязаная шапка, благодаря которой я его и заметил. Он внимательно смотрел на меня серьезным, взрослым взглядом детских глаз и молчал.

Глава 3. Крестоносец

«И стал я на песке морском и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадем, а на головах его имена богохульные.

Зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у него – как у медведя, а пасть у него – как пасть льва; и дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть».

Стих 1, 2, глава 13 Откровение Иоанна Богослова

Увидеть живого человека в мертвом мире, где надежда безвозвратно потеряна, было шоком для меня. Я уставился на мальчика и не мог поверить своим глаза. Надежда на то, что моя жена и сын живы, снова забрезжила во мне. Парень не боялся меня, изучая как обезьянку в зоопарке – с интересом и любопытством. Такое поведение в сложившейся ситуации казалось мне странным. Вот я – взрослый, но растерянный, испуганный, загнанный в угол, ничего не понимающий в происходящем. А вот мальчик – спокойный, уверенный, как будто он находится не на руинах вчера разрушенного мира, а вышел в магазин за хлебом.

Мы какое-то время молча смотрели друг на друга, не шевелясь.

– Ты кто? – наконец скинув с себя оторопь, спросил я.

Мальчик молчал, лишь склонил голову к правому плечу.

Я встал на ноги. Мальчик тут же насторожился, его уверенный взгляд сменился настороженным, он сделал шаг назад.

– Не бойся, я не причиню тебе зла.

После следующего моего шага мальчик тоже шагнул назад, пристально глядя мне в глаза. Теперь он выглядел немного испуганным, готовым пуститься в бегство.

– Послушай, я не опасен. Вот, посмотри, у меня нет оружия. Я просто хочу попасть домой и понять, где сейчас люди, которые выжили, куда эвакуируют народ. Ты меня понимаешь?

В ответ парень попятился назад. Теперь мальчик опасался и моей напористой речи.

– Твою душу! – негромко выругался я, посматривая на мальчугана и прикидывая, смог ли бы его догнать, сорвавшись с места.

Мои шансы на быструю поимку беглеца были невелики, так как мне бы пришлось стартовать в горку. Да и дети в таком возрасте могут довольно шустро бегать, а моя практика неспешного передвижения последних лет жизни не сулила достижений в спринте. Тогда я встал на месте, не проявляя своим поведением желания приблизиться к нему. Да и мое преследование могло только все испортить, напугать мальца, он бы закрылся в себе, и тогда мне ничего не удалось бы выяснить, даже поймав его.

– Ладно, я тебя понял. Давай начнем сначала.

Я присел на склоне, стараясь выглядеть спокойным. Парень тут же отреагировал, он вновь повернулся ко мне, поправив лямку серого рюкзачка, и стал опять с любопытством меня разглядывать.

«Так-то лучше. Как же мне войти к нему в доверие?».

Я вздохнул и помял правой рукой лоб.

– Меня зовут дядя Валера, – сказал я, ткнув себя рукой в грудь.

«Звучит как-то плохо, шаблонно, не располагает к общению».

– Короче, можешь звать меня Валера. А тебя как зовут?

Мальчик не торопился с ответом. Он потер рукой, на которую была надета вязаная перчатка, под носом и продолжал молча смотреть на меня. Во мне начало зарождаться раздражение.

– Валера, – вновь представился я, опять коснувшись своей ладонью груди. – Я из Подмосковья. А где живешь ты?

Это прозвучало дико, как можно спрашивать об этом ребенка, дом которого вчера сгорел дотла в огне ядерного взрыва. Но что сказал, то сказал. Я вообще с трудом представлял как смогу найти с ребенком общий язык в сложившейся ситуации.

Мальчик все также молчал.

– Моя семья дома, а где твоя?

«Да, а дома ли моя семья? Совсем недавно мне думалось, что они погибли, что в этом мире не может выжить никто, что все мои усилия тщетны и проще сдаться, поскорее умереть. Но вот появился этот малец и мне стало стыдно за свои мысли».

У меня практически иссякли силы сдерживать себя, смотреть и спокойно общаться с мальчуганом.

Тут я поймал себя на мысли, что ребенок одет не по погоде. Вернее, наоборот, очень даже по погоде. На нем было теплая удлиненная куртка.

«Когда ему удалось переодеться?! Ведь взрыв произошел совсем недавно в летний день, в это время ни теплые куртки, ни вязаные перчатки не носят. Переодеться парень уж точно бы не успел, ведь все квартиры, насколько я мог судить, глядя по сторонам, выжгло напрочь, и одежду взять было негде. Тогда откуда взялись теплые вещи? Можно было предположить, что рядом есть какой-нибудь лагерь спасателей, но тогда было неясно, как я его проглядел, и почему спасатели заботятся о теплой одежде, откуда они могли это предусмотреть, почему они не занимаются эвакуацией?! Да и как тогда из лагеря ушел ребенок? Одним словом больше вопросов, чем ответов».

– Слушай, мне просто нужно домой. Я хочу к своей семье. У меня сын, вот такой же, как ты. Я, если честно, не знаю, что с ним случилось и как у него дела. Поэтому мне очень нужно домой. Помоги мне найти людей или скажи, что тебе известно о них, чтобы я смог узнать дорогу домой. Мне больше ничего не нужно.

Мальчик с подозрением посмотрел на меня и, ткнув рукой себе в грудь, как мне показалось, с нотками торжества в голосе произнес:

– Я есть Фред!

«Странное имя. Ну, хоть что-то!», – хотел было порадоваться я, когда раздался гулкий хлопок, словно что-то тяжелое упало с большой высоты.

