Галина Полынская
День слепого Валентина

Глава 1

Марина просыпалась тяжело. Сознание медленно пробуждалось от резкой, часто пульсирующей боли. Казалось, болит не только голова, разламывается все тело, все внутренности до последней клетки… Именно боль и заставляла проснуться, она настаивала на этом. Пошевелив только одними веками, Марина приоткрыла глаза. Вокруг, насколько хватило мутного, расплывчатого обозрения, царил мягкий полумрак, но даже он пребольно резанул по зрачкам, и она снова зажмурилась. Однако взгляд успел заприметить причудливо резную, из красного дерева прикроватную тумбочку под старину… Голова отказывалась работать напрочь, но вот эта тумбочка, роскошная тумбочка засела занозой в больных мозгах. «Зачем я так сильно напилась вчера?» – явилась Марине первая мысль. За нею последовала вторая, такая же безответная: «Где я нахожусь?» Лежа на животе, сквозь пушистые шторки ресниц она посмотрела на бок тумбочки. Затем взгляд с трудом переместился ниже, и Марина увидела пушистый ковер кофейного цвета, собственные колготки с выглядывающим из них краешком трусиков. Чуть дальше валялось короткое черное платье, а рядом на полу красовалась гигантская бутылка мартини на какой-то хитрой металлической подставке. Головная боль мгновенно запищала, как электронный будильник, требуя законного опохмела. На тумбочке стоял широкий мутный бокал. Протянув руку, Марина взяла его и медленно, с предельной осторожностью приподнялась и слезла с кровати.

Добравшись до заветной бутыли, Марина отвинтила пробку, наклонила тару и наполнила бокал пахнущей пряностями жидкостью. Стоя на коленях на ковре, она залпом выпила почти половину и перевела дух. Сначала в голове, в желудке… везде раздался взрыв, в глазах потемнело, но вскоре взгляд прояснился, а боль притупилась.

Осушив бокал и наполнив его снова, Марина, наконец, огляделась. Находилась она в роскошной спальне, со вкусом обставленной красивой темной резной мебелью, а не белым позолоченным кошмаром на кривых бультерьерских ножках. Оценив по достоинству отличный вкус хозяина квартиры, Марина обратила внимание на то, что сидит на ковре совсем голая. Сделав добрый глоток мартини и поставив бокал на пол, она обернулась, чтобы взять платье, и заметила, что в кровати, ближе к окну, кто-то лежит. Сюрприз… Марина сконфузилась, представив, как выглядела, ползая по ковру в голом виде… А может, он спит? Решив не возиться с лифчиком, она наспех натянула платье и, прислушиваясь к тупой боли в висках и затылке, медленно поднялась на ноги. «Тихонечко уйти и не будить его – промелькнула мысль, – будет жутко неудобно признаться, что я впервые в жизни напилась до полного беспамятства…» Нет, это уже второй раз, первый был на выпускном вечере в школе, тогда юный девичий организм впервые узнал, что такое коньяк, водка и вино, и как плохо они уживаются вместе…

Борясь с искушением подойти поближе и рассмотреть мужчину, с которым провела ночь, Марина надела трусики, натянула колготки, удивившись, что они целые, и задумалась. «Всю жизнь буду терзаться мыслью, что переспала с кем-то и даже не знаю с кем! – с досадой подумала девушка. – Нет, так не пойдет, надо посмотреть!» Стараясь двигаться бесшумно, Марина наклонилась, подняла с пола бокал, допила вино и крадучись подошла к кровати. Мужчина лет сорока, симпатичной, можно сказать, благородной наружности лежал на спине и удивленно смотрел в потолок, а в его левой груди торчала рукоятка кухонного ножа. Коричневой крови было совсем немного, она запеклась вокруг ножа и прочертила тонкую дорожку на голом боку. Марина тупо разглядывала мужчину, ничего не понимая. Стакан выпал из ослабевших пальцев и, не разбившись, укатился под кровать. Это привело Марину в чувство. Она ощутила ледяную тянущую пустоту внизу живота, как после первого и, она надеялась, единственного в жизни аборта. Оторопело пятясь, как лунатик, она вышла из спальни. «Убийство… убийство… – скакало и прыгало в голове, – я спала рядом с трупом…» Стоя в роскошно обставленной гостиной с бутафорским, в полстены камином, Марина смотрела по сторонам и ничего не видела. Мозги у девушки отказали напрочь – так обычно случалось с нею в катастрофической ситуации. Она просто стояла и ждала, когда же явится спасительная мысль. И она явилась: надо позвонить Дане. Данила, бывший Маринин бойфренд, элегантно, без истерик и выяснений отношений, недавно покинул Марину так, что девушка не поняла, что случилось. Он просто свел их отношения на нет, и при желании Марина могла бы убедить саму себя, что это она сама бросила Данилу. Но к моменту окончания их отношений Марина так устала от вечной неопределенности и хаоса, которые принес в ее жизнь Даня, что испытала нечто вроде тихого умиротворения. Ведь в тяжелые времена и в минуты депрессий, неизменно звонила ему, и они подолгу болтали, как старые приятели, которых не связывает ничего кроме дружбы.

Заметив на декоративной резной полочке белый телефонный аппарат, стилизованный под старинный, Марина метнулась к нему и спешно набрала номер. Прижимая трубку к уху, девушка переминалась с ноги на ногу, чувствуя, как первый шок проходит и ее начинает трясти от страха.

– Да? – наконец отозвался сонный, недовольный голос.

– Даня, – прошептала Марина, – мне нужна твоя помощь…

– Что? Говори громче!

– Не могу! Даня, ты случайно не знаешь, где я была вчера вечером?

– Ты что, издеваешься? – Даня громко зевнул.

– Мне это очень важно выяснить! – горло Марины начали сдавливать истерические спазмы.

– Дорогая! Откуда я могу знать, где ты была вчера вечером? И вообще, я хочу спать!

– Даничка, кто там? – прозвучал в трубке сонный женский голос. В другое время Марине наверняка стало бы неприятно, но в этот раз она не обратила никакого внимания на то, что в их кровати спит другая женщина.

– Даня, пожалуйста, выслушай меня! – Марина задыхалась от ужаса. – Пожалуйста, и я больше никогда тебя ни о чем не попрошу!

– В две минуты уложишься? – проворчал голос в трубке.

– Да! Понимаешь, я вчера где-то была и очень сильно напилась…

– Вот удивила! – язвительно хмыкнул Даня.

– … и познакомилась с мужчиной. Судя по всему, я провела с ним ночь…

– Это как? – Впервые за весь разговор, в голосе Дани прозвучал намек на интерес. – Что значит «судя по всему»?

– Я ничего не помню! А самое ужасное…

– Что может быть ужаснее такого оглушительного падения? – сухо произнес Данила. – Напиться до беспамятства и переспать с первым встречным! Ты меня просто умиляешь!

– Слушай дальше! Понимаешь, этот мужчина лежит в кровати с сердцем по самую рукоятку!

– Марина, ты бредишь, что ли? С каким сердцем по рукоятку? Прости, я действительно хочу спать!

– Он убит, понимаешь? – Марина разрыдалась. – Лежит в кровати с ножом в груди!

Воспользовавшись воцарившейся в трубке паузой, девушка торопливо, сбивчиво расписала ситуацию.

– Ты одна в квартире? – Даня всегда соображал быстрее Марины.

– Не знаю! – Девушка впала в самую настоящую панику, ведь она даже не подумала о том, что убийца все еще мог быть в доме.

– Ты прикасалась к чему-нибудь?

– Да я тут, наверное, ко всему прикасалась! Особенно к стакану… он там… в спальне, под кроватью…

– Возьми его и вымой, хотя нет, не трать время, забери его с собой. Постарайся также уничтожить все следы своего пребывания, только не наследи еще больше! И сматывайся оттуда скорее! Ты где вообще находишься?

– Не знаю! – прорыдала Марина. – Не помню ничего!

– Значит так, успокойся! Выйди из квартиры, именно выйди, а не выбеги, отойди как можно дальше от дома и спроси, где ближайшее метро. Потом бери такси… кстати, у тебя деньги есть?

– Понятия не имею, гляну в сумочке.

– Если нет, попросишь водителя подождать, я заплачу. У тебя мобильник с собой?

– Я не…

– Уже понял! Иди, найди сумку и посмотри, я подожду!

Положив трубку на полочку, Марина вышла из гостиной и задумалась. В спальне сумочки точно не было… Она отправилась в прихожую и на тумбочке для обуви обнаружила свою объемную кожаную сумку, на полу рядом валялись ее австрийские сапоги-шпильки, а на вешалке отдыхал искусственный полушубок. Рывком раскрыв сумку, Марина вытащила кошелек и заглянула внутрь. Денег оказалось достаточно. Достав мобильный телефон, Марина, с оледенением в груди, нажала кнопку, и с облегчением вздохнула – аппарат пискнул и дисплей осветился приятным зеленым светом.

Вернувшись в гостиную, Марина взяла телефонную трубку.

– Даня.

– Да, ну что?

– И деньги есть, и мобильник, все в порядке.

– Хорошо, забери стакан и выкатывайся оттуда немедленно! Когда узнаешь, какое метро поблизости, позвони мне, я туда подъеду. Все, действуй.

Марина даже не успела его поблагодарить, в трубке уже пищали гудки отбоя. Она вытерла слезы, глубоко вздохнула, чтобы хоть немного взять себя в руки, и тут заметила брошенный на диване шелковый мужской халат. Взяв его, она протерла телефон и вздрогнула от мысли, что придется идти в спальню и вытаскивать стакан из-под кровати. Тиская в руках синий шелк халата, она подошла к дверям спальни. В полумраке белели простыни, ближе к окну лежал он… Как завороженная смотрела Марина на мужчину и не могла сдвинуться с места. Казалось, сейчас он пошевелится, поднимет голову… Девушка глубоко вдохнула и задержала дыхание, будто в воздухе уже мог витать трупный запах… За окном завопила автомобильная сигнализация, и это побудило её к действию. Марина подпрыгнула и принялась машинально протирать халатом все подряд, стараясь не смотреть в сторону кровати, но взгляд, то и дело возвращался к лежавшему на спине, накрытому по пояс легким одеялом мужчине.

