Павел Кольцов
Цикл "Как тесен мир". Книга 1. Чем я хуже?

1. Молодая жена.

Середина августа, липкая солнечная жара. Сорокапятилетний школьный учитель истории Алексей Валентинович Максимов, отгуливая последние недели отпуска перед началом учебного года, решил съездить поздним утром на Конный рынок – овощами-фруктами по дешевке скупиться. Ехал он, одетый по случаю непрекращающегося летнего зноя в обвисшие шорты и растянутую футболку, на ногах – растоптанные шлепанцы, за рулем стареньких, местами украшенных пятнами ржавчины белых жигулей, противно для окружающих дырчавших изрядно прогоревшим глушителем. Кондиционером привычно служили опущенные до отказа передние боковые стекла. Дороги – час пик уже прошел и, опять же, пора отпусков, – были полупустые… Не то, чтобы Алексей Валентинович куда-то торопился, но дорожная обстановка вполне позволяла и «кондиционер» на скорости обдувал мощнее, так что стрелка спидометра застенчиво подползала к восьмидесяти. На приближающемся светофоре уже загорелся зеленый; неожиданно слева, из боковой улицы, на уже «двойной» красный выскочил наглый серебристый микроавтобус; среагировать слегка расслабленный жарой Алексей Валентинович не успел…

Ремнем безопасности он не пользовался (в аварию не попаду, мешает, подумают – боюсь, штраф маленький и т.д.). Тонкое железо сминающий боковой удар в переднее левое крыло жигулей швырнул его довольно тщедушное тело вперед и влево, узкая грудь скользящим ударом относительно безопасно обминула руль, ребра выдержали, но уже начинающая лысеть голова разбила лобовое стекло…

Сознание вернулось внезапно. Он лежал щекой на приборной доске, правая рука обнимала руль, тошнило, голова раскалывалась болью и кружилась, как на карусели, попробовал открыть глаза, залитые теплым и липким – ничего не видно. Опираясь плохо слушающимися руками, откинулся на спинку сидения и протер ладонью откликнувшиеся болью веки – через красную пелену проступили совершено незнакомые очертания. Разум просто фиксировал – выводы делать пока отказывался. Вместо привычного толстого руля в потертой цветной оплетке – какая-то черная узкая баранка. Поцарапанная и выгоревшая на солнце черная пластмассовая торпеда с привычными приборами превратилась в непонятную пустую металлическую полку с четырьмя циферблатами справа от руля, выстроившимися ромбом. Лобовое стекло высыпалось, но явно было прямым и вертикальным, а не покатым и закругленным. Очень тесная кабина, голова чуть ли не подпирала низкий потолок. Высокое сиденье – сплошное и какое-то дерматиновое, его неудобная спинка – без подголовника.

Кто-то рванул боковую дверь:

– Товарищ, ты живой?

Алексей Валентинович с трудом повернул непослушную затуманенную голову: открывший дверь выглядел довольно странно для жаркого августа 2012 года. На нем была необычная мешковатая, на выпуск, белая блуза с длинными рукавами, перетянутая узким ремешком, на голове – странного фасона светлая кепка.

– Вроде.

– Из кабины вылезти сможешь? Или посидишь, врачей подождешь?

– Лучше, посижу, хреново мне.

– Это правильно, посиди, посиди. Один товарищ уже побежал: позвонить в больницу. Скоро карета подъедет.

– Карета?

– Ну, да! Карета скорой помощи.

– А-а… Соображаю что-то плохо…

– Понятное дело, у тебя вся голова разбита. Давай я тебе хоть лицо протру осторожно.

Странно одетый мужчина достал из широких штанин смятый, несвежий носовой платок. Алексей Валентинович прикрыл глаза, прислонившись затылком к жесткой задней стенке кабины, мужчина мягко и осторожно промокнул ему глаза и лоб.

– Товарищ, пропустите, я из аптеки, – вмешался запыхавшийся женский голос. Мужчина с покрасневшим носовым платком отодвинулся и на подножку, откуда-то появившуюся в жигулях, накренив своим весом тесную кабину, взобралась низенькая полная женщина в белом халате. – Так, товарищ шофер, не волнуйтесь, – уверено обратилась она к Алексею Валентиновичу, сейчас я вас перевяжу. А там и скорая подъедет, из нашей аптеки и вызвали.

Женщина умело промокнула принесенным влажным тампоном окровавленный лоб, осмотрела голову и плотно перебинтовала. Потом протерла лицо, что позволило Алексею Валентиновичу лучше осмотреться вокруг: его привычный жигуленок почему-то превратились в непонятную машину с грубой древней кабиной, стоящую на том же перекрестке, где произошла авария; асфальт на дороге сменился брусчаткой; дома на улице тоже изменились, они, насколько помнилось, были вроде бы и те же, но какие-то более серые и невзрачные, без магазинов на первых этажах; вместо серебристого микроавтобуса, вылетевшего наперерез, неподалеку парил из-под смятого капота угловатый древний грузовик; странные мешковатые одежды обступивших мужчин с нелепыми устаревшими прическами, некоторые, несмотря на жару, в темных пиджаках; осторожно объезжающий место столкновения транспорт, как будто сошел с экранов старых, сталинской эпохи, фильмов.

Ничего не соображающий Алексей Валентинович осмотрел, по мере сил, себя. Одежда была явно не его: вместо футболки – плотная серая рубаха с закатанными до локтей рукавами, вместо шорт – широкие черные измятые штаны, вместо растоптанных шлепанцев – грязные матерчатые туфли. И тут он глянул на свои руки: вместо узких, всегда чистых ладоней с длинными «музыкальными» пальцами – две здоровенные, чуть ли не с совковую лопату, покрытые намертво въевшейся черной грязью лапищи; мощные безволосые предплечья, толщиной чуть ли не с его привычное бедро. Осторожно ощупал свое тело: под рубахой скрывались непривычного размера бицепсы и неслабые (некоторые девушки проходят мимо и молча завидуют) грудные мышцы. Несмотря на непрекращающуюся головную боль и тошноту, на ум пришло единственно возможное объяснение этого немыслимого бреда. Для подтверждения, Алексей Игнатович обратился к полной аптекарше, уже освободившей от тяжести своего тела подножку и просто стоящую рядом:

– Девушка, пожалуйста, закройте дверь и поверните ко мне зеркало: хочу на свою «красоту» посмотреть.

Раньше до сознания Алексея Валентиновича как-то не доходило, а сейчас дошло: и голос его звучал совершенно не привычно.

– Почему девушка? – удивилась аптекарша. – Вы что, товарищ, плохо меня видите? Я уже в бабушки готовлюсь: дочка на сносях восьмой месяц.

– Да… Что-то, как в тумане все… – попытался исправить свой невольный промах Алексей Валентинович (его до сих пор незнакомые люди называли «молодым человеком» и он к женщине с подобной миловидной внешностью, в районе сорока, вполне мог обратиться, как к «девушке»).

Аптекарша прикрыла дверь и повернула на нужный угол боковое зеркало машины – в упор на Алексея Валентиновича уставилась широкая, скуластая, молодая и совершенно чужая физиономия с темно-русой шапкой густых взъерошенных волос над широким бинтом, перехватывающим лоб. Он закрыл глаза и зачем-то больно ущипнул себя обеими руками за чужие бедра. Естественно, бред или сон не кончились, что и логично: если все это ему просто снится и во сне он себя щипает, то с чего бы ему просыпаться? Боль от щипка ведь ему тогда тоже просто снится.

– Ну как, товарищ? – участливо поинтересовалась аптекарша? – не сильно себя испугались?

– Терпимо… Только соображаю я что-то с трудом и не помню ничего… Пустота в голове… Не помню кто я, где я… Даже число не помню.

– Какое число? – не поняла аптекарша.

– Сегодняшнее.

– Семнадцатое августа сегодня. Эк, товарищ, как тебя шандарахнуло, если память отшибло.

– А год?

– Тридцать девятый. Ты что же это, вообще ничего не помнишь?

– Нет… Даже, как попал в аварию…

– В аварии тот, на ЗИСе, виноват, за это не переживай, – подсунулся ближе мужчина в кепке, не пожалевший своего носового платка, – я все видел, могу и свидетелем выступить, если нужно будет. Значит так: ты по главной дороге ехал, по проспекту, а он с боковой тебе наперерез выскочил, – мужчина показал двумя руками, как было дело. – И прямо-таки слева в капот твоей полуторки бац! И врезался, понимаешь? Правда, сам себя он уже и наказал… Чего уж тут его ругать? Без толку теперь. Погиб он. Твою машину, видишь ли, развернуло, и сюда, – он показал, – влево от руля тебя и кинуло. Так что, ударился ты вскользь. А он, похоже, грудь об свою баранку проломил и головой лобовое стекло напрочь вышиб. Пульса у него совсем нет, пробовали. И не дышит уже. Так-то, браток, получилось…

Пазлы вроде бы начали складываться в картинку: если это все-таки не сон и не галлюцинация, то его разум при аварии переместился в тело незнакомого здоровяка-парняги, попавшего в аналогичную аварию на том же месте, в тот же день и месяц, вот только в 1939-ом году прошлого века… Мать!!! Мать!!! Мать!!! Растак и растудыть через глобус! Эмпирическая сила! В задний мост до кардана! За что ж мне такое наказание выпало? И что мне теперь с этим делать? А в моих жигулях теперь кто? То есть, в моем теле в жигулях? Разум вот этого громилы-водилы из довоенного времени? Ладно, что там в моем времени теперь происходит, и не узнаешь и не догадаешься… Чего голову ломать? Вот как я тут выкручиваться буду? Ну да, как учитель историк, я кое-что знаю. И хорошо знаю… Многое знаю даже наперед… Но вот о «своем» новом теле… Да и просто в элементарных бытовых вопросах соображаю мало. Вот, допустим, они меня все товарищем называют, а я аптекаршу – девушкой. Прокол. Она ведь тоже, вроде, товарищ (или гражданка? дамочка? уважаемая? как там, в фильмах говорили?). Ч-ч-черт его помнит… Значит, я просто потерял память. Этого и буду держаться… М-мать! О чем это я думаю? Это ж просто полный абзац какой-то получается! Мое сознание в чужом теле и в прошлом веке, а где моя Ленка? Женаты ведь с ней почти четверть века. А дети? А малыш-внучок? Они все еще не родились, а я здесь? Без них? Еще и выкручиваться должен, как Штирлиц? Мать-перемать…

Из коляски подъехавшего мотоцикла вылез, расправляя под широким ремнем белую плотную гимнастерку, усатый милиционер с желтой револьверной кобурой на портупее с одной стороны и с коричневой планшеткой – с другой. На его голове прихваченный под подбородком ремешком красовался странный головной убор из белого материала похожего на шляпный фетр и формой напоминающий уменьшенный английский колониальный шлем. Бросая быстрые строгие взгляды на Алексея Валентиновича, он выслушал толпившихся возле разбитых грузовиков людей и обошел со всех сторон оба автомобиля, делая какие-то пометки на бумаге, положенной поверх планшета. Второй милиционер, водитель мотоцикла, подошел к погибшему шоферу, мертво лежащему на своем руле, ощупал, видно удостоверяясь в смерти, и забрал у него документы.

Усатый милиционер с необычными (для Максимова) знаками различия на бирюзовых петлицах (три звездочки на одном просвете), наконец-то, подошел к Алексею Валентиновичу:

– Ну, что, гражданин, а вы, я вижу, живой. Лейтенант Евсиков. Попрошу ваши документы.

С легкой дрожью превозмогая непослушность чужих массивных рук, Алексей Валентинович ощупал свою рубаху – из нагрудного кармана достал несколько потертых по углам грязноватых книжечек (документов? удостоверений?) и сложенные в несколько раз листы грубой желтоватой бумаги. Лейтенант забрал всю пачку, прежде чем Алексей Валентинович успел сам ознакомиться со своей новой личностью.

– Та-ак, Нефедов Александр Александрович, восемнадцатого года рождения, шофер второго класса… Та-ак… Автомобиль ГАЗ АА государственный номер ****. Та-ак… Шофер транспортного цеха Харьковского паровозостроительного завода, судя по путевому листу, вез со склада продукты в заводскую столовую. Так?

– Не помню…

– Что именно не помните? Гражданин Нефедов?

– По-моему, – с трудом передернул непривычно широкими плечами Алексей Валентинович, – я вообще ничего не помню. Вот вы назвали меня Нефедовым Александром Александровичем, а я этого не помню. Не помню, что я шофер на заводе, что я вез какие-то продукты, как стукнулся, не помню… Где живу, есть ли у меня жена, родители, дети – ничего не помню…

Да вы не переживайте так, гражданин Нефедов. Мы еще, конечно, будем разбираться, но в аварии, похоже, по словам очевидцев, виноваты не вы. Может, вы хоть что-то помните? Вот, какое, к примеру, сегодня число?

– Я этого тоже не помнил. Перед вашим приездом, как раз спрашивал у гражданки из аптеки. Она мне и число подсказала, и месяц, и год…

– Да, да, – подтвердила полная аптекарша, он меня спрашивал об этом. А я ему подсказала.

– Вы знаете, товарищ лейтенант, кое-что, я все-таки помню. Помню, что живу в Харькове, в Советском Союзе. Что у нас социализм. Что наш вождь и учитель – товарищ Сталин. Что была Великая Октябрьская Социалистическая революция в семнадцатом году… А вот, как я сейчас живу? Как в школе учился?… И вообще свое детство – пустота полная…

– Ладно, гражданин Нефедов, не буду вас мучить вопросами, скоро подъедет скорая помощь и отвезет вас в больницу. Доктора у нас хорошие – разберутся, что с вашей памятью. На завод на ваш мы по телефону сообщим, а там уже в отделе кадров все про вас должно быть известно: и адрес, и семейное положение, есть ли родители, дети и такое все прочее. Так что, не волнуйтесь, – выясним и поможем.

