# Собака, которая спасла мир

Росс Уэлфорд

Подружившись с эксцентричной учёной на пенсии, одиннадцатилетняя Джорджи и её приятель Рамзи становятся объектами испытаний в новом захватывающем эксперименте: создании трёхмерной версии будущего в виртуальной реальности. В это же самое время становится известно, что каждой собаке в мире угрожает смертельная болезнь. Спустя несколько дней вирус становится опасным и для людей. А тут любимый пёс Джорджи, мистер Мэш, заболевает. Но это только начало истории… Росс Уэлфорд – звезда современной фантастики для детей. Его книги отмечены такими наградами, как The Awesome Book Award, и занимают первые строчки рейтингов Amazon. «Собака, которая спасла мир» – это необыкновенный квест с самыми высокими ставками, где путешествие во времени сильно отличается от того, каким вы его знаете. Для среднего школьного возраста.

THE DOG WHO SAVED THE WORLD

Text copyright © Ross Welford 2019

Translation © 2021 Translated under licence from HarperCollinsPublishers Ltd

The author asserts the moral right to be identified as the author of this work.


Иллюстрации Анастасии Кривогиной


© Зиганшина Е., перевод, 2021

© Кривогина А., иллюстрации, 2021

© Издательство АСТ, 2021

## Уитли-Бэй, недалёкое будущее

На стене моей спальни висит постер в рамке, который подарил мне на день рождения папа. Я вижу его каждое утро и каждый вечер, так что знаю наизусть.

> СОБАЧЬИ МУДРОСТИ

> Не доверяй тому, кто не любит собак. Если то, что тебе нужно, находится глубоко, продолжай копать, пока не найдёшь. Не кусайся, если рыка достаточно. Люби людей, невзирая на их недостатки. Встречай каждый день, виляя хвостом. Будь смелым, несмотря на свой размер. Учись новым трюкам, несмотря на свой возраст. Если у кого-то плохой день, молчи, сядь рядом и нежно ткни его носом.

Всё это правда. Каждое слово. Как я выяснила прошлым летом, когда миру едва не настал конец.

## Знакомство

Леди и джентльмены, мальчики и девочки, позвольте познакомить вас с (барабанная дробь…):

> Мистером Мэшем:

> Собакой, Которая Спасла Мир!

Я люблю его больше всех на свете. Знаю, это звучит сурово по отношению к папе и Клему, но я думаю, они поймут, особенно после того, что случилось тем летом.

Мы не знаем точно, сколько ему лет, как он стал бродяжкой или даже какой он может быть породы. У него лохматая шерсть – серая, коричневая и белая – и свисающие кончики ушей. Морда у него милая и любопытная, как у шнауцера, глаза большие и добрые, а хвост сильный и виляющий по любому поводу, как у лабрадора.

Другими словами, он мешанина из пород. Когда мы забрали его из приюта Сент-Вуф, викарий сказал, что я могу сама дать ему имя, так что я сказала «Мешанина», но, поскольку он мальчик, он стал мистером Мэшем.

Мистер Мэш: мой самый лучший, очень глупый друг. Его язык слишком велик для пасти, так что мистер Мэш часто просто вываливает его наружу, отчего вид у него становится ещё более бестолковый. Он совершенно не умеет различать, съедобный перед ним предмет или нет, так что ест всё подряд. Что, в свою очередь, означает, что он страдает от, как это называет викарий, «пускания ветров».

Мягко сказано. «Тихий ужас», – говорит папа.

«Отвратительно», – говорит Джессика, но он ей всё равно никогда особо не нравился.

Без мистера Мэша миру мог бы прийти конец.

Серьёзно.

## Часть первая

### Глава 1

Шесть часов тёплого летнего вечера. Мы с Рамзи Рахманом таращимся на задний вход в развлекательный центр «Испанский Город», не решаясь постучаться. Мистер Мэш только что сожрал эскимо, которое кто-то уронил на тротуар, и теперь облизывается: он не прочь полакомиться ещё одним. Даже деревянную палочку слопал.

В белой стене перед нами – массивная стальная дверь в два человеческих роста, одна из тех, которые настолько велики, что в них врезают ещё одну дверь нормального размера. В середине нормальной двери – кажущейся здесь совершенно не к месту – приделан металлический дверной молоток, который прекрасно смотрелся бы на двери особняка с призраками. Молоток зелёный, в форме головы оскалившегося волка.

Мистер Мэш смотрит вверх, на волчью голову, и щерится, но рычать не рычит.

За углом, на набережной, прогуливаются мужчины в шортах с детьми в колясках; по береговой дороге, рокоча, проезжают машины с затемнёнными окнами; а по велосипедной дорожке катаются люди на великах из бесплатного проката. Рамзи тычет меня в бок и кивает на старшую сестру Саскии Хеннесси в одних только бикини, шлёпанцах и мурашках, шагающую к пляжу со своими друзьями. Я опускаю голову: не хочу, чтобы меня узнали.

Небо над нами ярко-синее, каким бывает ближе к вечеру, а погода такая жаркая, что даже чайки укрылись в тени. Рамзи, как обычно, пританцовывает от радостного волнения, и я чувствую, что должна его успокоить.

– Рамзи, – терпеливо говорю я. – Мы просто навещаем пожилую леди. Она, скорее всего, одинока и хочет угостить нас чаем со сконами или чем-то таким. Показать фотки своих внуков. Мы немного побудем вежливыми, а потом сможем уйти на все четыре стороны. Это не приключение, если только ты не очень странный человек.

Рамзи смотрит на меня взглядом, в котором читается: «Но я и есть очень странный человек!»

Наконец я поднимаю волчью голову – шарниры у неё прямо на челюстях – и ударяю ею о дверь один-единственный раз. Резкий стук отдаётся куда более громким эхом, чем я рассчитывала, и Рамзи подпрыгивает.

Его глаза сияют от волнения, и он шепчет мне:

– Чай, сконы и приключение!

Доктор Преториус, должно быть, поджидала нас, потому что стоило мне постучать, как мы услышали скрежет нескольких открывающихся задвижек, и дверь с очень удовлетворительным скрипом распахнулась. (Я вижу, как улыбается Рамзи: он был бы очень разочарован, если бы дверь не заскрипела.)

Теперь, чтобы его восторг стал полным, должен был бы раздаться раскат грома, а вспышка молнии – осветить доктора Преториус в длинной чёрной мантии, произносящую: «Приветствую вас, смертные» или что-то в таком духе.

Вместо этого кругом по-прежнему ярко, солнечно и даже ни чуточки не пасмурно, а на докторе Преториус – длинной и тонкой, как кошачий хвост – тот же суконный пляжный халат, что был сегодня утром, когда мы встретились.

Она говорит лишь:

– Привет, – со своим гортанным американским акцентом. Только это: «Привет».

Потом она поворачивается и идёт внутрь помещения, похожего на огромный тёмный склад. Своей пушистой седой причёской и стройным тёмным телом она напоминает мне волшебную палочку.

Она проходит несколько шагов, прежде чем остановиться и повернуться к нам с Рамзи.

– Ну? Чего ждём? Последнего поезда в Кларксвилл? Заходите. И псину заводите, раз уж притащили.

На противоположной стороне захламлённого склада обнаруживается узкая металлическая лестница, ведущая к платформе с перилами. Доктор Преториус не ждёт, чтобы посмотреть, идём ли мы следом, так что я оглядываю пыльное помещение с высокими потолками, в котором мы оказались. Тут стоят коробки, кирпичи, мешки с цементом, приставные лестницы, доски, маленькая бетономешалка, кожаный диван, приподнятый с одного конца, и строительный контейнер с щебнем. Есть и всякие другие вещи: лошадиное седло, автомобильное сиденье, барные стулья, велотренажёр, здоровенная кофемашина для эспрессо и что-то размером с колесо от старинной кареты, лежащее на боку и полуприкрытое пыльным синим брезентом.

Рамзи тычет меня в спину и указывает на это.

– Пс-ст. Глянь на этот коптер-дрон!

Я, конечно, слышала про коптеры-дроны и смотрела на Ютубе ролики, как люди их испытывают и всё такое, но в жизни ни разу не видела. Я думаю о том, как Клем обзавидуется, если узнает, что я увидела такой раньше него. Потом я вспоминаю: мне нельзя никому рассказывать, что я была здесь.

Доктор Преториус говорит:

– …мой зелёный молоток-волк – нравится он вам? Это называется патина, или вердигри. Означает «зелень Греции» со старофранцузского. Это карбонат меди, появляющийся из-за того, что медь окисляется на солёном воздухе. Прямо как Статуя Свободы. Но вы же знали это, не так ли?

Мы ничего не говорим, просто идём следом за ней по лестнице, то и дело с любопытством оборачиваясь на склад и то, что могло быть – или, что вероятнее, не быть – коптером-дроном.

Доктор Преториус останавливается на вершине лестницы и оборачивается.

– Не так ли?

– Ну да. Конечно, – отвечает Рамзи, воодушевлённо кивая.

– Лжец! – рявкает она и мотает длинным коричневым подбородком в его сторону. Я замечаю, что седой ореол её афро-кудряшек дрожит, когда она говорит, и замирает, когда она замолкает. – Какова химическая формула карбоната меди?

Бедный Рамзи! Уголки его губ опускаются. Он, конечно, умный, но не настолько умный.

– Эм… эм…

Доктор Преториус снова поворачивается и шагает по металлическому пролёту, полы пляжного халата развеваются за её спиной.

– CuCO3, – бросает она через плечо. – Чему вас вообще учат в этой вашей школе, а? Всё самоуважение да глобальное потепление? Ха! Давайте, не отставать!

Мы семеним за ней следом, когти мистера Мэша клацают по металлическому полу.

У пары двойных дверей в центре длинной изогнутой стены доктор Преториус останавливается и поворачивается к нам лицом. Она глубоко вдыхает, а потом заходится в приступе кашля, который длится будто целую вечность. В какой-то момент она едва не сгибается пополам, надрывно кашляя. Это немножко портит драматичность момента, но потом она прекращает, так же резко, как и начала, и выпрямляется. Её лицо немного смягчается.

– А! Нечего так пугаться, приятель. Я просто старею, вот и всё. Как тебя зовут?

– Р-Рамзи. Рамзи Рахман. Мэм.

Уголок её рта приподнимается, и она хмыкает.

– «Мэм»? Ха! Что ж, с манерами у тебя получше, чем у меня, дружище. Пригласила вас к себе, даже толком не познакомившись. Значит, у нас тут Рамзи Рахман и…?

– Джорджина Сантос. Джорджи, если кратко. – Я не говорю «мэм». Не могу быть такой же невозмутимой, как Рамзи.

– Окей, Джорджи-если-кратко и Рамзи-мэм. Это была моя небольшая проверочка, ясно? Но с этого момента никакого вранья, ага? С этого момента я вам доверяю. Вы рассказали кому-то, куда пошли?

Мы с Рамзи мотаем головами и говорим хором:

– Нет.

– Не-е-е-ет, – протягивает она, снимает очки с толстыми линзами и нагибается, чтобы поглядеть на нас странными бледными глазами. – Значит, мы договорились?

Мы оба киваем, хотя я совсем не уверена, что знаю, о чём именно мы договорились.

– Договорились, – одновременно отвечаем мы ей.

Явно удовлетворённая, доктор Преториус поворачивается и распахивает обе двери со стоном:

– Ну разве не шикарно? Мы с вами договорились! Добро пожаловать в будущее, мои маленькие синички! Ха-ха-ха-ха-а-а! – Её смех напоминает арпеджио, каждое новое лающее «ха» звучит выше предыдущего, под конец переходя на громкий визг.

Рамзи ловит мой взгляд и ухмыляется. Если доктор Преториус притворяется сумасшедшей, она явно переигрывает. Вот только… мне кажется, она не притворяется.

Мистер Мэш тихонько поскуливает. Он не хочет заходить в эти двери, и я прекрасно его понимаю.

### Глава 2

Я очень старалась понять, когда это всё началось. И под «этим всем» я имею в виду «Купол Будущего» доктора Преториус, взрыв автодома, собачий мор, выигрыш в миллион фунтов… всё. И я думаю, началось это с мистера Мэша.

> Не доверяй тому, кто не любит собак.

Это первый пункт на моём постере с Собачьими Мудростями. Знаю, это звучит несколько категорично, так что я добавила некоторые исключения:

> 1. Люди (тётушка Рамзи по имени Нуш, к примеру), выросшие в странах и культурах, где собаки не домашние любимцы. Так что это не совсем их вина.

> 2. Почтальоны и курьеры, на которых нападали собаки, хотя на самом деле это вина хозяев, которые не выдрессировали своих собак как следует.

> 3. Люди с аллергией. Я вынуждена это сказать из-за Джессики. Подробнее о ней расскажу позже.

Но, если не считать этих исключений, я считаю, что это довольно дельное правило. Собаки просто хотят быть с нами рядом. Вы знали, что собаки жили бок о бок с людьми практически с тех самых пор, как мы появились на земле? Поэтому-то и существует выражение «лучший друг человека». (Под «человеком» понимаются и мужчины, и женщины, и дети, конечно.)

Я родилась, мечтая о собаке. По крайней мере, так папа говорит. Он вспоминает, что моими первыми словами были «Давайте заведём собаку?» Думаю, он шутит, но мне нравится делать вид, что это правда.