Опустившись на колени, Марина достала стакан и опрометью бросилась в коридор. Засунув стакан в сумку, она немного помедлила и затолкала туда же халат, затем вытащила его и засунула в платяной шкаф прихожей. Затем обулась, набросила на плечи полушубок и, прильнув к дверному глазку, долго смотрела на пустую лестничную клетку. Убедившись, что там никого нет, девушка открыла два довольно простых для такой квартиры замка и вышла на площадку.

Глава 2

Накладывая грим, Ирина не могла не отметить, что в последнее время стала выглядеть хуже: волосы потускнели, под глазами залегли темные круги, лицо расплылось, впрочем, как и вся фигура, что для актрисы было совсем уж недопустимо. «Надо бы заняться собой, – вяло подумала Ирина, – сесть на диету, меньше курить…» Хотя она знала, что делать этого все равно не станет – не было ни сил, ни желания. После ухода мужа, пылко, фанатично обожаемого ею Павлика, к какой-то мочалке из второго актерского состава, причем ухода громкого, скандального, долго и с наслаждением обсуждавшегося всем театром, Ирина утратила любовь к жизни. Первое время подумывала даже покончить с собой, но не хватило смелости, и тогда Ирина погрузилась в состояние какой-то душевной комы. Внешне это была спокойная, невозмутимая женщина, полностью игнорирующая бесконечные шепотки за спиной, косые взгляды, кривые, сочувствующие улыбки. И всем было невдомек, что творится за этой спокойной маской. Уйти в другой театр Ирина не могла, актрис ее уровня повсюду было навалом, так что приходилось каждый день, как на казнь, идти на работу. Особенно мучительно было играть с Павликом в одном спектакле…

Заметив, что уже битый час смотрит в зеркало, опустив руки, а до начала спектакля остается пятнадцать минут, Ирина спешно закончила гримироваться, надела длинное платье эпохи Екатерины и собиралась закурить, но остановила сама себя – после сигареты садился голос, появлялась заметная отдышка. «Паша тоже сегодня играет со мной, и эта его… эта…» – подумала Ирина. Ее лицо скривилось, а рука сама взяла сигарету, сунула ее в густо накрашенные губы.

Пьеса «Алифея Салливан», эдакий гротеск написанный молодым модным автором, демонстрировалась на малой сцене. Смешение эпох, костюмов, речи, придавало пьесе оттенок бредового пафоса, да и смысл был весьма расплывчат: Алифея – ее играла Ирина – безответно и трагично влюблена в вероломного мистера Салливана (Павлика). Он же вполне хорошо чувствует себя в обществе Вероокки, которую играет та… эта… Алифея обманным путем выходит-таки замуж за Салливана, безнаказанно травит его и зачем-то удочеряет Вероокку. Видимо из каких-то высших побуждений глумления…

«Какой же бред эта дурацкая пьеса, – с тоскливым отчаянием думала Ирина, стоя за кулисами и слушая первые аккорды музыки, – и наверняка этот писака, этот псих-кокаинист получил за нее много денег!» Мысленно Ирина всегда называла автора пьесы «кокаинистом». Как же его фамилия?.. Ирина с тихой злостью пыталась вспомнить фамилию автора – Ляпишев… Левешев… Она так задумалась, что едва не пропустила свой выход.

Оказавшись на большом квадрате паркета, крытого обтянутой тканью фанерой, Ирина невидящим взглядом окинула такие близкие ряды темных, почти черных кресел с замершими зрителями и сказала первую фразу. Голос прозвучал хрипло и надтреснуто. Напротив, в луче света стоял Павлик… «Нас будто специально свели именно в этих ролях именно этой пьесы, – отстраненно подумала Ирина, – а может, так и есть… специально… Чтобы мы и в пьесе развлекали всех подряд своими чувствами… Моими чувствами…», – поправила она сама себя.

– Я не знал, что ты меня так любишь, Алифея!

В глазах Павлика был только стеклянный интерес к Алифее и ничего к Ирине.

– Я приколю к подолу своего платья восемнадцать роз, когда тебя не станет, Салливан…

Действо пьесы плыло, как хмельные картинки в сигаретном дыму. Ирину так знобило, что она даже подумала, будто умудрилась простудиться, а от мысли, что играет из рук вон плохо, захотелось сдернуть с головы нелепый парик, опуститься без сил на пол и заплакать, растаптывая остатки самой себя…

«Надо вспомнить фамилию автора, – как заклинание мысленно твердила она, – иначе я не доиграю… Левшов… Левшиков… Я не должна ненавидеть себя, я должна ненавидеть их… Я продержусь до конца…»

И она продержалась. И даже дважды вышла на поклон.

Когда за Ириной закрылась дверь гримерной, она сорвала парик, платье и жадно закурила. Ей сильно захотелось коньяка или водки, все равно чего, лишь бы избавиться от невыносимой сухости во рту и ощущения постоянного сквозняка под сердцем. Заглянув в кошелек, Ирина поняла, что ни на водку, ни на коньяк не наскребет, но средств вполне хватало на большую синюю банку отвратительной пародии на джин тоник. Однажды попробовав настоящий английский джин, она раз и навсегда зареклась пить химическую муть, но теперь ей было все равно, лишь бы в пересохшее горло пролился алкоголь.

Она переоделась и вышла из театра через служебный вход-выход. Вдохнув морозный февральский вечер, Ирина с досадой подумала, что пахнет он обледеневшим асфальтом, домами, машинами, брошенными мимо урны окурками – совсем не тем, чем должен пахнуть февральский вечер.

Возле ярко освещенной рекламной тумбы стоял невысокий молодой человек, в его руках замерзал букет багровых роз, и Ирина с невольно грустной завистью подумала о том, что ее никогда вот так не ждали молодые люди с розами… Единственными цветами Ирины за всю артистическую карьеру, был букетик ландышей, однажды подаренный школьниками у этого служебного входа.

Молодой человек внезапно отделился от тумбы и подошел к Ирине.

– Здравствуйте, – мягким, обволакивающим голосом заклинателя змей произнес он, – вы Ирина Стеклова?

– Да… – От неожиданности женщина растерялась. Молодой человек неясной восточной национальности восторженно улыбнулся и протянул ей розы.

– Мне? – уточнила актриса охрипшим голосом.

– Конечно! Вы были великолепны! Просто прекрасны! Я ваш давний поклонник, а подойти решился только сегодня. Глупо, да?

Ирина молча рассматривала его. Тонкое безупречное лицо восточного принца, тщательно причесанные жгуче-черные волосы с неожиданно большим количеством седины и глаза… Нет, не похожие на маслины, с коими обычно сравнивают южные глаза, нет, они больше были похожи на два темных, потаенных озерца, плещущихся в чуть продолговатых прорезях…

Ирине стало жарко в старой дубленке. Сжав стебли роз, она почувствовала, как в пальцы впились шипы, это избавило от наваждения, и женщина прислушалась к непрерывно льющимся фразам молодого человека. Он без запинки перечислял все спектакли с участием Ирины.

– Не откажите ли вы немного погулять со мной? – На поверхности черных заповедных озер появилась и исчезла пара ярких бликов. – Пожалуйста, совсем немного, я так долго ждал этого момента…

Эта почти мальчишеская просьба покорила Ирину. Она уже чувствовала, как расправляются ее плечи, как исчезают с лица морщины и ровнее, глубже бьется сердце…

– Да, конечно, – улыбнулась женщина, – почему нет?

Они медленно направились по вечерней, сияющей дорогими бриллиантами-огнями Москве.

– Меня зовут Митра.

– Странное имя. – Ирина не узнала собственного голоса, таким бархатным контральто она не говорила ни на одной сцене, ни в одной роли. – Оно арабское или турецкое?

– Индийское, я наполовину индиец, наполовину москвич, – он улыбнулся. – Хотите кофе? Давайте зайдем в кафе? Здесь рядом есть прекрасное, уютное кафе.

– С удовольствием! – Ирине хотелось смеяться и прикоснуться пальцами к щеке индийского красавца, чтобы удостовериться в том, что эта смуглая кожа на самом деле такая гладкая и совершенная, какой кажется.

В небольшом уютном баре они заняли свободную кабинку, официант принес по чашечке кофе и по коктейлю, Ирина заказала себе джин-тоник. Немного отпив, она с удовольствием закурила, избегая смотреть в завораживающие заповедные озерца.

– Вы прекрасная актриса. – Митра бесшумно поставил кофейную чашечку на блюдце. – Вам не место в этом театре.

– Я тоже так думаю. – Играть так играть… Ирине хотелось, чтобы эта пьеса длилась как можно дольше.

– Хочу предложить вам хотя бы ненадолго вырваться из этого болота и сыграть в истинном театре. В истинном.

– Я не понимаю. – Рука Ирины замерла, не донеся бокала с джин тоником до губ.

– Сейчас все объясню. Я так долго восхищаюсь вашей игрой, вашим мастерством, что рискнул предложить вам сыграть в нашем театре.

В душе Ирины все оборвалось. «Как глупо, – подумала она, – а ты уж размечталась, старая дура… а тебя просто зовут поиграть в любительском театрике… Господи-и-и!»

– Вы только не подумайте, что это какой-то провинциальный или любительский театр, – почти угадал ее мысли Митра, – это частный и очень респектабельный театр, принадлежащий элитарному, закрытому обществу.

Ирина слушала вполуха.

– Это своеобразное дворянское собрание, самые сливки общества, – продолжал Митра, – ставится классика и известные современные пьесы, приглашаются только лучшие актеры, но за определенную сумму кто-нибудь из членов нашего клуба может сам сыграть вместе с актерами в постановке. Разумеется, незначительную роль.

Ирина вообще перестала слушать, ей было и горько, и стыдно, будто ее раздели и изнасиловали прямо на улице, особенно отвратительными казались розы, лежащие на краю стола.

– Только единственный раз! – голос Митры звучал почти с мольбою. – Одну роль! Мы готовы заплатить пятьсот долларов.

Ирина очнулась.

– Сколько? – оторопело переспросила она.

– Пятьсот долларов.

– Вы что, действительно так дорого цените мой талант? – Она не хотела, но в ее голосе прозвучала издевка.

– О, гораздо выше! Просто это все, что мы можем предложить!

– Ну, что же… – Она закурила. – Тогда расскажите поподробнее о вашем театре.