– Спасибо, товарищ лейтенант.

– О! Вот и карета скорой подъехала. Товарищи врачи! Сюда!

Подошли двое мужчин в белых мятых халатах не первой свежести. У того, что был постарше, со старорежимной бородкой, висел на груди стетоскоп. Второй, более плотного телосложения мужчина нес небольшой чемоданчик с красным крестом. Обладатель стетоскопа поинтересовался самочувствием пострадавшего; выпростав левое запястье с большими наручными часами, померил на запястье пульс; внимательно прослушал сердце и легкие, попросил подвигать руками и ногами. Уже набрякшую кровью повязку на голове трогать не стал.

– Ну, что, молодой человек, – участливо спросил доктор, – сами до кареты дойти сумеете?

– Могу попробовать, – попытался спуститься из кабины Алексей Валентинович и в изнеможении откинулся обратно на сиденье. – Не. Сам не могу. Голова кружится, слабость. И ноги плохо слушаются. Поддержите меня, пожалуйста.

– Ладно, ладно, посидите пока. Товарищ милиционер, будьте так добры, окажите любезность. Отодвиньте отсюда людей и помогите моему водителю задом подъехать как можно ближе

Белый фургон с широкими красными крестами подъехал почти под самую дверь полуторки. Крупнотелый санитар, усатый милиционер и доктор помогли чужому телу Алексея Валентиновича выбраться из кабины и лечь на брезентовые носилки на полу в карете скорой помощи. Лежа стало легче, и он, в надежде задремать, закрыл глаза. Заснуть не получалось: больше не из-за плохого самочувствия, а по причине клубком роящихся тревожных мыслей, перемежаемых проклятиями на судьбу и длинными матюгами. Поехали не сразу, судя по доносившемуся разговору, доктор и милиционер что-то писали-оформляли. Потом загудел, раскручивая коленвал, стартер; затарахтел двигатель, и машина тронулась. В салоне непривычно воняло бензином и выхлопными газами, тряска по неровной брусчатке мучила, доводила почти до тошноты. Сколько ехали, он так и не понял, но обрадовался, когда при очередном торможении шофер заглушил двигатель.

– Ну, что, больной, идти сможете? Мы вас поддержим, – обратился к нему доктор, – или растрясло дорогой?

– Растрясло, – сглотнув, и с трудом преодолев подступившую тошноту, ответил Алексей Валентинович.

– Вижу, батенька, – кивнул доктор, – лицо у вас – прямо зеленое. Ничего, ничего. Лежите. На каталке вас завезем.

Тело Нефедова было крупным и, очевидно, тяжелым – вызванные из приемного покоя дюжие санитары переложили его с носилок скорой помощи на свою каталку и покатили по пологому пандусу вовнутрь. По сторонам смотреть не хотелось, и Алексей Валентинович просто закрыл глаза. С неприятно тарахтевшей одним колесом каталки его не очень вежливо переложили на твердую кушетку и на время оставили в покое.

Потом был осмотр и опрос, занималась этим молоденькая, лет не больше тридцати, симпатичная, но строгая выражением лица женщина-врач. Никаких тебе рентгенов и УЗИ: ощупывания, прослушивания, осмотр, и вопросы. Результаты обследования физического состояния больного вполне обнадежили: отделался, можно сказать, только легким испугом. Ни тебе переломов, ни тебе трещин или повреждений внутренних органов. Вот только порезы на лбу необходимо зашить. Крупная гематома на левом плече сама со временем рассосется. И все. Правда, присутствует еще явно выраженное сотрясение головного мозга с практически полной амнезией. Вот это уже похуже будет. Но, покой, отдых и, скорее всего, память снова вернется. На несколько дней по любому придется остаться в больнице – для наблюдения. А там, видно будет…

Молодая, обладавшая приятным голосом врач представилась Ириной Николаевной Бабенко. Она самолично наложила больному на лоб несколько коротких швов, а наново туго перебинтовала ему голову ассистирующая ей при этом молчаливая, в возрасте, медсестра с неприступным выражением широкого лица. С помощью тазика и резиновой губки Алексея Валентиновича аккуратно обмыли от крови; раздели до пахнущего собственным потом белья; перевезли на каталке в набитую десятком больных просторную палату; переложили на свободную койку с низко провисшей под его большим весом панцирной сеткой, прикрытой продавленным матрацем, и оставили в покое, сделав еще один укол и настоятельно рекомендовав поспать. Он, очевидно под воздействием последнего укола, расслабился и действительно провалился в сон, со смутной махонькой надеждой проснуться уже в своем родном времени и собственном, пусть даже и тщедушном и немолодом теле.

К его огромному сожалению, махонькая надежда так и не оправдалась. Проснулся он, еще не открывая глаз, от прикосновения чужой горячей ладони к своему предплечью. Незаметно размежил веки: на краешке его койки примостилась довольно симпатичная лицом полноватая девушка в белом халате, именно ее прикосновение он и почувствовал сквозь сон. Рядом с ней стоял веснушчатый огненно-рыжий парень с простецкой и жизнерадостной даже в переживании физиономией, его халат был небрежно наброшен на узкие плечи.

– Проснулся! – чересчур бодро отреагировал парень. – Здорово, Санька!

– Колька, не шуми, – грудным мелодичным голосом одернула парня девушка. – Сань, ну ты как? – обратилась она уже к Алексею Валентиновичу и ласково погладила по предплечью, – плохо тебе?

– Плохо… – согласился «Сань». – Слабость во всем теле, голова, как на карусели и тошнит… И еще… Память у меня напрочь отшибло… Не помню ничего…

– Ну, меня-то ты хоть помнишь? – опять влез улыбающийся парень.

– Извините, не помню…

– Ты что? Меня на вы? – удивленно разинул рот парень.

– Колька! – снова одернула рыжего хлопца серьезная девушка, – помолчи, пожалуйста. Дай мне поговорить.

– Да, да, конечно, Клава, – стух веснушчатый, – поговори ты.

– Сань, – с надеждой обратилась девушка, тревожно нахмурив темные густые брови, – а меня ты узнаешь?

– Нет… – лежа передернул плечами Алексей Валентинович. – Извините. Я после аварии, как оказалось, вообще ничего не помню. А вы кто?

– Да Клава я, жена твоя, – в уголках синих глаз девушки заблестели подозрительные капельки.

– Клава… – повторил за ней Алексей Валентинович, – жена моя… А вы, то есть ты, красивая… Думаю, повезло мне с тобой.

Набрякшие в Клавиных глазах капли хлынули по полным щечкам ручьями, девушка смахнула их ладошкой, обхватила Алексея Валентиновича за широкие плечи и осыпала его лицо влажными поцелуями. В своем «прошлом» теле, Алексей Валентинович был человеком женатым и по чужим постелям не гуляющим. В супругах у него уже больше двадцати лет была его же ровесница Лена; красота которой, вполне естественно, с годами незаметно поблекла в возрастных морщинках, обвисшей коже на лице и ранней седине. Молоденькими девушками, знакомыми и незнакомыми, он мог любоваться только чисто эстетически; мысли об адюльтере ему даже в голову не приходили. И вдруг: молодая, красивая лицом и пышными формами деваха оказывается его теперешней женой. Обнимает, прижимается тяжелой грудью, целует, слезами орошает. Да-а-а… Мимо воли его новое мужское естество на это отреагировало достаточно бурно – хорошо еще, под одеялом было не заметно. И никуда от этих ласк не денешься. А если разобраться, то еще, можно сказать, или повезло, или могло бы быть и хуже: внешне Клава очень даже привлекательна (хотя его прошлая жена была гораздо стройнее), а вот если бы его здешний прототип был любителем чрезмерной женской полноты или, наоборот, анорексичной худобы? Или сам был бы старичком, а жена морщинистой беззубой старухой?

– Клава, да ты успокойся, не надо так плакать, – обнял новоявленную жену за оказавшуюся под халатом довольно полной талию Алексей Валентинович. – Я ведь все-таки живой, руки-ноги целые, из повреждений – только пустяшные порезы на лбу. Ну, правда, память напрочь отшибло от сотрясения мозга. Но память – это ведь не разум. Я ведь не сумасшедшим стал… Вроде, соображаю… Хотя, со стороны, виднее. Вот пообщаюсь сейчас с вами обоими, и вы мне скажете: чокнутый я или только обеспамятевший.

Клава выпрямилась, достала откуда-то платочек и вытерла свое раскрасневшееся влажное лицо, глянула на «своего» мужа и протерла от слез и поцелуев этим же мокрым платочком лицо уже ему. Наведя маломальский, как она полагала, порядок – спрятала свой платочек куда-то под халат и опять положила свою горячую ласковую ладонь на руку любимому.

– Клава, а расскажи мне про меня, да и про себя тоже. Может, я так легче все вспомню.

– Как тебя зовут, помнишь?

– Если честно, то нет. Не помнил. Но мне милиционер сказал, который документы мои смотрел: Нефедов Александр Александрович. Шоферю на полуторке. Работаю на паровозостроительном заводе в транспортном цехе. Так?

– Так, – встрял веснушчатый, – на паровозостроительном, как и я, как и Клава. Я, напоминаю, твой лепший кореш еще по колонии, Колькой меня кличут, Гуриным Колей. А теперь я тоже шофер и тоже на полуторке. Вот только сейчас мне Палыч разрешил с Клавой к тебе на эмке съездить. Я ее, как начальство домчал, чтобы поскорее тебя проведать. Клава меня всю дорогу подгоняла, словно кучер лошадь. А Палыч – это наш начальник транспортного цеха. Может, хоть его вспомнишь?

– Не-а, не вспомню.

– А жаль, мировой мужик. За своих всегда горой стоит. Да он же сам к тебе в больницу ехать собирался. Но совещание у него какое-то… Не смог. А Клава ждать ни как не хотела, грозилась на попутках добираться. Так он мне велел эмку взять и ехать. Так-то, брат.

– Погоди, Коля, погоди, – остановил словоохотливого приятеля Алексей Валентинович. – Про Палыча я вкратце понял. Вы мне, ребята, про меня самого лучше расскажите. В какой это я колонии с тобой был?

– В Куряжской, имени Горького. Не помнишь?

– Нет. Мы с тобой что, уголовниками были?

– Да нет, не так, чтобы очень, – засмеялся Колька. – Колония у нас была детская, а мы были просто шпаной беспризорной. И ты, и я. В конце двадцатых нас туда загребли. Вначале тебя, а потом и меня. Там мы с тобой и сдружились. Ты всегда здоровяком был, а я мелким шкетом. И ты меня под свое авторитетное крыло взял, не давал прочим пацанам в обиду.

– А до колонии, что со мной было, не знаешь? Откуда я родом? Что с родителями?

– Нет, не знаю. Как-то о прошлом мы не любили вспоминать. У многих оно было совсем нехорошее. Нами тогда Макаренко руководил, и его политика была: забыть все свои прошлые «подвиги» и начать жизнь с чистого листа. Так что, обычно никто и не откровенничал.

– А сколько мне лет? – спросил Алексей Валентинович.

– По документам – двадцать один, – ответила уже Клава. – Восемнадцатого года ты считаешься. И насчет твоего детства, кое-что могу рассказать: то, что от тебя же и слышала. Родителей ты своих совсем не помнил, где родился – тоже. Так только, были у тебя какие-то отрывочные воспоминания. Большая городская квартира. Богатая квартира. Огромный бородач, в военной форме, у которого были золотые часы с музыкой, а на часовой цепочке – множество разных золотых же брелоков, которые ты любил трогать. Высокая женщина, которая куда-то везла тебя на извозчике, и тебя сильно трясло на булыжной мостовой. Потом ты жил у какой-то доброй толстой бабушки в подвале. Бабушка с тобой была ласковая, называла Сашенькой и сиротинушкой, но еды у нее вечно не хватало, и ты все время хотел кушать. По твоим словам, полностью осознал ты себя уже мелким шкетом в компании беспризорников в деревянном небольшом городишке где-то на очень широкой реке. Периодически вас отлавливали, помещали в детские дома, оттуда ты сбегал, колесил по железным дорогам в собачьих ящиках и на крышах, приставал к новым компаниям беспризорников. Пока не попал в Куряж к Макаренко. Вот Макаренко ты боготворил, он не одного тебя перевоспитал и сделал человеком.

– Еще в колонии, – снова подключился Колька, – ты увлекся техникой: автомобилями и тракторами. И чинить их помогал, и ездить научился. Потом и меня к ним приохотил. Курсы водителей в Осоавиахиме и – два новоиспеченных водителя на паровозостроительном. Поселились мы с тобой в общаге, завод нам койки выделил в одной комнате. В первый же рабочий день, как пришли в контору оформляться, ты втюрился по уши в одну из наших машинисток. В столовой ее приметил и все. Просто очумел от такой красотищи.

– В Клаву, что ли?

– А в кого же еще? Как увидал, так сразу мне и сказал: моя будет!

Алексей Валентинович с новым интересом оглядел свою жену. А и впрямь, красивая девушка, нестандартная. Правда, полноватее, чем его представление о женском идеале, но каким-то обаянием так прямо и пышет: густые слегка вьющиеся темно-каштановые волосы ниже плеч; даже не голубые, а какие-то ярко-синие лучащиеся изнутри глазища, опушенные (красить не надо) частоколом длинных ресниц; широкие (точно, что соболиные) брови; полные щечки с аппетитными ямочками; небольшой прямой носик; красивые и без помады губы. Изюминка чувствуется. Тело… Пока сидит, всего не рассмотришь, но налитая грудь упрямо пытается отстрелить пуговицы тесного казенного халата; талия под рукой хоть и ощутилась довольно упитанной, но ширина расплывшихся на его кровати бедер явно ее превосходила. Для гитары, пожалуй, крупновата будет; скорее, можно сравнить с контрабасом. Ладно, когда встанет, рассмотрим подробнее. Сам Нефедов был тоже очень даже крупногабаритным парнем, так что, как видно, и жену себе выбрал под стать. Что ж теперь поделаешь? Как там говорят? «Лишь бы человек был хороший»? Во-во. Лишь бы. Первое впечатление – добрая и открытая. Действительно мужа своего «обеспамятевшего» жалеет и любит. Чувствуется, что без притворства, без дули в кармане.

