Счастье с дозатором
Стихи
Татьяна Фоминова

Олег Попов Фотограф

© Татьяна Фоминова, 2022

© Олег Попов, фотографии, 2022

ISBN 978-5-0053-9923-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Татьяна Фоминова, член Союза российских писателей. Автор трёх поэтических сборников («На ноте „си“», «В ожидании счастья», «Закон несовпадения»). В четвертую книгу вошли стихи разных лет.

Время

Незаметно привыкнув к часам у меня на руке,
приросла к ним, без них уже спать не ложусь.
Я несу своё время пристёгнутым на ремешке
в новомодных часах, что всё время мой чувствуют пульс.
Я держу своё время, как ящерки сброшенный хвост.
Я иду, шагомеры мне в помощь, считая шаги.
Сколько времени? Детский, неправильный, глупый вопрос.
Если можешь, не лги. Хоть себе иногда ты не лги.
Сколько времени? Или, точнее, который там час?
Что? Без четверти девять?!! Наверное, ваши спешат —
на моих половина девятого будет сейчас.
Из-за каждой секунды отчаянно бьётся душа.
Здравствуй, время! Я здесь, твоя дробная часть.
Я – песчинка в песочных, я – отзвук курантов глухих.
Ты не дашь мне безвременно в жадную вечность упасть?..
Дай закончить хоть что-то! Хотя бы вот эти стихи…

«Река была другая… У реки ты жил когда-то, Гекельберри Финн…»

Река была другая… У реки ты жил когда-то, Гекельберри Финн.
Задумчиво шептались тростники, и сон метался, как в сетях дельфин.
Река была другая, а на дне забытых песен спали имена.
Когда ревёт и стонет – это Днепр, когда мадьярка на берег – Дунай.
И дева там рыдала над водой о том, что не дождётся казака.
Был вольным Терек, грозный и седой. И всё уносит памяти река,
Всё за борт в набежавшую волну… Ты на плаву, пожалуйста, держись!
В одной и той же Лете не тонуть. Не вынырнуть в одну и ту же жизнь…

«Город в пробках застыл, и в отчаянье ветер…»

Город в пробках застыл, и в отчаянье ветер
треплет грязную вату больных тополей.
Эти скорые плачут, как малые дети,
безысходной мольбою в своих «Пожалей!!!»
Только в пробках у нас никого не жалеют —
ни блондинок, ни скорые, как ни кричи…
И над жизнью твоей, что едва уже тлеет,
как шаманы, вслепую колдуют врачи.
Встали намертво (вот уж ирония слова)…
Остаётся молитва. Молись, дуралей,
как умеешь. Вдруг сердце запустится снова.
Ну, давай в унисон: «Пожалей!!! Пожалей!..»
Эта скорая воет измученной глоткой.
Ей, недвижимой в пробке, секунда – за три…
Ты не дай ей, Господь, стать Хароновой лодкой
для того, чья свеча догорает внутри!..

«Блаженны пишущие… Свет внутри таящей боль скорлупки…»

Блаженны пишущие… Свет внутри таящей боль скорлупки.
Поэт не больше, чем поэт – он человек, живой и хрупкий.
Вокруг писательская рать обильно брызжет словесами.
Талантам надо помогать, бездарности пробьются сами…
Освобожденья не дано: в подвале в ожиданье чуда
спит драгоценное вино в темнице древнего сосуда.
Там сном забвенья спят стихи, как убиенные невинно.
Их сторожат в стране глухих и патина, и паутина.
Там терпкий вкус созревших вин хранят отчаянные строки,
с сиюминутностью любви и послевкусием глубоким.
Не мне срывать твои цветы, о, переменчивая слава…
Зато – сосуды не пусты.
Зато – не потчую отравой…

«Мне рано подводить итоги, но вот он – нынешний итог…»

Мне рано подводить итоги, но вот он – нынешний итог:
стою ольхою у дороги – на перепутье трех дорог.
По той, которая направо, пройду направо не спеша:
играет зеленью дубрава и тихо молится душа.
Мне дети выбегут навстречу, и в окружении детей
мне будет светел долгий вечер – уютный, добрый, без затей.
По той, которая налево, уйду на пламенный закат,
хозяйка бала, королева, мне Мастер – муж, мне дьявол – брат.
И я пойду по той, что прямо… Под ноги – осени листва.
И мне откроет двери Мама.
Пока она ещё жива…