Мальчик вздрогнул, его глаза округлились от ужаса.

– Крестоносец идет! – выкрикнул он, указывая мне за спину, и кинулся со всех ног прочь.

Я выпрямился и обернулся. То, что мне пришлось увидеть, вызвало у меня смешанные чувства. На расстоянии около пятисот метров от станции, между домами стояла потрясающих размеров стальная удивительной конструкции машина. Ее овальной формы тело, по размеру не уступающее автопоезду, повисло над землей на высоте не менее двадцати метров, удерживаемое тремя парами трубчатых ног. Из-под брюха стального гиганта в разные стороны светили мощные прожекторы, их лучи обшаривали местность вокруг него. Машина стояла ко мне боком, на нем хорошо был виден нарисованный красный крест на фоне белого круга. Свет от прожекторов, попадая на стальное тело гиганта, рисовал причудливый узор. Спереди машины, над местом, где в ее плоть входила передняя пара ног, виднелась каплевидная по форме голова. Ничего подобного мне еще ни разу в жизни не доводилось видеть.

Крестоносец освещал пространство вблизи себя. Неожиданно для меня лучи прожекторов резко сконцентрировались, светя в сторону станции метро. Я содрогнулся и инстинктивно припал к земле.

«Неужели он меня заметил?!»

Не выдержав, поднялся, в два прыжка достиг вершины насыпи и бросился вслед убегающему мальчишке. Ничего лучшего придумать не удалось. Позади послышалась тяжелая поступь стального гиганта. Звуки быстро приближались.

Сердце лихорадочно заколотилось в груди. Я побежал быстрее. Воздуху стало не хватать, в правом боку закололо, перед глазами пошли круги. Последний раз мне довелось бегать пару лет назад, да и бегом это назвать было сложно, погнался за уезжающей маршруткой. Но сейчас все было по взрослому, на пределе возможности. Животный страх придал сил, но лишил здравомыслия. Я практически не смотрел себе под ноги, просто несся сломя голову, перепрыгивая через ямы и канавы, куски бетона и кучи кирпичей. Ужас лишил меня возможности думать. Перед глазами маячила фигура мальчика, которая служила мне путеводной звездой, нитью Ариадны в лабиринте Минотавра.

«Скорее! Скорее! Скорее! Похоже это какая-то боевая машина оккупационных войск, секретная разработка наших противников, потому-то я ничего о ней и не слышал. Вот только бы знать, с кем Россия умудрилась начать войну!»

Я сам не заметил, как у подъезда одного из домов догнал паренька. Он забежал в чернеющий проем входной двери. Мне не оставалось ничего другого, как последовать его примеру. За спиной под ноги крестоносцу попалась какая-то металлическая преграда, которая заскрежетала, протяжно заскулила, прогнувшись под весом гиганта.

Мальчик поднялся на лестничную клетку первого этажа и нырнул в шахту лифта. Я не отставал. Приземление было болезненным, что-то уперлось мне в бок. А еще порвалась от колена до пятки правая штанина.

– Твою ж душу!

Вокруг было темно и совсем непонятно, куда теперь идти. Но кто-то ухватил меня за руку. Я вздрогнул, ощутив холод маленькой ручонки, которая крепко вцепилась мне в запястье. Парень, не сказав ни слова, потащил меня за собой в абсолютную темноту. Так, по крайней мере, мне показалось.

С каждым последующим шагом я все более и более осваивался к окружившей нас темноте. Наконец мне удалось различить бетонные сваи, вбитые в землю, разглядеть плиты-перегородки. Возможность видеть немного успокоила меня. А тем временем с улицы слышалась тяжелая поступить крестоносца. По-видимому, он огибал дом, думая, что убегающие от него люди скрылись за углом.

«Скоро он все поймет и что тогда?..»

Мне оставалось только гадать.

«Откуда взялся этот монстр? Да и монстр ли это вообще? Может, я зря убегаю? А что, если это спасатели?»

Мы уже не бежали, а крались через подвал к вентиляционному окну.

Вот и оно. Теперь, когда скудный свет осветил лицо мальчика, я увидел, как он напуган. Рука, которая впилась мне в запястье, дрожала. Дыхание мальчугана было прерывистым и частым. Он приложил к губам указательный палец свободной руки, призывая меня к тишине.

С улицы раздался крик. Я вздрогнул.

«Так тут еще есть люди?!»

Я посмотрел в проем, за которым открывался вид на стального гиганта, он стоял к нам спиной. Прожекторы крестоносца светили в одну точку. Присмотревшись, я разглядел, что они освещают человека, который лежал на земле и прикрывал от яркого света лицо руками.

Монстр не двигался, просто освещал упавшего, а тот, не пытаясь встать, неподвижно лежал на месте.

Мальчик отпустил мою руку. Я посмотрел в его сторону и вдруг почувствовал, как его руки стали натирать мне чем-то лицо. Машинально отстранившись, прижался спиной к стене. Но парень не унимался и упорно намазывал меня чем-то – лицо, руки, шею, вообщем открытые участки тела.

В тот момент в подвале выгоревшего в адском пламени дома странное для обычной жизни поведение ребенка показалось правильным. Неожиданно для себя я понял, что ничего не знаю о новом мире, а парень-то, видимо, видел куда больше, чем я. Он со знанием дела втирал мне в лицо дрожащими от страха руками грязь, которую поднимал с земли. Его же лицо уже покрывал слой защитной, маскирующей маски.

«Когда он только успел намазаться?»