– Ты, Сашка, сразу от Клавы всех ухажеров отвадил, – продолжал взахлеб делиться воспоминаниями улыбающийся Колька, – даже инженера Фролова, из конструкторского бюро, который на заводе считался уже чуть ли не ее женихом. Подошел ты к нему как-то на выходе из столовой, загородил ему такому всему культурному, при галстуке, шляпе и одеколоне, своей скромной персоной проход и почесал свой левый махонький кулачок (размером с голову самого Фролова) правой изящной лапкой. Сказав при этом, что Клава теперь будет встречаться только с тобой, а если кто не согласен – пускай подыскивает себе тихое местечко на ближайшем кладбище. А если кто умный на тебя куда не надо какой-нибудь донос настрочит, то даже и в гроб класть будет нечего: один бесформенный фарш с галстуком останется… Понятное дело, и Фролов спорить не стал, да и другие ребята тоже. Осталось тебе только Клавку уговорить. Прямо, как в том еврейском анекдоте, когда Абрам дочку за Ротшильда замуж выдавал, помнишь? Дочка уже согласна, осталось только Ротшильда уговорить. Но с этим ты справился лучше Абрама, хотя и не сразу. Не знаю только: ты ей тоже кулак показывал? – гоготнул веснушчатый приятель.

– Попробовал бы он мне кулак показать, – подключилась к веселой теме Клава, – так и летел бы от меня вверх тормашками. Просто я вдруг обнаружила, что все мои ухажеры куда-то подевались: то целый рой вокруг меня постоянно кружился; то вдруг вообще никого на горизонте, даже инженер Фролов стал обходить десятой дорогой. Не с кем стало ни в кино сходить, ни в театр, ни на танцы, ни в парке культуры или саду Шевченко погулять. Как вроде, я какая-то чумная стала. Только какой-то стеснительный новый шофер размером со шкаф: то букетик мятый, словно коровой не дожеванный, к нам в машбюро занесет, то издали за мной наблюдает в столовой или после рабочего дня. А сам все краснеет, как стеснительная девица и толком ничего сказать не может. Долго я ничего понять не могла, пока Лёля, подружка моя, глаза мне не открыла. Тут уж, Саня, я сама тебе кулак показала. Конечно, поменьше, чем у тебя: я ведь, все-таки, девушка. Не помнишь?

– Нет, – улыбнулся «Саня».

– Значит, так было дело, напоминаю. Принес ты мне как-то очередной, явно сорванный где-то на клумбе и твоими «музыкальными» пальчиками от волнения помятый букетик. Я вытолкала тебя вместе с этим букетиком в коридор, сунула тебе под нос два свои кулака и сказала, чтобы ты оставил меня в покое. Что мне, мол, такой дурак-увалень и даром не нужен, который и двух слов сказать не может – только мычит и краснеет. И тут у тебя прорвало плотину. Все мне рассказал: и о своих чувствах, и о непонятном твоем стеснении, и о том, что прямо с первого взгляда утонул в моих синих глазищах, как в озерах. Складно рассказал. Я даже тебе поверила и рассмотрела чуть ли не впервые внимательно: а ничего парень, высокий, сильный и симпатичный. И вовсе не увалень. Похоже, просто, стесняется. А так, видно, что хлопец бойкий. Согласилась с тобой вечером сходить в кино… Теперь мы с тобой почти год, как женаты.

– А живем мы где? В общежитии?

– Нет, зачем же? Мы живем в моей комнате, в квартире на Юмовской. Вкратце, о себе: мне двадцать (я тебя на год младше); моя мама умерла, когда я была еще в школе училась; папа, Николай Игнатович, – фрезеровщик на нашем же заводе, он потом второй раз женился и переехал на квартиру к своей новой жене на поселок Артема (она нее отдельная и детей от первого брака двое); вырастила меня бабушка, мамина мама, но она тоже умерла еще до нашего с тобой знакомства. Так что, у нас с тобой есть теперь своя большая комната в самом центре города, с замечательными соседями.

– А дети у нас есть?

– Нет, Сань. На нашем с тобой семейном совете было решено пока повременить. Я ведь летом в институт поступила, в наш механико-машиностроительный. Так что, машинисткой до конца месяца на заводе дорабатываю, и – «дети в школу собирайтесь». Точнее в институт. Вот выучусь на инженера, тогда уж и рожать буду.

– Понял. Краткую свою биографию услышал, твою тоже, но сам все равно ничего так и не вспомнил. Ладно, время покажет, может и вернется память… Слушай, Коля, – обратился он уже к приятелю, – не в службу, а в дружбу: своди меня в туалет, пожалуйста.

– А тебе разве можно вставать? – удивился Коля, – вон, у тебя под койкой утка стоит, давай я тебе ее подам – отольешь.

– Да не, – засмущался Алексей Валентинович и приподнялся на кровати, – я не в таком плохом состоянии, чтобы уткой пользоваться. Я ж не «брат Митька» из «Чапаева» – пока не помираю и ухи не прошу.

В принципе, сон подействовал на Максимова (или Нефедова?) довольно благотворно: голова совершенно не кружилась, прошла тошнота, слабости не чувствовалось. Возможно, все эти неприятные симптомы большей частью были следствием замены сознания, а не ударом головы в стекло. Алексей Валентинович откинул шерстяное одеяло и сел на койке в длинных черных трусах и белой застиранной майке, спустив босые ноги на пол.

– А где моя одежда, обувь? – спросил он озираясь.

– Забрали, наверное, – пожал плечами Коля, – решили, что тебе вставать еще рано, и забрали. У других, – он оглядел палату, – я смотрю, тапочки есть и халаты одинаковые больничные.

– Ребята, попросите у кого-нибудь на время, не охота босиком и полуголым в коридор выходить.

– Это мы мигом, – согласился Коля. Пробежав по палате, он нашел самые большие по размеру тапки и просторный казенный халат. И то и другое было до этого обуто-одето на грузном пожилом мужчине в круглых очках, который быстро вошел в положение и по-товарищески одолжил выданное ему больничное имущество, попросив только громким шепотом «тапочки не обсыкать».

– Постараюсь, – громко поблагодарил мужчину «Санька», – А вот не делать то же самое с халатом – уговора не было. Но я и с ним постараюсь. В палате негромко гоготнули.

Санькиному телу застиранный грубый халат пришелся почти в пору, только полы были слегка коротковаты, а вот из самых больших в палате тапочек едва не половина пяток неудобно свисала назад. Ничего, не на парад. В туалет сходить вполне можно. Решив не выглядеть до конца выздоровевшим (память то «не вернулась»), «Санька» оперся своей правой лапищей на услужливо подставившего плечо своего мелковатого друга. Друг, на удивление, оказался довольно крепеньким пареньком: под накинутым белым халатом прощупывались узлы хоть и не крупных, но тугих мышц. С другой стороны мужа решила поддержать Клава. Ростом она оказалась почти на голову ниже от супруга, но тоже совсем неслабая. Алексей Валентинович с любопытством обнял ее за полные плечи и почувствовал не мягкий слой сала, а даже большие чем у Кольки, хотя и не такие тугие, «женские» мускулы.

Колька узнал, где располагается туалет, и обнявшаяся троица, с трудом протиснувшись в дверь, отправилась по указанному адресу. На обратном пути они наткнулись на строгую медсестру. Медсестра на весь коридор завозмущалась наглым самоуправством и пообещала больше таких бессовестных посетителей в палату не пускать. Алексею Валентиновичу пришлось включить все свое из другой жизни обаяние, чтобы утихомирить труженицу шприца и клистира. С трудом, не сразу, но ему это удалось. Правда, вредная медсестра все-таки позвала Ирину Николаевну, чтобы та осмотрела взбодрившегося после сна больного и, может быть, разрешила ему самостоятельно вставать с кровати.

– Ну, что, Нефедов, – подошла к кровати Ирина Николаевна, – вы, говорят, уже сами решили в туалет сходить? Чувствуете себя лучше?

– Да я не сам ходил, меня друг с женой по коридору поддерживали, а друг и в сам туалет со мной зашел. Лучше мне стало после сна, Ирина Николаевна. Честно вам говорю. Тошноты больше не чувствую, голова совсем не кружится. Может, только слабость еще какая-то ощущается. Но я, когда шел, честное слово, не шатался. Только вот не помню ничего по-прежнему. Ни жены не узнал, ни друга. Они мне про меня и про себя рассказывали, думали, вспомню, а я все равно ничего не вспомнил…

– То, что вам лучше, – уже хорошо. А память… Наша больница не по этому профилю лечит. Посмотрим, что будет завтра. Если чувствовать себя будете более-менее нормально, а проблемы с памятью останутся, нужно будет вас показать специалисту из психиатрического института. По любому вы еще несколько дней у нас проведете. А халат и тапочки я распоряжусь вам выдать, раз вы, как маленький, на утку ходить стесняетесь. Только пусть вас пока что или медсестра или кто-нибудь из товарищей по палате сопровождает. Договорились?

– Спасибо, Ирина Николаевна! Конечно, договорились.

Вместе с врачом вышли из палаты и ребята. Клава пообещала проведать и завтра, но уже после работы. Коля попрощался на несколько дней – посылали в командировку. Максимову больше не спалось, новая реальность снова взбудоражила очумевшее сознание. И что, теперь так и придется ему в этом времени в чужом теле жить? С чужой уже начатой судьбой? А собственная жена? А сын с дочкой? Внук? Их больше никогда не увидеть? Да и вообще… Сталинское время. Тюрьмы и лагеря, гэбня кровавая, жестокий бред культа личности. Кругом стукачи-доносчики. И война. Самая кровавая в истории человечества (кому, как не ему, учителю истории это знать). Непривычный отсталый быт. Совершенно чужая незнакомая женщина (пусть даже молодая и симпатичная) в качестве жены с возможно неприятными ему манерами (чего стоят только ее слюнявящие поцелуи) и черт его знает, каким характером. С ней что, спать придется? Ему, никогда не изменявшему своей Ленке? Бред какой-то. Полный абзац!

Так. «Спокойствие, только спокойствие», – как любил говаривать мультяшный Карлсон. И чего нервничать? Разве есть варианты? Ась? Может, пойти в туалет и повеситься на пояске от халата? Вдруг, опять в свой век и в свое прежнее тело вернется? А если нет? Не хочется вешаться? Тогда, хочешь не хочешь, а придется, как-то вживаться в эту эпоху. Пока продолжим симулировать амнезию, если психиатры не расколют. И искать свое место в этой жизни, желательно, приличное. Шофер полуторки двадцати одного года, женат, сирота, бывший беспризорник… А смогу ли я водить этот драндулет допотопный? Там и передач меньше, чем в жигулях, и переключаются они, вроде, с какой-то перегазовкой при выжимании сцепления. Кое-как, возможно, поехать и смогу, но автоматизма в движениях на первых порах не будет явно. А если что-нибудь забарахлит или сломается в дороге – починю? Вряд ли. Да и правила дорожного движения могут быть немного другие, попроще… Если решат мне сделать даже не переэкзаменовку, а просто поспрашивать – провалю, как пить дать. Так что, придется из водителей переквалифицироваться? В управдома, по примеру Остапа Ибрагимовича? И это вряд ли. Ладно. Еще пару дней покоя в больнице мне обещали – подумаем. И от новоявленной молодой жены отказываться никак нельзя. Никто этого не поймет, будут лишние разговоры и подозрения. Придется ее целовать и исполнять супружеский долг? А что этому мешает? Чтобы она ему не понравилась, как женщина – этого сказать нельзя – он даже возбудился от ее близости. Элементарное чувство порядочности? Стыд перед самим собой и перед исчезнувшей в еще не наступившем XXI-ом веке еще не родившейся женой? Можно, конечно, какое-то время ссылаться на состояние здоровья и в постели манкировать своими обязанностями. Это можно. И совесть тогда будет чиста. А там, как говорили в каком-то фильме про Одессу: «будем посмотреть».

На следующее утро слабость прошла совершенно, только начали слегка чесаться заживающие под бинтами швы. И в туалет, и в больничную столовую, Алексей Валентинович ходил уже хоть и не сам, а с мужиками из палаты, но в посторонней поддержке больше не нуждался. Голодовка, поневоле проведенная вчера, в какой-то мере компенсировалась двойной добавкой каши сегодня. Еда была казенная и невкусная, но это была еда.

После завтрака Алексей Валентинович выпросил у соседей по палате все имеющиеся газеты, отложенные для использования в туалете, и стал вникать в нынешнюю действительность. Напыщенные лицемерные дифирамбы существующему строю в целом и правящим личностям в частности он пропускал, а в новости Харькова, страны и мира – с интересом вникал. Память у Максимова была профессиональная, учительская. Историю он знал не только в объемах школьной программы, но и гораздо шире, пополняя собственные знания по личной инициативе и охотно делясь ими с учениками. Была у Алексея Валентиновича и особо любимая тема по своему предмету: история Второй Мировой войны и ее более узкая и близкая ему часть – Великая Отечественная. Он помнил основные события и даты, как самой войны, так и предшествовавшие ей события.