«Я в юности писала о любви…»

Я в юности писала о любви.
Ни дня без строчки, всё о ней, проклятой.
Тогда себя считала виноватой,
что все стихи писала о любви…
Как будто слов других на свете нет,
«любовь» с «любовью» страстно рифмовала.
Перечеркну, опять начну сначала.
Опять влюбляюсь, вот и весь сюжет.
Ах, мальчики любимые мои
(иных уж нет), простите мне, простите —
я вас забыла в суете событий,
я больше не умею о любви…
Так влага родниковая сладка,
когда весне, щебечущая, вторит.
Так солона становится река,
свой путь далекий выплеснувши в море…

«– Ах ты, девочка, дурочка, бабочка, моль!..»

– Ах ты, девочка, дурочка, бабочка, моль!..
Почему ты все время летишь на огонь?
Там живых не жалеет смертельная боль,
там мгновенно сгорит все, что было тобой.
Лучше слушайся, девочка, умных сестер,
лучше в щелку забейся и спи до утра.
Ах, какой у хозяйки пушистый ковер!
Ты же толк понимаешь в пушистых коврах?
Там спокойно дремать и уютно грешить.
Понимаешь, бессмысленно – просто сгореть:
нам и так слишком мало отмерено жить,
чтоб отчаянно рваться на верную смерть.
Неужели такая наивная ты?
Неужели не видишь коварства огня?
Он заманит тебя из твоей темноты
(он когда-нибудь к смерти заманит меня).
Обожжет мои крылья… Но душу не тронь!
Горьким эхом растаешь в сквозной пустоте…
Почему ты все время летишь на огонь?
– …Потому что мне страшно одной в темноте.

«Я пишу Вам из города листьев опавших…»

Я пишу Вам из города листьев опавших
и спешу сообщить, что последний листок
у дороги прилег, словно путник уставший,
и нечаянно умер…
А может, не то
я хочу написать Вам из осени ранней…
Я хочу рассказать, как в холеных садах
наливаются яблоки спелым желаньем,
словно девичьи груди желаньем стыда.
Из избушки лесной, забинтованной снегом,
я пишу Вам о том, как мне плохо без Вас,
как сейчас я повисла б на шее с разбега,
целовала и гладила бы целый час
Ваши мягкие волосы, жесткие руки…
Я пишу Вам из долгой полярной зимы.
Я пишу Вам, мой милый, из нашей разлуки.
Отвечайте из лета, где встретимся мы.

«Из разлуки и тьмы, из погасшего дня…»

Из разлуки и тьмы, из погасшего дня
мы придумали МЫ из тебя и меня.
Математик-таксист зря не тратил слова,
наше мы разделил без остатка на два.
Твое грустное ТЫ в переулок скользнет,
язычок темноты тебя в щеку лизнет.
А меня отдают в мой заплаканный дом,
где меня узнают после счастья с трудом.
Вот они говорят обо мне за стеной,
что теперь сотворят с непутевой со мной;
может, двери запрут, зарешетят окно,
мою радость сотрут темнотой, тишиной.
А когда все уснут в нашей спальне большой,
будет раненой птицей тянуться душой
из решеток, сетей
к твоим светлым краям,
к половинке твоей
половинка моя…

«Это было не яблоко, был виноград…»

Это было не яблоко, был виноград…
Как Венера своей безупречною статью,
я тебя поманила изгибом бедра
сквозь дрожащее кружево красного платья.
Это было не яблоко, был виноград…
Ты губами срывал наше первое счастье.
Удивленно застыл потревоженный рай,
ощутив глубину человеческой страсти.
И античный твой тополь лоза обвила,
положив свои кисти на сильные плечи.
Прикрывая сплетённые наши тела,
нас хранил над Эдемом склонившийся вечер.
Я хочу умереть, не дожив до утра,
чтоб остаться навек бесконечно желанной.
Мой любимый! Как сладко, как больно, как странно…
Это было не яблоко – был виноград.