Рядом с постером на стене моей спальни висят несколько фотографий знаменитостей с их собаками. Мои любимые – это:

• Робби Элс и его пудель.

• Джи-Топп и его (очень милый) чихуахуа.

• Президент Америки и её немецкий дог.

• Наш король со своим любимым джек-рассел-терьером. (Я однажды встречалась с королём, когда была младенцем, ещё до того, как он стал королём. Собаки с ним, правда, не было.)

• Старая королева со своими корги.

В общем, в конце концов мы завели собаку. Это случилось в марте прошлого года, вскоре после того, как к нам переехала папина девушка, Джессика. (Совпадение? Не думаю.)

Я знала, что папа что-то затевает. Пару раз ему звонил его друг Морис, который раньше был викарием, а теперь управляет собачьим приютом Сент-Вуф на Истборн-Гарденс. Это-то не странно, но каждый раз, отвечая на звонок, папа стал говорить: «А, Морис! Секундочку» – и выходить из комнаты, а один раз вернулся с такой широкой ухмылкой, что лицо у него едва ли не треснуло. Конечно, я даже не смела надеяться.

Я спросила Клема, но он тогда уже начал перемещение в свою комнату, также известную как Подростковая Пещера (теперь он переместился туда практически полностью). Он пожал плечами и – справедливости ради – собака всегда была моей мечтой, а не моего брата. Всё, что не воняет бензиновым двигателем, Клема не интересует.

Не сметь надеяться ужасно, ужасно тяжело, когда надеешься как сумасшедший. Я смотрела на календарь на стене – «12 месяцев лапочек-щенят!» – размышляя, заведём ли мы одного такого, и выстраивая свои предпочтения в список, который хранился у меня в тумбочке.

> 1. Золотистый ретривер (прекрасно ладит с детьми).

> 2. Кокапу.

> 3. Шоколадный лабрадор.

> 4. Немецкий дог (они огромные, знаю. «Лучше уж лошадь купить», – говорит папа).

> 5. Бордер-колли (оч. умные, нужно много дрессировки).

Я даже пыталась понять, что происходит в папиной голове. Это было примерно так: «Джессика переезжает к нам, Клем взрослеет, Джорджи это всё не нравится, значит, надо завести ей собаку».

А я и не возражала. А потом… как-то в пятницу я вернулась домой и зашла на кухню, а там стоял папа. Он сказал: «Закрой глаза!», но я уже слышала собачье поскуливание за дверью.

Я никогда в жизни не была так счастлива, как когда папа открыл дверь в гостиную, и первым, что я увидела, стал мохнатый шар, так сильно виляющий хвостом, что вместе с ним тряслась вся задняя половина его тела. Я упала на колени и, когда пёс лизнул меня, немедленно, бесповоротно влюбилась.

Папа забрал его из Сент-Вуфа, и мы не знали, сколько ему лет. Викарий (который разбирается в таких вещах) подсчитал, что ему примерно пять. И ни на кого из списка моих любимых пород он не походил.

Так что я составила новый список, вписав первым пунктом «дворняжки».

Всё это длилось один месяц. Двадцать семь дней, если точнее. Двадцать семь дней чистого счастья, а потом всё закончилось. Испорчено Джессикой, которую я изо всех сил стараюсь полюбить – безуспешно.

### Глава 3

Проблема была не в Мэшевом «пускании ветров».

Лично я могла с этим смириться. Хотя иногда от запаха слезились глаза, долго он не держался. Нет: дело было в Джессике, на все сто процентов.

Началось всё с кашля, потом она стала хрипеть, потом на руках у неё появилась сыпь. Оказалось, у Джессики аллергия.

– Ты что, не знала? – завопила я, и она покачала головой. Хотите верьте, хотите нет, но она просто никогда не бывала в достаточно близком контакте с собаками, чтобы выяснить, что она гиперчувствительна к их шерсти, или слюне, или чему там ещё. А может, это развилось у неё во взрослом возрасте. Не думаю, что она притворялась: не настолько она плохая.

Ладно, я думала так – время от времени. Но когда у Джессики случился приступ удушья, после которого она была вся вымотана, а волосы у неё взмокли от пота, мы поняли, что мистера Мэша придётся вернуть.

Наверное, это необычно, когда лучший и худший день твоей жизни разделяет всего месяц, особенно учитывая, что мне тогда было всего десять.

Я прорыдала целую неделю, а Джессика всё повторяла, что ей очень жаль, и пыталась обнять меня своими костлявыми руками, но я была в ярости. Я и теперь иногда в ярости.

Мистер Мэш вернулся в Сент-Вуф. И единственный плюс – это то, что он по-прежнему там. Викарий говорит, что я могу приходить к нему, когда захочу.

Я стала волонтёром в Сент-Вуфе. Официально я ещё слишком мала, но папа сказал, что убедил викария «отойти от правил».

На самом деле, это был не единственный плюс. Второй плюс состоял в том, что в Сент-Вуфе была целая куча собак, и все они мне нравились.

Но больше всех я любила мистера Мэша, и именно из-за него – пятнадцать месяцев спустя – мы с Рамзи и встретили доктора Преториус.

### Глава 4

Было утро, около девяти часов, и над берегом висел прохладный туман. На пляже были я, Рамзи, мистер Мэш и две другие собаки из Сент-Вуфа.

Я спустила мистера Мэша с поводка, и он сбежал по ступенькам и поскакал по песку к воде – как обычно, пытаться съесть белые гребни маленьких волн. Рамзи держал уродца Дадли, которого нельзя отпускать с поводка, потому что у него нулевая реакция на зов, то есть когда его зовёшь, он не подходит. Однажды Дадли добежал до самого маяка и, вероятно, убежал бы и дальше, если бы не прилив.

Так что мистер Мэш бегал по берегу, Дадли рвался с поводка, а Салли-Энн, лхасский апсо, весьма неохотно обнюхивала каменные ступени. Салли-Энн была в Сент-Вуфе «постоялицей», и я искренне считаю, что к остальным тамошним собакам она относится чванливо, как герцогиня, которой приходится останавливаться в дешёвом отеле.

У подножья ступеней стояла высокая пожилая леди, прядь за прядью прятавшая пышные седые волосы под жёлтую резиновую шапочку для плавания. Я ткнула Рамзи в бок.

– Это она, – шепнула я. – Из Испанского Города. – Тогда мы ещё не знали её имени и даже не разговаривали с ней, хотя оба видели её раньше.

Мы замялись на верхних ступенях. Пожилая леди натянула плавательные очки, сбросила длинный пляжный халат и зашагала по песку к морю. Был прилив, так что идти ей было недалеко, но мы успели удивлённо её поразглядывать.

Её слитный купальник сочетался с ярко-жёлтой шапочкой, и на его фоне её длинные ноги и руки – насыщенного тёмно-коричневого цвета – казались ещё темнее. Двигалась она уверенно, но медленно, и не остановилась, когда вошла в воду, а просто продолжила идти, пока море не стало доходить ей до пояса, а потом нагнулась вперёд и начала размеренно плыть к бую, находившемуся метрах в пятидесяти.

В том, что произошло примерно пятнадцатью минутами позже, был виноват мистер Мэш. К этому времени мы с Рамзи уже гуляли по пляжу. Мы увидели, как пожилая леди выходит из воды и возвращается к своим вещам. Она выглядела несколько пугающе, и мне не хотелось проходить мимо неё к ступенькам, так что мы остались у воды.

Понятия не имею, что в жёлтой плавательной шапочке показалось мистеру Мэшу хоть немного съедобным, но он вдруг побежал по пляжу туда, куда пожилая леди её сбросила, и схватил шапочку в зубы.

– Эй! Ты! А ну не трогай! – завопила леди, и я тоже побежала.

– Мистер Мэш! Фу! Фу! Брось! – закричала я.

– Отдай это мне! – только и успела воскликнуть пожилая леди. Потом Мистер Мэш прыгнул на неё, не выпуская из пасти плавательной шапочки, и женщина упала на песок, стукнувшись запястьем о ступени. Я услышала какой-то скрежет, и пожилая леди вскрикнула от боли.

– Мне так жаль, мне так жаль! Он просто хотел поиграть! – выкрикнула я, и леди села прямо. К её мокрой коже там, где она упала, прилип песок. Она потирала запястье, а бестолковый дворняжка позади неё медленно жевал плавательную шапочку.

На запястье у неё были огромные часы, такие со стрелками и цифрами, и она смотрела на них. Потом женщина подняла их, чтобы продемонстрировать мне длинную царапину на стекле циферблата.

– Твой пёс сделал это, – сказала она. – И какого дьявола он делает с моей купальной шапочкой?

– Мне ужасно жаль. – Это, в общем-то, было всё, что приходило в голову. Мне хотелось просто убежать.

Рамзи тем временем заламывал руки и переминался с ноги на ногу, будто ему нужно было в туалет. Рот у него от страха превратился в тоненькую ниточку. Его тощие ноги дрожали, отчего гигантские школьные шорты тряслись. Дадли на поводке потявкивал от восторга, а Салли-Энн сидела неподалёку, глядя в противоположную сторону, будто пыталась игнорировать творящееся вокруг безобразие.

Женщина внимательно посмотрела на меня, вставая на ноги и натягивая длинный суконный пляжный халат, доходивший ей до щиколоток.

– Повезло тебе, что мои часы не разбились, – сказала она мне странным низким голосом с американским акцентом, а потом добавила: – Это же вас двоих я видела пару недель назад, не так ли?

Я кивнула.

– Я… Мне очень жаль, что так вышло с вашим запястьем. С ним всё в порядке?

– Нет, конечно, не в порядке. Оно дьявольски болит, а на стекле моих часов здоровенная царапина.

– Мне очень жаль.

– Да, да, да, ты уже говорила. Я поняла. Тебе жаль. Господь, псина собирается съесть эту проклятую штуковину целиком? Выглядит, будто к этому и идёт. – Её огромная афро-причёска подскакивала, когда она говорила. Женщина вытянула жилистую шею, чтобы поглядеть на меня, и я вроде бы пискнула от удивления, когда увидела её необычные бледные глаза: кажется, я никогда раньше не видела темнокожего человека с такими глазами, так что не таращиться было трудно. Я с усилием отвела взгляд, переводя его на мистера Мэша.

– Прекрати, мистер Мэш! – Я попыталась вытянуть шапочку из собачьего рта, но она оказалась безнадёжно испорчена. – Мне так жаль! – снова воскликнула я. А потом: – Брось это, Дадли, – велела я Дадли, потому что он держал в пасти дохлую чайку. Кругом царил какой-то хаос.

Пожилая леди надела очки с толстыми линзами, а потом сложила тощие руки на груди. Кожа у неё была тонкая, как бумага. Женщина оглядела меня с ног до головы.

– Сколько тебе лет? – прорычала она.

– Мне одиннадцать.

– Хмф. А этому мистеру Мадриду? – Она ткнула большим пальцем в сторону Рамзи, по-прежнему беспокойно перескакивавшего с ноги на ногу. На нём была чёрная футболка с эмблемой «Реал Мадрида», хотя – насколько я знаю – он не болеет за эту команду. Это не настоящая форма, как у футболистов: она произведена «Адидас», хотя, думаю, ему всё равно.

– Ему десять, – ответила я.

– И пять шестых, – вставил Рамзи, смутившись. Он в нашей параллели самый младший.

На лице пожилой леди появилась тень улыбки: один уголок рта слегка приподнялся, только и всего. Тогда я не знала, что привыкну к этому выражению. Она повращала запястьем и поморщилась.

– Пять шестых, а? Значит, ты большой парень? – Она глубоко вдохнула через нос, как будто решала, что сказать дальше.

– Мне ужасно не хочется сообщать обо всём этом куда следует, – сказала она, глядя на море, а потом стрельнула глазами в мою сторону, будто проверяя, как я среагирую. – Знаете – украденная шапочка, потенциально серьёзное ранение, повреждённые часы, неконтролируемая собака…

– Ох, он вовсе не некон…

– Как я уже сказала, мне не хочется сообщать об этом. Это такая морока. Но вы двое могли бы мне помочь. – Она повернулась к нам лицом и упёрлась длинными руками в узкие бёдра. – Испанский Город знаете?

– Конечно. – Я указала на большой купол в отдалении.

– Ага, конечно, знаете. Приходите туда сегодня вечером в шесть, и мы сможем забыть обо всём… этом. И смотрите не рассказывайте никому.

Рамзи кивал как дурак, но это всё потому, что его тётушка Нуш, с которой он живёт, суперстрогая в вопросах хорошего поведения. Я думаю, она ему вынесла последнее предупреждение или что-то в этом духе, так что он на всё согласен. А вот я…

Я приподняла руку и сказала:

– Слушайте, не хочу показаться грубой, но вы сказали «не рассказывайте никому», а мы вас не знаем, и…

Она немигающе уставилась на меня, огромные очки словно увеличивали её бледные глаза.

– Это правило, милочка, и я знаю, что ты его знаешь: если едва знакомый тебе взрослый просит сохранить что-то в тайне от твоих мамули с папулей, это никогда ни к чему хорошему не ведёт.

Я кивнула, мечтая, чтобы она перестала пялиться, но сама отвести глаза была не в силах.