В советское время была одна трактовка причин этой войны: подлый империалистический Запад, не пожелавший подписать договор о сотрудничестве во всех сферах с СССР; вынужденный пакт о ненападении с Германией (оттянуть как можно на дольше начало неизбежной войны) и предательское, ничем не спровоцированное нападение Гитлера. В перестройку и позже вектор Гласности развернул все трактование причин на 180о. Белый пушистый Запад и два мировых злодея (Сталин и Гитлер), развязавших мировую бойню своим преступным пактом и особенно его секретными протоколами по разделу Восточной Европы. Как можно с определенным успехом, на голубом глазу, сфальсифицировать недавние события, которым есть однозначные фото- видеосвидетельства и огромное количество живых свидетелей, Алексей Валентинович лично наблюдал множество раз за последние годы. Так что, огульное охаивание сталинского режима нынешними прозападными дерьмократами считал не вполне достоверным. И коллективный довоенный Запад, по его искреннему мнению, приложил максимум усилий для натравливания Германии на СССР, наивно надеясь мудрой китайской обезьяной безопасно отсидеться на дереве, пока два злобных усатых тигра разрывают друг друга в кровавые клочья.

В лице директора школы Зои Николаевны Алексей Валентинович нашел единомышленницу в патриотическом (не украинском, а именно прежнем советском понимании этого слова) воспитании учеников. Директор выделила небольшой кабинет, в котором он вместе с заинтересовавшимися его идеей учениками-энтузиастами создал скромный музей Великой Отечественной войны. Упор был сделан на героев-харьковчан, как уроженцев города, так и отличившихся в боях за него (две сдачи города и два освобождения плюс горький Барвенковский разгром в Харьковской области, после которого разорванный советский фронт откатился аж до самой Волги).

Вначале музейные экспонаты были представлены только архивными фотографиями, биографиями харьковских героев и описаниями местных боев. Потом прибавились личные документы участников тех событий, правдами и неправдами раздобытые учениками и некоторыми учителями. Потом – раритетная форма и амуниция. И – один из небедных родителей, в свое время сам окончивший эту школу, купил и подарил музею так называемые, макеты массо-габаритные, ММГ, мосинской винтовки и ППШ. По сути, ММГ были самым настоящим оружием времен войны, практически полностью сохранившим свой внешний облик, только выхолощенным (пропилен ствол, заварен патронник, сточен затвор, убран ряд деталей и т.д.) и продавались они без всяких разрешений в оружейных магазинах. Да, выстрелить из него нельзя, но какое удовольствие правильно воспитанному мальчишке (или девчонке) взять в руки тяжелую винтовку, на которой стоит клеймо 1942 г. выпуска, с которой ходил в бой и (скорее всего, а как же иначе?) убивал ненавистных фашистов наш красноармеец; смачно поклацать блестящим затвором; прицелиться куда-нибудь (да хоть в лампочку на потолке или воробья за окном) и звонко «выстрелить», потянув пальцем спусковой крючок.

Когда весть о музейном оружии разнеслась по ученическим семьям, примеру первого родителя последовали и несколько других, тоже обладавших для этого дела лишними финансами и правильным мировоззрением. Буквально за полгода висели на стенах и стояли на полу практически все образцы стрелкового оружия Красной Армии времен прошлой войны (не было только редкой автоматической винтовки Симонова, АВС-36, и трех станковых пулеметов (крупнокалиберного ДШК, неудачного и тоже редкого ДС-39 и пришедшего на фронт во второй половине горюновского СГ-43). Все остальное, включая легендарный здоровенный максим, можно было посмотреть, потрогать, «пострелять» и даже разобрать и собрать (в присутствии самого Алексея Валентиновича или нескольких его доверенных помощников из числа старшеклассников). После недолгих колебаний в экспозицию добавились и два образца оружия под промежуточный патрон, проходивших под конец войны только лишь фронтовые испытания и массово на вооружении не состоявших: самозарядный карабин Симонова, СКС, и ручной пулемет Дегтярева, РПД.

Размышления-воспоминания прервал врачебный обход.

– Ну, что, Нефедов, – подошла к нему Ирина Николаевна, – как вы себя чувствуете?

– Да, можно сказать, вполне нормально. Хожу, не шатаясь, слабость и та прошла. Аппетит зверский: на третьей добавке каши, чуть половником по башке не получил. Только вот память все никак не возвращается…

– Ясно. Должна вам сказать: сегодня звонили с вашего завода, интересовались. Вы, должно быть, на хорошем счету. Переживают за вас. Пообещали даже выделить машину, чтобы психиатра для вас с Сабуровой дачи привезти. Несколько звонков на Сабуровую и на завод и мы договорились: сегодня вам специалиста привезут, после обеда. Надеюсь, какую-то ясность он внесет.

– Хорошо бы. А то чего мне в больнице прохлаждаться? Домой к жене пора и за баранку.

Потом к гражданину Нефедову пришел вчерашний лейтенант милиции в небрежно наброшенном на плечи белом халате. Перед этим он, как видно, побеседовал с лечащим врачом, потому что вопрос насчет потери памяти даже не поднимался. Усатый милиционер рассказал, что согласно письменным показаниям нескольких свидетелей, вся вина в аварии полностью лежит на погибшем водителе машины ЗИС-5 номерной знак *****, однако узнать причины его выезда на перекресток с второстепенной дороги до проведения дополнительных экспертиз не представляется возможным. Может, была техническая неисправность (отказали тормоза); может, водитель заснул или потерял сознание вследствие проблем со здоровьем; может, просто допустил преступную невнимательность или наглость. Пока на эти вопросы ответа нет. Потом он дал прочитать Алексею Валентиновичу заранее написанный протокол его допроса. В протоколе шло красной нитью, что гр. Нефедов от полученного при аварии сотрясения мозга утратил память и ничего по существу дорожно-транспортного происшествия пояснить не может. Прочитав документ, гр. «Нефедов» согласно кивнул, задумался, как прежний хозяин его нынешнего тела расписывался, и просто поставил внизу фамилию и инициалы. Вопрос с милицией на этом, вроде бы, на ближайшее время закрылся.

Через час после довольно постного, но обильного обеда (пустой борщ с ложкой сметаны, два толстых ломтями ржаного хлеба и ячневая каша с крохотной желтой лужицей растаявшего то ли масла, то ли маргарина), в палату заглянула незнакомая санитарка и вызвала больного Нефедова в ординаторскую. В ординаторской кроме Ирины Николаевны присутствовал худощавый седовласый мужчина в белом халате и круглой шапочке – психиатр с Сабуровой дачи. Для начала он проделал с «Нефедовым» манипуляции, характерные на осмотре у невропатолога: простукивание резиновым молоточком рук и ног, «глаза следят за движением молоточка», «закройте глаза и коснитесь пальцем носа» и т.д.

Потом пошли вопросы и разговоры. Предлагались арифметические упражнения, а также простенькие задачки на соображение и логику. Алексей Валентинович решил не притворяться и не дурковать. Насколько он знал различные тесты своего времени, зачастую один тест перепроверял, насколько честно испытуемый ответил на предыдущие вопросы. Поэтому, нет смысла предоставлять психиатру сомнения в своей правдивости. Так что, все задачи он решал в слегка замедленном темпе, но с усердием, мол, разум у меня есть – я только память потерял.

После долгого общения, доктор молча принялся писать на лежащем перед ним листе бумаги. Написал, внимательно перечитал и витиевато расписался под текстом. Потом горделиво вручил свое, как понял Алексей Валентинович, заключение Ирине Николаевне.

– Так вы не находите у нашего больного никаких неврологических и психиатрических отклонений? – спросила та, прочитав документ.

– Да, – солидно кивнул седовласый доктор. – Совершенно никаких. Нервная и мыслительная деятельность вполне в допустимых пределах для его возраста, биографии и вида деятельности. Вполне сообразительный и умственно развитый молодой человек. Объяснить полную потерю памяти – не могу. Больной, по его словам, совершенно забыл прошлые события, но прекрасно запоминает, то, что происходит сейчас. Знаете, если бы в автомобильной аварии был виноват он, то можно было бы допустить даже симуляцию амнезии. Но представитель завода, общавшийся со мной, заверил, что виновен был второй, погибший шофер. Так что, не вижу смысла подозревать вашего больного в обмане. В письменном заключении я о своем предположении решил не упоминать. Я в нем совершенно не уверен. Не хочу человеку судьбу портить. Помещать его к нам на более тщательное обследование – тем более нет ни малейшего повода. Считаю необходимым предоставить больному месячный отпуск, рекомендую провести его в здравнице. Возможно, от завода, по профсоюзной линии, удастся это дело устроить. Пусть отдохнет хорошенько, расслабится. Солнечные и водные процедуры. Физические упражнения и игры на свежем воздухе. Положительные эмоции. Возможно, память к нему и вернется. И, в обязательном порядке, перед допуском его к такому средству повышенной опасности, каким является грузовой автомобиль, ему необходимо пройти полную переэкзаменовку, как перед получением водительского удостоверения. На этом все, разрешите откланяться.

Седовласый специалист в области психиатрии ушел, Ирина Николаевна позвала «Нефедова» в перевязочную: сменить повязку на лбу.

– Ну, что, Нефедов, – сказала она, осматривая освобожденный от бинта лоб, – на вас все заживает, извините за сравнение, как на собаке. Швы присохли, даже не сочатся. Если так пойдет и дальше, через десять дней можно будет удалить нитки и – все. По нашему профилю – здоровы.

– Так, Ирина Николаевна, а эти десять дней мне обязательно нужно в больнице находиться или домой можно? Чувствую я себя, кроме потери памяти, совершенно в норме. Чего мне на казенных харчах прохлаждаться, койку занимать?

– По-хорошему вам бы надо еще несколько дней у нас понаблюдаться, могут быть нехорошие рецидивы после удара головой. Куда вы спешите?

– Вы очень симпатичная тетя доктор, но все-таки больничная обстановка меня довольно напрягает. Мне бы хотелось домой. Смотрите, как ко мне силы вернулись, – Алексей Валентинович встал, неожиданно подхватил Ирину Николаевну под мышки и, играючи, как маленькую девочку, поднял вверх.

– Сейчас же опустите меня! – возмутилась симпатичная тетя доктор. – Вам нельзя так напрягаться – швы могут разойтись. И в голове у вас еще не до конца ясно, что. Возможны повреждения в мозгу, которые от перенапряжения могут дать кровоизлияния.

– Как скажете, – опустил зардевшуюся молодую женщину Максимов и сам уселся обратно на стул. Ирина Николаевна, безжалостно смазала его лоб безбожно щиплющим йодом и опять забинтовала. На этот раз, уже не поручая процедуру медсестре.

– Ладно, Нефедов, – сказала она, закончив перевязку, – думаю, вас можно будет сегодня выписать. Возможно, домашняя обстановка действительно поможет вам скорее вернуть память. Я выдам заключение, с ним обратитесь к хирургу в поликлинику по месту жительства или в свою заводскую. Пусть они возьмут вас на учет и оформляют дальше больничный. А на вчера и сегодня вашу нетрудоспособность оформлю я. Рекомендую перевязку раз в день и обрабатывание лба раствором йода. Через десять, нет, уже девять, дней – снять швы. Идите к себе в палату и подождите. Я подготовлю выписку.

– Спасибо! – расплылся в улыбке «Нефедов».

– Да-а… – остановила его доктор, – А как вы собираетесь домой добираться? Вы ведь не помните, где живете.

– Не помню. А можно мне жену дождаться? Она сегодня после работы проведать обещала. Вот обрадуется, что вместе домой поедем.

– Конечно, можно, – улыбнулась симпатичная доктор. – Во сколько ваша жена придет?

– Не знаю, – передернул новыми широкими плечами Максимов. – Думаю, после работы. А когда у нее работа заканчивается – не помню.

– Не знаю, не помню… Прямо как двоечник перед доской. Ладно, – кивнула Ирина Николаевна. – Я все документы для вашей выписки подготовлю и у дежурной медсестры в ординаторской оставлю. Если я к тому времени уже уйду – у нее заберете.

2. Домашний уют.

Домой, в комнату на Юмовской, вместе с лучащейся от неожиданной радости приобретенной женой Клавой добирались на красном с желтыми деревянными рамами окон трамвае. Тесный вагон был забит под завязку, ехали стоя, поневоле близко прижавшись друг к другу. Клава все поглядывала на возвращенного ей в больнице любимого мужа и счастливо улыбалась, привычно не замечая трамвайной толчеи, густонасыщенной запахом по-летнему потных тел и несвежей одежды. От самой Клавы, как уже успел заметить Алексей Валентинович, ни вчера, ни сегодня, несмотря на отсутствие (насколько он знает) в этом времени дезодорантов и прочих антиперспирантов, потом совершенно не пахло. Духами, правда, тоже. Только легкий приятный запах женских волос, так и льнущих к его лицу. К смущению Алексея Валентиновича, резким мужским потом пахли его собственные вещи: рубаха в засохших пятнах крови и майка. Хорошо еще, что верхнюю часть теперь своего мощного мускулистого тела ему удалось кое-как, заплескав водой весь пол, помыть в умывальнике больничного туалета (душевая была заперта, ключи у кастелянши, кастелянша отлучилась в другой корпус по профсоюзным делам).

Чтобы уменьшить влияние на свое мужское естество, норовящее (несмотря на все угрызения совести) бурно отреагировать на тесно прижавшееся к нему молодое пышное тело Клавы, и из элементарного любопытства Алексей Валентинович вовсю глазел в открытое от жары окно на довоенный Харьков. Какие-то дома сохранились и в его времени, каким-то суждено было рухнуть или сгореть в ярости бомбежек надвигающейся войны (причем больше город бомбили свои родные советские самолеты). Длинный Московский проспект, на котором он попал в аварию в своем году, и по которому медленно полз деревянный трамвай, сейчас, судя по табличкам, назывался проспектом Сталина. После множества остановок, трамвай, наконец-то, свернул на улицу Пушкинскую, которую переименование не касалось при всех сменах власти начиная с 1899 года.