– Он создан довольно давно, – с готовностью начал Митра, – и доступен только членам нашего клуба, состав коего вот уже много лет не меняется, войти в клуб постороннему человеку практически невозможно…

– Почему? – невольно заинтересовалась Ирина, глядя на белые, поблескивающие в полумраке зубы Митры. – Что у вас там такого секретного?

– Что вы! – засмеялся он. – Ровным счетом ничего, просто есть люди, которые хотят хоть иногда бывать вне окружающего мира – своеобразный побег из реальности. Они не жалеют средств на поддержание уже ставшей привычной атмосферы и уверены в том, что порядки и традиции клуба останутся неизменными.

– А чем они там занимаются?

– Играют в бильярд, в карты, слушают музыку, общаются.

– И все? – Ирина искренне удивилась. – И за это они готовы платить деньги?

– Они платят за общество, за атмосферу. Для большинства наш клуб даже не второй дом, а первый, люди очень привязаны к нему. Иногда мы устраиваем театральные постановки или ожившие миниатюры в духе России, Франции восемнадцатого века.

– Не знаю, – Ирина с легким раздражением подумала о зажравшихся богачах, сходящих с ума от безделья, – может, в этом что-то и есть… Я далека, если честно, от такого… таких мероприятий, но если вы хотите столько заплатить за один спектакль… Что ж, я согласна.

– Чудесно! – Митра даже хлопнул в ладони. – Я закажу еще коктейли, не возражаете?

– Нет, – мрачно ответила актриса.

Глава 3

Спустившись этажом ниже, Марина вызвала лифт. Дожидаясь его, она вытащила шарф из рукава полушубка и обвязала его как платок вокруг головы, затем извлекла из сумки черные очки, с которыми никогда не расставалась, и водрузила их на нос. Просунув руки в рукава полушубка, она застегнула пуговицы, повесила сумку на плечо и вцепилась в кожаный ремешок.

С мягким гудением раскрылись дверцы лифта. Марина ступила внутрь и с удивлением увидела зеркала на стенах. Пока кабина ползла к первому этажу, девушка максимально прикрыла лицо шарфом, подняла воротник и надела перчатки.

Лифт остановился, двери раскрылись и взору Марины предстал здоровенный вестибюль с молодым парнем консьержем за подобием гостиничной стойки. Марина вновь ощутила противный ноющий холод внизу живота. Молодой парень с хорошим зрением и отличной памятью – это не подслеповатая старушка в застекленной конторке. Пытаясь двигаться спокойно и уверенно, Марина вышла из лифта и направилась к дверям, они казались такими невыносимо далекими… «Вот, наверное, как чувствуют себя преступники, совершающие побег из тюрьмы», – подумала девушка, передвигая ватные ноги. От волнения она почти оглохла и цоканье собственных каблуков по мраморному полу, слышалось ей тупым буханьем. И так не вовремя пришли на ум предпоследние кадры культового фильма «Леон» Люка Бессона, где главный герой, наемный убийца, переодевшись в одежду полицейского, идет к выходу из захваченного полицией здания. Его лицо уже светлеет в предчувствии свободы, и в этот момент ему стреляют в спину… Марина даже зажмурилась, ожидая выстрела.

Судорожно ткнув в кнопку кодового замка и толкнув двери, девушка глубоко вдохнула резкий морозный воздух и… не смогла выдохнуть. Перед глазами были детские площадки, автостоянка и все эта красота для нуворишей была огорожена высоченным каменным забором и для того, чтобы попасть на волю, надо было миновать эдакую проходную, стилизованную под небольшой красивый домик. «Все, конец – застучала в мозгах вернувшаяся боль, и Марина побрела к «проходной», – вчера меня тут уж точно изучили не хуже рентгена! Придется внешность менять… пластическая операция… или вообще уехать из страны… только на какие шиши, вот бы знать…»

Открыв дверь домика, девушка едва не взвыла: за стеклянной конторкой сидела тетка в таких очках, через которые, наверняка, были видны даже микробы на полушубке Марины.

– До свидания, – беспечно сказала тетке Марина, бодро топая к выходу.

– Всего доброго, – она навылет прострелила девушку взглядом, и Марина почти выпала на подгибающихся ногах на тротуар.

Перед нею было шоссе с мчащимися во все стороны машинами. С трудом сдерживая желание побежать, что есть силы, она заставила себя чинно направиться вдоль дороги. Отмахав на одном дыхании не меньше километра, она, наконец, спросила прохожего насчет метро и тут же полезла в сумку за сотовым. Набрав номер Дани, Марина с колотящимся сердцем слушала гудки соединения. Больше всего на свете она боялась, что Даня передумал и куда-нибудь уже ушел, или снова лег спать, или…

– Да?

– Даня! – с облегчением выдохнула Марина. – Ближайшее метро Кунцевская!

– Ты на Можайском шоссе, что ли?

– Не знаю!

– Ладно, не суть, езжай к метро и жди там.

– Да!

Отключив сотовый, Марина поймала машину и вскоре была у метро.

Проталкиваясь сквозь толпу, она подошла к палатке и купила банку слабоалкогольного коктейля. От первого же глотка замутило, но Марина упорно продолжала глотать отвратную жидкость, не сводя глаз с дороги, забитой машинами.

По ее мнению, прошло часов пять – не меньше, прежде чем показался старинный «жигуль» самого ужасного зеленого цвета, который только мог существовать в природе. Марина напролом бросилась к этой хорошо знакомой таратайке. Ловко пробираясь сквозь машины, Даня притормозил и Марина юркнула не переднее сиденье.

– Привет, – Даня резко тронулся с места. – Давай, повествуй, я просто киплю от нетерпения узнать, во что же ты вляпалась.

– Сама бы рада это выяснить. – Приоткрыв окно, Марина закурила, стянула с головы шарф, но очки оставила. – Понимаешь, у меня ни разу еще не было так, чтобы из памяти выпала не только ночь, но и весь вчерашний день!

– Так прямо и весь? – Даня с недоверием посмотрел на Марину. – Вот уж воистину нарезалась до чертиков! Даже у меня так не получалось!

– Какие твои годы! – огрызнулась девушка. – Мне теперь крышка, понимаешь?! Может, хотя бы вид сделаешь, притворишься, будто тебя хоть немного пугает моя перспектива всю оставшуюся жизнь просидеть в тюрьме за убийство, которого я не совершала?!

– Сделать вид, конечно же, могу, – кивнул Даня лохматой светловолосой головой, – а ты уверена, что не совершала?

– Да ты что? – Марина поперхнулась сигаретным дымом. – Как ты мог даже допустить мысль…

– Ладно, угомонись, – он лихо проскочил светофор, – допустим, я верю, что ты не убивала, хотя… нарезавшись до состояния параллельного мира…

– Да ты пойми! – завопила девушка. – У него нож в груди был по самую рукоятку! Разве я могла бы… разве у меня хватило бы сил…

– Хватило бы, – безапелляционно заявил Даня, – на самом деле сделать это очень просто, человек мягкий и нож в него входит, как в масло.

– Прекрати! – сдавленно процедила Марина. – Меня сейчас вырвет!

– Но-но! Я недавно машину мыл! Хорошо, остановимся на мысли, что это сделала не ты. Глупо спрашивать, вдвоем ли вы пришли домой к несчастному?

– Глупо, – со вздохом кивнула она, – ничего не могу вспомнить… может, и на самом деле я… – девушка тоскливо уставилась в окно.

– Не ты, успокойся. – Даня закурил.

– Почему?

– Говоришь, проснулась с ним в одной кровати?

– Ага.

– А теперь представь, человек совершает убийство и благополучно укладывается всхрапнуть в обнимку с трупом. После такой стадии опьянения люди не выживают. Ты в любом случае уползла дрыхнуть хотя бы в другую комнату.

Звучало малоубедительно, но Марине очень хотелось принять слова Дани как самую что ни на есть истину. Даня курил, пристально глядя в лобовое стекло, но по напрягшимся скулам было ясно, что думает он отнюдь не о правилах дорожного движения.

– Скорее всего, тебя просто подставили, – наконец изрек он, – подсыпали что-нибудь, вызывающее временную амнезию или просто полный отруб, потом раздели, уложили… Кстати, когда ты проснулась, у тебя на внутренней стороне ног, ближе к паху мышцы болели?

– Что? – Марина с изумлением уставилась на Даню, не понимая, какое отношение это имеет ко всему произошедшему.

– После самого короткого, самого лёгенького секса, на утро у тебя всегда болели эти мышцы, болели до самого обеда. Не сильно, но болели. Вспомни, они сегодня болели?

– Знаешь что! – рассвирепела Марина. – Это просто издевательство какое-то! Я твержу тебе о том, что проснулась рядом с трупом! С трупом! Ты думаешь, я стала бы замечать, болит у меня там что-нибудь в паху или нет?!

– Вспомни, это важно, – настаивал Даня, – ну, пожалуйста.

Сердито сопя, Марина призадумалась и вынуждена была признать, что у нее ничего не болело.

– Ага! – торжествующе ухмыльнулся Даня. – Значит, у тебя с ним не было ничего!

– Ревнивый козел!

– Да нет, это ты тупая ослица, – он ничуть не обиделся, – теперь видно в натуральную величину, что это не было романтическим свиданием, во время которого ты, нахрюкавшись в поросячий хвост, прирезала дядьку. Тебя просто умело подложили на место преступления, ты потому жива и осталась, что должна была остаться живой, ведь ты – убийца. Ну, якобы убийца, – сжалился Даня.

– А почему вообще я? – Оцепеневшие с самого утра мозги отказывались служить верой и правдой.

– Наверное, просто под руку подвернулась, у тебя же на лбу написано, что ты тетеря, готовая хоть сейчас отправиться в тюрягу. Все, приехали.

– Куда приехали? – Марина осовело обвела взглядом панораму в не совсем чистых окнах машины.

– К тебе домой, – Даня с жалостью погладил ее по голове, – выходи, сиротка. Кофейку нальешь?

– Налью, – буркнула девушка, выбираясь из машины, – Данила, ночных горшков мастер!

– Жестокая убивца!