Наконец процедура была закончена. Парень вновь приложил палец к губам и мы, не сговариваясь, вернулись к нашему окну. А там стальной гигант топтался на месте. Несмотря на яркий свет прожекторов и видимого как на ладони человека, крестоносец словно не замечал его. Монстр опускал свои гигантские, тяжелые ноги на землю, оставляя на ней вмятины круглой формы. Те самые следы, по которым я шел совсем недавно, пытаясь понять, кому они принадлежат.

Вдруг крестоносец замер. Его прожекторы резко сфокусировались сразу на нескольких объектах. Один из них был направлен в одно из окон того дома, где мы укрылись с мальчуганом. Мы отпрянули от вентиляционного окна в темноту подвала.

Крестоносец, будто почувствовав движение, сразу направил свой прожектор в проем, куда мгновение назад смотрели мы. В подвале стало светло. Парень лежал на спине, прижавшись к земле. Я же стоял на коленях, прислонившись к бетонной стене. Мальчик закрыл глаза. Не знаю почему, но то же сделал и я, последовав его примеру.

Даже через опущенные веки можно было различить свет. Вновь до нас донеслись звуки тяжелой поступи стального монстра. Шаги приближались к нам. Страх овладел мною. Страх неизвестности, которая ужасна, неизбежна и вот-вот грядет. У меня зуб на зуб не попадал. Стыдно признаться, но такого страха мне не доводилось испытывать с детских лет, когда я стоял перед темным проходом, ведущим через старый деревянный двор дома моих дедушки и бабушки, и не мог сделать и шагу, боясь опасностей, что поджидали меня во мраке.

Крестоносец остановился прямо за стеной дома, в которую я вжался всем телом. Сейчас мне хотелось только одного, чтобы этот сюрреалистический кошмар немедленно прекратился, чтобы на улице появилось солнце, исчезла серость, вернулись на улицы люди и привычные звуки жизни мегаполиса.

В этот момент крестоносец неожиданно потерял к нам интерес и, сорвавшись с места, быстро пошел от нас прочь, это я понял по звуку удаляющихся шагов стального гиганта. Потом с улицы донесся душераздирающий крик. Я хотел было открыть глаза, но только сильнее зажмурился.

Послышалась серия странных механических звуков, которые мне до этого не доводилось слышать. Кровь похолодела у меня в венах. Опять человек закричал, а потом стало тихо.

Я сидел в подвале, прижавшись к стене, и чувствовал себя маленьким, беспомощным мышонком, который забился в своей норке, прячась от голодного, грозного, непобедимого кота, который сейчас сидит и просто выжидает, когда ты выйдешь из норки, подумав, что охотник ушел. Но он не ушел. Только покажи свою серую мордочку – все, тебе конец.

– Я тоже хочу домой, – услышал я спокойный голос мальчика, приближение которого не заметил, так как сидел зажмурившись. – Помоги мне, а моя семья поможет тебе.

Слова ребенка пристыдили меня и я, немного успокоившись, открыл глаза.

– Крестоносец ушел, он отыскал беглеца, а нас не заметил.

Мальчик был опять спокоен и собран.

– Почему ты не говорил раньше?

– Я не говорил, потому что не знал, кто ты, боялся, что ты убьешь меня или возьмешь в плен и продашь. А потом пригляделся. Решил поверить тебе. Шансов выжить вдвоем больше.

Сказанное мальчиком вконец меня запутало.

«С чего мне убивать его? Какой к черту плен и работорговля?»

– Я тебя что-то не пойму.

– Тогда спрашивай. Нам лучше все обсудить тут и сейчас, когда пойдем, будет не до разговоров, на улице говорить опасно.

Вопросов была тьма, но с чего начать я не знал.

Парень вздохнул.

– Хорошо, понимаю тебя. Тогда я буду рассказывать, а ты останавливай и спрашивай, если что не поймешь.

Общаясь с этим мальчишкой, я чувствовал себя слепым котенком, будто не мне тридцать с лишним лет, а ему. Это было неприятно.

– Я есть Фред, или две тысячи семьдесят седьмой из зоны семь. Я есть из седьмого поколения после возмездия. Сейчас идет две тысячи девятьсот семьдесят шестой цикл вакцинации. Мое время выходит. Я должен идти быстрее в свою зону, иначе начну превращаться.

«Что? Ты издеваешься надо мной?» – хотел было сказать я, но сдержался.

– Я не могу сам пройти через пустошь, ты взрослый и можешь помочь мне. Мы присоединимся к странникам. Ты сторгуешься с ними. Я вернусь домой, а мои родные помогут тебе найти путь домой. Ты понимаешь меня?

– Нет.

Неожиданно я почувствовал острый приступ голода и ужасно захотел пить. Почувствовал, что сильно замерз и усталость как пресс опустилась мне на плечи.

– Что нет? Вообще ничего не понял?

– Мальчик, ты, наверное, бредишь. После взрыва прошло не больше дня. Какие циклы, какие вакцины и превращения? Не время играть в игры, я должен вернуться домой. У меня сын, такой же как ты по возрасту и жена. Мне неизвестно, что с ними. Поэтому заканчивай свои игры, просто скажи, что ты потерялся и боишься. Тут всякая чертовщина творится, роботы, какие-то ходят, вот ты и насочинял всякое.

Слабость, усталость и голод становились все сильнее. Произнося последние слова, я еле мог раскрыть рот. Глаза стало нестерпимо резать. Мне захотелось лечь, но вместо этого я опустился на колени, так было легче. Мальчик заметил изменения, которые произошли со мной и, прищурившись, продолжал следить за мной.

– Вижу, чувствуешь себя плохо. А знаешь почему?

– Со мной все нормально.