«Запутанных дней тесьма – виток за витком – с клубка…»

Запутанных дней тесьма – виток за витком – с клубка.
Я жду от тебя письма, я жду от тебя звонка…
Лишь два сумасшедших дня из звёздной колоды карт
ты вытянул для меня, хмельной синеокий март.
И мне положил на грудь, там, слева, где сердца стук.
Попробуй теперь забудь тепло твоих сильных рук.
Попробуй теперь усни, когда тебя рядом нет!
Похожие тянут дни клубок проходящих лет.
А помнишь – в глазах азарт и наш затяжной полёт?!
Да был ли он, месяц март?.. Растаял, как синий лёд…

«Улыбнулась тихо и устало…»

Улыбнулась тихо и устало:
Бог свидетель, это – не судьба.
Убирала волосы со лба
аккуратно, словно вытирала
капельки растаявшего снега,
что с собой с мороза принесла.
Вдруг сказала, словно пролила:
Я люблю другого человека…
А потом – как стрелочка к нулю
на приборе на пределе чувства:
я люблю… а может, не люблю
никого… О, Господи, как пусто!
Я люблю… а может… я не знаю…
Душу белым выметет метель.
Ночь такая серая, сырая,
рваная, как в поезде постель.

«Сон разноцветный – колдун многоликий!..»

Сон разноцветный – колдун многоликий!
Месяц достал золотую юлу.
Вкусом своей переспевшей клубники
манит тебя, словно мой поцелуй.
Манит, заманит, а после – обманет,
бросит бродить по рассветной росе,
станет кружить в тополином тумане
на карусельном своём колесе.
Радость моя! Я тебя нагадала,
ты мне написан теперь на роду —
в грешную ночь на Ивана Купалу
ведьмой полночной тебя уведу.
Сладким дыханием склею ресницы,
заворожу, зацелую всего!..
Будешь в отместку когда-нибудь сниться
суженым-ряженым на Рождество…

«Горизонт перекошен гримасой грозы…»

Горизонт перекошен гримасой грозы,
и всего через миг оглушит и ослепит,
и намокшим коттоном колени облепит.
Побежит по щекам – не заметишь слезы.
Как на плахе, стою на краю тротуара,
отрекаюсь от липкой мирской шелухи.
Этот дождь, этот гром, как небесная кара
за плохие стихи и другие грехи.
Я молю небеса. Кто-то смотрит оттуда,
протирая платком запотевший глазок.
И ему я кричу, что я больше не буду.
И прошу мне поверить в последний разок.
Как целуют края у святейшей одежды,
дождь глотая, клянусь никогда не грешить…
А вода вымывает остатки надежды
из моей перепуганной насмерть души.

«Ливень завернул тяжелые шторы…»

Ливень завернул тяжелые шторы,
занавес скрыл мое солнце и счастье.
Как из кувшина коварной Пандоры,
льются на землю грехи и напасти.
Льются на землю бронхит и ангина,
в лужах скандалы и ложь пузырятся
словно моторные лодки, машины
в мутном потоке по улице мчатся.
Словно шампанское пьяною пеной,
льется на землю вода дождевая.
Город в шампанском стоит по колено.
Я, сердобольная, переживаю:
градин осколки цветы покалечат…
Так неожиданно и долгожданно
ты из дождя мне выходишь навстречу
мокрый,
любимый,
холодный,
желанный…

«Имя Господне затаскано всуе…»

Имя Господне затаскано всуе,
вера не та и пророки не те.
Сгорбленный старец устало рисует
профиль планеты на черном холсте.
Пьяное яблоко грешного древа,
звездных лампад удивленный огонь.
И непутевая девочка Ева
к счастью доверчиво тянет ладонь.
Милая девочка, как безыскусно,
просто звучат роковые слова:
– Ну-ка, попробуй, Адам, это вкусно…
Господи, кругом идет голова!..
Праведный гнев, наказанье Господне
и искупления тягостный груз —
это потом, а сегодня…
Сегодня
первого грешного радостный вкус.
Господи… Яблоки зреют до срока.
Сладкие росы дрожат на листах.
Теплая капелька терпкого сока
на не целованных спелых устах.
Святости мерой и грешности мерой
ныне и присно во веки веков —
таинство счастья и таинство веры,
имя Господне и имя Любовь.