– Это железное правило, – сказала она. Я снова кивнула и сглотнула. – Которое я прошу вас нарушить.

Она помолчала, давая нам переварить услышанное.

– Увидимся вечером в шесть.

Она повернулась, одним движением подобрала свои сандалии и жёлтую пляжную сумку и зашагала вверх по ступеням. Потом оглянулась.

– Преториус. Доктор Эмилия Преториус. Приятно познакомиться.

Мистера Мэша рядом со мной стошнило кусками плавательной шапочки. После этого он опять начал её жрать. (Позднее я добавила плавательную шапочку к всё удлиняющемуся списку вещей, которые мистер Мэш слопал.)

– Что думаешь? – спросил Рамзи, глядя пожилой леди вслед.

Я поразмыслила, а потом указала на его футболку.

– Много ли леди её возраста смоглибы распознать форму «Реал Мадрида»? – сказала я, впечатлённая. – Плюс – мистеру Мэшу она очень понравилась.

Что означало: я была готова дать ей шанс.

### Глава 5

И вот, вечером того же дня, мы были здесь, в Испанском Городе.

– Ха-ха-ха-ха-а-а! – снова хихикает доктор Преториус, и я правда не думаю, что она притворяется. Я думаю, она просто в приподнятом настроении.

За двойными дверями темно – в смысле, полностью темно – пока доктор Преториус не рявкает:

– Свет в павильон! – и высоко-высоко над нами на тонких металлических балках, пересекающих купол крест-накрест, зажигаются яркие точечные светильники.

Мы стоим в просторном круглом помещении без окон. Стены здесь полностью – от пола до потолка – покрыты унылой тёмно-зелёной… пеной, наверное? Она выглядит пористо, хотя прикоснуться я не решаюсь. Потолок и пол матово-чёрные, а в центре комнаты стоит одинокий шезлонг: старомодный, с красно-белой полосатой тканью. И всё.

Мы находимся внутри купола Испанского Города – напоминающего мечеть здания, возвышающегося на набережной Уитли-Бэй – и он огромный.

– Нравится? – спрашивает доктор Преториус, гордо обводя рукой темноту, и её голос эхом отдаётся от обширной пустоты.

– Ага! – отвечаю я, а Рамзи кивает, но не успеваю я договорить, как она поворачивается и сверлит меня взглядом.

– Лгунья! Как тебе может это нравиться? Ты понятия не имеешь, что это. Я вас предупреждала: вы должны говорить мне правду и только правду! Попробую снова. Нравится?

– Эм… – Я не знаю, что сказать в этот раз, и мне страшно, что я ляпну что-то не то. Эта доктор Преториус довольно пугающая. На помощь мне приходит Рамзи.

– Честно говоря, доктор Преториус, – отвечает он, – нравиться тут особо нечему. Но я бы определённо назвал это впечатляющим. Изумительным. Эм… выдающимся.

– Ха! Ты учишься! Вот это другое дело. Ты много слов знаешь. Откуда ты, ребёнок? Я слышу не только северо-восточный акцент, так?

Рамзи мнётся.

– Ну, моей родной страны на самом деле больше нет. Была война, ну и…

– Я поняла, ребёнок. Все мы ищем дом, а? Что ж, вот это мой. Добро пожаловать в мою лабораторию! Сюда. Держитесь стены. И… подождите-ка. – Она принюхивается. – Вы чуете… палёную резину?

– Простите. Это, эм… это мистер Мэш. У него небольшая, эм… проблема с пищеварением.

Доктор Преториус прикрывает лицо ладонью и произносит приглушённым голосом:

– Да что ты говоришь!

Она смотрит на мистера Мэша, а потом бросает взгляд на дверь, как будто подумывает его выгнать, но всё же не выгоняет. От этого она нравится мне немного больше.

Мои глаза привыкли к мраку, и мы следуем за леди по круглой комнате. Она отдёргивает плотную зелёную штору, и перед нами предстаёт узкий дверной проём, в который мы все трое, плюс мистер Мэш, втискиваемся.

– Свет в зал управления!

Зажигаются сине-белые лампы дневного света, освещая длинную комнату с белой плиткой на полу и стенах. Здесь стоят разделочные столы, раковины, большой холодильник, плита с восемью конфорками и чёрный железный гриль. Очевидно, раньше здесь была кухня ресторана.

Вдоль одной стены, над деревянным столом, располагаются три огромных пустых компьютерных монитора и здоровенная клавиатура с разноцветными клавишами – примерно такая у нас в школе в техлаборатории. И всюду – на каждой полке, на каждой поверхности – лежит бесконечно много всяких… штук. Коробки с проводами, запчасти, крошечные инструменты, рулоны клейкой ленты, паяльник, ящики с болтами и гвоздями и целый набор лицевых щитов, шлемов, перчаток и очков для игр виртуальной реальности. Некоторые из них пыльные и выглядят довольно старыми. Я читаю написанные на них названия: Google, Vis-Art, Apple, Ocean Blue, Samsung… Часть из них я узнаю, но большинство – нет.

На алюминиевой столешнице лежат компьютер и монитор – старый, прошлого века, с вываливающимися деталями, будто кто-то уронил его и не потрудился подмести. Честно говоря, думаю, тут вообще никогда не подметали: всё помещение выглядит довольно запущенно.

Под столом находятся несколько шкафчиков, в которых – я так думаю – скрываются сами механизмы компьютеров. Там мигает несколько огоньков, но я не слышу ни звука – ни даже гудения.

На столешнице рядом с раковиной лежат деревянная доска с буханкой хлеба в упаковке, масло и сыр плюс гора грязных чашек. Мистер Мэш уже нашёл какие-то крошки и теперь обнюхивает пол в надежде обнаружить ещё.

Доктор Преториус устраивает своё длинное тело в компьютерном кресле на колёсиках, поправляет очки и печатает что-то на клавиатуре, отчего средний монитор оживает.

– Извините за бардак, – говорит доктор Преториус, но её голос вовсе не кажется извиняющимся.

Её пальцы щёлкают и клацают по клавиатуре, а на экране прокручивается страница за страницей. Два других монитора загораются, и на них мелькают картинки, слишком быстро, чтобы разглядеть, прежде чем остановиться на изображении пляжа.

Это движущееся изображение, с трёх разных углов, по одному на каждом мониторе.

Я смотрю на Рамзи, молчавшего с тех пор, как мы вошли. Он таращится на мониторы, разинув рот.

– Не волнуйтесь, ребятишки, – говорит доктор Преториус за нашими спинами. – Дальше будет лучше. Вот. – Она держит в каждой руке по велосипедному шлему и ждёт нашей реакции. – Ну, давайте надевайте, – наконец говорит она. – Проверьте, чтоб они сидели хорошо, и застегните покрепче: крепче, чем вы обычно носите.

В каждое ухо доктор Преториус суёт нам по наушнику-капельке. Она помогает нам с ремнями и пряжками, поправляет и подтягивает, пока Рамзи не говорит:

– Ай! Слишком туго!

– Дышать можешь?

– Да.

– Значит, не слишком туго. Окей – за мной. Пёс останется тут. – Она уводит нас из зала управления обратно в павильон, и мы встаём спинами к пенистой зелёной стене.

Я смотрю вниз и только сейчас осознаю, что мы стоим на какой-то тропе, которая огибает весь круглый пол вдоль стены. Сам пол – огромный диск, наполненный… чем? Я нагибаюсь, чтобы присмотреться.

– Миллиметровые матово-чёрные шарикоподшипники, – говорит стоящая со мной рядом доктор Преториус. – Целые миллиарды, на полметра в глубину. По ним можно ходить, ничего страшного. Они плотно уложены, не утонете.

Она встаёт перед нами, проверяя шлемы и наконец опуская приделанную к каждому как лицевой щиток изогнутую стальную решётку. Решётка оказывается у нас над глазами.

– Это генератор 3D, – объясняет доктор Преториус. – Будет ярковато, но вы привыкнете. Также вы, скорее всего, почувствуете небольшой дискомфорт на коже головы, но об этом не стоит беспокоиться.

Рамзи говорит:

– Это же как трёхмерная комната в Диснейлэнде!

У меня складывается впечатление, что этого говорить не стоило, хоть я и не уверена. Доктор Преториус медленно моргает и глубоко вдыхает через нос, будто раздумывая над ответом. Наконец она произносит:

– В яблочко, сынок. Только это гора-аздо лучше. Это игра, которая изменит мир. Окей, идёмте сюда.

Она подводит нас к шезлонгу. Ходить по шарикоподшипникам странно, будто по мягкому гравию.

– Когда программа запустится, – говорит доктор Преториус, – пол под вами начнёт немного двигаться. Это может показаться странным поначалу, но вы привыкнете. – Она поворачивается и возвращается в зал управления, задёргивая за собой штору и с громким «бух» закрывая дверь. В ухе у меня раздаётся какой-то треск, а потом я слышу её голос: – Готовы? Окей – запускаю!

Лишь тогда я осознаю: я понятия не имею, что творю. Я просто без вопросов делала, как она велит, натягивала странный велосипедный шлем, вставала на пол, сделанный из крошечных шариков, под огромным тёмным куполом, пока снаружи прогуливаются и едят мороженое люди, и…

У меня появляется в точности такое же чувство, как в тот раз, когда я впервые каталась на американских горках. Мне, наверное, было около шести. Я была с папой, и мы сидели в самой первой вагонетке. Мы только что медленно въехали на первый крутой подъём, и только когда мы добрались до вершины, я посмотрела вниз и осознала, что нахожусь куда выше, чем мне бы хотелось.

Пять минут назад – даже меньше! – я стучалась в большие двойные двери молотком в виде волчьей головы, а теперь собираюсь испытывать какую-то новую… что? Игру? КТО эта женщина?

Я в ужасе. Как, думаю я, я вообще оказалась тут?

– Рамзи? Мне это не нравится. – Я протягиваю руку и стискиваю ладонь Рамзи, а потом кричу: – Стоп! – а потом ещё громче: – СТОП!

Слишком поздно. Точки света на потолке гаснут, и всё погружается во тьму.

### Глава 6

На том самом месте в Испанском Городе, где мы теперь стоим, был – ещё совсем недавно – ресторан, хотя внутрь я никогда не заходила. Годами ранее тут был танцевальный зал, потом дискотека с кафе и игровыми автоматами; снаружи располагалась постоянная ярмарка с аттракционами, над которой возвышался огромный белый купол, и всё вместе называлось Испанским Городом.

Мой дедуля, который вырос здесь и только потом переехал с бабулей в Шотландию, говорит, что помнит древние дребезжащие американские горки, сделанные из дерева и железа, которые все называли «русские горки». К 1990-м, однако, Испанский Город пришёл в почти полную негодность и, очевидно, оставался в таком состоянии много лет.

Отремонтировали его всего несколько лет назад, и теперь никакой ярмарки тут нет, как и русских горок. Но кафе-мороженые снова появились, а с ними несколько ресторанчиков – пафосных и дорогих, вроде чайной Полли Данкин, при виде которой дедуля поджимает губы и начинает горячиться: «Да вы шутите! Такие деньги за чайник чая! Вот когда я был ребёнком…» и так далее.

Король как-то посещал Испанский Город, ещё до того, как стал королём. Я была младенцем, и у нас есть фотография – я, мама и король, который будто бы улыбается мне, хотя на самом деле это просто угол фото такой. На самом деле он улыбался чему-то другому. Эта фотка у нас висит в коридоре в рамке.

В общем, прошлой зимой ресторан под куполом закрылся. Никто не знал почему. Мама Саскии Хеннесси работала там официанткой, и в один прекрасный день ей позвонили из ресторана и сказали, что она там больше не работает. Но… ей дали уйму денег, они всей семьёй съездили во Флориду, купили себе новенькие ноутбуки, а миссис Хеннесси потом устроилась в чайную Полли Данкин.

Та же история произошла со всеми, кто работал в этом ресторане, если верить Сасс.

Вчера: людный ресторан. Сегодня: в фургоны загружают столы и стулья. Через неделю: приезжают строители с кувалдами и контейнерами.

С улицы всё выглядит по-прежнему. Но никто не знает, что происходит внутри. Точнее, никто не знал – пока мы с Рамзи не встретили доктора Преториус.

Как-то раз, перед октябрьскими каникулами, мы с Рамзи возвращались домой со школы, и я рассказывала ему про всё это и про встречу с королём, размышляя вслух, что же здесь такое строят, и тут он просто подошёл к типу в оранжевой куртке и каске, катившему тачку с кирпичами и обломками дерева мимо больших задних дверей Испанского Города.

– Простите, сэр, а что тут происходит? – спросил его Рамзи, и я поёжилась от неловкости. («Сэр»!) Мистер Спрингэм, наш учитель, говорит, что у Рамзи «нет фильтра ситуации», он с кем угодно готов завести беседу.

Мужчина, казалось, обрадовался передышке.

– Без понятия, сынок. Недурственный был ресторан, и на тебе – весь разломали! Оченно жалко, как по мне. Глянь-ка… – Он указал на огромный кусок блестящего камня в своей тачке. – Роскошный кусманище итальянского мрамора, так-то. Возьму-ка я его себе, пожалуй. Из него выйдет вот такой садовый стол!