– Да не нормально, не нормально. Скоро ты совсем обессилишь и не сможешь даже стоять на коленях, как сейчас. Потом захочешь спать. Потом начнутся судороги, пена пойдет ртом, а дальше нет тебя.

И я действительно почувствовал желание прилечь и закрыть глаза.

– Хорошо, твоя взяла, мне что-то плоховато.

Мальчик снял со спины рюкзак и достал из него большую флягу.

– Пей, только маленькими глотками.

Приняв из его рук флягу, я сделал глоток, потом еще и еще. Мне не удалось сдержать себя, я пил, пока она почти не опустела. Стало намного лучше. Я почувствовал, как мой организм снова ожил. Кровь с новой силой запульсировала в жилах, вдыхаемый воздух теперь стал сладким, рот наполнился слюной. Набрав в ладонь воды, я промыл глаза.

– Молодец, – недовольно пробурчал мальчик. – Я же просил тебя не пить все. Теперь у нас нет больше воды, и ее придется тоже покупать у странников.

Хоть мне и стало лучше, но усталость, голод и желание сна все еще одолевали меня.

– А поесть у тебя ничего нет?

Парень вновь полез в рюкзак и извлек из него бумажный сверток, который отдал мне. В нем лежали куски вяленого мяса, которое тут же оказалось у меня во рту. Оно было немного солоновато на мой вкус, но на безрыбье, как говорится…

– Эй, ты не заглатывай его как голодный пес, не жуя, так не хватит нам на потом. Путь-то еще далекий.

Я стал тщательно пережевывать мясо, вкус которого никак не мог распознать.

– А это чье мясо-то? – поинтересовался я.

– Крысиное.

В следующий миг моим желанием было выплюнуть его, но усилием воли я сдержался, продолжив пережевывать мясо, только теперь без особого удовольствия.

– Теперь расскажу о тебе, – улыбнувшись моему удивленному лицу, сказал парень. – Ты есть человек из-под времени.

– О чем это ты?

– Сейчас обо всем скажу, но по порядку. Когда настал день возмездия и распустились алые тюльпаны, поднялся мертвый гриб, а потом наступила тьма, почти все наши люди погибли. Остались лишь те, что были далеко отсюда. Потом пришли миротворцы. Они убивали тех, кто сопротивлялся, а остальных сгоняли в лагеря, как пленных. Через некоторое время люди стали превращаться. Кто-то быстрее, кто-то медленнее. Кто-то, пока не заразился, оставался обычным. Большинство из нас в ходе превращения умирали. Но те кто выжил, становились чудовищами. Они убивали и пожирали все живое вокруг, иногда и себе подобных. Как правило, чудовища не были похожи друг на друга. Многие миротворцы заразились. Тогда пришли чистильщики. Они убивали всех подряд. Тех, кто не заразился, помещали в новые лагеря, где людей держали в клетках. Но люди все равно болели. Стали заражаться и чистильщики.

Слушая, я встал с колен и опять прислонился к бетонной стене, продолжая жевать мясо. Навалившаяся усталость все больше и больше овладевала мной. В висках запульсировала кровь. В ушах появился шум, как будто я слышал отдаленный морской прибой, веки предательски слипались – все шло к тому, что скоро засну.

– И вот тогда-то появились крестоносцы. Одного из них ты только что видел. Они появлялись ниоткуда и забирали с собой людей, исчезая в никуда. Вот он есть, а вот его и нет. Ни человека, ни крестоносца. Потом так уж вышло, что эти машины стали нам вроде как помогать. Людей освободили из клеток, распределили по территориям-секторам, которые строго запрещено покидать, а крестоносцы стали колоть нам вакцину, что действовала семьсот двадцать часов. Пропустишь вакцинацию – превращение. Раз в семьсот двадцать часов появляется крестоносец и прививает нас в наших поселках и городах. Люди стали жить. Миротворцы следили за границами. Чистильщики вылавливали превратившихся. И вот тогда впервые стали появляться люди, которые не знали ничего, что произошло после возмездия. Такие как ты.

Мои веки плотно сомкнулись, голос мальчика стал удаляться. Тогда парень схватил меня за нос и сжал. Боль вернула меня в реальность.

– Кому я рассказываю?

– Ладно, продолжай. Просто мне срочно нужно поспать. Устал сильно.

Но парень продолжал говорить.

– Миротворцы называли их людьми «из-под времени». Почему так, не знаю. Эти люди приходили с пустоши, т.е. отсюда. Тут гиблое место, никто не живет, только странники появляются. Но им можно пересекать границы, они за это платят судьям, которые вершат закон в зонах. Моя зона на юге. Мы пойдем туда. Людей «из-под времени» обычно убивали чистильщики или миротворцы, но иногда им сохраняли жизнь и куда-то увозили, но никто их больше не видел.

Сон вновь стал наваливаться на меня с нестерпимой силой.

– Наши старейшины говорят, что люди «из-под времени», это те, кто по какой-то неизвестной причине перенеслись из прошлого, из дня, когда над пустошью распускались красные тюльпаны, поднялись мертвые грибы и небо стало черным. Говорят, что их можно вернуть обратно, такое уже случалось, но как, знают только старейшины. Поэтому, если ты хочешь увидеть свою семью, то иди за мной.

– Постой, получается я из прошлого?

– Наверное. Ну, по крайней мере, все о том говорит.

– Так моих родных в этом времени нет?

Произнесенное мною почему-то немного успокоило меня. Неожиданно стало даже легко.