Глава 4

Начался снег. Разглядывая крупные тихие хлопья, неслышно летящие за панорамным окном пентхауза, Анастасия Александровна медленно покачивала в руке широкий коньячный бокал. На четверть наполненный теплой, обволакивающей негой, бокал привычно покоился в красивых ухоженных пальцах со старинными перстнями.

Едва слышно открылась и закрылась дверь за ее спиной, и Анастасия Александровна обернулась на звук. Каждое ее движение было наполнено величием и томной грацией, тщательно подкрашенное породистое лицо в обрамлении густых, уложенных в высокую прическу русо-пепельных с проседью волос, вызывало стойкую ассоциацию с сытым львом. Почему-то именно львом, а не львицей.

Стройный, гибкий молодой человек в черных свободных брюках и темно-серой рубашке вошел в светлое, наполненное воздухом и простором помещение и присел на громадный, обтянутый мягчайшей кожей диван.

– Здравствуй, дорогуша, – грудным, мягким, как липовый мед голосом произнесла Анастасия Александровна, – выпьешь что-нибудь?

– Нет. – Молодой человек устало вытянул ноги под прозрачной крышкой стола.

– Хотя бы бокал шампанского! Чтобы снять усталость, а? – она подошла ближе и встала напротив, царственно облокотившись о высокую спинку черного, резко контрастирующего с обивкой дивана кресла. Длинное, ниспадающее до самого пола шелковое одеяние, напоминающее вечернее платье и пеньюар одновременно, ласково очертило бедро Венеры.

– Разве что один бокал, – улыбнулся молодой человек, и его лицо смягчилось.

Анастасия Александровна подошла к белой барной стойке, взяла бутылку шампанского, два бокала, вернулась и присела на край дивана. Молодой человек открыл бутылку и разлил вино по бокалам.

– Ты ничего не узнал о ней? – женщина жадно заглянула в глаза, похожие на продолговатые гладкие черные агатовые пластинки.

– Пока ничего, Настенька. – Молодому человеку явно не понравился вопрос – уголки его губ раздраженно дрогнули. Пригубив шампанское, он поставил бокал на стол, рядом с большим, толстым каталогом. – Неужели ты не понимаешь, что это практически невозможно! Разыскать древнюю раритетную скульптуру, неизвестно где находящуюся и неизвестно, сохранившуюся ли вообще, и доставить ее тебе, как ты выражаешься, «любой ценой», просто не реально! Мы даром тратим время, силы и деньги! Немалые, заметь, деньги!

– Я должна ее получить, должна! – в голосе женщины прозвучало твердокаменное упрямство. – Она принадлежала династии Романовых, а тебе известно, что я царского рода!

Молодой человек смотрел на нее с нескрываемой злостью, бесконечные бредни о царском происхождении, уже порядком ему осточертели, а еще эта дурацкая навязчивая идея…

– Ты пойми, – Анастасия вплотную пододвинулась к молодому человеку, и его обдало запахом коньяка и духов, – эта вещь незримой магической властью связана со всем моим родом и со мною! Если связь не восстановить, я умру! Я просто обязана ее иметь и это не блажь и не прихоть, а жизненная необходимость!

– Настя, – устало произнес молодой человек, – ты взрослая женщина, а хуже капризного ребенка. Эта скульптура, будь она неладна, именно блажь! Твоему роду принадлежало громадное количество вещей, так почему бы тебе не захотеть какую-нибудь мебель, стоявшую в кабинете батюшки царя, серьги, которые носила матушка царица или сервиз, с которого кушали их дочки? Или тряпочки, которыми подтирал кровавые сопли их сыночек? Все что угодно! И я завтра же тебе это принесу! И восстанавливай свои магические связи сколько влезет!

– Мне нужна эта скульптура! – внезапно голос, похожий на липовый мед, стал холодным и резким, а черты лица хищно заострились. – И если ты ее не достанешь, я сама возьмусь за дело! Подключу других людей, а в твоих услугах нуждаться перестану! Но ты не поедешь на Багамы радовать собой красоток, а отправишься пожизненно на нары! Понятно излагаю мысли, Митра?

– Ты тоже сядешь, – флегматично отозвался он.

– У меня хватит мужества отравиться, а ты пойдешь вертеть задницей перед петухами на зоне! – Анастасия зашлась лающим смехом. – Так что выбирай!

– Ты сумасшедшая, – спокойно сказал Митра, но его глаза окаменели окончательно, – почему бы тебе сразу не потребовать подлинник «Джоконды»?

– Зачем мне эта гермафродитка, только интерьер в доме поганить! – Она залпом выпила шампанское и налила себе еще. – Мне ничего не нужно, кроме нее, моей девочки.

Анастасия взяла со стола толстый каталог и раскрыла на нужной странице. Дрогнувшими от восторга и желания пальцами она провела по глянцевой поверхности листа. Митра с отвращением посмотрел на крупное изображение женской головы. Утрированно совершенные черты то ли каменного, то ли керамического лица, расписанного яркими красками, не вызывали в душе Митры ничего, кроме отторжения. Аккуратные завитки черных волос на чистом выпуклом лбу, две толстые пряди, змеящиеся на висках, а из-за них, из-за прядей, влево и вправо смотрели профили того же женского лица, вот только выражения у всех трех, были разными. Особенно Митру бесили глаза этого произведения искусства: неестественно огромные, зеленые, а глазные яблоки, сделанные из тончайших пластинок какого-то прозрачного бледно-зеленого камня, прятали за своей мертвой поверхностью какую-то гадость, похожую на змеиных зародышей…

А Анастасия Александровна все водила и водила красивыми пальцами с длинным крепким маникюром по шелковистой поверхности листа, ее лицо светилось священным экстазом.

– Я хочу тебя… – хриплым шепотом произнесла она.

– Ты мне или этому кошмарищу? – Митре внезапно захотелось на свежий воздух.

– Вам обоим! – Анастасия тихонько рассмеялась теплым, грудным смехом, от этого смеха Митру мгновенно пронзило болезненное желание. Ему захотелось повалить ее, задрать шелковую тряпку и отодрать до полусмерти прямо на этом нелепом диване фригидного зеленого цвета.

Подхватив Анастасию на руки и без труда подняв ее крупное тело, Митра понес женщину в спальню. Пентхауз Анастасии Александровны, занимающий весь последний этаж четырехэтажного особняка, был выполнен в стиле дворцовых покоев, а в громадной спальне, с брошенной на пол настоящей тигровой шкурой, всегда горел камин. Швырнув женщину на ложе под тяжелым, шитым золотом балдахином, Митра легко, как тончайшую бумагу разорвал шелковое одеяние Анастасии и на мгновение замер, глядя на нее. Он всегда поражался тому, что у этой сорокапятилетней женщины, такое юное, античное тело. Тело, не тронутое скальпелем (Митру бросало в дрожь отвращения при мысли, что в женское тело, без жизненной необходимости, может врезаться металл, вливаться какая-то силиконовая мерзость и тому подобные извращения), тело, не изнасилованное тренажерами и диетами, тело прекрасное, совершенное от природы… «Весь мир ослеп и сошел с ума, – думал Митра, созерцая женщину, – они возвели в эталон красоты бесполых существ, не способных к деторождению, не знающих, что такое страсть… Вот, передо мною живая, нетленная, античная статуя… вечная, лишавшая власти и рассудка королей, архиепископов…

… медовые блики каминного огня ласкали лежащую на спине женщину. Митра наклонился и провел подушечками пальцев по животу, бедрам, скользнул к груди…

– Ты живая… – прошептал он, коснувшись губами ее колена, – живая…

Он целовал не Анастасию Александровну Ревень, целовал и наслаждался телом давно умершей безымянной античной богини…

В камине громко треснуло полено, и Митра очнулся. Его лоб, покоившийся на животе женщины, был унизан капельками пота, а в уголках губ все еще дрожали миражи… Но этот резкий звук мгновенно разрушил наваждение. Митра поднялся и сел на краю кровати, огонь в камине почти догорел, но все еще бросал уставшие то ли блики, то ли тени на тело спящей женщины с растрепавшимися волосами. Митра долго смотрел на нее. С глаз и души мелкими клочками слетала пелена, колючими волнами поднималось раздражение… «Почему я так дурею именно в этой спальне? – со злостью на самого себя подумал молодой человек. – Будто это место заколдованное!» Он медленно приблизил пальцы к горлу Анастасии и потрогал едва заметно пульсирующие жилки. Желание сдавить эти хрупкие косточки, скрутить узлом эти вены и артерии было таким сильным и всепоглощающим, что Митра испугался. Он отдернул руку, бесшумно встал с кровати и, прихватив свою одежду, вернулся на зеленый диван. Наполнив бокал шампанским, он залпом осушил его, и взгляд молодого человека остановился на странице раскрытого каталога. Стремление выдрать, смять, растерзать, сожрать, в конце концов, листок с изображением нелепой скульптуры, было таким же сильным, как и желание придушить Анастасию. Но единственное, что смог себе позволить Митра, так это швырнуть, что есть силы книгу в панорамное оконное стекло, а потом поднять ее и положить обратно на прозрачную крышку стола.

Глава 5

Насыпав растворимого кофе в чашки, Марина нажала кнопку электрического чайника. Ее мутило все сильнее и сильнее, тошнота становилась совсем уж невыносимой, удушливые волны захлестывали по самое горло и, не выдержав, Марина бросилась в уборную. Едва не вывернувшись наизнанку над унитазом, она умыла лицо трясущимися руками и вернулась на кухню. Даня уже разлил кипяток по чашкам. Без сил рухнув на табуретку, Марина закрыла глаза.

– Вы, маманя, часом не беременны? – участливо спросил Данила. Марина отрицательно покачала головой. – Тогда это у тебя бодунище такой неслабый, траванулась ты чем-то.

– Это и без тебя понятно, – процедила она, не открывая глаз. Стоило только приподнять веки, как кухня начинала вертеться тугим волчком, раскручивая новые волны тошноты.

– Минералка у тебя есть?

– Глянь в холодильнике.

Данила приоткрыл украшенную магнитными фруктами и овощами дверцу, извлек початую бутылку «Новотерской», наполнил стакан и поставил перед неподвижной Мариной.

– Пей мелкими глотками – начнешь оживать. Слушай, у тебя там сыр, колбаса, можно я бутерброд сделаю? Позавтракать не успел.