– Так… что там вместо этого будет? – спросил Рамзи. Мужчина снял каску, вытер лоб предплечьем и поглядел на купол.

– Не знай, сынок. Какая-то музыкальная или киностудия, небось. На той неделе туда кучу навороченных штук привезут. Знаешь: светильники да прожекторы, компьютеры и всякое такое. – Он кивнул на пожилую леди в каске, присевшую на корточки и изучающую этикетки на выстроенных штабелем серебристых канистрах, напоминающих огнетушители. Она оглянулась и пристально уставилась на нас. Я не узнала её – поначалу.

– Ладненько, ладненько. Некогда мне с тобой трепаться. А то вон старая доктор Как-там-её обозлится. – Он подхватил тачку и продолжил работу.

Рамзи повернулся ко мне.

– Видишь? Всего-то и надо что спросить!

Когда мы уходили, я оглянулась и увидела, что пожилая леди – высокая и худая – встала и по-прежнему смотрит на нас. Я отвернулась. Через несколько метров я опять решилась посмотреть за спину, и она по-прежнему смотрела на нас, и я почувствовала себя так, будто меня поймали на каком-то дурном поступке.

Я узнала её: я видела её на пляже несколько раз, она купалась. Даже зимой.

То, что она там строила, тоже было огромным. В серебристых канистрах я узнала жидкую сварку: папа использует такую в своей автомастерской, но у него есть всего одна. У пожилой леди же было порядка двадцати.

Я снова оглянулась, и тут что-то произошло. Взгляд? Связь? Не знаю, но у меня появилось отчётливое ощущение, что она смотрела на нас не просто так. Кажется, она даже улыбнулась себе под нос, довольная чем-то, или, может, я это себе вообразила.

### Глава 7

Теперь же в кромешно-чёрном Куполе изогнутый металлический щиток перед моими глазами без предупреждения озаряется ослепительным сине-белым светом – настолько ярким, что мне почти больно. Я щурюсь и, когда свет становится приглушённее, передо мной начинают вырисовываться фигуры. За считаные секунды длинные тонкие шесты превращаются в пальмы, а тёмный пол становится белым, на моих глазах трансформируясь в тропический пляж.

И я имею в виду настоящий пляж: не какой-нибудь там зернистый жёлтый пляж в виртуальной реальности с корявой графикой через громоздкие очки. Это гораздо, гораздо более реалистично, чем я когда-либо видела на любом устройстве.

Я отпускаю руку Рамзи, и он восхищённо выдыхает:

– Ого-о-о-о-о!

Перед нами стоит шезлонг, но теперь по обе стороны от него простирается широким полумесяцем кремово-белый песок, обрамлённый пальмами и ведущий к покрытому рябью бирюзовому океану в нескольких метрах впереди.

Я поворачиваюсь на 360 градусов. Иллюзия идеальна. Я поднимаю голову, и на голубом небе обнаруживаются облачка, а на горизонте виднеется серое облако потемнее.

Потом я замечаю звуки: бриз; шелест пальмовых листьев на ветру; плеск небольших волн; рычание старого мопеда, проезжающего где-то в отдалении. Позади раздаётся гнусавая музыка. Я оборачиваюсь и вижу хижинку-бар с напитками, откуда музыка и доносится. За прилавком стоит улыбающийся бармен. Я улыбаюсь ему и приветственно машу рукой.

Он машет в ответ. Его движения совершенно не дёрганые, хотя рука становится чуточку пиксельной, и его обрамляет едва заметный тёмный контур.

«Ладно, – думаю я. – Это весьма неплохо – нет, даже лучше, чем весьма неплохо, это превосходно, но, знаете…»

Не хочу показаться скептичной и испорченной, но я ведь и раньше играла в игры виртуальной реальности. Эта хороша и определённо лучше, чем в Диснейлэнде, но… что ж, зачем делать из этого такую тайну?

– Тут весьма неплохо! – говорю я вслух, снова оглядываясь по сторонам.

– Весьма неплохо? – кричит доктор Преториус мне в наушник, отчего я подпрыгиваю. За несколько секунд я почти забыла, что на самом деле нахожусь внутри огромного тёмного купола в Уитли-Бэй. – Весьма неплохо? И это всё, на что ты способна? Весьма неплохо? – Её обычно глубокий голос превращается в визг.

– Я… Извините. В смысле, это превосходно. Это…

– Потрогай песок! Давай – он не укусит! Потрогай песок!

Я приседаю, протягиваю руку к песку и тихонько пищу от восхищения. Видите ли, я знаю, что под моими ногами полуметровый слой крошечных металлических шариков. Но касаюсь я не их. Я касаюсь…

Песка. По крайней мере, ощущения именно такие.

Песчинки струятся между пальцами. Я ахаю и слышу, как доктор Преториус гортанно усмехается.

– Это лучше, чем «весьма неплохо», не так ли?

Я киваю.

– Да. Это… это идеально!

– Ха! Не совсем, но всё равно спасибо. Потрогайте песок ещё раз и пощупайте хорошенько.

Я протягиваю руку и набираю ещё горсть песка. Рамзи делает то же самое и говорит:

– Он… холодный? Разве он не должен нагреться на солнце?

– Хмф, – отвечает доктор Преториус, и мы слышим клацанье клавиатуры. – А теперь?

Внезапно песок сделался теплее.

– Не слишком тёплый? – спрашивает она, и я мотаю головой, не в силах вымолвить ни слова от удивления.

– Что за…? – Я смотрю на Рамзи: на лице у него гримаса чистого ужаса. – Джорджи! Сзади!

Я резко разворачиваюсь и визжу. Примерно в пяти метрах от нас щёлкает гигантскими клешнями, задрав подёргивающийся хвост над спиной и надвигаясь на меня, скорпион размером с кофейный столик.

### Глава 8

До сих пор скорпионов я видела только на картинках и по телику. Они не водятся – чему я очень рада – на северо-восточном побережье Англии. Но я точно знаю: они не больше ладони и обычно ядовиты.

Этот скорпион напоминает мне огромного блестящего чёрного с красным оттенком лобстера с длиннющим членистым хвостом, задранным над спиной. На конце хвоста расположен тёмно-оранжевый шарик с длинным остриём. Клешни у скорпиона как у краба, и он зловеще щёлкает ими, семеня вперёд, а потом вбок на восьми своих членистых ногах. Я вижу небольшие несовершенства: он становится слегка размытым по краям, когда движется, как помахавший мне бармен.

К сожалению, знание, что это скорпион из виртуальной реальности, не уменьшает моего страха.

– Доктор Преториус! – кричу я. – Рамзи!

Рамзи остолбенел от ужаса, и всё, что я слышу, – это бормотание доктора Преториус:

– Ох, да в самом-то деле, опять он.

Существо делает два проворных шага в мою сторону, и я в отчаянии пытаюсь его пнуть. К моему удивлению, моя нога касается его клешни. Я чувствую, что ударила его ступнёй – но он всё равно продолжает приближаться. Не думая, я бегу по пляжу подальше от скорпиона, теперь поднявшегося на ноги. Кажется, глаз у него нет: вместо них на его макушке какие-то бугры, напоминающие чёрные блестящие половинки футбольного мяча, и всё же они как будто смотрят прямо на меня.

Я замечаю странное чувство во время бега: не совсем такое, как когда бегаешь по песку. По ощущениям, я скорее бегу по крошечным металлическим шарикам, двигающимся под моими ногами, хотя сейчас меня больше интересует, как бы убраться от здоровенного чёрного скорпиона подальше.

– Доктор Преториус! Что это такое? – воплю я. Рамзи схватил шезлонг и швыряет его. Целится он метко, но шезлонг пролетает прямо сквозь скорпиона, будто он призрак.

– Ц-ц. Не волнуйтесь, – говорит доктор Преториус мне в наушники скорее раздражённо, чем обеспокоенно. И добавляет: – Что ж ты за мелочь… – но мне кажется, она обращается к скорпиону.

Мы с Рамзи вдвоём отступаем дальше по пляжу, но скорпион продолжает надвигаться, делая два-три шажка по песку за раз.

Потом, без предупреждения, он размыкает клешни, поднимается на своих членистых волосатых ногах и начинает нестись на меня. Я поворачиваюсь, чтобы бежать, запинаюсь и падаю лицом в песок, и в тот самый миг щиток перед моими глазами темнеет.

Кругом воцаряется тишина.

Когда несколько секунд спустя свет в Куполе снова зажигается, я по-прежнему нахожусь в центре павильона, тяжело дыша. Рамзи стоит на коленях рядом с перевёрнутым шезлонгом на том месте, где до этого был скорпион. Доктор Преториус выходит из зала управления и идёт к нам по мелким стальным бусинам, светясь от восторга, пока я моргаю и пытаюсь отдышаться.

– Добро пожаловать в МСВР – мультисенсорную виртуальную реальность, детишки! И поздравляю – вы первые в мире люди, испытавшие это. – Она хлопает в длинные ладоши и качает головой, и ореол её седых волос подрагивает. – Почти готово, – говорит она. – Почти готово!


Мне всё ещё не хватает дыхания после встречи с гигантским скорпионом. Доктор Преториус замечает это и добавляет:

– Ой, дорогуша. Прости за Бастера! Он вроде бага в системе. Нужно мне с этим как-то разобраться. Он бы тебя не ранил. – Потом уточняет: – По крайней мере, мне так кажется, ха!

Мы с Рамзи сидим на длинном столе в зале управления, пока доктор Преториус яростно колошматит по клавиатуре, будто играет в «убей крота». Перед каждым из нас двоих стоит банка какой-то газировки и печенье из пачки. Если Рамзи разочарован – я-то обещала ему домашние сконы – он этого не показывает, запихивая в рот ещё два печенья. Мистер Мэш у нас под ногами обнюхивает пол в поисках упавших крошек.

Доктор Преториус говорит, не глядя на нас:

– Вы – клац-клац-клик – просто сидите тут – клик-клик-ХРЯСЬ – и через минутку я освобожусь – щёлк-щёлк-ХРЯСЬ-ХРЯСЬ – вот же проклятье! Нет, это я не вам. А, дьявол с этим: потом разберусь. – Она бьёт по клавиатуре в последний раз и поворачивается к нам на вращающемся кресле. – Это всё этот проклятый скорпион. Бежит впереди паровоза. Его даже не должно было там быть.

Мы с Рамзи киваем, будто понимаем всё, что она говорит.

Следует немного неловкая пауза, прежде чем доктор Преториус спрашивает:

– Так каково было в трёхмерной комнате в Диснейлэнде?

Она практически выплёвывает эти слова и опять поворачивается к клавиатуре, будто ей всё равно, что мы ответим, хоть это явно не так.

– Там было круто, – начинаю я, но потом решаю идти на попятную. – В смысле, круто – это, наверное, сильно сказано. Было хорошо. Очень хорошо. Довольно хорошо. В смысле, наверное, бывает и лучше. Это… – Я тараторю и даже сама не понимаю, с чего вдруг.

Меня выручает Рамзи.

– А вы знаете трёхмерную комнату? – спрашивает он доктора Преториус более непринуждённо.

– Знаю ли? Немного. – Она делает вид, что ей плевать.

Мы с Рамзи обмениваемся взглядами. По какой-то причине мне кажется, что она знает её больше, чем немного, но я не знаю почему.

– Я просто писала для неё код, вот и всё, – говорит она. – Программу, которая её создаёт. Графику, аудио… вот это вот всё. Громоздкие очки, которые нужно надевать. Трёхмерная комната с тропическим лесом… что ж, она была для меня как ребёнок. Ребёнок, который так и не вырос.

Внезапно доктор Преториус поднимается на ноги, и её голос становится громче, слова льются потоком:

– Помните песок, который вы трогали? Помните, как вы могли его почувствовать – хотя на его месте не было ничего? – Я киваю. – И скорпион – когда ты его пнула, твоя нога коснулась его, ага? Ты почувствовала это. Но когда ты, – она указывает на Рамзи, и он подпрыгивает, – бросил в Бастера шезлонг, и он пролетел насквозь? Вас это удивляет?

– Да? – медленно произносим мы оба. В смысле, я правда удивлялась этому, но эта была лишь маленькая толика всего удивления, которое я испытала за последние десять минут.

Доктор Преториус берёт велосипедный шлем, который был на мне, и переворачивает. Его внутренняя поверхность усеяна крошечными металлическими пупырышками.

– Всё, что мы видим, и слышим, и трогаем, обрабатывается мозгом. Без мозга ничего бы не было. Это понятно?

Мы с Рамзи переглядываемся, неуверенные, к чему она клонит, но доктор Преториус даже не смотрит на нас.

– Но мозг можно обмануть. Оптические иллюзии, волшебные фокусы, дежавю – это всё обман мозга. Мы так делали с пещерных времён. А теперь есть это!

Она демонстрирует шлем как трофей, сверля нас взглядом.

– Это, друзья мои, величайшая иллюзия из всех. Или станет ей. Вот этот проектор, – она проводит пальцем по изогнутой металлической пластине, находившейся у меня надо лбом, – обманывает ваши глаза, заставляя видеть то, на что он запрограммирован. Больше никаких громоздких очков! Но вся разница состоит вот в этом. Вот эти узлы здесь, и здесь, и здесь… – Она указывает на маленькие металлические пупырышки на внутренней стороне шлема, которые касались моей головы. – Они отправляют сигналы в теменную долю, и…

– Постойте, – перебивает Рамзи. – Куда? – Я рада, что Рамзи здесь. В кои-то веки его привычка спрашивать обо всём на свете не раздражает.