«В этом адском мире нет ни моей жены, ни сына! Но там, в прошлом, они есть, хотя, если подумать, там теперь немногим лучше. Им нужна помощь. Их ждут ужасы и, возможно, смерть, но я знаю теперь о многом, если верить этому мальчишке, и смогу помочь жене и сыну. Хотя слова Фреда сродни безумству, похожи на выдумку, но окружающая действительность заставляла верить пареньку. Мне никогда раньше не доводилось видеть крестоносца – стального гиганта, который преследует людей, а он существует. Поэтому стоило довериться Фреду и помочь ему в обмен на ответную услугу. Ведь тогда у меня появлялась бы надежда на встречу со своей семьей».

– Хорошо, я помогу тебе, – сказал я. – А твои старейшины отправят меня домой. По рукам?

Я протянул мальчику руку. Но он не пожал ее, а только подозрительно посмотрел на меня.

– Что не так? Тут разве люди не жмут друг другу руки?

– А зачем?

– Чтобы поздороваться, заключить соглашения, да просто из дружеских чувств.

Парень осторожно пожал мою руку своей худенькой, замершей ручкой.

– Ты бы перчатки надел, а то у тебя руки, как у мертвеца холодные.

Парень ничего не ответил, но, достав перчатки из кармана своей утепленной куртки, надел их на руки.

– Слушай, а как мы найдем твоих странников? Пока я тут был, людей не видел. Да и как нам помогут эти путешественники, если появится крестоносец или еще кто?

Мальчик пожал плечами.

– Ты поспишь, а я сбегаю, поищу их снаружи. Когда найду, вернусь за тобой и мы нагоним странников. А насчет крестоносцев и других скажу так: они не подходят к ним. Когда ты рядом со странником, крестоносцы тебя будто не видят, а при пересечении границ лучше спрятаться в повозке, их не осматривают. Чистильщики и миротворцы тоже не подходят к странникам без нужды, а судьи вообще сидят себе в своих хаусах-убежищах внутри секторов, им нет особого дела до других. Надеюсь, нам повезет.

– Ладно, будь по-твоему, – сказал я, уже проваливаясь в сон, но какая-то тревожная мысль, появившаяся на границе моего сознания, заставила вновь открыть глаза.

Мальчик уже направился к выходу из подвала. В этот момент я понял, что меня еще тревожит, не позволяет заснуть. Окликнул его.

– Постой. А как далеко нам идти и сколько времени у тебя осталась до вакцинации?

– Идти далеко, но со странниками выйдет быстрее. А сколько до вакцинации, не знаю. Когда я потерял часы, то оставалось около половины от моего лимита, но это было давно.

– А кто заставил вырасти мертвые грибы и откуда взялись эти крестоносцы, миротворцы?

– Не знаю.

Сквозь тягучие оковы сна я задал последний вопрос.

– А как мы пройдем через туман?

– Забудь о тумане, спи. Больше он не появится.

Уверенность мальчишки передалась и мне. Я закрыл глаза и отпустил тревоги и переживания дня, погрузившись в сон.

Глава 4. Странники

«И дам двум свидетелям Моим, и они будут пророчествовать тысячу двести шестьдесят дней, будучи облечены во вретище.

Это суть две маслины и два светильника, стоящие перед Богом земли.

И если кто захочет их обидеть, то огонь выйдет из уст их и пожрет врагов их; если кто захочет их обидеть, тому надлежит быть убиту».

Стих 3, 4, 5, глава 11 Откровение Иоанна Богослова

И был день. Я стоял в поле, которое поросло чертополохом и прочей сорной травой. Земля была сухая. Невдалеке от меня стоял одноэтажный дом. Хотя правильнее его было назвать бараком. Вокруг него был сад, в котором стояло множество сухих яблонь, но были и такие, на которых еще сохранилась частично листва. Было душно, в траве стрекотали кузнечики, стояло настоящее пекло. Вблизи дома бурьян практически вырос с саму постройку.

И я двинулся по полю к бараку. Сухие стебли травинок больно кололи, словно иглы, проникая через ткань брюк. Стрекот кузнечиков нарастал. Внутри меня рождалось странное чувство, с одной стороны, любопытство, с другой – предчувствие чего-то плохого.

Окна дома были заколочены досками, а в некоторых местах и большими листами фанеры или оргалита. С невысокой крыши вспорхнула какая-то серая птичка, наверное, воробей. А с ветки одной из яблонь подала голос старая серо-черная ворона. Скрежетание ее голоса диссонировало какофонии кузнечиков. Я вздрогнул и на мгновение остановился, услышав неприятный звук.

Вот и дом.

И я с трудом стал пробираться, разрывая руками стебли сухой травы, переплетенной в тугие косы. В нос попала пыль и я чихнул. Трава вплотную подступала к дому и упорно не хотела пропускать вперед. От работы на моем лбу выступил пот. Дыхание сбилось.

Наконец, я прорвался к одному из окон. Дернул руками лист фанеры. Оказалось, он практически не закреплен и я вместе с ним отлетел обратно в густую высохшую повитель, улегшуюся поверх сухостоя.

Встав, я отряхнулся.

– Твою душу! – выругался я, когда заметил на моей ладони глубокий порез и кровью запачканные брюки.

У чернеющего проема на меня нахлынули смешанные чувства радости и страха. Подоконник был невысокий, поэтому я беспрепятственно проник внутрь, перешагнув через него, и попал в небольшую пустую комнату, стены которой были поклеены отходящими от нее выцветшими желтыми обоями, с каким-то причудливым рисунком.

И я прошел ее и вышел в темный коридор. Тут меня в затылок кто-то ударил. Я понял, что падаю.

Я проснулся.

Открыв глаза, я увидел недовольное лицо Фреда, который трепал меня за грудки.