– Конечно, – Марина осторожно глотнула ледяной минералки и прислушалась к тому, как крошечный глоток проталкивается к желудку.

– Мурик, тебе во что бы то ни стало надо вспомнить вчерашний вечер, – донеслось из холодильника.

– Без «Мурика», пожалуйста, – процедила Марина, – ненавижу эту дурацкую кличку! И я уже сто раз говорила, что вообще ничего не помню!

– А день, утро? – Даня извлек продукты и принялся сооружать бутерброды. – Понимаешь, твой грандиозный провал в памяти не стыкуется с обычным перепоем. Как правило, человек помнит большую часть попойки и вырубается только после сильного перебора и то это редко случается, если нет такой особенности в организме. Большинство либо засыпают, либо блюют, а потом все равно засыпают. Ты блюёшь и засыпаешь, это я точно помню. Провалами в памяти, тем более до такой степени, ты не страдала никогда. Здесь что-то не так. Напрягись, постарайся вспомнить вчерашний день, начни с позавчерашнего и потихоньку, полегоньку, покадрово…

– Покадрово? – Мозги ломило, желудок отторгал жалкие капли «Новотерской» и она даже не могла понять значения слова «покадрово».

– Да, как кадры кинофильма. Давай попробуем вместе, – он откусил здоровенный кусок бутерброда, и Марина отвернулась, не в силах выносить вида и запаха еды, – что ты делала позавчера?

Девушка задумалась, стараясь не обращать внимания на пульсирующую головную боль.

– Позавчера… я была на работе, – «кадры» были тусклыми и смазанными, – на работе… а потом… потом....

– Ты что и позавчерашний день не помнишь? – изумился Даня. – Ты и позавчера пила?

– Нет, – впервые твердо и уверенно произнесла Марина, – не пила.

– Слушай, – Даня положил на тарелку недоеденный бутерброд, – сегодня утром, когда ты проснулась, у тебя во рту был злобный перегар или нет?

– Я так сразу не скажу… – промямлила девушка, – трудно вспомнить…

– А надо! – рассердился Даня. – Кажется, тебе все равно, посадят тебя или нет? Если адвокату удастся доказать, что ты действовала в состоянии алкогольного опьянения и полностью не владела собой, тебе в лучшем случае грозит шесть-восемь лет!

– Я не пойду в тюрьму! – из глаз Марины неожиданно хлынули слезы. – Страшнее тюрьмы только психушка! Через шесть-восемь лет я там… Нет! Только не тюрьма! Лучше из окна выброситься!

– Со второго-то этажа? – Даня с сомнением глянул в окошко за спиной Марины.

Она посмотрела на Данилу почти с ненавистью.

– Ладно, замяли. Я просто хочу, чтобы до тебя дошло, в какой паршивой истории ты оказалась.

– До меня еще утром дошло!

– Тогда делай что-нибудь, чтобы помочь себе. Пока нужно просто вспомнить. Так был перегар или нет?

– Кажется, была только сильная сухость, да и привкус такой… неприятный, горьковатый… Даже не знаю, алкогольный или нет.

– Ладно, оставим, – он снова принялся за бутерброд, – позавчера ты была на работе, дальше что? Пошла домой или куда-нибудь еще?

– Домой, – более-менее уверенно ответила Марина, – да, домой, я еще в магазин заходила, хлеб покупала. Дома поужинала, приняла душ и села перед телевизором приводить в порядок ногти, а потом… Потом Ларка позвонила.

– И что? О чем вы говорили?

– Сейчас… – от напряжения у Марины даже выступил пот на лбу, – черт, никак вспомнить не могу!

– Не чертыхайся – грешно, – тяжело вздохнул Даня и принялся стряпать еще один бутерброд. – Дай-ка мне телефон этой крысы-Ларисы, всегда ее терпеть не мог!

– Ты не мог терпеть всех моих подруг, – вяло огрызнулась Марина, и проглотила еще немного минеральной воды.

– Именно, они у тебя все, как на подбор придурочные. Номер давай.

Марина назвала цифры, и Даня ушел в комнату. Она положила руки на стол, голову на руки и ей захотелось завыть во все горло. Такая ситуация не могла присниться ни в одном похмельном кошмаре. Прислушиваясь к острой боли в голове, к нудной рези и тошноте в желудке, к слабости в коленях, девушка ощущала себя на дне отчаяния.

– Значит так, – вернулся на кухню Даня, – эта трясогузка сказала, что пыталась втюхать тебе приглашения на съемку какой-то передачи.

– И что? – глухо прозвучал голос девушки.

– И втюхала! И вы вместе ходили на съемки, в телецентр, вот где ты была вчера вечером!

– Надо же! – Марине было почти все равно. – Даня, я хочу тебе сказать, что люблю тебя, я всегда тебя любила, только не понимала насколько. Ты не уходи, а?

– Прорвемся, старушка, – он тихонько погладил ее по волосам, – не отчаивайся.

– Мне, наверное, теперь внешность надо поменять, – всхлипнула Марина, – меня в том доме с армией швейцаров наверняка на всю жизнь запомнили!

– Не вопрос, отвезу тебя к Гусику.

– Гусь – собачий парикмахер!

– Да, но Галку-то он свою стрижет и сеструху ее тоже.

– Галку Гусь стрижет? – Марина так изумилась, что подняла голову.

Галка, жена Леши Гусинского, профессионального собачьего парикмахера, неизменно щеголяла роскошными новомодными стрижками. Никто из подруг даже и не сомневался, что Галина не вылезала из дорогих парикмахерских.

– Почему он не идет работать в салоны для людей?

– Не хочет, – Даня откусил бутерброд, – говорит, мне легче десять пуделей постричь, чем одну дамочку, которая мне голову откусит, если хоть один локон не будет лежать так, как ей приснилось. А Галка ему без всяких доверяет, у нее же волосы быстрее растут, чем их отрезают. Можем хоть сегодня же вечером нагрянуть, я заеду за тобой…

– Ты что, уходить собираешься? – Марина мгновенно вцепилась в рукав его теплого серого свитера. – Ты меня бросаешь?!

– Мурик, – Даня присел перед нею на корточки, – мне надо домой съездить, у меня в квартире уже полдня одна мадлен торчит, как бы чего не сперла.

– С каких это пор ты стал таскать в дом всех подряд? – сварливо проворчала девушка. – Куда ниже падать-то?!

– Есть куда, – вздохнул Даня и выразительно посмотрел на подругу. – Все, я побежал, выпей аспирин и постарайся уснуть, вечером я приеду.

– Возьми ключи, они в прихожей, на гвоздике, и закрой меня снаружи, меня ни для кого нет… нет… и не будет!

– Все будет хорошо, – он чмокнул Марину в макушку, – прорвемся.

Она вяло кивнула в ответ. Хлопнула дверь в прихожей, два раза повернулся ключ в замке, и воцарилась тишина. Марина неподвижно сидела за столом без единой мысли в голове. Для того чтобы выпить аспирин, надо было найти коробку с лекарствами, а на это не было ни сил, ни желания. Прихватив минералку, она побрела в спальню поставила стакан на пол и свернулась калачиком под шерстяным клетчатым пледом. Он был таким знакомым, таким колючим, пах уютом и домом… и Марина заплакала тихо и жалобно.

… Проснулась она оттого, что на краю кровати кто-то сидит. Марина собралась, было, заорать от ужаса, но вовремя поняла, что это Даня.

– Уф, как ты меня напугал! – ее голос дрожал.

– Не хотел тебя будить, ты так крепко спала, может, в другой раз поедем?

– Нет, сегодня. – Она слезла с кровати. Спросонок слегка знобило, тошнота стихла, но не прошла совсем. Выпив выдохшейся воды, Марина переоделась, и через пять минут была готова.

В машине она села на заднее сиденье и попыталась уменьшиться в размерах – теперь в каждом страже порядка ей мерещилась опасность и угроза свободе.

Они быстро добрались до пятиэтажной хрущобы Гуся. Открыв дверь и увидев на пороге Даню и Марину, Гусь удивленно присвистнул:

– О, вы снова вместе?

– Да, – опередила Даню Марина, – снова вместе. У нас к тебе дело.

– Заходите, – он посторонился, – но придется подождать, у меня сейчас клиент.

Раздевшись, разувшись и сунув ноги в гостевые клетчатые тапочки, коих в прихожей имелось пар десять, Даня с Мариной прошли в небольшую, хорошо освещенную комнату. Там, на самодельном столике с высокой, подобранной под могучий рост Гуся ножкой, трясся от ужаса очередной маленький кучерявый клиент. Его хозяйка, совсем молодая девушка, сидела в почетном, но сильно вытертом и немного продавленном кресле, предназначенном специально для «мамочек и папочек», и не сводила влюбленных глаз с огромного, бородатого, сверкающего множеством сережек в ушах, мастера. Даже появление Галки, жены Гуся, не пригасило восхищенно влюбленного огня в глазах юной хозяйки.

Галка – миниатюрная, флегматично спокойная брюнетка с роскошной стрижкой «каре», принесла гостям чай и поинтересовалась здоровьем Марины.

– Чем-то отравилась, – с виноватой улыбкой ответила девушка, – но сейчас уже лучше. И вообще…

Она явно не могла поддерживать связный разговор, и этот труд взял на себя Даня. Марина отрешенно наблюдала за ловкими движениями Гуся, за подрагивающими от страха коричневыми собачьими ножками и снова ощутила подступающие к горлу слезы. Все эти люди и даже этот незнакомый пёсик, казались такими замечательными, родными, а шанс увидеть их только лет через шесть, был таким реальным, таким очевидным, что из глаз девушки, против ее воли, хлынули слезы.

– Что с тобой? – удивилась Галка.

– Это у нее депрессия, – Даня стащил подругу со стула и поволок в ванную. – Ты что, сдурела?! – он открыл воду и принялся, как ребенка, умывать девушку. – Давай, еще всем расскажи, отчего у тебя истерика! И тебя посадят, и меня притянут за то, что все знал и не сообщил!

– Ты всегда только о себе ду-ум-аешь! – прорыдала Марина.

– Сейчас я о тебе ду-умаю! – передразнил Даня, вытирая лицо девушки махровым полотенцем. – Все, хватит, или ты успокаиваешься или уходим, а дальше делай, что хочешь, я тебе больше не помощник!