Доктор Преториус, кажется, недовольна, что её прервали, но потом говорит:

– Ничего страшного. Мне целую жизнь пришлось учиться, чтобы это понять. Теменная доля – это часть мозга, которая отвечает за осязание, слух и другие чувства. С помощью точного программирования компьютер может отправить сигналы на эти узлы, а они, в свою очередь, отправят маленькие электрические импульсы к теменной доле, обманом заставляя мозг чувствовать, скажем, жар виртуального солнца. И это-то ещё не самое сложное. Вот песок куда коварнее: на самом деле почувствовать, как песчинки струятся сквозь пальцы? Это иллюзия высшего уровня. Я очень ею горда. Ещё печенья?

Я смотрю на неё пустым взглядом. Я всё ещё пытаюсь переварить услышанное, и печенье мне в этом не поможет. Рамзи, напротив, явно считает, что оно ещё как поможет, и берёт сразу два.

– Значит, когда я пнула этого… скорпиона, это был… обман мозга?

– Именно! В точности как песок. Программа обманула твой мозг, заставив поверить, что скорпион плотный, и твоя нога это почувствовала, прямо как твои руки чувствовали песок – хоть его там и не было вовсе.

– А когда я бросил шезлонг… – начинает Рамзи, плюясь крошками, – конечно, он пролетел сквозь скорпиона.

Доктор Преториус моргает.

– Сообразительный ребёнок. Хотя над этим я ещё работаю. – Тут она внезапно хлопает в ладоши и поднимается на ноги. – На сегодня достаточно! Мне нужно будет ещё много всего сделать, прежде чем всё будет готово.

– Вы хотите сказать, что работа ещё не закончена? – интересуется Рамзи, соскакивая со стола и хватая последнее печенье.

Больше она не говорит ничего. Мы с Рамзи и мистером Мэшем молча следуем за доктором Преториус из павильона вниз по металлическим ступенькам к пустой погрузочной площадке. Однако вместо того, чтобы идти к той двери, через которую мы вошли, пожилая леди разворачивается и открывает огромным старомодным металлическим ключом другую дверь.

– Короткий путь, – говорит она.

Дверь открывается в шумную галерею Испанского Города. Тут полно игровых автоматов и детских аттракционов, есть кафе-джелато (обычное кафе-мороженое, как по мне), дорогая закусочная с рыбой и картошкой и чайная Полли Данкин. У меня появляется чувство, будто мы вошли через секретный проход, хотя это была просто закрытая дверь.

Главная галерея всего в нескольких метрах перед нами, и мы начинаем проталкиваться через толпу, но потом мне приходится остановиться. Со мной взглядом встречается мама Сасс Хеннесси, только что принёсшая на столик снаружи закусочной тарелку с картошкой.

– Привет, Джорджи! – говорит она так, будто мы с Сасс лучшие подруги. Рамзи улыбается ей, хоть, кажется, они и не знакомы. – Рада видеть тебя, дружок. И, эм… – Она с любопытством смотрит на доктора Преториус, вероятно, пытаясь понять, кто это такая.

Я бубню:

– Здрасьте.

– Как дела в Сент-Вуфе, Джорджи? Саския всё время мне о нём рассказывает, – говорит мама Сасс, собирая со стола тарелки. Я уже тороплюсь к выходу и не отвечаю. В том, как она смотрела на доктора Преториус, было что-то, что меня встревожило.

Я могу ошибаться. Может, она знает, кто это. Может, доктор Преториус частенько сюда захаживает. Откуда мне знать?

Доктор Преториус выводит нас на оживлённую улицу.

– Приходите завтра в это же время. И не забывайте: это наш секрет! Вы ещё ничего толком не видели. – Она разворачивается и уходит обратно, и мы с Рамзи наблюдаем, как её седые волосы колышутся над толпой.

– Что ж. Это было вполне себе приключение, а, Джорджи? Эй, Земля вызывает Джорджи!

Я как будто далеко отсюда, таращусь на затемнённые верхние окна купола Испанского Города.

– Что она имела в виду, Рамзи? «Вы ещё ничего толком не видели…»

– Не знаю. Может, нам придётся тестировать какое-нибудь оружие или что-то такое: Битва с Гигантскими Скорпионами! Или…

– Нет. Мне так не кажется. Тут дело не в играх. Дело в чём-то другом.

Рамзи озадаченно прищуривается, глядя на меня.

– Ты ей не доверяешь? – спрашивает он.

Я раздумываю над этим.

Не доверяй тому, кто не любит собак.

Доктор Преториус нормально отнеслась к мистеру Мэшу. Точно нельзя сказать, что он ей не понравился. Она даже вытерпела его запашок. (Он устроил в зале управления то, что папа называет «настоящей газовой атакой», а она притворилась, что не заметила. Это было мило с её стороны.)

С другой стороны, мы познакомились с ней только утром, а она уже взяла с нас обещание молчать.

– Не знаю, – в конце концов говорю я Рамзи. – Но она явно что-то затевает.

– Ну, – отвечает он, – так давай выясним. Завтра в то же время. Это будет приключение.

Я улыбаюсь ему.

– Ладно.

Значит, решено. Мы доверяем ей – пока что.

И все сумасшедшие учёные сумасшедшие не просто так. Верно?

### Глава 9

Следующие несколько недель вечера после школы с доктором Преториус становятся нам даже привычными. Она никогда не звонит по телефону, и мы никак не можем с ней связаться, кроме как постучать в дверь молотком в виде волчьей головы в заранее назначенные день и время. Это всё очень «олдскульно», как с неприкрытым восторгом говорит Рамзи.

Внутри мы иногда тестируем новую среду МСВР. А иногда просто торчим в зале управления, заворожённо наблюдая, как пожилая леди программирует свой компьютер, чтобы он создавал новые миры, которые мы сможем исследовать.

Один раз у меня после тестирования болела голова, но недолго. И у Рамзи тоже. Доктор Преториус, кажется, не очень-то обеспокоилась и просто выдала нам по таблетке парацетамола.

(Кстати, под синим брезентом действительно оказался коптер-дрон. Как-то раз мы увидели его неприкрытым: одноместное сиденье в центре десяти реек, к каждой из которых прикреплены лопасти винта. Он явно самодельный: из него торчат провода, и сварка неровная, и одна часть обшивки под сиденьем сделана из согнутой крышки от жестяной банки из-под печенья МакВитис. Доктор Преториус заметила, что я пялюсь, и сказала: «Ага. Это мой следующий проект. И работает на солнечной энергии: неограниченная дальность».)

И всё время, пока мы внутри Купола, доктор Преториус продолжает напоминать нам, что мы «ещё ничего толком не видели». Что скоро она устроит Большой Эксперимент, но в чём он заключается, не скажет. Однако не выдали ли мы тайны, она то и дело проверяет, бросая что-то вроде:

– Никто не знает, ага? Вы двое – мои сообщники!

– Мы единственные трое людей, которые знают об этом – вот это шик!

И если всё это звучит немного зловеще, когда я об этом пишу, то на деле оно таковым не кажется. Как говорит Рамзи – так часто, что теперь это немного раздражает, если честно – для нас это огромное приключение.

Чтобы посещать доктора Преториус, нам приходится обманывать, чего я не люблю – но, как оказалось, мне не приходится собственно врать:


1. Я часто хожу в Сент-Вуф, плюс я староста в библиотеке, так что, бывает, задерживаюсь в школе.

2. Джессика нынче целыми днями пропадает на работе и до сих пор никогда не обращала внимания, что там у меня в школе.

3. Клем сдаёт экзамены и выбирается из своей Подростковой Пещеры, только чтобы выгрузить чайные чашки в раковину, так что он никогда ни о чём не спрашивает.

4. А папа – папа просто счастлив, если я счастлива. А я счастлива, значит – ура!


Рамзи приходится потруднее. Дело не в его папе: он водит грузовик и большую часть времени пропадает в разъездах. Дело в его жутковатой тётушке Нуш, с которой я виделась лишь раз. Она присматривает за Рамзи и двумя его младшими братьями и почти не говорит по-английски. Она суперстрогая. Рамзи приходится много врать. Обычно он говорит, что остаётся на дополнительные занятия.

– Рамзи, тебе всего десять. В школе нет никаких «дополнительных занятий».

Уроки закончились, и мы идём в магазинчик на углу. Школьные шорты Рамзи трепещут на ветру. Он выглядит немного пристыженно.

– Знаю, но она же не позвонит в школу и не проверит, так? Она и поздороваться-то едва ли сумеет. В общем – ты моя напарница. Просто чтоб ты знала.

– Вот спасибо! Значит, теперь ты меня в своё враньё втягиваешь?

– У меня нет выбора, Джорджи! Моя тётушка – это кошмар какой-то. Она меня заставляла GPS-трекер носить, пока я будто бы случайно его не сломал. Она бы его мне на телефон установила, если бы он не был таким ископаемым. – Он демонстрирует свой древний простенький телефон, который выглядит так, будто оказался тут прямиком из девяностых.

Мы уже дошли до магазина – его хозяин, Норман Два-ребёнка, подметает тротуар. Он сверлит нас взглядом и идёт за нами внутрь. (Он всех сверлит взглядом, не только нас. И Норман Два-ребёнка – не настоящее его имя. Просто все его так зовут из-за правила, что в его магазин могут войти не больше двух школьников разом: вдруг будут конфеты воровать или ещё что-нибудь. Он всегда кричит: «Норма – два рэбёнка за раз!» высоким голосом с сильным акцентом – мы никак не поймём каким.)

Рамзи пополняет баланс на телефоне, расплачиваясь пригоршней монет, при виде которой Норман что-то недовольно бурчит себе под нос.

Мне всегда немного жаль Рамзи. Наверное, всё дело в его огромных щенячьих глазах, и зубах, и ушах, и… что ж. Особо не думая, я снимаю свой значок библиотечного старосты и вручаю ему.

– Вот. Можешь сказать, что ты тоже в Библиотечном Совете. Хорошее оправдание для опозданий.

Он улыбается, демонстрируя кроличьи зубы.

– Спасибо, напарница!

– Только смотри, чтоб мистер Спрингэм его не увидел.

Рамзи прикалывает значок к своей выцветшей школьной рубашке.

– Давай не будем забывать, – говорит он, – что доктор Преториус пожилая и одинокая! Так что мы занимаемся благотворительностью! – и это полностью освобождает меня от остатков вины.

Мы направляемся в Испанский Город, как обычно.

Мы идём в Купол, как обычно, и доктор Преториус сидит за компьютером, как обычно.

Мы играем в игру в виртуальной реальности, как обычно.

Но потом, когда мы снимаем шлемы, доктор Преториус говорит кое-что необычное.

– Полагаю, вам интересно, что я такое затеваю, а?

Мы таращимся на неё. Конечно, нам интересно. Но никто из нас не может придумать, что спросить.

Она напоследок решительно клацает по клавиатуре, запуская визуализацию огромной римской арены с гладиаторами и колесницами, а потом разворачивается на кресле и пристально смотрит на нас.

В последующей тишине, пока мы ждём, что она скажет, я рассматриваю её старое, морщинистое лицо. Её небесно-голубые глаза пронзительные и чарующие, как и всегда, но её кожа кажется бледнее и серее, и я немедленно понимаю, что она имеет в виду, когда заходится кашлем и говорит:

– Возможно, мне не так долго осталось, ребятишки. Я веду битву со временем, и мне нужно кое-что закончить, прежде чем я… прежде чем я вас покину.

Рамзи хмурится.

– О-о. Вы переезжаете? – Я закатываю глаза. Даже я поняла, о чём она, но доктор Преториус реагирует иначе.

Она рявкает:

– Переезжаю? Ха! Мне что, правда сказать прямо, ребёнок? Я умираю. Неизлечимая болезнь сердца, с которой не в силах бороться лучшие доктора в стране. И прежде чем я откинусь, я должна знать, что не зря прожила жизнь, понятно?

Рамзи лишь мямлит:

– Ох, – и опускает взгляд на свои поношенные ботинки.

– Ага. Самое настоящее «ох». Вы ещё ничего толком не видели!

Вот опять эта фраза. «Вы ещё ничего толком не видели». Что такое грандиозное и важное она готовит?

– Скажу вам, ребятишки, это будет нечто невероятное. И вы первыми это испытаете.

Думаю, она хочет, чтобы мы восхитились, сказали «Ого!» или даже поблагодарили её, так что я так и делаю.

– Ого, – говорю я, но, кажется, не особо убедительно. Повисает несколько неловкая тишина, так что я задаю единственный вопрос, интересовавший меня всё это время.

– Почему мы?

Она улыбается своей волчьей улыбкой.

– Хотите знать? Хотите знать всю правду?

На такой вопрос есть лишь один ответ, хоть его последствия могут и не прийтись вам по душе. Я пожимаю плечом и говорю:

– Ну да.