– Слава судье, проснулся! Нам нужно поторопиться, если мы хотим успеть за странниками. Я видел двоих из них.

Тело ужасно замерзло. Руки и ноги задеревенели. Мой разум не сразу принял действительность, отказываясь верить, что события прошедшего дня и нынешнее мое место и время пребывания реальны, а не часть сна.

Когда мы оказались на улице, мне показалось, что там стало намного светлее. Серый цвет уже не казался таким унылым и монотонным. Он словно заиграл разными оттенками. Ветер дул мне в лицо, сметая остатки сна. Я чувствовал в каждой клеточке своего тела усталость и боль, но от этого был только счастлив. Если у тебя что-то болит, значит, ты еще жив.

Фред не был настроен на разговоры, он тут же отвернулся и быстрым шагом направился к выходу. Я последовал его примеру, что далось мне с трудом.

Как же так вышло? Вот живешь себе, работаешь, воспитываешь ребенка, а потом раз – мир выворачивает наизнанку все, что было тебе привычно. Законы, по которым ты жил, превращаются в пустой звук. Цели, которых ты пытался достичь, рассыпаются прахом. А виной тому чье-то безумное решение нажать на «красную кнопку». И вот здравствуй, первобытный строй. Хотя нет, общество и цивилизация все-таки еще сохранились.

Мальчик стал ускоряться. Я же и в прежнем темпе еле за ним поспевал. Сил на рывок не было и расстояние между нами стало медленно, но уверенно увеличиваться. Я окликнул Фреда, но ветер унес мои слова и мальчик не услышал меня. Через какое-то время усталость и колющий бок заставили меня остановиться.

«Да, нельзя недооценивать детей. Кажется, он еще маленький, а на деле, меня, взрослого мужика, как нечего делать обогнал».

Наконец Фред заметил, что я отстал, и остановился, ожидая, когда я его нагоню.

– Валера, я ожидал от человека «из-под времени» большего, слабоват ты оказался.

Слова Фреда меня задели, но обижаться на них не было времени.

– Да уж, давно не бегал!

– Вон там странники. Сейчас они подойдут к углу дома, – сказал мальчик, махнув рукой в сторону дома-великана, который был наполовину разрушен и стоял от нас на удалении трехсот-четырехсот метров.

– Вот и замечательно. Побегу за тобой и дальше.

Но парень не спешил бежать.

– Я должен тебе кое-что сказать, – немного смутившись, сказал мальчик.

– И?

– Я о торгах со странниками. У меня ничего нет, что им можно предложить, да и у тебя тоже. Но ты торгуйся едой, водой или оружием, которое они получат в моем секторе. Можешь пообещать им уплату налога за проход через нашу зону на два цикла вакцинации.

Я по сути понятия не имел, чем мне предстоит торговаться, но уяснил, что без странников нам не выйти из проклятой пустоши. У меня возникал только один вопрос – если у нас ничего нет, то с чего странникам нам верить, где гарантии того, что мы не обманем?

– А с чего ты взял, что эти странники мне поверят?

– Будь убедительным и будем надеяться, что нам повезет. Пообещай им в качестве залога твою и мою свободу.

Слова мальчика звучали резко.

Я кивнул головой, и мы снова пустились в путь. Бежать стало намного легче. Тело успело привыкнуть к нагрузке и все реже давало о себе знать в виде покалываний в боку. Мы завернули за угол и я увидел странников.

Две бесформенные фигуры виднелись на расстоянии полусотни метров впереди. Именно в этот момент я задался вопросом:

«Как следует говорить с ними? С чего начать разговор?»

Я же толком ничего не знал об этом мире. Ни его традиций, обычаев, ни манеры поведения. Та реальность, к которой привык я, жила по законам и была предсказуема. На то и государство, чтобы делать нашу жизнь прогнозируемой и стабильной. Как общаться с людьми в мире, где тебя могут взять в рабство и продать, как вещь или просто лишить жизни?

– Как мне начать разговор? – спросил я, переходя на ходьбу.

– Привлеки их внимание, окрикни, а когда тебя заметят, иди к ним с поднятыми руками. Так будет безопаснее для тебя и меня, а то могут стрельнуть.

– Вовремя ты вспомнил о безопасности. Мог бы и раньше сказать, – упрекнул я Фреда.

– Подойдешь, назовешься и скажешь, что ты хочешь.

– А что я хочу?

– Мы хотим добраться домой в сектор семь.

– А что насчет номеров, у тебя он есть, а у меня нет?

Мальчик задумался.

– Ну, назови только имя, думаю, этого будет достаточно. Они вообще-то немногословны. Так что все будет нормально.

«Да уж, будем надеяться».

В тот миг я подумал о своем сыне и решил, что он бы не смог сделать в такой ситуации и десятой части того, что делал Фред. Общался и мыслил мой новый знакомый как взрослый человек, хотя некоторая детская наивность все еще сохранилась в нем. И все же уже не было больше в мальчике ребенка, видно, в сером мире нет места детству. Из-за того, что мой сын был просто ребенком, мне вдруг стало стыдно перед Фредом, который был лишен этого счастья. Неожиданно я почувствовал свою вину за то, что дети будущего так быстро взрослеют. И пусть не я бомбил Россию, но мной ничего не было сделано, чтобы это предотвратить. Хотя, что может изменить такой обычный человек, как я?

Предстоящая авантюра все меньше и меньше нравилась мне, но отступать было поздно. Да и других вариантов, как добраться домой, у меня не было.

Больше поговорить нам не удалось. Нас заметили. Один из странников остановился и повернулся к нам. Он тут же окликнул второго и направил на нас свое оружие. Я благоразумно поднял руки вверх, как и Фред, но он это сделал на мгновение раньше меня.