Центр города он знал хорошо, знал, что улица Юмовская, на которую его везла Клава, после войны стала называться улицей Гуданова. Знал, что где-то на этой же улице сейчас живет бойкий восемнадцатилетний паренек – Евгений Гуданов, в честь которого улицу потом и переименовали. В 41-ом Евгения призвали на фронт, потом недолгое обучение в пехотном училище, ускоренный выпуск лейтенантом и опять на фронт, теперь уже в качестве командира взвода разведки. Воевал мастерски. На его счету множество удачных и результативных эпизодов во вражеском тылу. Погиб двадцатидвухлетним в 44-ом при освобождении Молдавии, попав со своей немногочисленной группой в окружение румынских войск. Бились до последнего патрона. Посмертно получил звание Героя Советского Союза (краткая биография Евгения Гуданова с архивными фотографиями висела на стене его школьного музея).

Квартира, куда привела его новоявленная молодая жена, оказалась на третьем этаже дома уже советской постройки. Длинный полутемный коридор, заставленный вещами жильцов, не поместившимися в комнаты, густо пропитанный не очень приятными кухонными запахами, керосином и табаком и – их с Клавой семейное гнездышко. Гнездышко оказалось довольно тесноватым, метров, наверное, 18-20 квадратных. Но, на первый взгляд, вполне уютным. Посреди комнаты – круглый стол, накрытый чистой белой скатертью. Над ним свисает единственная лампа под розовым матерчатым абажуром. Вокруг него – четыре венских стула; темно вишневый старинный местами пошарпанный буфет у одной стены. Светлый, уже советского периода, платяной трехстворчатый шкаф у другой. Меньше чем наполовину заполненная открытая книжная полка. Этажерка, покрытая ажурной вышитой салфеткой. Слегка ободранный комод с большим зеркалом над ним и довольно узковатое (если сложить вместе их с Клавой немалые габариты) семейное ложе, представленное дореволюционной кроватью с придавленными валиками по краям вместо былец. На кровати мещанской, уменьшающейся к верху горкой, громоздились подушки опять же под ажурной салфеткой (еще череды мраморных слоников не хватало для полного счастья на комоде и герани на окошке). На стене в темных рамочках висели несколько фотографий: большого размера их (вернее, Нефедова) с Клавой свадебная; еще одной супружеской пары (он сидит – она, положив ему руку на плечо, стоит), явно дореволюционная, наверное, Клавиных родителей и совсем небольшая, на которой седенькая старушка в скромном платочке держит на коленях маленькую девочку.

– Ну вот, Саня, ты и дома, – сказала Клава, прикрыв дверь, – вспоминаешь?

– Извини, – покачал головой «Саня», – но пока нет.

– Ладно, – кивнула Клава, – будем знакомить тебя с твоим домом заново. «Вот это стол, за ним едят. Вот это стул, на нем сидят». Такой детский стишок помнишь?

– Нет, – слукавил «Саня».

– Тогда снимай у двери туфли и обувай свои домашние тапочки, надеюсь с моими не спутаешь? Кепку – на вешалку. Сейчас я дам тебе чистые вещи и иди – купайся. Ванная у нас справа от входной двери, возле кухни. Рядом туалет. Увидишь. Не перепутаешь. А я пока нам ужин приготовлю. Кого в коридоре встретишь – здоровайся – это наши соседи. Потом я тебя заново с ними познакомлю. Вот тебе твои чистые вещи, вот полотенце; наша мыльница – зеленая, мы ее в комнату не уносим, не жлобимся, как в некоторых квартирах бывает. Ты у нас хлопец закаленный, моешься летом под холодной водой, так что титан не раскочегаривай. Бритву не даю: бреешься ты раз в неделю, еще не зарос. Ступай.

И Алексей Валентинович ступил за дверь. Длинный полутемный коридор был пуст, ванную и туалет нашел сразу, в расположенной за ними кухне что-то резала на столе, стоя к нему широкой спиной, приземистая седая женщина. Алексей Валентинович не стал привлекать ее внимание и прошмыгнул сначала в туалет с белым чугунным бачком над головой и свисающей на цепи деревянной ручкой, а потом и в ванную комнату. С удовольствием помылся в чугунной эмалированной ванне под стационарным душем, стараясь не замочить бинт на голове. Душ был подключен одной из труб к какому-то стоящему на полу высокому цилиндрическому агрегату с двумя закопченными дверцами и вытяжной трубой, уходящей в стену. Похоже, с помощью этого довоенного чуда теплотехники грели дровами или углем воду в холодные месяцы, а кому нужно, и летом (в углу лежала невысокая аккуратно сложенная поленница коротко напиленных наколотых дров. «Титан», назвала его Клава. Это обнадеживает: в баню ходить не нужно.

Когда освеженный вышел из ванной, с кухни его окликнула Клава:

– Саня, забыла сказать, грязные вещи сложи, пожалуйста, в желтый таз, это наш, я потом все постираю. И сюда подходи. Будешь с нашими соседями заново знакомиться. Я их предупредила о твоей амнезии.

– Здравствуйте, – поприветствовал незнакомых улыбающихся людей на неприятно пропахшей керосином и подгоревшей едой кухне Алексей Валентинович. Ни одного нахмуренного лица, как почему-то ожидалось встретить в коммунальной квартире. Все доброжелательно и в разнобой ответили.

– Мы семья Черкасовых, – крепко пожал ему руку невысокий плотный мужчина лет сорока в полосатой пижаме. – Я Семен Иванович, для тебя – просто дядя Сеня. А это, – он, гордясь, обнял за плечи подошедшую довольно красивую ухоженную темноволосую женщину на полголовы его выше в ярком халате, больше похожем на вечернее платье, – супруга моя. Марья Сергеевна. Для тебя – тетя Муся.

– Очень рад, – искренне ответил Максимов. – Заранее извиняюсь за мою амнезию. Если, что буду в квартире делать не так, не стесняйтесь, ругайте-подсказывайте.

– А еще у нас есть сын Андрей, оболтус шестнадцатилетний, школу закончил, в механико-машиностроительный институт этим летом поступил, как и Клавочка, но на другую специальность, – гордо продолжал дядя Сеня, – но он сейчас с ребятами гуляет. Наши две комнаты – от входной двери слева. Если тебе, что нужно будет – обращайся. Не стесняйся. Всегда поможем.

– А мы, Саня, семья Персовых, – подошла, вытирая руки о засаленный фартук, давешняя приземистая пожилая женщина характерной еврейской наружности, которую он видел со спины, идя купаться. – Я Рахиль Моисеевна, – она подала ему пухлую влажную ладошку, – для тебя – баба Рая, а это, – она обернулась к подошедшему сухонькому старичку в старомодных круглых очках в металлической оправе, – наказание мое многолетнее, муж Мендель Хаимович. Ты его зовешь дедом Мишей. Дверь в нашу комнату справа, возле вашей. Не перепутаешь.

– Очень приятно, – пожал после пухлой старушечьей ладошки узенькую ручку старичка Алексей Валентинович.

– И сын у нас тоже есть, – продолжала рассказывать баба Рая, – Исаак. Малость постарше (она ухмыльнулась) чем ихний (кивок в сторону четы Черкасовых) и дальше с гордостью). Он у нас кадровый. Майор-танкист. Батальоном сейчас командует! В Киевском военном округе служит. Обещал в скором времени в командировку в Харьков заехать. Так что, увидитесь.

– Смотри, Саня, – вмешалась Клава. – У нас у каждого на кухне свой стол. Наш – вот этот. Все, что на нем, в нем и под ним – наше с тобой: примус, бидон с керосином, чайник, кастрюли, сковородки, посуда и еда. Мыло на кухонном умывальнике – общее, по очереди покупаем. Кухня небольшая, поэтому кушаем обычно в своих комнатах, а здесь только готовим.

– Ясно, – окинул взглядом кухню «Саня», – а у соседей примусы, смотрю, другой конструкции?

– Да нет, – улыбнулась Клава. – У них не примусы. Это керогазы. Последнее слово советской кухонной техники. А нас пока и примус устраивает. Мы с тобой решили не менять.

– А. Ясно. Только я не помню, как примусом пользоваться, покажешь?

– Потом, Саня, потом. А сейчас, давай кушать, картошка готова. Ты бери чайник, а я сковородку понесу. Посуда уже на столе. Пошли в комнату.

– Погоди, Клавочка, – остановила ее баба Рая. – Я отбивные как раз лишние пожарила, возьми к картошке. В больнице Саню, я же знаю, все больше постным кормили.

– Спасибочки, баба Рая, – не стала отказываться Клава, – когда улыбающаяся старушка положила в ее сковородку поверх жареной картошки две большие отбивные. Спасибо!

– Ой, – засмущалась тетя Муся. – А мы свой ужин уже съели. Вот, возьмите хоть помидоры. Они уже мытые, – она протянула эмалированную миску с горкой крупных томатов.

– И вам спасибо, тетя Муся, – не стала отказываться еще от одного презента Клава и взяла миску в другую руку. – Ну, Саня, что стоишь, как на именинах? Пошли. У тебя одна рука свободная – тебе дверь в комнату и открывать.

– Слушай, Клава, – спросил «Саня» с аппетитом поглощая сытную пищу, – а соседи всегда так едой делятся, или это в честь моего возвращения из больницы?

– И мы с ними тоже, бывает, делимся. Я же тебе сказала: у нас замечательные соседи. Мы все очень дружно живем. Прямо, как родные. И тебя, когда ты ко мне в комнату переехал, приняли, как своего. Дядя Сеня – ответственный работник в нашем Киевском райисполкоме, он лично со своим тезкой знаком, с Семеном Буденным, еще по Гражданской знаком, воевал у него. Но, ни капельки не чванится. Они с тетей Мусей могут даже угостить чем-нибудь вкусненьким из своего спецпайка. Хорошие они люди.

– А вторые соседи? Они что, своих еврейских правил не соблюдают? Отбивные-то у них свиные. А я почему-то знаю, что им свинину нельзя, – прокололся лишним знанием Алексей Валентинович и тут же стал выкручиваться. – Вот ты знаешь, Клава, в голове у меня что-то странное творится. Какие-то совершенно общие и не особенно нужные сведения и понятия я помню, а многое, особенно касающееся меня – забыл. Не могу этого объяснить.

– Ладно, Саня, не переживай. Доктор сказала: тебе волноваться вредно, больше покоя нужно. Глядишь, и память вернется… А не вернется – я тебе помогу заново всему научится. Я ведь твоя вторая половина, жена все-таки. А Персовы еврейских правил не соблюдают – живут, как все. Сын у них красный командир и коммунист. Они обычные советские старики, хоть и воспитывались еще при царизме. Хорошие люди. У сына их, Исаака, уже своя семья есть, жена и дочка. Они с ним по военным городкам кочуют, куда пошлют.

И тут в дверь вежливо постучали.

– Уверена, Черкасовы, – тихонько хохотнула Клава. – Входите, – громче крикнула в сторону двери.

Она не ошиблась: зашел улыбающийся дядя Сеня с засургученной бутылкой водки в одной короткопалой руке и широкой тарелкой, с тонко нарезанными спецпайковыми деликатесами: темной красно-белой копченой колбасой; серым, очень похоже, что языком, бело-розовым окороком и ноздреватым желтым сыром.

– Твое, Саня, быстрое возвращение домой отметить просто необходимо, – сказал он, ставя закуску на стол и кроша умелой сильной рукой сургуч на горлышке поллитровки, – Клавка, чего расселась? Чай не на именинах. Стаканы тащи. И хлеб я не брал.

– А тетя Муся ругаться не будет? – кивнула Клава на уже откупоренную поллитру.

– А кто, по-твоему, закуску резал? – хмыкнул дядя Сеня, с прихлопом поставил бутылку на скатерть и сел на свободный стул. Катя принесла три разного фасона стопки, которые тут же, не пролив ни капли, наполнил бывший буденовец. – Ну, Саня, твое здоровье.

В прежней жизни (скорее теле) Алексей Валентинович практически не употреблял спиртное. Несколько лет назад он переболел гепатитом. Больше года алкоголь был для него под врачебным запретом, а потом и само желание пить куда-то испарилось. Стал, почему-то, вызывать отвращение даже сам вкус и запах спирта. А Саня Нефедов, похоже, выпить был совершенно не прочь.

– Спасибо, дядя Сеня, – сказал он, все еще не беря полную стопку в руку. – Только я не знаю, может, мне вредно водку после аварии? Еще и к врачу завтра идти, больничный открывать…

– Да брось ты ерунду молоть, – не принял слабое оправдание дядя Сеня. -Что тебе, бугаю, пара стопок? Ты литр глотнешь – не почувствуешь. В тебе ж почти центнер веса! Только расслабишься чуток, может даже память скорее вернется. И за баранку тебе завтра не садиться. Сам же сказал: к врачу пойдешь. Утром плотненько позавтракаешь – даже запаха не останется. Бери, давай!

Пришлось взять. Клава, поморщившись, выпила только раз и ее дядя Сеня даже не уговаривал. Вероятно, это была ее стандартная порция. Остальное допили мужчины. Всю принесенную закуску не осилили и дядя Сеня, собираясь уходить, скинул вилкой оставшиеся деликатесы на тарелку с нарезанными ломтями хлеба.

– Утром, на завтрак доедите, – сказал он, – а нашу тарелку Муся велела принести. Она от сервиза.