Она отворачивается к клавиатуре и нажимает на клавиши, пока на мониторе не появляется несколько фотографий. Это спутниковые снимки улицы – Марин-Драйв, – ведущей в нашу школу. Ещё несколько щелчков – и мы видим фотки нас с Рамзи, снятые издали, но довольно чёткие. Фотографии сменяют друг друга: Рамзи в своём толстом великоватом пальто зимой, мы вдвоём катаемся на великах из бесплатного проката, я в красно-бело-синем костюме на школьном дне флагов мира… И так далее.

Первым с ноткой возмущения в голосе заговаривает Рамзи.

– Вы… вы за нами шпионили?

Должна сказать, это как-то нездорово.

– Ай, расслабься, ребёнок! Смотрите: что необычного на этих снимках?

Мы вглядываемся в них, но я ничего не замечаю (кроме, ясное дело, того, как это странно – когда тебя снимают без твоего ведома). В конце концов доктор Преториус говорит:

– Смотрите, народ – только вы двое сами по себе! Все остальные ребятишки с родителями, или с няньками, или ещё с кем. А вот этих двоих не подвозят домой на машине или такси.

Это, конечно, правда. Мы с Рамзи чуть ли не единственные, кто ходит домой самостоятельно.

– Это о многом мне сказало. А когда вы начали расспрашивать моего строителя? Я подумала: «Хм-м – любопытные ребятишки». Видите ли – детей нынче чертовски опекают. Они не играют на улице, их везде водят за ручку – но не вас двоих. Я видела вас на пляже с собаками этими, и как вы шли домой сами по себе. И, что ж… оказалось, вы именно те, кто мне и нужен. К тому же – вы не носите очков. Мультисенсорная виртуальная реальность требует практически идеального зрения.

– Значит… в тот день на пляже, когда мы встретились?.. – с подозрением спрашивает Рамзи.

– Всё вроде как подстроено. Ну, не считая моей купальной шапочки, которую сожрала ваша псина. Тут мне немного подфартило.

– А ваши часы? – уточняю я.

– Уже были поцарапаны.

– Запястье?

Она опускает глаза и выглядит слегка смущённой.

– Простите. – Она поднимает взгляд и видит наши шокированные лица. – Эй, не бросайте меня сейчас. Мы уже очень близко.

– Близко к чему? – спрашиваю я, не в силах скрыть нетерпение в голосе. Доктор Преториус прищуривается.

– Увидите. Доверьтесь мне, детки. Увидите. Время Большого Эксперимента почти пришло.

– Сегодня? – спрашивает Рамзи, всё ещё возбуждённый после того, как сбил вертолёт с жуткими враждебно настроенными инопланетянами.

Доктор Преториус не отвечает прямо. Она просто говорит:

– Дайте мне неделю, ребятишки. Одну неделю. Вы побываете там, где никто раньше не бывал. – Она отпирает дверь, ведущую в галерею Испанского Города и чайных. Я быстренько ищу взглядом маму Сасс Хеннесси и с облегчением осознаю, что её здесь нет. Я уверена, она видела меня уже несколько раз – и хоть она ничего не сказала, я всё ещё беспокоюсь, что она может это сделать.

Хотя, как выяснится, есть и более серьёзные поводы для беспокойства.

Потому что именно на этой неделе всё пойдёт наперекосяк.

Именно на этой неделе все узнают об эпидемии.

### Глава 10

Однако для начала я должна рассказать про Сент-Вуф.

Старая приходская церковь Святого Вулфрана и Всех Святых – всем известная под названием Сент-Вуф – это церквушка неподалёку от набережной, причём ветхая, с низенькой широкой колокольней. Вот только теперь это не церковь – по крайней мере, не такая, где есть прихожане, и хор, и свадьбы, и всякое такое. Теперь это просто здание в форме церкви. У него тяжёлые деревянные двери и вместе с мощными стенами из песчаника они неплохо справляются с тем, чтобы заглушить издаваемый двадцатью пятью собаками шум.

А ещё это моё самое любимое на свете место.

В первый раз я привела Рамзи в Сент-Вуф в начале последней четверти. Я хотела, чтобы он понял, о чём я всё время рассказываю (или, как он выражается, «бубню, утомляя всех до смерти» – спасибочки, Рамз).

Первое, что замечает только что прибывший в Сент-Вуф, – это шум: вой, лай, тявканье и сопение. Я люблю этот шум почти так же, как люблю второе, что тут замечаешь: запах. Я была в ужасе, увидев, что Рамзи прижал ладонь к носу.

– Вод эдо да, – прогнусавил он. – Ну и водь!

– Ты привыкнешь. – Сама я, честно говоря, уже почти не замечаю этого. Собаки и впрямь немного пахнут, но обычно это приятный запах: тёплый такой и древесный. И – забавно – лапы у них пахнут попкорном. Честное слово!

(Знаю, что собачье дыхание пованивает рыбой, и всецело подтверждаю, что их какашки пахнут просто отвратительно, но – простите за откровенность – а чьи нет?)

В общем, когда я заявилась сюда с Рамзи, было субботнее утро, как раз перед еженедельной уборкой, а именно в это время в Сент-Вуфе пахнет сильнее всего.

– Доброе утро, Джорджи! – сказал викарий. Мне он нравится: он довольно старый, лет семидесяти. Он такой худощавый, с густыми серыми волосами, напоминающий ирландского волкодава. В тот день на нём был просторный джемпер ручной вязки и перчатки без пальцев. Он сидел за длинным столом прямо рядом с дверью. – А это у нас кто, могу я полюбопытствовать? – спросил он, увидев Рамзи. Вот так вот он разговаривает. К этому привыкаешь.

Не дожидаясь, пока я отвечу, Рамзи щёлкнул каблуками ботинок и отдал честь.

– Рамзи Рахман к вашим услугам, сэр-р!

Викарий был несколько ошеломлён, но, опять же, так случается со многими, кто встречается с Рамзи впервые. Несколько секунд спустя он всё же отдал честь в ответ и улыбнулся.

– Добро пожаловать на борт, рядовой Рахман! Полагаю, ты пришёл помочь, э… сержанту Сантос? – Он снял очки и вытащил из-под мешковатого свитера незаправленный край рубашки, чтобы протереть их. Рамзи с энтузиазмом закивал.

– Чудненько! Высший класс! Рук много – и работа спорится, э? – Он снова надел очки и уставился на план на своём столе. – Ты на твоём обычном посту, Джорджи. Сначала уберитесь, потом подметите, и помните… – Он поднял вверх палец, в глазах у него мелькнуло веселье. Договорили мы хором:

– Всё, что делаете, делайте от души, как для Господа!

– Очень хорошо, Джорджи. Ну, вперёд!

Лицо Рамзи озадаченно вытянулось, когда мы отошли от стола.

– Что это была за фигня? – спросил он, достаточно громко, чтобы викарий мог услышать.

– Ш-ш-ш! Понятия не имею. Что-то из Библии. Викарию это нравится. Это даже забавно, и он…

– Постой. Он викарий?

– Был раньше. Он облачение не носит. Возьми-ка вон то ведро. Это у него была церковь.

Большую часть старых деревянных скамей убрали. Вместо них в центре находится вольер, присыпанный опилками. По бокам расположены будки. Тут довольно классно.

«На моём посту», – сказал викарий. Мне это нравится. Как будто четыре собаки в соседних вольерах на первом уровне на самом деле принадлежат мне. Моё имя написано на табличке вот так:

> Пост 4

> Субботний волонтёр: Джорджина Сантос

– и я чувствую крошечный укол гордости, хоть это всего лишь надпись от руки на белой доске.

Собаки на четвёртом посту – старожилы Сент-Вуфа, а тут обещают никогда и ни за что не «усыплять собак».

Многие приюты это делают. Если собаке не могут найти новый дом или отыскать её прежнего хозяина, то через несколько месяцев приходит ветеринар и…

Знаете что? От одной только мысли об этом мне грустно. Поэтому мне и нравится в Сент-Вуфе. Тут попытаются найти собаке дом, но если не смогут, тогда… собака станет постоянным жителем.

Я провела следующему за мной по пятам Рамзи экскурсию и просто не могла не придавать голосу важности, указывая на клетки и на висящие снаружи каждой таблички. Это довольно старомодно: на табличках от руки написаны списки дел – свежая вода (галочка, сделанная привязанным к верёвочке карандашом); ежедневное вычёсывание (галочка); проверка стула (галочка)… и так далее.

Что же касается самих собак…

> 1. Бен. Помесь джек-рассел-терьера с кем-то ещё, возможно, со спаниелем. Чёрно-бело-коричневый. Возраст – около шести лет. Частенько огрызается на посторонних, поэтому дом себе до сих пор не нашёл.

Бен осклабился на Рамзи, и тот попятился.

– Всё нормально, – заверила я его. – Он больше лает, чем кусается.

– Он ещё и кусается?

– Нет! Обычно нет. Один раз он меня легонько цапнул, но, думаю, это он играл.

Это явно не убедило Рамзи, и он старался не подходить близко, пока я меняла Бену воду, убирала специальной лопаткой какашки и кидала их в ведро, которое Рамзи держал на вытянутых руках.

> 2. Салли-Энн. Салли-Энн наша «постоялица», потому что её хозяйка, миссис Аберкромби, очень стара и часто находится в доме престарелых. Она коричнево-белая, очень пушистая и с вечным высокомерным выражением на приплюснутой мордочке. (Собака, конечно, а не миссис Аберкромби, хотя, если подумать, они довольно похожи.) Салли-Энн – чистокровная лхаса апсо.

> 3. Дадли. Коричневая помесь стаффа и бульдога, выглядящий пугающе, потому что у него не хватает пол-уха, плюс некоторых зубов, одного глаза и клочка шерсти на боку. Мы думаем, он как-то подрался, и теперь он очень робкий.

Дадли отпрянул от Рамзи, трясясь. Против меня он, однако, ничего не имеет, и я почувствовала себя чуточку самодовольно, когда он разрешил мне его погладить.

И наконец мой любимец:

> 4. Мистер Мэш. С ним вы уже знакомы, но в тот день он был особенно дружелюбен, махал хвостом и перекатывался на спину, подставляя пузико. Думаю, Рамзи это тоже подкупило.

Люди в Сент-Вуфе тоже очень милые. Они все старше меня, но не относятся ко мне как к ребёнку. Ну, не считая Саскии Хеннесси, которая тоже меня старше – на целых восемь месяцев, – а обращается со мной так, будто мне лет пять, хотя она только выгуливает собак и собственного поста у неё нет.

Я кое-откуда знаю (от Элли Макдональд из школы), что мама Сасс платит ей, чтобы она была волонтёром и выгуливала собак, что, на мой взгляд, ужасно странно. Если тебе платят – это не волонтёрство. Помимо этого, мне кажется, Сасс вообще собак не очень любит.

В тот день она стояла у жёлоба для какашек, когда мы с Рамзи вошли туда с ведром, и я почувствовала, что настроение у меня слегка испортилось.

Жёлоб – это широкий прямоугольный туннель, он ведёт к огромной яме на улице, в которую отправляются все собачьи отходы. Поднимаешь крышку люка и выкидываешь туда какашки, а следом добавляешь активатор, превращающий их в компост, который викарий потом разбрасывает по своему огороду. (Я только недавно об этом узнала. А мы столько лет ели выращенные им овощи. Фу.)

Можете себе представить: двадцать пять собак производят много какашек, и выбрасывать их в жёлоб – единственное, что мне не очень нравится в Сент-Вуфе, хоть из-за Рамзи я и старалась этого не показывать.

Сасс – крупная девочка, она наша одноклассница, но выглядит лет на пятнадцать. У неё уже оформилась фигура, плюс двойной подбородок и круглое пузо. Она ужасно сильная и может поднять близнецов, Родди и Робина Ли, держа каждого под мышкой.

Когда я увидела её, в животе у меня что-то всколыхнулось, хотя она не то чтобы задирается (в начальной школе Марин-Драйв к задирам относятся с предельной строгостью), но всё-таки умудряется быть пугающей.

– Ого, смотрите-ка, кто заявился! – сказала она, уставившись маленькими глазками на Рамзи. – Вы так хорошо смотритесь, когда идёте вдвоём к алтарю!

Я натянуто улыбнулась ей, делая вид, будто нахожу её замечание забавным, но ничего не сказала – это, по моему мнению, обычно лучший выход. Сасс скрестила руки на груди и мотнула подбородком в сторону Рамзи.

– Ты что, в школьной рубашке? В выходной? Тебе разрешается переодеться, если ты не в курсе.

До сих пор я этого не замечала, но под великоватой курткой у Рамзи и впрямь была синяя школьная рубашка-поло. Он повёл плечами и пробормотал:

– Она чистая. И мне она нравится.

Сасс довольно грозная, и, когда я подняла крышку жёлоба для какашек, она сделала шаг вперёд и сказала:

– Смотри не упади.

От этих слов я вздрогнула, будто она собиралась меня столкнуть. Опрокидывая содержимое ведра в люк, я молчала. Рамзи, напротив, за словом в карман никогда не лезет.

– По крайней мере она бы туда влезла, – пробормотал он. «Рамзи, – подумала я. – Это лишнее».

– Чего-чего? Ты что, смеёшься над… – На середине предложения её перебил вошедший в комнату, потирая руки, викарий.