«Мне так странно – я больше тебя не люблю…»

Мне так странно – я больше тебя не люблю.
Это так очевидно, хотя и печально:
на термометре столбик стекает к нулю
беспощадною правдою ртути зеркальной.
На термометре справа – печальная ртуть.
На термометре слева – все выше и выше
красный столбик ползет, и досадно чуть-чуть,
что печальная ртуть его больше не слышит.
Справа – плач панихиды, а слева – салют,
только это уже ничего не изменит.
Нелюбимый! О, как я тебя НЕ ЛЮБЛЮ!..
И не надо мне голову класть на колени…

Вечер

Этот вечер бесконечен, как душистая сигара.
Этот вечер безграничен, как упорство дурака.
Этот вечер покалечен, как разбитая гитара.
Этот вечер изувечен, словно рваная строка.
Этот вечер так отглажен, словно свадебное платье.
Этот вечер так наивен, словно первая любовь.
Этот вечер так отважен, словно сказочный солдатик.
Этот вечер так радушен, словно бывшая свекровь.
Этот вечер разговорчив, как подвыпивший прохожий.
Этот вечер неразборчив, как кобель соседский Нунций.
Этот вечер перекошен, словно зеркало в прихожей.
Этот вечер хрупок очень, как фарфоровое блюдце.
Этот вечер так реален, словно роспись на подносе.
Этот вечер театрален, как цветок бумажный в вазе.
Этот вечер мелодичен, словно стон Каварадосси.
Этот вечер прозаичен, как гаишники на трассе
Этот вечер так безветрен, так беззвезден и безлунен
словно опера «Аида» в доме отдыха на танцах
Этот вечер тих, как ужас. Этот вечер глух, как бубен,
экзотичен, словно Пушкин в переводе на китайский.
Он добротно-безупречен, словно китель довоенный,
Этот вечер быстротечен, словно летний отпуск в Гаграх.
Этот вечер так безгрешен, как невинно убиенный.
Этот вечер так не нужен…
Ты устал.
Ты хочешь спать.

«Не стерпится, не слюбится – не жди…»

Не стерпится, не слюбится – не жди,
чужие никогда не станут ближе.
Зарядит осень частые дожди
и день на день, как бусинки, нанижет.
И будут эти бусинки к лицу
всем женщинам с печальными глазами,
которым к обручальному кольцу
в комплекте их когда-то навязали.
Не стерпится, не слюбится – не верь:
под телевизор вечера немые,
а в полночь уведут дороге две
вразлет, как параллельные прямые…
Почти друзья, любовники, враги.
Почти беда, похожая на счастье.
Порвалась нитка – бусинки стучатся.
Не стерпится, не слюбится – беги!

«Вы помните, как в рамочке окна…»

Вы помните, как в рамочке окна
был нарисован краской акварельной
дождь?..
Лист кленовый – крест нательный
в кирпичных складках прятала стена
чужого дома.
Таяли сердца снежинок первых.
Помнится, как снится,
та девушка, похожая на птицу,
с растерянною грацией птенца.
Вы помните?
Дождинки на щеке как слезы…
Боже, как она летела!
Неловко, удивленно и несмело.
Осталось только перышко в руке.
Стреляйте же, она еще видна,
сквозь небеса просвечивает тело.
Сквозь черный бархат светится луна —
стреляйте же, пока не улетела.
Вы помните? О, как она летела!
Вы тяжело дышали на бегу.
Вот эта птица – белая на белом,
забрызганном рубинами, снегу.

«Шел с другой он, а я горевала…»

Шел с другой он, а я горевала,
убивалась, дуреха, зазря.
Целовала его, миловала
теплым ветром по вольным кудрям.
Мой соколик, потешь свою душу!
Я не стану тянуть удила,
я свободы твоей не нарушу —
подожду, я ведь дольше ждала.
Ветру вольному – вольная воля,
нагуляется – слаще любовь.
Первым снегом покроется поле —
за невестою тройку готовь.
А с другой – что б там ни было, было,
мой ты, мой! Не уйти от судьбы.
Ведь она тебя так не любила!
Да и ты её так не любил…

«Догулялась над быстрой рекой…»

Догулялась над быстрой рекой
до озноба, до горькой беды —
ведь у губ его привкус такой!..
Как у талой весенней воды.
Речка полная – пей, не хочу! —
с ледоходом до самых краёв.
Поцелует – с обрыва лечу
в непутёвое счастье моё.
Полетели вишнёвые дни
лепестками в прохладный поток.
Мне бы всю мою жизнь изменить!..
Всю бы реку – на счастья глоток…
А у глаз его отблеск такой!..
Как влекущего, в искрах, огня.
И беду – словно щепку рекой.
Потому что он любит меня.