– Сейчас успокоюсь, – Марина присела на бортик ванной, – хорошо бы сигарету…

Но при мысли о табаке, желудок остро резануло болью, Марина скривилась и судорожно вздохнула.

Когда они вернулись в комнату, ни маленького клиента, ни его хозяйки уже не было, Галка подметала с пола коричневые завитки, а Гусь курил в форточку, попивая пиво из банки.

– Слышь, Гуся, – деловито сказал Даня, – моей даме резко приспичило сменить имидж, причем сменить кардинально радикально. Подстриги ее как-нибудь, а?

– Я? – Гусь задумчиво посмотрел на длинные, густые, каштановые с рыжинкой волосы Марины. – Ну-у-у… не уверен…

– Она не отстанет, если ей уж что-нибудь приспичило, то это всерьез и надолго. Стриги.

Через час с небольшим девушка лишилась своих красивых, чуть вьющихся волос и приобрела короткую, почти мальчишескую стрижку с длинной челкой, которую можно было укладывать как заблагорассудится.

– Вау! Гусик, ты хай класс! – восхищенно сказал Даня, разглядывая голову подруги со всех сторон. – Как прическа человека меняет, просто уму непостижимо!

– Да уж… – Марина ошарашено созерцала незнакомку в зеркале: глаза стали казаться больше и выразительнее, черты лица стали тоньше и благороднее – девушка неузнаваемо преобразилась.

– Гусь, сколько с нас?

– Ща в лоб получишь, – отмахнулся Гусь, – как-нибудь пивка привезешь и в расчете.

Распрощавшись с четой пернатых, ребята ушли. В машине Марина почувствовала себя гораздо увереннее.

– Купим краску, перекрасишься, – воодушевленный эффектом, Даня тоже воспрянул духом, – ты в какой цвет хочешь?

– Не знаю, я никогда не красилась. Во что-нибудь… может в блондинку? Хотя корни быстро отрастут, некрасиво будет. Надо в темное.

– С этим проще будет. Кстати, если хочешь, могу остаться у тебя сегодня, а завтра, с утра помогу с покраской.

Марина изумленно уставилась на четкий профиль Дани.

– Чего молчим? – он повернулся и подморгнул девушке хитрым зеленым глазом. – Оторопели от счастья?

Глава 6

Наполнив в очередной раз бокал шампанским, Митра взял каталог. Разглядывая уже ставшее до боли знакомым лицо, молодой человек обратил внимание на маленькие буквы в самом низу страницы. Французская надпись гласила: «Карна, 16 век, Скандинавия». Митра разглядывал изображение и удивлялся собственному неприятию этого произведения искусства. «Хоть бы указали, где находится эта башка, в какой стране, – с тоской подумала он. – Анастасия ни за что не откажется от своей бредовой блажи…» И тут в голову Митры пришла идея, она была настолько простой, простой до гениальности, что он изумился и расстроился, что эта идея не пришла ему в голову раньше. Взяв черную телефонную трубку, он набрал номер художника и скульптора Жорика Вегелянского.

– М-да? – раздался не совсем трезвый голос Жоры.

– Жорик, это Митра.

– Привет.

Несмотря на дружелюбно прозвучавший голос Митры, Жорик сразу же протрезвел и насторожился.

– Чем обязан?

– У меня к тебе есть просьба. Ты не мог бы сделать копию скульптуры? С фотографии каталога?

– Копию? – Вегелянский явно занервничал. – Это зачем еще?

– Ничего незаконного, ты не подумай, – рассмеялся Митра, но его глаза остались неподвижными. – Настеньке очень понравилась одна скульптура и она во что бы то ни стало хочет ее иметь, только и всего.

– Большая скульптура? – нервозные нотки так и звучали в голосе художника.

– Да нет, с небольшой арбуз величиной. Это женская голова, довольно отвратительная на вид, но Настеньке нравится.

– Надо посмотреть, – нехотя промямлил Жорик. Связываться с опасным, как скорпион Митрой, Вегелянскому не хотелось даже по такому пустяковому поводу.

– Давай встретимся, – с готовностью сказал молодой человек, – завтра тебя утроит?

«Попробовало бы меня не устроить»! – со злостью подумал Вегелянский, а вслух сказал:

– Да, конечно, у меня завтра как раз свободный день.

– Я подъеду к тебе в мастерскую. И кое-что еще… не говори, пожалуйста, об этом разговоре Настеньке, это сюрприз для нее. До завтра, Жорик.

Митра положил трубку и ощутил приятную легкость после свалившегося груза неразрешимой проблемы. На душе сделалось так хорошо, что молодой человек решил распечатать еще одну бутылку шампанского. Тихонько, нараспев декламируя одно из любимых бодлеровских стихотворений, Митра направился к белой стойке.

…Пока в твоей душе есть страсти хоть немного,

Зажги свою любовь на пламеннике Бога,

Как слабый луч прильни к предвечному лучу!»

И ангел, грешника терзая беспощадно,

Разит несчастного своей рукой громадной,

Но отвечает тот упорно: «Не хочу!»

Митра трогательно любил Бодлера, особенно его «Цветы зла», испытывал легкую неприязнь к Данте и полнейшее равнодушие к Шекспиру и воспринимал Рембо, как симпатичного, бойкого педика, удачно раскрутившегося на деньги старого, сентиментального осла Верлена.

Он наполнил бокал и, заранее поздравляя себя с удачным решением дела, осушил его до дна. В этот момент на горизонте возникла Анастасия, ее лицо казалось беззащитным и беспомощным после сна.

– Налей и мне, – прошептала женщина, присаживаясь рядом с Митрой. – Ох, как же ты хорош, негодяй, как хорош! Ты бог! Ты Будда! Будда занимался сексом?

– Кто же правду скажет, – усмехнулся он и коснулся губами ее щеки. – Сегодня вечер в клубе, ты не забыла? Ты хотела еще какое-то заявление сделать…

– Ах, да! Совсем из головы вылетело! – лицо Анастасии мгновенно утратило свою беззащитность. – Сейчас переоденусь. Ты спустишься со мной?

– Пожалуй, – кивнул Митра.

Анастасия Александровна переоделась в элегантный брючный костюм горчичного цвета, тщательно причесала русо-пепельные волосы, обула на ноги такого же горчичного туфли, прихватила крошечную желтую сумочку и кокетливо улыбнулась Митре, ожидая одобрения.

– Ты великолепна! – Он терпеть не мог ее привычку подбирать обувь и аксессуары непременно в тон одежде. – Сразу в клуб?

– Сначала в бар зайдем, мне надо кое-кого увидеть.

Они вышли из роскошного пентхауза, и Анастасия нажала единственную кнопку со стрелочкой, указывающей вниз, на панели вызова лифта. Двери кабины раскрылись почти бесшумно. Войдя в светло-бежевое нутро лифта, Анастасия надавила на нижнюю из четырех кнопок.

– А кого ты хотела увидеть в баре? – Митра поправил золотую цепочку с крупным кулоном на шее Анастасии.

– Я договорилась о встрече со специалистом по скульптуре Скандинавии, – промурлыкала женщина, и пальцы Митры замерли, чуть касаясь цепочки, – попросила его собрать все возможное о моей девочке.

– Не понимаю, как можно называть трехголовое уродство «девочкой», – пожал плечами Митра и отвернулся.

Лифт остановился, двери раскрылись.

Они вышли в крытый ковровой дорожкой коридор. Подойдя к двери из темного дуба, Анастасия Александровна открыла ее и оказалась в небольшом помещении, интимно освещенном настенными светильниками и серебряными подсвечниками со свечами холодного розового цвета на столиках. Все помещение, выполненное в пепельной и серебряной гамме с дымчатыми портьерами на окнах, с прозрачными крышками столиков, покрытыми шитыми серебром скатертями, производило впечатление тихого, домашнего, уютного и очень дорогого места. Бар, как и весь дом, принадлежал Анастасии Александровне.

Как всегда, бар «Ненюфар» был полон и, как обычно, публика была солидной. Анастасия Александровна приветливо улыбнулась миловидной девушке метрдотелю и сказала:

– Сашенька, хороший ужин вон на тот столик, где сидит одинокий господин. И вино, какое он пожелает.

Прищурив глаза, Митра посмотрел на «одинокого господина». Длинная лошадиная морда, растрепанные давно нестриженые волосы, дешевые роговые очки и старый свитер болотного цвета. Господин сразу же активно не понравился Митре, да и как может вызвать симпатию старая, спившаяся, беспородная и еще очевидно крайне вредная по характеру лошадь.

– Это и есть твой знаток Скандинавии? – усмехнулся Митра.

– Он один из лучших специалистов!

– Такие специалисты обычно гроздьями заседают в дешевых пивнухах, – хмыкнул молодой человек.

– Порою ты бываешь невыносим! – процедила Анастасия и, выдав самую очаровательную улыбку, направилась к столику со скучающей клячей в болотном свитере. Митре ничего не оставалось, как последовать за нею.

– Добрый вечер, Петр Аркадьевич, – заворковала Анастасия. – Познакомьтесь, это Митра, мой близкий друг и поверенный. Митра, это Петр Аркадьевич.

Митра ограничился кивком и присел напротив.

– Митра? – цепкие голубые глаза Петра Аркадьевича совсем не подходили к флегматичной морде, с нею больше бы гармонировали методично и беспрерывно жующие челюсти. – Как интересно, это имя индийского бога солнца, редкое имя. Если не ошибаюсь, вы наполовину индиец, наполовину европеец?

– Да, – сухо кивнул молодой человек, наблюдая, как подошедший официант сервирует столик.

– Что вы будете пить, Петр Аркадьевич? – беспрерывно улыбаясь, спросила Анастасия.

– Бокальчик божоле был бы очень кстати, – ответил специалист по скандинавской скульптуре.

Митра ожидал услышать водку, коньяк, пиво на худой конец… «Не такой уж он конский хвост», – подумал молодой человек. Выбора напитка было достаточно для того, чтобы Митра стал внимательнее приглядываться к Петру Аркадьевичу.

– Костенька, – обратилась Анастасия Александровна к красивому, как кинозвезда, гомосексуалисту официанту, – бутылочку «Божоле Нуар» и шампанского. А тебе, Митра?