Пока Клава мыла на кухне посуду, Алексей Валентинович подробнее осмотрелся в «своей» комнате. Подошел к зеркалу. Сейчас он был одет по-домашнему, во что Клава дала: спортивные мешковатые штаны и майку. В ванной комнате зеркала, почему-то, не было; в больнице, где он кое-как мылся над рукомойником, – тоже. Тело ему досталось, можно сказать, атлета, или, как говорят в этом времени – физкультурника. Интересно, это от природы Нефедову было дано или он развил как-то? Рост, наверное, около метра восьмидесяти. Широченные литые плечи, на левом, правда, разлился красно-фиолетовый синяк – эхо аварии. Перекатывающиеся при движении шары и канаты бицепсов-трицепсов. Нависающие пластины мощных грудных мышц. Кубики пресса «играют» даже под майкой. Спинные «крылья», расширяющиеся к верху. Охренеть! Да уж на такое «наследство» грех жаловаться. Да и лицо вполне даже ничего. Не Ален Делон, конечно. Но мужчине излишняя красота и не к чему. Черты лица крупные, под стать телу, но правильные (если не считать излишне больших скул). Не блондин. Волосы темно-русые с по моде этих лет излишне большим чубом, сейчас нависающим на бинт. Тело почти безволосое, щетинка на лице светлая редкая и не высокая. Как там Клава сказала? Бреюсь раз в неделю?

А чем бреюсь? О! А вот на этажерке и бритва в картонном чехле, обклеенном коленкором. Настоящая опасная бритва. К ней помазок в алюминиевой мисочке и обмылок. В последние годы Алексей Валентинович пользовался бритвенным станком фирмы «Шик» с «плавающими» головками. До этого, в советской юности, успел познакомиться с бритвенным станком со сменяемыми безопасными лезвиями. Лезвия хоть и назывались «безопасными», но при чрезмерном нажиме замечательно сбривали щетину вместе с кожей. А такой бритвой, как он сейчас держал в руке, при отсутствии навыка, можно и до кости побриться. Ладно, потом решим с бритьем. В конце концов, помнится, здесь и в парикмахерских брили. Раз в неделю можно и туда сходить, будем надеяться – семейный бюджет от этого чрезмерно не оскудеет.

Кстати, а прежний Нефедов-то курил. На буфете – вымытая стеклянная пепельница. Рядом непочатая пачка папирос «Казбек». Точно, а в кармане брюк, вчера заметил, был артельного изготовления портсигар из карельской березы (чтобы папиросы не мялись) и коробок спичек. Сам Алексей Валентинович к курению относился резко отрицательно, особенно не любил запах застарелого табачного перегара, пропитывающий вещи. Поэтому и в своем новом перевоплощении второй день дымить даже и не думал. Хотя, тело его, вполне возможно, испытывало сейчас никотиновое голодание. Возможно, в том числе и отсюда, а не только от удара головой и перемещения сознания, и вчерашнее головокружение и неважное самочувствие. Ничего, тело обойдется. Хочет, не хочет, а будет вести здоровый образ жизни.

С перемытой посудой вернулась с кухни Клава:

– Что, Сань, обживаешься помаленьку?

– Да, вроде того. Ты меня, Клава, пожалуйста, не спрашивай, не вспомнил ли я чего. Если я что вспомню – сам скажу. Лады?

– Договорились. Что сейчас делать будем? Спать еще рано, погода на улице хорошая. Дневная жара ушла.

– Намек понял, – усмехнулся «Сань». – Идем гулять.

– Правильно понял. Мы с тобой часто вечерами гуляли. То в парк Горького на трамвае ездили, то в сад Шевченко пешком, то просто по улицам. Не все ведь в кино ходить. Открывай левую дверцу шкафа – одевайся.

Да, в этом времени в хорошую погоду только гулять и остается: ни тебе телевизора, ни тебе интернета или даже просто компьютера. Из домашних развлечений в их комнате: только черная тарелка репродуктора на стене, небольшой набор книжек на полочке и разговоры. Разговаривать можно с Клавой, можно с соседями или пришедшими в гости приятелями. Можно по-трезвому, можно, для настроения, – выпивши. Каждый день в кино, театр или на концерт не походишь. И дело, наверное, не только в деньгах, но и в нечастой смене репертуара. Так что – гулять! Заодно и с довоенным Харьковом ознакомиться можно будет. Интересно же.

Прогуляться Клава предложила недалеко, в сад Шевченко. Дневная жара действительно сменилась легкой вечерней прохладой, сумерки уже опускались, но уличные фонари еще не зажглись. Шли по хорошо знакомой Алексею Валентиновичу улице Петровского, сейчас, судя по табличкам, она еще называлась Бассейной. Было людно. Судя по неспешной ходьбе, харьковчане тоже просто гуляли, никто не спешил по делам. Улыбки, смех, веселые разговоры, дети с родителями, стайки молодежи, обнявшиеся парочки, старички. Что-то было не похоже на перестроечные штампы о запуганном кровавой гэбней населении. Скорее это напоминало довоенные фильмы, где все замечательно, и жить становится с каждым годом все веселее.

Клава гордо вышагивала рядом, взяв мужа под локоть, и тихонько напоминала ему названия встречающихся им по пути поперечных улиц. С некоторыми прохожими она здоровалась, и Алексей Валентинович ей моментально вторил. Кое-кто останавливался и участливо интересовался «Саниной» перебинтованной головой. Клава объясняла, а «Саня» только скромно улыбался.

Перед поворотом на Сумскую, Клава поздоровалась с чопорной, хорошо, но как-то старорежимно одетой немолодой женщиной, держащей обеими руками двух балующихся девчонок-близняшек лет десяти. Чопорная старушка благосклонно ответила на приветствие, чуть кивнув гордо поднятым подбородком; две одинаковые шалуньи по ее бокам поздоровались хором и залились беспричинным смехом. На автомате повторив за Клавой очередное приветствие, Алексей Валентинович внезапно остановился. Его бросило в жар, на висках выступил пот, сердце учащенно забилось.

– Что с тобой? – беспокойно обернулась к нему лицом Клава. – Тебе плохо? Домой вернемся?

– Да, что-то прихватило, – соврал Алексей Валентинович. – Голова отчего-то слегка закружилась. Сейчас минутку постою – пройдет. Домой не надо. До сада я дойду, а там – посидим на лавочке, отдохнем.

– Побледнел ты как-то, – жалостливо погладила Клава мужа по щеке. Чуть ли не белее бинта своего стал…

– Ничего, Клава, ничего. Мне уже легче. Пошли в сад.

Плохо ему стало от встречи. До него дошло, что встреченная чопорная старушка – его прабабушка, умершая еще до его рождения, но хорошо знакомая по сохранившимся семейным фотографиям, а две шалуньи-близняшки – его еще маленькая мама и тетя. Их многочисленные фото в детском возрасте он тоже помнил. Ни чего себе встреча! Как тесен мир. Правду говорят, что Харьков – большая деревня. Куда не пойди – знакомого встретишь. Ну, да. В принципе, все логично. Ему дома рассказывали, что до войны мамина семья жила здесь рядом, на улице Дзержинского (в его времени – Мироносицкой), в доме, который во время оккупации сгорел от советской бомбежки (кто-то из соседей держал в квартире большой запас керосина). Его семья в это время была в эвакуации. Так и выжили.

Деда своего он почти не помнил, тот умер, когда Лешке было три года. До войны дед работал на том же паровозостроительном заводе, где он (в смысле, Нефедов) сейчас шоферит. Был дед инженером-конструктором, не совсем рядовым конструктором, а каким-то небольшим начальником, то ли отдела, то ли группы, танками они занимались, легендарными Т-34. Поэтому имел бронь и в 41-ом вместо фронта поехал налаживать производство танков в Нижний Тагил. И всю семью с собой правдами-неправдами сумел вывезти. Спас, можно сказать. После освобождения Харькова они вернулись обратно и получили квартиру уже в другом доме – на Пушкинской.

А вот его бабушка, мама этих близняшек, прожила долго и умерла в преклонном возрасте уже в 91-ом перед самым ГКЧП. Сейчас ей должно быть, как и деду, всего лишь сорок лет. А еще с ними может жить прадед. Он умер перед войной от, как тогда говорили, «удара» (инсульта). К стыду, Алексея Валентиновича, помнящего множество дат, год смерти прадеда он не запомнил.

По насыщенной праздными прохожими Сумской они дошли до сада Шевченко. Самый лучший, как говорят, памятник Кобзарю стоял на своем привычном для Алексея Валентиновича месте. Этот памятник не снесли во время оккупации даже фашисты, очевидно, заигрывая с украинским национализмом. Хотя поднимающийся ступенчатым полукругом лабрадоритовый постамент вокруг насупленного и чем-то недовольного усатого поэта, украшали, в том числе и пропагандирующие две революции, Гражданскую войну и предвоенный советский социалистический строй фигуры: революционные рабочие, матрос, красноармеец в буденовке, шахтер, колхозник и девушка с книгой. Медленно прошлись по уже освещенным желтыми фонарями аллеям сада. Многого, что помнил Алексей Валентинович с детства, еще не было. Ничего, в свое время все построят. Нашли свободную лавочку со спинкой и присели в обнимку отдохнуть. Близость незнакомого молодого роскошного тела слегка будоражила чувства Алексея Валентиновича. Чтобы отвлечься от плотских размышлений, он спросил:

– Слушай, Клав. А что это за старушка какая-то старорежимная с близняшками была, с которой ты здоровалась?

– А, – хохотнула Клава, – это мама инженера Чистякова, с нашего завода. А близняшки – дочки его. Кстати, Чистяков – начальник конструкторского подразделения, где Фролов работает.

– Фролов? Это прежний твой ухажер что ли? Которого, Колька в больнице рассказывал, я отшил?

– Правильно. Молодец, Саня, запомнил.

– Запомнил… Знаешь, Клава. У меня в голове, вроде как пустота. И все, что я «новое» для себя узнаю – легко запоминается. Чувствую, обучаемость у меня сейчас повышенная. Хоть в институт поступай.

– Для института нужно десятилетку окончить. А ты, Саня, в колонии только семь классов отучился. Хотя, можно у того же Чистякова спросить. Он в этом больше разбирается. Кстати, это он меня надоумил высшее образование получить. И математику с физикой помог подтянуть.

– Серьезно?

– Ну да. Он меня в машбюро заметил, выделил, почему-то. И помог. Он и учебники мне давал, и дома я у них занималась. И с ним, и с его женой. Она начальник строительного отдела в Госпроме.

– За деньги занималась?

– Ты что, Саня? Какие деньги? Просто я им чем-то приглянулась, наверное, и они мне помогли. Кстати, насчет денег. Напоминаю: с сентября вся надежда нашей семьи только на тебя. Моей зарплаты не будет, я ведь увольняюсь, и еще за обучение в ХММИ платить придется.

– Обучение в институте платное что ли?

– Ну, да. А как ты хотел? И в старших классах тоже. Не помнишь?

– Нет.

– Бесплатно учатся только по седьмой. А потом уже твое дело: продолжать образование за плату или идти работать. Я вот поработала после школы, а теперь хочу расти. Ты был со мной согласен. Выдержим такой удар по семейному бюджету?

– Выдержим. Зато, когда станешь инженером, а потом и крупным специалистом в народном хозяйстве, улыбнулся «Саня», – наверстаем. Слушай, а напомни пожалуйста, ХММИ – это что за институт такой?

– Харьковский механико-машиностроительный институт. Он возле нас находится. Совсем не помнишь? Если по Юмовской от Пушкинской в обратную сторону пойти, а потом направо свернуть, он и будет.

– А мне почему-то чудится, такие вот завороты памяти странные, что там какой-то другой институт будто бы находится. Харьковский политехнический, ХПИ…

– Ну, Саня, это правильно вспоминаешь. Но пока еще не все. Когда-то он так и назывался. Харьковский политехнический институт, ХПИ. А потом, я точно не помню в каком году, его разделили по факультетам на отдельные институты. Три из них остались на прежней общей территории. Наш механико-машиностроительный, ХММИ; химико-технологический, ХХТИ и электротехнический, ХЭТИ. А еще три института перенесли в другие места. Вспоминаешь?

– Нет. Этого не помню. Только ХПИ почему-то в памяти всплыло. Ладно. Тебе в институте учиться, а мне бы, Клава, вначале хоть бы научиться по новой полуторку водить… Да и в быту правильно себя вести, не быть посмешищем…

– С полуторкой тебе твой Колька с удовольствием поможет. И ваш начальник Палыч, уверена, ни в чем тебе не откажет. А с бытовыми вопросами – я. Не вспомнишь – так заново научишься. А вообще, знаешь, Сань… Ты, если честно, после аварии как-то изменился. Дело даже не в том, что ты ничего не помнишь, а в том, что ты каким-то другим стал… В манерах, в характере… Вот рука, – Клава погладила его широкую огрубелую ладонь с въевшейся чернотой от машинного масла и железа, – твоя. Лицо – твое. Голос – тоже твой. Запах… А в целом – что-то незнакомое… Ты не обижайся, но я говорю, как я это чувствую.

– Да я и не обижаюсь, – опустил глаза «Сань». – Я тебя понимаю. Только что мы с этим будем делать? Хочешь, я могу на время в заводскую общагу обратно перебраться, если тебя смущаю.

– Ну, вот, все-таки обиделся. В какую это общагу ты от родной жены собрался? Не дури.

– Да я только ради тебя так сказал… А хочешь и я тебе что-то скажу?

– Хочу. Говори.

– Ты только не обижайся, на то, что услышишь. Я ведь действительно тебя забыл. Ты для меня сейчас не привычная жена, а красивая добрая и замечательная, но совершенно незнакомая девушка. Я, можно сказать, сейчас заново с тобой знакомлюсь. И пока даже как-то тебя стесняюсь.

– Сань, а ты и выражаешься как-то по-книжному, более образованнее, что ли… Раньше ты так не говорил. И не материшься совсем… За весь вечер ни одного соленого словца я от тебя не услышала. Так это я что, тоже с чужим парнем сегодня спать буду? – жарко хихикнула Клава. – Я, вообще-то, женщина порядочная, мужу своему не изменяю. Замуж выходила не тронутой… Ладно, не куксись. Что ж теперь делать остается? Придется изменить мужу вчерашнему с мужем сегодняшним.