Из кожуха второй странник достал бинокль. Он рассмотрел нас, после чего махнул нам рукой, предлагая подойти. Когда до странников оставалось метров десять, один из них поднял руку вверх, приказывая нам остановиться.

С близкого расстояния мне удалось разглядеть этих людей. Они были одеты в маскирующую одежду защитного цвета армейского образца, с множеством кармашков, которая имела мешковатый внешний вид. Одежду странников подпоясывал широкий армейский ремень, его бы я ни с чем не спутал, так как полтора года сам носил такой. На нем крепились кобура, по паре кожухов, фонарь и чехлы с ножами. На их спинах были среднего размера рюкзаки, о содержимом которых я мог только догадываться. На ногах у них были обуты берцы. Хотя их лиц почти не было видно, но я понял, что один из них – мужчина, а другой – женщина. Возле странников стояла тележка, накрытая грязным брезентом, в которую были запряжены семь собак. Я не очень разбираюсь в породах, но, по-моему, это были лайки или хаски. Мужчина держал на изготовке странного вида винтовку. У нее была визуально сильно утяжелена дульная часть. Женщина просто смотрела на нас, держа в руке бинокль.

Чем ближе мы приближались к странникам, тем более неуверенно я себя чувствовал. Щемило в груди, рот пересох, в руках появилась легкая, предательская дрожь. Я не переговорщик и не дипломат, оружие же, направленное на нас, могло в любой момент выстрелить.

Порывистый ветер дул нам в лицо, кидая пригоршни песка прямо в глаза. Из-за этого они стали слезиться, по крайней мере, у меня. Фред шел позади и о его присутствии я знал только по звуку шагов паренька.

Дальше все происходило так, как мы с Фредом и предполагали. Я сказал, что нам нужно попасть в зону семь, представился сам и за мальчишку, сказал, что готов заплатить едой или водой по прибытию на место. Про гарантии в случае неисполнения нашего поручения я говорить не стал, сама мысль стать рабом повергала меня в глубокое уныние. Вообщем мне даже подумать было противно о возможных неблагоприятных последствиях. Странники слушали меня молча, пристально глядя на нас.

Когда я закончил, они переглянулись. Мужчина что-то негромко сказал женщине. Она так же неразборчиво ответила ему, после чего задала вопрос мне:

– Как вы тут оказались?

Вопросов я боялся больше всего. Меня пробил холодный пот. Я почувствовал себя учеником, который не выучил урок. Вообще в школе был хорошистом, но когда ее окончил, мне долго снились сны, даже тогда, когда стал работать, что стою перед школьной доской и не знаю, что ответить учителю.

«Как ответить на вопрос, ответ на который не знаешь?»

Ситуацию спас Фред.

– Валера, говори им правду, все равно они все узнают. Расскажи им, как мы убегали от собак, как попали в бурю.

Теперь мне оставалось только включить фантазию, что я и сделал. Когда мой рассказ был окончен, по лицам странников мне стало ясно, что их удовлетворила моя история.

– Осмотри их, – скомандовал мужчина.

Женщина сняла защищающую ее лицо повязку и подошла к нам. Она стала бесцеремонно ощупывать нас. Начала она с меня. Вблизи я рассмотрел ее получше. На вид она была мне ровесницей, черты ее лица были немного грубоваты, а на правой скуле красовался старый шрам. От нее довольно сильно пахло какими-то духами. Если в обычной жизни это не вызвало бы у меня никакого удивления, то в мире после ядерного удара это казалось каким-то гротеском. Не обнаружив ничего интересного, она сказала:

«Смотри вперед и стой на месте, не двигаясь».

Сама же пошла к Фреду.

Закончив досмотр, она направилась к мужчине.

– Хорошо, следуйте за нами, – сказал он, поворачиваясь к нам спиной. – Ближе чем сейчас не подходите, если только мы вас сами не позовем.

Так мы и шли по мертвому городу, дважды останавливаясь на большие привалы, когда не только ели, но и спали. От Москвы остались руины. Редкие дома сиротливо возвышались над холмистой пустыней, где ничего не росло и ничего живого не обитало. Они выплывали из серой дымки, как айсберги в океане.

Дымка напомнила мне о тумане, и я содрогался от мысли, что он может вернуться и, поглотив нас, бросить на бетонную плиту, лежащую на рельсах метро возле станции «Выхино».

Собаки неспеша шли, таща, видимо, нелегкую телегу.

«Интересно, что скрыто под брезентом?»

Пока шли, мы разговорились с Фредом. Говорили о разном – простом и сложном.

– А как вы отличаете день от ночи? – поглядывая искоса на паренька, спросил я.

Фред непонимающе посмотрел на меня.

– Что такое день и ночь?

– День – это когда светло и на небе солнце, а ночь, когда темно и светит луна.

Фред пожал плечами.

– У нас тут нет ничего такого. Всегда так, как сейчас. А небо и земля постоянно одного и того же цвета.

Это было странно. Даже если на небе была плотная завеса облаков, что стало результатом взрыва, они хоть как-то должны были бы меняться: там, где они были бы гуще, то выглядели темнее, где тоньше – светлее. Да и в разное время суток они должны были отличаться друг от друга.

Фред о чем-то задумался, а потом спросил:

– Расскажи мне, а каким был мир до того как распустились красные тюльпаны и вырос мертвый гриб?

Простой вопрос, но что ответить на него ребенку из такого вот будущего.