– Капучино.

Костик принес кофе, вино, шампанское, разлил напитки по бокалам и исчез.

– За провидение, что свело нас, Петр Аркадьевич! – улыбнулась Анастасия, и Митра едва сдержал ухмылку.

Чокнулись, выпили, искусствовед наложил в свою тарелку холодных закусок, салатиков и неторопливо принялся за еду, Анастасия же пожирала взглядом его.

– Ну, что же, – медленно произнес Петр Аркадьевич, откушавши грибного салата, – я узнал кое-что об интересующей вас скульптуре.

Анастасия вся подалась вперед и застыла.

– Это довольно своеобразное изображение скандинавской богини смерти Карны, скульптура датируется концом 15-го началом 16-го веков, редчайшая вещь пожалуй, единственная в мире, скорее всего, принадлежит какому-нибудь частному коллекционеру, потому что в музейных каталогах она нигде не заявлена. Я нашел кое-какие материалы, связанные с нею, это газетные вырезки, датированные пяти и восьмилетней давностью. В девяносто втором году «Карной» владел немецкий миллионер Генрих Кафман, известный коллекционер, ученый, специалист по античной мифологии, – он умер от какого-то нелепого пищевого отравления, что ли. После его смерти сын выставил «Карну» на аукцион, она была куплена то ли арабом, то ли турком за полмиллиона долларов. Позже она всплывала в Англии, в коллекции Рональда фон Стаурика. Пять лет назад фон Стаурик скончался, и теперь местонахождение «Карны» неизвестно.

– Звучит обнадеживающе, – улыбнулся Митра, – но ничего, найдем мы эту «Карну», Настенька, не беспокойся. Я, пожалуй, не стану вам мешать, мне пора.

– Ты не останешься? – голос Анастасии сделался сухим, как недельная корка хлеба.

– Нет, дорогая, – ласково улыбнулся Митра, поднимаясь из-за стола, – мне надо сегодня обязательно попасть домой.

– К своим прошмандовкам?! – Анастасии было абсолютно наплевать на то, что за столом сидит посторонний человек и с интересом прислушивается к разговору.

– Рад был познакомиться, Петр Аркадьевич, до завтра, дорогая.

Митра вышел из бара и поеживаясь, с наслаждением вдохнул острый морозный воздух. Он не забрал из апартаментов Анастасии своей куртки и вздрогнул от холода в одной рубашке. Сделав знак одному из стоявших у входа такси, мужчина сел в салон и назвал адрес.

Дома Митра сбросил ботинки и с хрустом потянулся, предвкушая душ и крепкий сон. Из спальни вышла длинноногая русалка-блондинка и, прищурив глаза, процедила:

– Наконец-то! Что, твои шлюхи сегодня в нерабочем состоянии? Решил обо мне вспомнить? Мерзавец!

Она скрылась в спальне, с грохотом захлопнув за собою дверь.

«Нет, кажется, я начинаю понимать педиков!» – с тихой злостью подумал Митра и, расстегивая пуговицы рубашки, направился в ванную.

Глава 6

Следователь центрального районного отдела Алексей Николаевич Поправко разводился долго и с наслаждением. После двадцати лет семейного ада и напрасных попыток зачать ребенка он решил избавиться от невыносимого бремени семейного счастья. Супруга Наталья закатила невероятный скандал в ответ на спокойную просьбу о разводе меланхоличного, невзрачного супруга, но Алексея Николаевича это уже мало заботило. Мысли о свободе грели его не хуже обогревателя «Терминатор», настырно рекламируемого в телемагазине. Его не пугал даже грядущий унизительный раздел нехитрого имущества и тесной двухкомнатной квартирки. Теперь оскорбления супруги, в былые времена, доводившие его до белого каления, разбивались о непробиваемую броню счастья следователя, как мелкие морские брызги о борт ледокола. Даже: «Мент поганый, до гробовой доски будешь за свой мизерный оклад перед начальством выстилаться, пока пулю в лоб не схлопочешь от какого-нибудь бандита!», больше не действовало на гражданина Поправко.

Добившись упорным трудом и настойчивостью нового штампа в паспорте, Алексей Николаевич с удовольствием принялся покупать у метро газету «Из рук в руки» и по пути на работу, просматривал варианты размена. Этим делом он занимался и в обеденный перерыв, и вообще в любую свободную минуту, молча удивляясь тому, сколько тихой радости может доставлять чтение куцых, малопонятных непосвященному глазу объявлений.

Дома он закрывался в отведенной ему комнатке и снова погружался в объявления, как самое увлекательное на свете чтиво, но дома процесс шел не так бойко, как в метро и на работе. В относительном одиночестве (в соседней комнате вынашивала планы мести бывшая супруга) Алексей Николаевич больше думал о прекрасном существе с неземным именем Аурика. Именно появление этой удивительной, хрупкой девушки с черными, шелковыми волосами и ясными, ярко-синими глазами, перевернуло всю жизнь Поправко.

Познакомились они весьма банальным, а, по мнению Алексея Николаевича, «поразительно судьбоносным» образом: он едва не сбил ее, выруливая со двора на работу на своей старенькой «Таврии». Как всегда Алексей Николаевич плелся со скоростью три километра в час, как вдруг, прямо под колеса выбежала девушка. Он так перепугался, что девушке самой пришлось успокаивать бравого служителя закона и предлагать помощь в транспортировке к ближайшей больнице. Когда шоковая пелена спала с глаз и Поправко узрел прямо перед собою ангельский лик в белой пушистой шапочке, у атеиста с рождения прорезалась вера в Бога и судьбу.

Трогательные ухаживания Коломбо совкового разлива быстро взяли крепость ангела Аурики, у которой оказалась вполне земная профессия тележурналиста и стабильная работа на маленьком московском кабельном канале.

Проводя все больше и больше вечеров в уютной (такой домашней!) квартирке Аурики за ароматизированным чаем и слойками с лимоном, Алексей Николаевич, или как звала она его – Лёшик, все чаще и чаще склонялся к мысли, что надо «развестись там и жениться здесь». И однажды он явился с шампанским, резиновым тортом а-ля «Птичье молоко», и напрямую предложил своему ангелу честную, не замаранную взятками руку и сердце, долгие годы верой и правдой служившее правоохранительным органам. Аурика растерялась, сказала, что еще не готова к такому решительному жизненному шагу и попросила дать ей время. Так как точный временной лимит указан не был, Лёшик с удвоенной силой принялся окучивать, вспахивать и засаживать цветами свою ниву любви, добиваясь скорейшего согласия обожаемого ангела.

В тот день Алексей Николаевич, как всегда купил у метро газету, приехал на работу и засел в своем маленьком, насквозь прокуренном кабинетике.

Вплоть до обеда ничего глобального не происходило, и Алексей Николаевич собирался, было, заварить чайку, как внезапно ворвался его помощник Алик Степцов, которого все сотрудники, включая вышестоящее начальство, называли Хосе Игнасио за удивительное сходство с абсолютно одинаковыми героями-любовниками мексиканского «мыла». Алик обладал влажными черными воловьими очами с длинными, кукольными ресницами, беззащитным носом-картошечкой, крупными чувственными губами и слегка удивленно приподнятыми черными бровями в мизинец толщиной. Ко всему этому богатству прибавлялась чуть смуглая кожа и лохматая копна черных кудрей. Но за глуповато-романтическим выражением этого лица скрывался умный и проницательный человек, умеющий грамотно использовать свою экзотическую внешность.

– Алексей Николаевич, – Алик выглядел невыспавшимся и слегка помятым, – нам новое дельце приплыло. Убийство.

– Минус еще один раб божий, – задумчиво произнес Поправко, разглядывая грязную пепельницу на столе. – Кто на этот раз?

– Ярославский Валерий Михайлович, один из ведущих сотрудников информационной службы НТВ. Вызов сделала его жена.

Перспектива провести вечер с Аурикой резко померкла.

– Поехали, – буркнул Алексей Николаевич, сердито посмотрев на пачку с чаем.

Алексей Николаевич уселся за руль своей «Таврии», рядом, на переднем сидении устроился Алик, сзади расположились Веня и Валя – «попугайчики-неразлучники» из следственной бригады. Эти двое маленьких щуплых, тихих паренька были так похожи друг на друга, что их частенько принимали за братьев.

– Этот, Ярославский, диктор? – поинтересовался Поправко, заводя простужено кашляющую машинюшку.

– Вроде нет, я не в курсе, – пожал плечами Алик. – Жена говорит, что дверь не взломана, в квартире порядок, все цело…

– Кроме супруга, – перед глазами Алексея Николаевича упорно маячило лицо Аурики.

С трудом припарковавшись у дома потерпевшего, Поправко выбрался из машины и окинул неодобрительным взором роскошный дом, стилизованный под сталинскую высотку. Служители закона поднялись на нужный этаж в ослепительно зеркальном лифте. На кислой физиономии следователя Поправко читалось такое ярое неприятие всей этой чуждой советскому человеку роскоши, что Алику показалось, вот-вот Алексей Николаевич вытащит из кармана гвоздик и нацарапает на девственной стенке лифтовой кабины что-нибудь емкое.

Дверь открыла высокая роскошная женщина в кашемировом брючном костюме. Она была такой красивой и такой спокойной и сразу не понравилась Поправко. Показав удостоверения и представившись, они вошли в квартиру.

– Здесь, в спальне, – голос женщины оказался хорошо поставленным, как голоса дикторов телевидения.

Войдя в спальню, Поправко принюхался. В душном, несколько дней непроветриваемом помещении воняло перегаром и сигаретным дымом.

– Ничего не трогали? – следователь подошел к кровати.

– Нет, что вы, я сразу же позвонила в милицию. – Женщина щелкнула зажигалкой и прикурила тонкую сигарету.

Разглядывая покойника, Поправко, с непонятно откуда взявшейся грустью, подумал, что у большинства бывших еще совсем недавно живыми людей на лицах остается именно удивление, будто они до самого конца так и не поняли, что с ними происходит.

Тихий Валя фотографировал тело, а Алексей Николаевич все рассматривал удивленное, симпатичное лицо и никак не мог оторваться, будто ожидал увидеть в широко распахнутых стеклянных глазах застывшее отражение убийцы.

– Ничего не пропало? – Поправко с трудом оторвал взгляд от покойника.