«…ах, не надо, не ревнуй, не тревожь!..»

…ах, не надо, не ревнуй, не тревожь!
Позабыла я о нём вспоминать.
Он закончился во мне, словно дождь,
а на утро лишь туман-пелена.
Позабыла, словно детскую корь,
даже корочка на сердце сошла.
Шрамик крохотный – была эта хворь.
У кого ж такая хворь не была?!
Дело прошлое: состряпала борщ,
угощала, привечала, ждала…
Только знаешь, он прошел, этот дождь.
За ночь вымыл тротуар добела.
Так отмыл, что не отыщешь следов
ни от горечи былой, ни от лжи.
А у нас с тобою будет любовь.
Настоящая. Одна на всю жизнь…

«…из тысяч чужих сердец…»

…из тысяч чужих сердец
я слышу твоё на стук.
На шею – кольцо из рук,
детдомовкой льну – ОТЕЦ!
Не знаю, кто виноват,
что лучшие годы – врозь.
Ты видишь меня насквозь.
Понятное дело – БРАТ.
Губами коснусь седин,
пусть небо тебя хранит!
Ведь ты мне по крови СЫН,
роднее родной родни.
От холода смертных стуж
укрою тебя собой.
Сын, брат, и отец, и муж…
Пожалуйста, стань судьбой!..

«Как из приюта бездомных щенков…»

Как из приюта бездомных щенков,
старые книги беру на развале
по три рубля, что тихонько позвали
жалобным взглядом своих корешков.
Рваный Есенин, истерзанный Блок,
я их к груди прижимаю, как мама.
Кто зачитал их до этого срама?
Старая книжка – бродячий щенок…
Мне уж породистых не потянуть,
пусть золоченым своим переплетом
мнимым величием манят кого-то.
Разве в обложке сверкающей суть?..

«Расправляю крылья белы…»

Расправляю крылья белы.
Словно снежный вихрь поднялся,
оттолкнулась, полетела —
догоняй! А ты остался.
Как снежинка стало тело
легким, точно невесомым.
Ты смотрел, а я летела
по-над речкой, по-над домом.
Ты смотрел, а я летела,
ты кричал мне: не разбейся!
А в ответ тебе звенело:
Ты засмейся! Ты засмейся…
Ветер эхо прочь относит.
Ты кричал, чтоб я вернулась.
Кто-то снизу камень бросил
и попал… И я проснулась…
Наяву под снегом белым,
под ногой, скрипит дорога.
Провожала – вслед смотрела:
Возвращайся, ради Бога!
Пусть усталым, пусть не целым,
пусть не скоро – не печалься.
Ты летел, а я смотрела.
Не разбейся! Возвращайся!

«Завтра будет зима. Ах ты, Господи, как это странно …»

Завтра будет зима. Ах ты, Господи, как это странно —
мы с тобою зимой не встречались еще никогда.
Завтра будет зима, и мои позапрошлые раны
ярко-белым своим забинтуют твои холода.

Завтра будет зима – снег уже приготовился падать,
обнаженные лужи стыдливо уходят под лед.
Завтра будет зима… Ты же сам понимаешь, так надо,
чтобы завтра – зима. И она непременно придет.

Завтра будет зима. Ей навстречу – холодные тени,
опускаются сумерки серым газетным листом.
Завтра будет зима, только это уже не изменит
ни того, что прошло, ни того, что случится потом.

«Жизнь – стремительная птаха…»

Жизнь – стремительная птаха…
У меня в окне
тает, тает лунный сахар
В чёрной глубине.
Там ещё осталась малость
подсластить слегка.
Всё, о чём давно мечталось,
скрыли облака.
А луна, известно, лгунья,
вот её игра:
новолунье, полнолунье,
черная дыра
в обрамленье звёздных строчек
манит в даль свою.
Только ты не плачь, сыночек,
баюшки-баю…
Это просто ночь такая
темная пришла.
В чёрном небе след растает
белого крыла…

«День прожит так, как будто спет…»

День прожит так, как будто спет
на ноте «си» – легко и звонко,
и голос тоненький ребенка
закончит бережно куплет.
Но за мгновенье до того,
как станет этот день вчерашним,
мне очень холодно и страшно
за эту прожитость его.
Здесь завтра не разбудит свет
ослепших окон взгляд погасший.
Мне очень холодно и страшно,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.