– Клава, – потупился «Сань», – ты извини, но, боюсь, что сегодня у меня с этим делом, может и не получиться. Тоже последствия аварии, думаю.

– С «карданом», как ты его называл, проблемы? – встревожилась Клава.

– Именно, – улыбнулся про себя такому шоферскому названию этой части тела Алексей Валентинович. – Что-то он у меня после аварии вверх не идет.

– Ты им не стукался?

– Вроде, нет.

– А что врачи сказали?

– Я им на это как-то не жаловался. Постеснялся. Может, со временем, и само пройдет.

– Ладно, Саня, я дома сама все проверю. Может, прямо сегодня и пройдет. Вот посмотри на меня. Скажи, ты меня любишь?

– Люблю, – покривил душой «Саня», но и полностью равнодушным к этой обаятельной молодой женщине, доверчиво прильнувшей к нему мягким теплым телом, он уже не был.

– Кстати, – переменила тему Клава, – а ты, как из больницы вернулся, и не курил ни разу.

– Да ты знаешь, что-то мне и не хочется совсем. Думаю, теперь уже и не буду.

– Да ты что? Как это не будешь? Все нормальные мужчины курят.

– Так не хочется мне. Опять же, у курящих людей запах плохой изо рта. Одежда табаком прованивается. И, говорят, для здоровья шибко вредно.

– А откуда ты это все знаешь? Ты ведь ничего не помнишь?

– Сам не знаю, откуда. Вот знаю и все. Меня когда врач психиатр в больнице обследовал, тоже удивлялся: математику помню, слова и многие понятия помню, а события, со мной произошедшие – нет. Мозг человеческий, сказал он мне, еще до конца не изучен. Так то!

– Так ты что, серьезно курить бросишь? Не солидно будет. Тебя товарищи засмеют.

– Не думаю, – демонстративно почесал свой правый арбузоподобный кулак «Саня».

– И то верно. Разве что за спиной, чтобы ты не слышал.

– А на это мне наплевать с высоко вышки и растереть. Если ума у них нет – пусть за спиной втихаря обсуждают. Буду я на мнение дураков внимание обращать. Обойдутся. Ты мне лучше скажи: тебе разве приятно было с «пепельницей» целоваться.

– Да я как-то и не думала об этом. Целовалась с тобой – и все. Ведь все мужики и парни курят. Что ж с этим поделаешь? Это как-то естественно. Батя мой с малолетства курит, все соседи-мужчины курят, на заводе, что рабочие, что инженеры – тоже. Вот приличной девушке или женщине курить не положено: иначе сразу у окружающих мысли в голову лезут, что она или, так сказать, легкомысленная или мужеподобная.

– Насчет курения понял. Но все равно не буду. Некурящего не выгонишь?

– Нет, конечно, – приластилась мягкой щекой к его плечу Клава. – Я тебя никуда теперь не отпущу и никому не отдам. Не хочешь – не кури. Может, это действительно будет лучше. И для меня тоже. Ну, что, Саня, отдохнул? Тогда пошли домой. Мне утром на работу, а тебе в поликлинику.

Когда у себя в комнате, потушив свет и раздевшись каждый у своего стула, они легли в общую кровать, смутно белеющую накрахмаленной простыней сквозь темноту (Клава в ночной сорочке, а «Саня» в длинных черных сатиновых трусах), все благие намерения Алексея Валентиновича не спать с чужой женщиной, были наголову разбиты доставшимся ему молодым телом Нефедова. Любопытная рука Клавы обнаружила у мужа привычную реакцию «кардана», и отговариваться нездоровьем дальше было бы просто глупо. Мысли о прежней жене и муки совести растворились без остатка в нахлынувшем естественном возбуждении.

– Клава, – шепотом спросил Алексей Валентинович, уже смирившийся с неизбежным, – ты говорила, что мы с тобой детей пока не планируем. А как предохраняемся? Напомни, пожалуйста.

– Глупенький, – ласково обняла его уже скинувшая и сорочку горячая Клава, – какие вопросы заботливые задаешь. Напоминаю: обычно ты просто вытаскиваешь свой «кардан» из меня раньше времени. Но сегодня и еще три дня, мы можем совсем об этом не заботиться… У меня такой период – что безопасно. Не забеременею.

– Понял, – печально вздохнул неизбежному «Саня»; выкинул из-под одеяла, промахнувшись мимо стула, последнюю деталь своего туалета и, как в сладкий омут, бросился в незнакомые жаркие объятия новоявленной молодой жены.

Этой ночью они взаимно удивляли и радовали друг друга: она – молодым, статным и ласковым, хоть и не очень опытным в вопросах взаимного удовольствия телом; а он – своим умением, почерпнутым в более просвещенном на эту тему времени. Сон еще не успел сморить их окончательно, как темная улица за окном внезапно осветилась фарами проезжающей машины, через открытую форточку пророкотал двигатель. Но машина не проехала мимо – она остановилась прямо напротив их подъезда. Шофер выключил фары и заглушил двигатель. Излишне гулко в ночной тишине застучали железом бесцеремонно, без оглядки на спящих жильцов, захлопываемые дверцы. Кто-то прокурено прокашлялся и громко сплюнул. По асфальту самоуверенно протопали сапоги нескольких человек. Захрипела несмазанными петлями, а потом оглушительно грюкнула притянутая обратно витой пружиной дверь подъезда. Кто приехал, Алексей Валентинович догадался без объяснений. У обнявшихся супругов в унисон заколотились встревоженные сердца, сон исчез, как не бывало. В ночной тишине раздался приглушенный звонок. Максимов встрепенулся и невольно привстал.

– Ложись, ложись, – прошептала, с силой притягивая его обратно к себе Клава, – это не нам звонят. Это на втором этаже. Под нами. Там семья профессора Лебедева живет. Они все четыре комнаты занимают. К ним это.

– Это НКВД? – все-таки уточнил шепотом вполне очевидное Алексей Валентинович.

– Больше некому, – горячим влажным шепотом прямо ему в ухо ответила Клава. – Они… А ты вспомнил?

– Да, как-то само из памяти всплыло: НКВД, ночные аресты, враги народа… А ты забоялась, что могут и к нам прийти?

– Вроде, и не за что. Но… Кто знает? Могли ведь и не именно к нам, а допустим, к нашим соседям по квартире.

– А ты что, кого-то из наших соседей, которых ты сама назвала замечательными людьми, подозреваешь, что они могут быть врагами народа?

– Да нет, Саня, я никого не подозреваю… Я и сама ничего не понимаю, что последние годы в нашей стране и в Харькове происходит. Многих арестовали, на кого и подумать не могла. Некоторых я знала, как честных и вполне приличных людей… Неужели все они так мастерски притворялись? Или это ошибки нелепые? Или враги в самом НКВД завелись?

– А Лебедев, он кто? – не ответил на Клавины вопросы Алексей Валентинович.

– Профессор из механико-машиностроительного. Завкафедрой литейного дела. Я к нему на кафедру, как раз и поступила. Он мне тоже помогал готовиться, как и Чистяков… Хороший, вежливый, умный, правда, из бывших. Еще при царе преподавать начал, говорят… За что его?

– Ладно, Клава, давай, на эту щекотливую тему мы с тобой поговорим завтра. Все равно сейчас ни в чем не разберемся. Засыпай. Работу твою пока никто еще не отменял.

Скоро доброе Клавино сердце стало биться реже, усталость взяла свое, и она тихонько засопела, прильнув к широкой груди «мужа». А «мужу» еще долго не спалось. Он все прислушивался к глухим, не разборчивым разговорам, падающим на пол вещам и тяжелым шагам в квартире под ними, где сейчас напрочь рушилась судьба всей семьи неизвестного ему профессора Лебедева. Еще ложась спать, профессор был уважаемым человеком, явно отмеченным за свои знания и какие-то достижения государством: отдельная четырехкомнатная квартира (когда большинство семей ютятся в коммуналках); наверняка, большой оклад и спецпаек в спецраспределителе; прочие блага, черт его знает какие (личная дача? машина? путевки в санатории и дома отдыха, куда большинству трудового народа путь заказан?). А теперь в недалеком будущем, и к бабке не ходи, – лагерная пыль, если его вообще под расстрел подвести не планируют. И жена его, вполне возможно, пойдет за ним следом, как «член семьи врага народа». И дети, если они у них имеются. А если даже семью и не арестуют, то с Олимпа местного значения скинут. Как пить дать, скинут. Квартиру четырехкомнатную уплотнят: оставят Лебедевым одну или две комнаты и подселят соседей. Детей в школе, или где они пребывают по возрасту, будут заставлять отречься от отца вредителя или шпиона, если вообще, в случае ареста и матери тоже, не отошлют в детдом. В общем: «Слава великому Сталину за наше счастливое детство»!

Да-а… С одной стороны, и фильмы довоенные не врали: радостный сегодня вечером народ по улицам, улыбаясь, прохаживался; а с другой, – и перестроечные разоблачения насчет повальных «врагов народа» и ночных «черных воронков», тоже не шибко преувеличены. Правда, она, как всегда, где-то посередине…

Проснувшись утром под настырное и противное дребезжание металлического будильника, подпрыгивающего на тумбочке возле кровати, Алексей Валентинович чрезмерно мощным хлопком доставшейся ему от прежнего обладателя тяжелой ладони едва не смял его в лепешку. В комнату даже через задернутые шторы уже вовсю пробивалось веселое летнее солнце. Алексей Валентинович впервые рассмотрел тело своей новой молодой жены при ярком свете, ночью он познакомился с ним только на ощупь. Тело было полноватым, с точки зрения модных худосочных тенденций конца ХХ и начала ХХI века, но совсем не рыхлым: беломраморное, пышное в нужных местах женственностью. И к его искреннему удивлению совсем не пахнущее потом, даже в области непривычно лохматых темных подмышек. Все внимательно рассмотренное обилие плоти так ему понравилось, что его теперешний молодой организм помимо воли снова соответственно отреагировал и он, уже совершенно не мучаясь совестью по поводу измены первой жене Лене, опять обнял нынешнюю жену Клаву и попытался продолжить с ней ночные удовольствия.

– Сань, перестань, – стала убирать его нахальные руки полусонная Клава, еще не успев открыть глаза. – Я так на работу опоздаю. Потерпи до вечера. А вообще, – распахнула она свои синие глазищи, ночью было что-то! Мне, Санечка, еще никогда так не было. Ты извини, но мне даже такая мысль постыдная ночью в голову приходила, что, мол, твоя потеря памяти имеет и оч-чень даже приятную сторону…

– Я рад, – тихонько засмеялся «Санечка». – Память – дело наживное, а так тебе теперь будет хоть каждую ночь. Обещаю! Ладно, Клавдия, уговорила – встаем. Только еще один вопрос, возможно, глупый: а почему у тебя подмышки не пахнут ни чем, а у меня, хоть я их вчера и два раза с мылом мыл, – все равно потом пованивают?

– Ой, Сань, – засмеялась Клава, – ну у тебя и вопросы… Квасцами я их протираю. Камень такой. В аптеке продается. Это меня еще моя бабушка научила. Квасцы, она говорила, всю заразу убивают и тогда пот ничем не пахнет, даже если потеешь. Многие женщины ими пользуются.

– А я раньше не пользовался?

– Нет, конечно. В смысле, под мышки ими не протирал. Ты квасцами только кровь себе останавливал, если во время бритья случайно резался. Они и для этого хороши. В каждой парикмахерской их держат.

– Так я, выходит, все время козлом вонял?

– Ну, почему же, козлом? Просто мужским потом пах, как и большинство мужиков и парней. Некоторые, правда, пытаются перебить этот свой естественный запах одеколоном. Но мне одеколон не нравится.

– А ты со мной своими квасцами поделишься?

– Ну, ты, муженек, и изменился после аварии: курить бросил – для здоровья вредно и изо рта воняет, квасцы просишь – подмышки тоже воняют. Прямо, барышней стал кисейной или, может быть, графом каким-нибудь из «бывших». Ладно, куда ж тебя теперь денешь? Бери вон в тумбочке, в красненькой мыльнице, прозрачный такой камень, – пользуйся на здоровье. Ты его под краном вначале смочи и протирай, где тебе нужно, аристократ ты мой шоферский. Маникюр хоть делать не будешь?

3. Два хватания за револьвер.

По какому-то молчаливому уговору, ночное происшествие в нижней квартире они с Клавой не обсуждали. Что тут обсуждать? Оба сделали вид, что ничего такого и не было. Может, приснилось? Так же, быть может, делали вид и все прогуливающиеся с радостными, улыбчивыми лицами по тихим улочкам Харькова вчера вечером.

Клава объяснила и даже нарисовала на тетрадном листочке в косую линейку, как Сане добраться до районной поликлиники. «Саня» аккуратно сложил листок; спрятал его к своим документам и больничной справке в растянутый нагрудный карман белой не только застиранной, но и в одном месте заштопанной рубахи; проверил наличие мелких бумажных денег и монет в потертом и засаленном кожаном кошельке и вышел под ручку с Клавой из прохладного подъезда под зеленый навес тополей на тихую тенистую улочку. Яркое утреннее солнце кое-где пробивалось через пыльную листву, поднимая настроение. Ночной кошмар в нижней квартире в свете наступившего дня казался каким-то нереальным, приснившимся. На Пушкинской они втиснулись в нужную марку трамвая, расплатились с крикливой кондукторшей за проезд и с удовольствием тесно прижимались друг к дружке несколько коротких остановок. Потом «Саня» сошел, более-менее вежливо где голосом, где широкими плечами растолкав полдюжины человек, а одного в шляпе, закрывающего проход, даже совсем нелюбезно выпихнув перед собой на мостовую. Клава, держась одной рукой за свисающую с горизонтального поручня кожаную петлю, другой помахала ему через открытое окошко и поехала в липкой тесноте красного внизу и желтого вокруг окон вагона дальше, на завод.