– А! Отличная работа, отличная работа! Руки, что убирали за собаками, благословлены в глазах Господа.

– Это из Библии? – уточнил Рамзи.

– Нет, нет – это я сам придумал, – ответил викарий.

Когда мы с Рамзи уходили, Сасс проводила нас сердитым взглядом.

Вот такая она. Знаете выражение «Если не можешь сказать ничего хорошего, то лучше промолчи»? Так вот у Сасс в голове оно будто перепуталось: «Если не можешь сказать ничего плохого, то лучше промолчи».


Именно из-за злого замечания Сасс Хеннесси шесть месяцев спустя и начался конец света. И если вы думаете, что я преувеличиваю, позвольте мне объяснить.

Видите ли, до недавних пор все собаки в Сент-Вуфе были здоровы. А теперь… что ж, теперь нет.

И это всё из-за меня.

### Глава 11

В последние пару лет кругом только об этом и говорят: Риск Передачи Заболевания. В школе вечно твердят – РПЗ то, РПЗ сё. Что в этом хорошего, так это то, что стоит кашлянуть в классе – и тебя немедленно отправляют домой.

В прошлом году у дверей каждого класса начальной школы Марин-Драйв повесили по диспенсеру с антисептиком для рук. Думаю, это стало новым законом.

Так что одна из моих задач в Сент-Вуфе – следить за санитарными ковриками и антисептиками для рук в карантинной зоне. Санитарные коврики – это влажные пористые коврики, об которые нужно вытирать ноги, когда входишь в карантинную зону и выходишь из неё, а карантинная зона – это место, где содержатся больные собаки.

В общем, всё это случилось через несколько дней после нашего первого визита к доктору Преториус в Купол.

Сначала я налила дезинфектант на санитарные коврики, а потом пошла в карантинную зону проведать Дадли: у него болел живот. Он оказывался там не впервые, так что я не особо волновалась. Если помните, он успел пожевать на пляже дохлую чайку, и я думала, что это всё могло быть из-за неё.

Он сидел за заборчиком из рабицы, доходившим мне до подбородка. У входа стояли резиновые сапоги и перчатки, которые я надела, прежде чем войти. Дадли слабо завилял своим хвостиком крючком.

– Привет, смешной старикан! – сказала я. – Тебе лучше? – Обычно я позволяла Дадли облизать мне лицо, но с собаками в карантине это запрещено, так что я просто почесала его по пузику. В резиновых перчатках вышло не так хорошо, но ему, кажется, понравилось.

Несколько дней назад на него приезжала посмотреть одна семья: они, возможно, собирались забрать его себе, но, думаю, сочли его слишком уж страшненьким.

«Девчушке он показался милым, – сказал викарий, – и она сказала своей маме что-то на китайском. Потом они долго разговаривали, я не понял о чём – только папа показывал на глаз Дадли, на зубы и на ухо, а потом они ушли».

Бедный уродец Дадли! Я подумала, как маленькая китайская девочка влюбилась в него, а потом её папа сказал, что он чересчур странный.

В глубине души, однако, я почувствовала огромное облегчение. Я знаю, что собаке лучше жить с семьёй, чем в Сент-Вуфе, но я бы не вынесла, если бы Дадли забрали.

Я внимательно оглядела его. Судя по виду, бедный пёсик чувствовал себя не очень хорошо. Он почти не притронулся к еде, но попил воды и сходил в туалет в лоток с песком, который я вымыла и продезинфицировала – сделала всё верно, в соответствии с правилами. Потом я немного покидала ему обслюнявленный теннисный мяч, но Дадли не проявил особого энтузиазма, к тому же я ударила мячиком слишком сильно, и он перескочил за забор и укатился, так что игру пришлось прекратить.

Я выходила из карантинной зоны, с санитарными ковриками я закончила до этого и как раз хотела наполнить диспенсеры (в которых было пусто), как вдруг передо мной возникла Сасс Хеннесси. Она слегка встряхнула волосами и встала, положив одну руку на округлое бедро.

– Приве-е-е-е-ет! – сказала она, но в глазах у неё не было ни капли тепла.

– Привет, Саския, – ответила я.

– Я только что говорила Морису, что теперь тут реально классно, – сообщила она.

Морису? Морису? Никто не зовёт викария Морисом, кроме моего папы, который с ним сто лет знаком. Все остальные зовут его викарием или преподобным Клегхорном. Хотя для Сасс было весьма типично называть его по имени. Я уже была раздражена, но дальше оказалось ещё хуже.

– Старая стрёмная псина, – сказала она, наклонив голову и изображая жалость. – Было бы куда добрее просто усыпить его, ты так не думаешь?

Вот оно: злое замечание, о котором я говорила раньше. У меня ушло несколько секунд на то, чтобы осознать: она говорит о Дадли. Дадли – моём втором любимом псе во всём Сент-Вуфе! Я почувствовала, как моя челюсть ходит вверх-вниз, но не произнесла ни звука.

– Ты в норме, Джорджи?

– Да, я нормально, Сасс. – Но это было не так. Я была в ярости. В тишине я наполнила диспенсеры, сняла перчатки и выдавила немного геля на руки, со злостью втирая его, пока Сасс просто стояла рядом. Потом я сняла резиновые сапоги.

– Слушай, я не хотела сказать…

– Ты знаешь, что тут так не делают. Так зачем вообще говоришь такое? – Я была в ярости.

– Но если он очень больной и старый…

Я громко рявкнула:

– Он не настолько больной и не настолько старый. Ясно?

Я видела, что Саския слегка ошарашена. Она тихо сказала:

– О-о-оке-е-ей, – и я подумала, что в кои-то веки взяла над ней верх.

Она наклонилась и опасливо подобрала обслюнявленный мячик Дадли, который укатился к двери. Потом она протянула его мне, и мне пришлось сказать:

– Спасибо. – Это было что-то вроде странного предложения мира.

Я повертела мячик в руках, глядя, как она уходит, а потом швырнула его обратно Дадли и захлопнула за собой дверь в карантинную зону.

Придя на свой пост, я по-прежнему злилась. Рамзи ждал меня, держа на руках Бена, джека-рассела – любителя поогрызаться, который пытался облизать моему другу лицо.

– Смотри! – засмеялся Рамзи, до смерти гордый. – Я завёл друга!

– И правда завёл, – сказала я. – Хороший мальчик, Бен! – И дала псу ткнуться мордой в мою руку. А потом прошлась по приюту, погладив перед уходом каждую из собак.

– Пока, викарий! – сказала я, потянув на себя большую дверь.

– До свидания, сержант Сантос и рядовой Рахман! – ответил викарий, снова отдавая честь. – Неплохо потрудились!


Вот и всё. Ущерб был причинён. Я начала Конец Света.

Конечно, тогда я этого не знала. До сих пор я никому не рассказывала этого: как я подержала теннисный мячик, заражённый микробами Дадли, микробами, которых он подцепил от маленькой девочки, хотевшей взять его домой. Потом я передала инфекцию бедному Бену, дав ему лизнуть мою обмикробленную руку, а потом и остальным собакам…

Оказывается, никакие в мире уроки про РПЗ не остановят человека, если он глупый.

Или – раз уж на то пошло – если он в такой ярости из-за злого замечания Сасс, что голова у него совсем не соображает. Что, по сути, то же самое, что быть глупым.

### Глава 12

«Дайте мне неделю», – сказала доктор Преториус. Это почти не выходило у меня из головы. Ещё одна неделя секретности.

Секреты легко хранить, пока никто о них не узнает.

Пока никто тебя не увидит. Кто-то, кто знает твоего брата, скажем. Кто-то, кто только начал работать в Испанском Городе и замечает, как ты выходишь из двери в задней части галереи.

Сестра Сасс Хеннесси, Анна, к примеру, которая учится в параллели с моим братом Клемом и которую её мама устроила работать по субботам в чайную Полли Данкин.

«Дайте мне неделю, дайте мне неделю». Эти слова вертелись у меня в голове, как какая-то прилипчивая песенка, когда я шла из Испанского Города по нашей аллее, размахивая школьной сумкой. Увидев, как Клем выходит из папиной мастерской, вытирая запачканные маслом руки полотенцем, я удивилась.

Мы живём в фермерском доме, только это больше не ферма как таковая. Почти все остальные фермы по соседству распродали под застройку. Если встать у маминого дерева на верхнем поле с коровами, кругом, кроме востока – там в отдалении поблёскивает море – можно увидеть дома, и подъёмные краны, и полупостроенные квартиры. (Коровы не наши, хоть мне этого и хотелось бы.)

Неподалёку от нашего дома находится папина мастерская, где он чинит старые машины, и амбар с моторами, выхлопными трубами, автомобильными дверями и прочими запчастями.

Судя по всему, Клем поджидал меня.

– Привет, Пирожок, – сказал он. Бодрый такой. Впервые за долгое время назвал меня прозвищем, которое сам придумал. Я что-то заподозрила, но улыбнулась.

– Делала что-то интересненькое? – спросил Клем.


По правде? Я была участником средневекового рыцарского турнира, нападая на Рамзи верхом на виртуальной лошади (сделанной из старого табурета для пианино и седла, которое я видела в первый день на погрузочной площадке).

– Я была в Сент-Вуфе, – соврала я. Врать я ненавидела, даже Клему. Я почувствовала, как краснеют мои щёки.

– И как он?

– Кто?

– Тот пёс, Бен?

– А, хорошо! Мы ходили на пляж. Как обычно. Он в норме. – Клем пристально наблюдал за мной, и мне это не понравилось.


Он молчал, казалось, целую вечность, а потом спросил:

– Мгновенное исцеление, значит?

Я посмотрела на него «озадаченным, но невинным» взглядом: полуулыбнулась и захлопала глазами.

Клем сказал:

– Мне звонил викарий. Он пытался до тебя дозвониться. Но у тебя телефон выключен.

Это было правдой: в павильоне доктора Преториус мы всегда отключали телефоны – это как-то связано с электромагнетизмом. Я забыла включить свой.

– Давай всё упростим, лады? – Клем начал загибать перепачканные пальцы, перечисляя: – Первое: пёс по имени Бен болен. Он на карантине. Это сказал викарий. Второе: Анна Хеннесси видела тебя в Испанском Городе с твоим дружком Рамзи Как-там-его и какой-то стрёмной старушенцией. Третье: ты врёшь мне, потому что ты краснеешь. И четвёртое: я хочу знать почему.

– А то что? – Хочу напомнить: он мой брат. Он должен быть на моей стороне.

– А то я расскажу папе.

Ладно, может, он больше не на моей стороне. Клем кивнул, измазанной маслом ладонью поправил очки на переносице и отправился назад в мастерскую, ожидая, что я последую за ним.

Был ли у меня выбор?

### Глава 13

До сих пор я не видела Клема, кажется, целыми неделями. Он сдал экзамены, так что в школу ему не надо было до самого сентября. Он собирался ехать в Шотландию с друзьями, но всё сорвалось, когда один из них завёл девушку. Так что заняться ему до тех пор, пока чуть позднее летом мы не поедем в Испанию, больше нечем.

Последние пару недель он развлекался тем, что переписывался с людьми, слушал музыку, помогал папе в мастерской и отращивал клочковатую бородку. Теперь он выглядит лет на двадцать.

Дело вот в чём: я по нему скучаю. Что-то произошло с Клемом примерно год назад. Брат, с которым я выросла – мальчик, игравший со мной, когда я была малышкой, катавший меня на спине, казалось, целыми часами, выгораживавший меня, хоть и не обязан был этого делать, когда я не выключила кран и ванную затопило, давший мне свой логин, чтобы я могла смотреть телик, когда папа не разрешал, как-то раз так смеявшийся над моей пародией на Нормана Два-ребёнка из магазина на углу, что свалился с кровати и ударился головой…

…этот мальчик от нас съехал.

На его месте появился мальчик, выглядящий точно так же, но ведущий себя совершенно иначе. Мальчик, и улыбающийся-то редко, не говоря уже о том, чтобы смеяться. Мальчик, не желающий есть такую, как у нас, еду, а когда папа отказывался готовить ему отдельно, начинающий вопить; мальчик, проводящий целые выходные (я не шучу) в своей комнате, выходя только в туалет; мальчик, отвечающий практически на всё закатыванием глаз, будто всё, что ему говорят, – это несусветная тупость.

Папа говорил, это «нормально».

Но… был один плюс в Клемовых изменениях, и заключался он вот в чём: думаю, мне удалось убедить его не рассказывать папе о докторе Преториус, и это всё благодаря его бороде. Позвольте мне объяснить.

У него было полно вопросов, и главным из них был:

– Почему она такая скрытная? Если бы я изобрёл что-то такое, я бы хотел, чтобы все об этом знали.

– Я не знаю, правда. Говорит, что скоро покажет нам что-то ещё лучше, но прямо сейчас, мне кажется, она боится, что кто-то может украсть её идею.

А потом я добавила кое-что – не то чтобы я хвастаюсь – совершенно и абсолютно гениальное, а я даже не планировала это. Я поглядела в пол, вся такая печальная, и сказала:

– Я знаю, что это неправильно, Клем. Ты правда должен сказать об этом кому-то из взрослых. Но… Наверное, ты теперь тоже считаешься за взрослого?

Клем снял очки и посмотрел через них на свет, проверяя, не заляпал ли их. Он постоянно так делает.