– Он был… Он был понятным, а еще уютным. Наверное, мы жили в лучшее время, какое только было в истории нашей страны. Были государства, в которых жизнь была совсем плохой, да и в России, эта наша страна, тоже было не везде одинаково. Но я жил в Подмосковье, Москве и сам не понимал тогда, как мне повезло. Время, в котором мне довелось жить, было золотым, а место – тихой гаванью среди бушующего моря. Я и люди вокруг просто не понимали этого. Но так уж у людей заведено: человек не может понять, когда он счастлив, до тех пор, пока не лишится его. Поэтому счастье для нас – это или то, что уже было, или то, что еще только будет.

Я с сожалением вздохнул, осознав смысл того, в чем только что признался Фреду.

– Вот вспоминаю уроки истории в школе, это место, где детей учат жизни. Нам рассказывали о князьях-правителях, их жизни и поступках. Это были люди, имевшие власть и могущие позволить себе очень многое. Как понимаешь, таких было мало в стране. И вот что я тебе скажу: в то время, когда началась война, вокруг меня каждый пятый был как князь. Человек в мое время мог позволить себе путешествовать куда захочет, иметь квартиру и загородную дачу, ездить по дорогам на машине, есть по три раза в день и работать там, где захочет, и не от заката до рассвета, а каких-то восемь часов в день. Да, у нас было все. Сто, пятьсот, шестьсот лет назад только правители, да приближенные к ним люди могли позволить себе такое.

Фред определенно понимал далеко не все, что я говорил, но моя речь затронула его до глубины души.

– Мы, конечно, все время возмущались, плакались, как нам плохо, что все не так, все кругом идиоты и воры. Человек был ненасытным, недовольным животным, которому были открыты тысячи путей и он мог выбрать себе любой из них, стать тем, кем он хотел. Многие воспользовались возможностями, а кто-то продолжал ныть, жалеть себя и проклинать успехи других. Конечно, была в нашем мире и несправедливость, когда, наворовав, человек становился уважаемым, добивался хорошего положения в обществе. Всякое было. Но самое главное – это то, что при всех минусах, каждый из людей не был рабом, был свободен быть тем, кем хочет, и делать то, что ему интересно.

Фред восхищенно смотрел на меня.

– В том мире был свет, тепло, было чисто. Нас окружала жизнь. Кругом росли зеленые деревья, кусты, трава под ногами. Небо было голубым, как и вода в реках, озерах и морях. Земля была плодородной. Копни лопатой и вот тебе картофель, морковь, другие овощи, протяни руку – и сорвешь с ветки яблоко, персик, абрикос, любой фрукт. Но что теперь об этом говорить. Теперь все по-другому.

– Еда, свобода, тепло! – с восхищением прошептал парень.

– Да.

Фреда очень интересовало прошлое. Какие были люди, что ели, что пили, во что одевались, как отдыхали. Больше всего он проявлял интерес к тому, как мы путешествовали и на чем ездили. Я рассказывал и рассказывал, совсем забыв о том, что и у меня тоже было много вопросов к нему. Когда говорил, то мне становилось легче, казалось, что со мной рядом идет не мальчик из будущего, а мой любознательный сынишка, и мы гуляем серым ноябрьским вечером по готовящемуся ко сну городу.

Так длилось какое-то время, но после второго привала, во время которого полагался сон, настроение Фреда резко изменилось. Он все больше молчал, как мне показалось, заболел. Цвет его лица приобрел зеленый оттенок, губы пересохли. Теперь идти он мог только через силу, еле волоча ноги. Я же, напротив, чувствовал себя хорошо.

«Если так пойдет дальше, то мне нужно будет взять парня на руки».

Это было вполне мне по силам.

Странники шли сейчас далеко впереди нас, из-за усталости Фреда мы отстали. Они практически не говорили ни с нами, ни друг с другом. Иногда мне казалось, что эти люди и не люди вовсе. Я не видел, как они ели, хотя нас они кормили. Правда, воду пили довольно часто. Я даже стал про себя называть моменты, когда они останавливались и пили, – заправками. Так машина заправляется бензином, а у странников для этого была вода.

Научиться отмерять время мне так и не удалось. Жил в вечных сумерках, но наши попутчики, видимо, имели какие-то ориентиры. Спящими я их не видел даже во время стоянок, когда мы с Фредом ложились прикорнуть.

Иногда в пути они останавливались и подолгу озирались по сторонам, будто чего-то ища. Случалось, что такие остановки делались сразу после того, как мы пускались в путь после передышки. Бывало разное, на что объяснений я найти не мог.

После последнего отдыха мы уже прошли довольно приличное расстояние, дом, у которого мы отдыхали, давно потерялся в дымке. Сейчас вокруг нас было покрытое холмами пустое пространство, где хозяйничал одичавший и злой холодный ветер.

Именно в этот момент Фред свалился на землю, как подкошенный серпом стебель ржи или пшеницы в поле.

Я склонился над мальчиком, пытаясь понять, жив ли он.

Фред прерывисто дышал, его глаза закатились. Я подхватил ребенка на руки. Его тело стало содрогаться в конвульсиях. Я растерялся и присел с ним на землю. В медицине мои навыки были невелики – пришел в аптеку, купил лекарство, которое прописал доктор, смазал порез йодом, перевязал рану, вот и все. А тут ребенок дергается у тебя на руках, его ноги, руки, голова ходили ходуном.

– Постойте! – окликнул я странников. – Помогите мне! Ребенку плохо!

Странники остановились. Женщина что-то сказала мужчине и побежала в нашу сторону. Я и глазом не успел моргнуть, как она оказалась возле меня. В ее руке был зажат какой-то странный предмет, вроде колбы с иглой.