– Вроде ничего, – женщина медленно выдохнула сладковатый дым с запахом корицы.

– Так вроде или ничего? – Алексей Николаевича все больше и больше начинала раздражать эта спокойная вдова. – Как вас, кстати, зовут?

– Инна Вячеславовна Ярославская. – Она невозмутимо продолжала курить, без особого интереса наблюдая за происходящим. – У нас действительно ничего не пропало, дверь не взломана, она была заперта только на верхний замок – он защелкивается автоматически. Скажу сразу – я здесь ни при чем, утром, когда я уезжала к своей близкой школьной подруге, мой муж был жив, здоров и собирался на работу. У подруги я провела весь день, переночевала, вернулась сюда и обнаружила труп.

– Почему вы поехали к подруге? Поссорились с мужем? – от душного воздуха и мерзкого сладкого запаха сигарет Инны Вячеславовны, постепенно разболевалась голова.

– Ничего подобного, мы вообще очень редко ссорились, наши отношения были ровными, основанными на полном взаимопонимании, – голос женщины звучал сухо. – У моей подруги неприятности в семейной жизни, ее бросил любимый человек, она нуждалась в моей поддержке.

«Уж ты-то поддержишь! – хмыкнул про себя Поправко. – Твоего участия хватит только на то, чтобы помочь снять люстру, повесить веревку и пододвинуть табуретку!»

– Адрес подруги, пожалуйста, – подал голос Алик, все это время аккуратным детским подчерком писавший протокол.

– И еще, – сказала Инна Вячеславовна, продиктовав адрес, – мне смерть Валеры была совершенно не нужна. Мы были совладельцами телевизионного рекламного агентства «Холлигрант», а так же планировали совместный проект занимательных теленовостей со всего света. Проект был почти готов, теперь о передаче придется забыть. И с агентством теперь хлопот не оберешься. Так что в списке подозреваемых можете поставить меня в самом конце.

– Я бы не стал действовать столь опрометчиво, – Поправко ласково улыбнулся, склонив голову набок.

– Извините, – в спальню заглянул Веня, снимавший повсюду отпечатки, – можно труповозку вызывать? Вы закончили?

– Вызывай, – махнул рукой Поправко, а Инна поморщилась при слове «труповозка».

Осматривая квартиру, Алексей Николаевич невольно проникся красотою и богатством интерьера. «Вот в каком доме должна жить Аурика, – с грустной завистью подумал он, – моя нежная синеглазая Аурика, а не этот Гитлер в юбке… Где я слышал, что Гитлер был женщиной? Не помню… Кстати, надо допросить консьержей…»

Но допросить консьержей не получилось, работала другая смена, пришлось брать адреса-телефоны и общаться с Инной Вячеславовной, в ожидании труповозки. Мысленно переваривая все имеющиеся довольно скудные факты, Поправко заранее готовился к изжоге от очередного висяка. За годы службы он научился предчувствовать гиблые дела с экстрасенсорной точностью. И вот теперь, разглядывая удивленного покойника, ему хотелось даже извиниться перед ним за собственную беспомощность и за желание уйти на пенсию, которое настигло следователя Поправко именно у кровати Ярославского Валерия Михайловича.

Глава 7

Ирина и сама не могла себе объяснить, почему после разговора с восточным красавцем Митрой в душе у нее остался такой тяжелый осадок. Митра предлагал проводить ее до метро, но Ирина отказалась, возможно, в более резкой форме, чем ей хотелось бы.

Митра заказал еще один коктейль для Ирины, поцеловал ей руку и ушел. Потягивая горьковатый напиток через соломинку, женщина смотрела прямо перед собой остановившимся взглядом и пыталась понять, что же произошло? Что могло вызвать такое неприятие и отторжение к красивому, обходительному молодому поклоннику? «Почему он такой молодой и уже такой седой? – отрешенно подумала Ирина. – В конце концов, не мое дело, что могло стрястись в его жизни, ведь седеют не от старости, а от нервов, у некоторых уже в семнадцать седина пробивается…»

– И чего я к его волосам привязалась? – вслух сказала Ирина и поняла, что порядком напилась. Поставив бокал, она встала на ноги и неловко выбралась из кабинки.

На улице, среди шуршащих по снежно-слякотной дороге машин, среди хмельных, расплывающихся огней, смеющихся и курящих на ходу прохожих, Ирина растерянно топталась на одном месте и никак не могла сообразить, в какую сторону идти к метро. Пришлось спрашивать.

Осторожно ступая по скользкому тротуару, Ирина побрела в указанном направлении. Купив карточку, и пройдя через турникет, она едва не упала на вяло ползущих ступеньках эскалатора – в тепле женщину совсем развезло. Расстегнув непослушными пальцами пуговицы дубленки, она размотала шарф и оттянула ворот свитера. Стало немного легче.

Зайдя в вагон, Ирина присела на свободное место, и принялась разглядывать пассажиров. Отчего-то захотелось расспросить всех этих людей о том, счастливы ли они? Есть ли у них мужья-жены и не изменяют ли они, не уходят ли навсегда к кому-то другому…?

Смахнув слезы, Ирина услышала название своей станции и едва успела выскочить из вагона.

Уже подходя к своему дому, она увидела в окне четвертого этажа свет, это означало, что Павлик был дома. Его пассия жила на крошечной съемной квартирке вместе с бабкой, у которой мозги были полностью парализованы коммунизмом, и присутствие Павлика расценивалось как плевок общественной морали. Так что беглый муж был вынужден временами отдыхать от «призрака коммунизма» в тихой двухкомнатной квартирке вместе с экс-женой. Такие вечера были особенно мучительны для Ирины, каждый раз она надеялась, что Павлик ляжет спать с нею, а не на диване в зале, и утром никуда не уйдет. Но он вежливо желал ей спокойной ночи, стелил на диване и, если не уходил утром, то в обед – обязательно.

Ирина вставила ключ в замочную скважину, но дверь открыть не смогла – она оказалась запертой изнутри. Ладони женщины закололи мелкие иголочки нехорошего предчувствия. Она резко надавила на кнопку звонка и не отпускала ее до тех пор, пока дверь не открыли. На пороге стоял Павлик в полурасстегнутой рубашке.

– Можно войти? – процедила Ирина.

– Да, конечно, – промямлил он и посторонился.

Войдя в прихожую и положив розы на обувную тумбочку, Ирина сняла сапоги, дубленку и поискала взглядом свои тапочки. Их не было. За приоткрытой дверью спальни раздался какой-то шорох, и у Ирины потемнело в глазах. Она медленно развернулась к молчавшему Павлику и прошептала:

– Она… там?!

– Понимаешь, – проблеял он, – мы зашли ненадолго, просто, чтобы в тишине немного побыть, квартирная хозяйка совсем нас с ума сводит и вот… засиделись…

– Нельзя быть таким жестоким, Паша, – еще тише произнесла Ирина и, прихватив розы, босиком прошла на кухню.

Единственная вазочка, оказавшаяся там, была мала для длинных, холеных цветочных стеблей, но за большой хрустальной вазой пришлось бы идти в спальню, а там была эта… Поставив вазочку на обеденный столик, и прислонив розы к стене, она налила воды в чайник и зажгла газ. На кухне возник Павлик, его рубашка уже была заправлена в штаны, но вид все равно был не ахти… И вдруг Ирина увидела его совершенно иными глазами: грушевидная фигура с узкими плечами и женским задом, лицо провинциального ловеласа, все сплошь состоящее из водочных, винных и пивных мешочков, заметно редеющая шевелюра тусклых неопрятных кудрей, бегающие свинячьи глазки… Ирина смотрела на него и не могла оторваться.

– Какой ужас, – с улыбкой произнесла она, – как я могла быть такой слепой!

– Ирочка, кажется, мы уже давно все решили и не надо устраивать истерик! Я тебя прошу! И вообще, я давно хотел с тобой поговорить о размене квартиры!

– Чего?! – расхохоталась Ирина. – Это квартира моей матери и от этой жилплощади тебе не достанется ни сантиметра!

– Я здесь прописан и имею право! – Павлик сделал крошечный шаг назад.

– Вон отсюда! И лахудру свою прихвати! Я устала, а мне еще белье после вас стирать! А о квартире забудь, только через мой труп!

Что-то бормоча себе под нос об окончательно сбрендившей бабе, Павлик собрался и ушел вместе со свой пассией.

Поставив чайник на плиту, Ирина решила позвонить своей единственной близкой подруге, уж очень хотелось поделиться переполнявшими чувствами. С Викторией Ирина дружила уже лет пятнадцать. Вика – маленькая, худенькая, чернявая продавщица, которой и в сорок лет будут упорно давать не больше двадцати шести, преданно обожала Ирину, считая ее актрисой рангом никак не ниже Дорониной. Таская за собой двух восьмилетних, таких же чернявых близнецов, она старалась не пропускать ни одного Ирининого спектакля, а вечерами взахлеб делилась впечатлениями с пожилым замотанным мужем таксистом, которого меньше всего в этой жизни волновал театр.

– Да? – ответил женский голос после второго гудка.

– Вика, привет. – Ирина присела на табуретку. – Ты не очень занята?

– Нет, поболтаю с удовольствием.

– У меня тут такие новости!

– Хорошие или плохие? – сразу насторожилась Вика.

– Хорошие! Во-первых, я поняла, что мой неблаговерный самый обыкновенный козел, причем даже не горный! Наваждение прошло, представляешь?

– Ну, слава Богу! – с облегчением вздохнула Вика. – Сто раз тебе говорила: это ничтожество твоего старого башмака не стоит! Нет, ты серьезно? Это не минутное?

– Нет, не минутное! – на душе Ирины стало легко и весело. – Я увидела его совсем другими глазами! Он жалкое ничтожество, и надо еще подумать, кому повезло – его новой баабенке или мне! И еще, оказывается, у меня есть ослепительно красивый молодой поклонник с экзотическим именем Митра, сегодня он встретил меня у служебного входа с роскошными розами!

– Да ты что! – Виктория затаила дыхание. – И?

– Мы были в ресторане, – Ира решила немного приукрасить, – пили коктейли, мило так беседовали, он предложил мне сыграть в элитарном частном театре, и знаешь, сколько мне заплатят за один спектакль?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.