– Значит, требуется идеальное зрение, а? – сказал он, явно польщённый тем, что я назвала его взрослым, и я кивнула.

– Так она говорит. Поэтому она и не может тестировать всё сама.

– Придётся ей это как-то исправить, если она хочет заработать. Две трети людей носят очки, ты в курсе? – Он подобрал со скамьи гаечный ключ и повернулся к старому автодому, который они с папой чинили, – это означало, что наш разговор окончен.

– Ты не расскажешь папе?

– Пока что нет. Но будь осторожна. – Это прозвучало и правда по-взрослому.

Теперь я могла беспокоиться о других вещах. Викарий сказал, что Бен болен. Что это значило?

Как оказалось, всё.

### Глава 14

Долго беспокоиться я не могла, потому что тем вечером у нас были поминки по маме.

Мама – мать, которой я никогда не знала.

«Поминки по маме» звучит как какое-то масштабное событие, но это просто небольшая дань памяти, которую мы устраиваем каждый год, в основном ради папы, я думаю.

Мама умерла, когда я была совсем маленькой. У нас осталась куча фоток и видеоклип, снятый на папин телефон, так что я знаю, как она выглядела. В клипе я лежу на игровом коврике, хихикаю и пытаюсь схватить игрушку, которой папа надо мной размахивает.

На фоне играет музыка: песня под названием «Вы двое» из фильма «Пиф-паф ой-ой-ой», и папа подпевает:

> «Есть о ком заботиться; есть о ком подумать. У меня есть вы двое!»

Мама тоже там: хорошенькая, с длинными собранными в конский хвост волосами и широкой улыбкой. Она смеётся над папиным хрипловатым пением, и он смеётся тоже. Потом в кадре появляется Клем – до чего же он был миленький в пять лет – особенно его пухленькие коленки – и тоже подпевает.

От этого маме становится ещё смешнее, камера показывает крупным планом её лицо с огромной улыбкой, а потом видео останавливается.

Так что, я думаю, это не настоящее воспоминание, не так ли? Это видеоклип, снятый на папин телефон. Я видела его целые сотни – а может, даже тысячи – раз.

Это называлось «коровий грипп»: то, от чего она умерла. Одиннадцать лет назад вирус разнёсся по миру на подошвах обуви, на ногтях и в желудках людей, в заражённом мясе, в продуктах и в молоке. Тысячи и тысячи людей погибли, большинство – в Южной Америке. Ещё больше тысяч скота пришлось забить, чтобы остановить распространение болезни. Молоко уничтожалось миллионами литров, пока доктора и учёные круглыми сутками работали над созданием вакцины: особой прививки, которая остановила бы заболевание.

Они нашли её, конечно. В конце концов. Но для мамы было слишком поздно. Она стала одной из двенадцати людей в Британии, умерших от коровьего гриппа.

(Также именно поэтому папа и встретил Джессику. Каждый год он собирает деньги для новой биоботической лаборатории по исследованию заболеваний. Там-то и работает Джессика, и папа говорит: «От добра нашёл добра…»)

А мамин прах захоронили под вишнёвым деревом в поле, где обычно пасутся коровы. Знаю, это звучит странновато – похоронить того, кто умер от коровьего гриппа, рядом с коровами, но папа настоял.

«Она обожала животных, прямо как ты, Джорджи, – сказал он как-то раз. – Она бы не стала винить коров за коровий грипп».

Мамино дерево видно из окна нашей кухни – оно стоит на фоне неба, прилетающие с моря ветра гнут и колышут его, а коровы – удобряют. Иногда я застаю папу сидящим за кухонным столом, пьющим свой любимый суперкрепкий кофе и глядящим на дерево. Оно цветёт каждую весну, превращаясь в прекрасное белое облако, напоминающее огромную сахарную вату, но никогда не плодоносит. Папа говорит, это потому что тут слишком холодно.

Каждый год на её день рождения мы – папа, Клем и я – собираемся под маминым деревом. Только в этом году с нами была папина девушка Джессика. Вы, наверное, догадываетесь, что я думала на этот счёт.

Был вечер, солнце садилось, и становилось прохладнее.

– Она хорошо выглядит, – сказал папа, когда мы вчетвером шагали по полю к дереву. Папа всегда зовёт дерево «она».

«Через неделю или около того она начнёт сбрасывать листья…»

«Она хорошо выстояла бурю…»

И всё в таком духе. Думаю, это из-за того, что ему нравится представлять, будто дерево – это и есть мама, но я осознала это лишь недавно. Как-то год назад я поделилась этим с Клемом, а он лишь закатил глаза, будто я сказала, что мёд, оказывается, сладкий.

Викарий из Сент-Вуфа уже стоял под деревом, когда мы к нему явились. Он пришёл другим путём.

Мы не то чтобы очень религиозны, но викарий – давний папин друг: взрослые иногда могут быть друзьями, даже если у них огромная разница в возрасте. Папа был одним из последних, кто ходил в церковь Святого Вулфрана, прежде чем она закрылась.

В тот вечер викарий был одет по-викарски – чёрная туника с белым воротничком – под курткой на молнии.

Мы собрались под кудрявой листвой, глядя вниз с холма на море, и сделали в точности то, что делаем каждый год.

1. Папа читает стихотворение. Всегда одно и то же: мамино любимое, говорит папа, какого-то древнего старикана по имени Альфред Теннисон. Начинается оно так:

> Закат вдали и первая звезда,
> И ясный дальний зов!
> И пусть теперь у скал замрёт вода;
> К отплытью я готов…[1]

Я не очень понимаю смысл, хоть папа мне и объяснял. Оно про смерть, по сути, что довольно печально, но у папы приятный голос, и мне нравится его слушать.

2. Викарий произносит молитву старомодными словами. Я слушаю её каждый год и помню почти наизусть: «Господь Всемогущий, мы молимся за Кассандру и за всех тех, кого больше нет с нами…» И моя любимая часть: «и свет вечный им да сияет». Я шевелю губами, молча произнося слова, если могу их вспомнить.

3. Потом папа достаёт свою ирландскую свистульку, а Клем – большую старую блокфлейту, которую ему как-то подарили в начальной школе. Вдвоём они играют древний гимн под названием «Amazing Grace». В любых других обстоятельствах это звучало бы ужасно: высокий свист и скрипучая не попадающая в ноты игра Клема. Но почему-то прохладным летним вечером мелодия становится идеальной, она взвивается над маминой вишней и улетает, подхваченная ветром, к океану.

И всё это время у Джессики такое лицо, словно она предпочла бы быть где угодно, только не здесь.

Пока викарий произносил молитву, я приоткрыла глаза и увидела её: глаза круглые, пялится кругом, вообще не молится. Потом наши взгляды встретились на мгновение, и она просто таращилась на меня. Мне жаль это говорить, но в тот момент я её ненавидела.

Когда музыка закончилась, я с удивлением обнаружила, что вокруг нас собрались коровы, образуя почти правильный полукруг. Их огромные глаза следили за нами, а хвосты хлестали по кремово-коричневым бокам.

Папа отнял свистульку ото рта. Он вытер глаза и улыбнулся.

– Привет, девочки, – сказал он коровам. – Пришли присоединиться?

Словно отвечая ему, одна из них тихонько замычала, а другая подняла хвост и громко, с брызгами, плюхнула на землю лепёшку. Мы все рассмеялись, кроме Джессики, которую передёрнуло от ужаса.

Была у нас ещё одна традиция. По очереди мы с Клемом встали спиной к дереву. Папа достал складной нож и вырезал на стволе отметины на уровне нашего роста, а потом мы сравнили их с прошлогодними. Клем за год вырос примерно на шесть сантиметров. А я? Почти ни насколько.

Папа улыбнулся, складывая ножик.

– А, не переживай, дружок: скоро и у тебя будет скачок роста. Время у тебя ещё есть!

Вот так они и проходят: поминки по маме.

Папа хлопнул в ладоши и повернулся к викарию.

– Ладненько, Морис. Зайдёшь к нам выпить?

Викарий удивился, хотя каждый год происходит одно и то же.

– Раз уж ты предлагаешь, Роб, я не против. – Но потом он достал телефон и что-то в нём прочёл. – Ох. Видимо, не получится.

– Что-то случилось? – спросил папа.

Викарий поджал губы и посмотрел на небо.

– Надеюсь, нет. Мне нужно встретиться с ветеринаром. В другой раз, а, Роб? Храни вас всех Господь. Обо мне не беспокойтесь – я пройдусь.

Он увидел выражение моего лица.

– Что-то с Беном? – спросила я, тут же вспомнив, что ещё не говорила с ним об этом. Потом добавила: – Или с мистером Мэшем? – Я боялась того, что он мог мне ответить.

– Уверен, ничего страшного не стряслось, Джорджи. И мистер Мэш в порядке. Пока что, – сказал он, а потом повернулся и целеустремлённо зашагал в направлении Сент-Вуфа, что-то бормоча себе под нос.

Пока что!

Позднее оказалось, что встреча викария с ветеринаром положила начало всему самому плохому, что только со мной случалось.

### Глава 15

Ладно. Думаю, теперь вы в курсе почти всего, что вам нужно знать.

Сейчас последняя неделя четверти, и все – включая учителей – как будто немножко с ума посходили.

День после поминок по маме был днём без формы: приносишь три фунта на благотворительность и можешь носить что угодно. Близнецы Ли оделись как Штучка Один и Штучка Два из «Кота в шляпе». Рамзи пришёл в форме. Сказал, что забыл, хотя это на него не похоже. А мистер Паркер, наш новый директор, на собрание явился в килте, и все очень смеялись, когда он исполнил небольшой танец.

У Рамзи чуть глаза не вылезли из орбит.

– Он в юбке! – прошептал он мне. Я попыталась ему объяснить, но это оказалось непросто.

Он прошипел:

– Так что, все мужчины в Шотландии их носят?

– Нет! Не всё время! Почти никогда, в смысле… – Я умолкла, потому что мистер Спрингэм громко прочистил горло и строго на меня посмотрел.

А значит, никто особо не слушал очередную лекцию мистера Паркера о Риске Передачи Заболеваний.

Всё, что я услышала, – про какую-то ЭПП – эболу чего-то-там какую-то – и неудивительно, что с таким-то названием я не провела параллели с Сент-Вуфом, а стоило бы.

После школы мне до смерти хотелось рассказать папе про килт мистера Паркера, так что домой я практически бежала. Над этим он точно посмеётся своим низким пахнущим кофе смехом, да ещё и добавит пару шуточек от себя. Вот только когда я вошла, за кухонным столом вместе с папой и Клемом сидела Джессика. Как правило, она так рано с работы не возвращается (чему я обычно рада), значит, что-то было не так…

– Джорджина, – сказала она, упираясь острыми локтями в стол. – Боюсь, у меня плохие новости. – Нужно отдать Джессике должное: она никогда не тянет кота за хвост. Наверное, это хорошо, но иногда мне хочется, чтобы она не была настолько прямой. Острая и прямая: в этом вся Джессика. Моё настроение, начавшее падать, стоило мне её увидеть, упало окончательно. Я почувствовала себя пустой, как взорвавшийся шарик.

Она сказала:

– Ты же знаешь, что в последнее время я много работаю?

Я кивнула. Как я уже говорила, Джессика работает в медицинской исследовательской лаборатории, прикреплённой к больнице, помогает разрабатывать вакцины. В последние несколько недель она задерживалась допоздна и работала по выходным.

– Все отпуска на следующий месяц отменили. Ситуация чрезвычайная – эта ЭПП выходит из-под контроля и, что ж… требуются все специалисты, какие только есть.

Я со стыдом признаю, что моей первой реакцией было не беспокойство из-за смертельного заболевания – таким нас и раньше пугали. И вот опять: ЭПП. Никогда об этом не слышал, а потом из каждого утюга только об этом и говорят…

Но я не знала, что означают эти буквы, или почему это плохо, или откуда оно взялось – вообще ничего.

Нет, моя первая реакция была полностью эгоистичной.

– Значит, в Испанию ты не поедешь?

В разговор вступил папа.

– Мы всё равно поедем в Испанию, солнышко. Просто Джессика с нами поехать не сможет.

Я скорчила разочарованную рожицу, но чувствовала совершенно противоположное. Это должна была быть наша первая заграничная поездка за много лет. Я уже купила два новых купальника, один – за свои деньги. Я твердила себе, что присутствие Джессики – невеликая плата.

А теперь платить вообще не придётся! Мои ноги под столом исполняли восторженную джигу.

– Всё будет хорошо, солнышко, – сказал папа, перегибаясь через стол, чтобы приобнять меня. – Обещаю, мы с Клемом не будем тебе надоедать своими мальчишескими штуками. – Он подмигнул Клему, который, вот молодец, подмигнул в ответ.

Я думала: «И где тут плохие новости? Пока что новости только хорошие…», и тут папа сказал:

– Есть ещё кое-что…

О-оу.

Он глубоко вдохнул и очень тихо пробормотал:

– Больше никакого Сент-Вуфа.

Я посмотрела сначала на папу, потом на Клема, потом на Джессику, потом на всех сразу. Лица у них были разные: брови папы практически встретились на переносице от беспокойства – он знает

# Примечания

1

Пер. Г. Кружкова.