В районной поликлинике с утра тоже было людно и тесно, в принципе, как и в гораздо более поздние времена, хорошо знакомые Алексею Валентиновичу. Где именно находится кабинет хирурга, Клава не знала, и подсказала это Максимову уже задерганная с утра пожилая женщина в регистратуре. Ждать, причем стоя и в не продуваемом глухом коридоре, пришлось часа полтора.

– Здравствуйте, – вежливо поприветствовал Алексей Валентинович двух сидящих за разными столами женщин в белых халатах и подошел к более старшей и насупленной. За хирурга он принял ее. Вторая, очевидно, была медсестрой.

– Что у вас? – неприязненно и не поднимая глаз от перебираемых бумаг, поинтересовалась более старшая, напрочь проигнорировав приветствие.

– Вот, – протянул Алексей Валентинович бумаги, выданные ему в больнице и сел на стоящий возле стола потертый стул. Хирург недовольно зыркнула на него (ему даже показалось, что сейчас она заорет визгливым голосом: «Кто вам разрешал садиться?»

– Ну, наложили вам швы. И что? Через десять, нет, уже восемь дней я их вам могу снять. А сегодня зачем пришли? Только время отнимаете. Хотите, чтобы мы вам каждый день перевязку делали? А работать за вас кто будет? Вы женаты? – тараторила врач.

– Да, – ответил на последний вопрос Максимов. – А какое это имеет отношение к моему приходу? К перевязкам? К оформлению больничного листа?

– Если женаты, пусть ваша жена вас и перевязывает! Нечего по поликлиникам ходить, очередь создавать.

– Я, уважаемая гражданка доктор, вообще-то после автомобильной аварии. У меня почти полная амнезия произошла. Мне доктора отдых и покой рекомендовали. Там же есть заключение и психиатра с Сабуровой дачи, и хирурга из больницы, куда меня скорая отвезла. Мне сказали, что у вас, в моей районной поликлинике, мне должны больничный оформить. Для восстановления здоровья.

– Так, Галя, – окликнула хирург медсестру, – а ну-ка, сними с больного повязку, да не трать время на размачивание: он здоровый и, как я посмотрю, сильно умный – потерпит. (Терпеть не пришлось: швы были сухие, и бинт к ним не прилип).

– Ну, замечательно заживающие подсохшие швы. Когда находитесь дома, можете голову даже не бинтовать – заживут быстрее. Я, со своей стороны, вообще не вижу необходимости ни в каком больничном.

– Как это? – удивился Алексей Валентинович. – А потеря памяти?

– Милый мой! Где я, а где твоя память? Я хирург. Была бы у тебя проломлена голова или, хотя бы, швы гноились, тогда да, можно было бы говорить о больничном. А искать твою память – это, не ко мне! Галя, смажь ему швы йодом, да забинтуй по новой.

– А к кому?

– Не знаю, – безразлично пожала плечами хирург. – Может быть, к участковому терапевту, а может, и она не захочет с таким случаем связываться. Ты что думаешь? Нас ведь тоже проверяют, кому и почему мы больничный даем. Газеты читаешь? Радио слушаешь? Вся страна в едином порыве бьется над выполнением и перевыполнением очередного пятилетнего плана, а всякие, ты ж понимаешь, прогульщики, будут в это время на больничном прохлаждаться. Ты где шоферишь?

– На паровозостроительном.

– А! Так какого лешего ты вообще у нас время отнимаешь? Ты в коридоре очередь больных видел? А у вас на заводе есть своя мощная санчасть. И хирург есть и просто терапевт. К себе на завод и обращайся. Пускай они и решают, что с тобой делать. Следующий! – громко закричала она в сторону еще закрытых дверей и вернула бумаги Алексею Валентиновичу.

– А как отсюда на мой завод доехать? Подскажите, я ведь не помню.

– Здесь тебе не справочное бюро! Иди, иди, прогульщик. Сам найдешь.

– Понял, понял, добрая женщина! Спасибо за участие и безмерное сочувствие. Должно быть, муж вас сегодня ночью не ублажил, так не надо на мне свою женскую неудовлетворенность срывать.

– Иди отсюда, саботажник! А то милицию позову.

– И вам не хворать, гражданка доктор. Если вы в таком же духе общаетесь и со своим супругом, вряд ли он вообще захочет вас, такую добрую и ласковую ублажать.

– Не дослушав до конца, что о нем думает добрая женщина, Алексей Валентинович выхватил у нее свои бумаги и вышел в коридор, хлопнув дверью так, что штукатурка вокруг дверного косяка слегка просыпалась на пол белым инеем.

Ладно, без сопливых обойдемся, особенно без сопливых вредных, неудовлетворенных теток. Паровозостроительный – это в позднее время завод Малышева. А где Малышевский завод? Помнится, его главная проходная выходила на Плехановскую, если ехать отсюда – трамвай № 5 туда ходил. Может, и в довоенное время (то есть сейчас) туда трамваем доехать было можно? Алексей Валентинович снова вышел на Пушкинскую и подошел к фанерному газетному ларьку на трамвайной остановке. Пожилой киоскер с обвислыми усами и в сером мятом картузе подтвердил, что да, до Плехановской можно доехать на 5-ой марке. А вот, кстати, и она.

Утро давно прошло, рабочие и служащие Харькова уже несколько часов как вовсю выполняли и перевыполняли пятилетний план, поэтому трамвай шел полупустым и Алексей Валентинович, купив билет, смог даже присесть на свободное место. Место было жесткое, деревянное; с поручней, идущих под потолком вдоль вагона, свисали, болтаясь на ходу, кожаные петли для держания. За окном медленно проплывал довоенный еще мирный и не разрушенный Харьков.

Паровозостроительный завод Алексей Валентинович узнал самостоятельно, хотя он выглядел и непривычно: еще не были построены многие корпуса и здания. На пустой в этот час проходной скучал за перегородкой очередной усатый мужчина, пожилой вохровец в темно-синей форме. Максимов достал из нагрудного кармана документы, выбрал небольшую темно-красную книжечку заводского пропуска, развернул и показал вахтеру. Тот лениво, особо не всматриваясь, кивнул, возможно, даже узнал шофера Нефедова. Но «Нефедов» не поспешил миновать вертушку турникета. Не убирая в карман пропуск, он нагнулся к приоткрытому окошку:

– Слушай, товарищ, подскажи мне, пожалуйста, а как пройти в заводскую санчасть?

– Чего? – встрепенулся вохровец? В санчасть? А ну, покаж пропуск поближе.

Он выхватил цепкой рукой вновь предъявленный пропуск и, нацепив на нос очки в тусклой стальной оправе, стал внимательно изучать.

– И что, Нефедов, проработав у нас шофером больше четырех лет, ты не знаешь, где наша санчасть? А, может, ты и не Нефедов ни какой вовсе? А?

– Ну, да, настоящего Нефедова я «убил и закопал, и надпись написал», а с его пропуском пришел на завод – диверсию совершить и секреты украсть.

– Но, но! Ты тут не шути, понимаешь! Василий! – крикнул он кому-то вглубь вахтерской, – а ну-ка, выйди, придержи этого гражданина.

За турникетом открылась дверь, и вышел Василий, уже безусый, но тоже немолодой сухощавый мужичок тоже в темно-синей мятой форме с коричневой потертой кобурой нагана на не по уставу обвисшем ремне.

– Ладно, – достал Алексей Валентинович из нагрудного кармана еще и врачебные выписки из больницы и от психиатра, – читайте, – протянул их в окошечко усатому вахтеру, очевидно более главному. Василий близко не подошел, очевидно, оценив опасные габариты «шпиона-диверсанта», но кобуру, зачем-то расстегнул.

– Я тебе кто, – потряс бумагами усатый вахтер, – доктор? Чтобы в этой твоей писанине разбираться? Не мое это дело. Василий, заводи задержанного в комнату, а не послушается – действуй по уставу – применяй оружие.

Василий вытащил из кобуры черный наган и, совсем сдурел дядька, со щелчком взвел большим пальцем курок. Барабан послушно провернулся на одну камору – Максимов почему-то обратил большее внимание не на наставленное ему в грудь черное дуло, а на блеснувшие медным цветом плоских головок утопленных пуль еще шесть барабанных камор, по три с каждого бока.

– Заходи, – махнул вохровец взведенным револьвером в сторону двери перед турникетом, – и руки подними.

– Мужики, – покрылся холодным потом Алексей Валентинович, прикипев взглядом к смерть сулящему нагану, – вы что, совсем тут охренели у себя на проходной? Ни за что, ни про что стрельнуть меня вздумали? Даже ни в чем не разобравшись? В транспортный цех лучше позвоните. Начальник, Палыч, знает, что я позавчера в аварию попал и память потерял. Пусть подтвердит или сам подойдет. Лоб у меня перевязан, видите? И пушку свою убери или, хоть, курок спусти. Ведь пальнешь по дурочке – так еще и в меня влепишь!

– Понадобится – и влеплю, – сухо подтвердил Василий. – На Гражданской, было дело, многим влепил. Тебе сказано: поднять руки? С первого раза не доходит? Без дырки в брюхе? Во-от, уже лучше. А теперь подойди к двери, открой и заходи. У стены на скамейку садись и жди. Руки можешь опустить на колени, но по карманам не лазить.

Внутри вахтерской к нему подошли еще несколько вохровцев с наганами в кобурах. «Нефедову» приказали встать, опять поднять руки и тщательно обыскали. Все из карманов сложили на стол и разрешили снова сесть. Бумаги забрал еще не старый, коренастый и щетинисто усатый, а-ля Ворошилов, мужчина с кобурой не нагана, а более современного ТТ. Похоже, главный среди этих заводских церберов. Вдумчиво изучив бумаги и документы, он поднял черную трубку телефона и толстым пальцем набрал нужный номер.

– Алло! Транспортный? Петренко с центральной проходной говорит. Торяник у себя? На территории бегает? Ну, если ему надо, – пусть и дальше бегает. Такой вопрос: работает у вас шофером некто Нефедов Александр Александрович? Ага, работает. А как он выглядит? Опишите вкратце. Ага: здоровяк метр восемьдесят; метровые плечи; кулаки, как арбузы; глаза добрые; лицом пригожий, но, к сожалению, женатый. Понял ваше по нем страдание, гражданка. А не знаете, в аварию в последнее время он не попадал? Ага, позавчера попал и, как сказали, память потерял. Пока, все сходится. А вы можете все-таки кого-нибудь ко мне на проходную прислать, кто его опознать сможет? Ага, жду. Да нет, милая, не волнуйтесь вы так. Не тело опознать. Живой, пока еще.

– Слушай, Михалыч, – обратился Петренко к усатому вохровцу, первому проявившему бдительность, – а чего ты, собственно говоря, бучу поднял? Документы Нефедова в полном порядке. Личность со всеми фотографиями совпадает.

– Так, э-э-э… Не знает он, где наша санчасть.

– Ну, не знает. Все правильно. Он же тебе, дуболому чугуевскому, свои медицинские справки показал, где черным по белому написано: амнезия у него после удара головой. Память, то есть, потерял.

– А я, шо? Доктор что ли? Слова такие непонятные врачебные понимать должон? Вот вызвал он у меня подозрение, и я, согласно устава, распорядился его задержать. А уже ваше дело, товарищ Петренко, как начальника караула, с ним разбираться. Тот он, за кого себя выдает, или не тот.

Безусый, воевавший в Гражданскую Василий опустил наган дулом в пол и, придерживая большим пальцем рифленую спицу курка, аккуратно спустил его без выстрела. Потом спрятал снятый с боевого взвода револьвер в кобуру, застегнул узкий ремешок на латунный шпенек крышки, презрительно сплюнул на пол и пошел в другой угол вахтерской где, очевидно и проводил время дежурства. Все остальные вохровцы тоже разбрелись по своим лавочкам, стульям, табуретам и занялись прерванными делами: кто курить, кто болтать друг с дружкой, кто чаи гонять, а кто и просто дремать сидя. Только въедливый Михалыч продолжал что-то недовольно бурчать себе в нависающие над губой прокуренные усы.

Противным резким голосом заверещал телефон.

– Начальник центральной проходной у аппарата, – опять поднял черную трубку Петренко. – А, это ты, Палыч, нашли все-таки тебя на территории. Ага, звонил. Ага, Нефедов. Да, понимаешь, мой служивый бдительность решил проявить. Ага, пропуск и прочие документы – в порядке. Ну, ты понимаешь, приходит здоровенный забинтованный парень, согласно пропуску, работающий у нас больше четырех лет, и спрашивает, где наша санчасть. И что мы должны думать? Ну, да, показал справки из больницы… Ну, сразу не поверили… Бдительность, опять же… Ладно, ладно, не кричи. Распетушился. Уже почти разобрались… Вот пусть она придет и глянет, если опознает – отдадим тебе в целости и сохранности. Ну, а если нет – без суда и следствия в расход. Гы-гы-гы. Тут у нас возле проходной как раз стенка подходящая. Гы-гы-гы…

Минут через пять на проходную со стороны завода вбежала запыхавшаяся симпатичная мордашкой мелкая девчоночка в синем застиранном халатике с тощей, с мышиный хвостик, светленькой косичкой. Она заглянула в окно вахтерской и радостно закричала, увидав на дальней лавочке Алексея Валентиновича:

– Подтверждаю! Нефедов это! Саша! Шофер наш!

– Ишь ты! – Шутливо принял грозный вид подошедший к окошку Петренко. – А сама-то ты, девица-красавица, кто будешь? Подтверди документом свою личность! Может, ты сообщница этого шпиона?

– Да вот, пожалуйста, – слегка насупилась девчоночка и достала свой пропуск. – Я диспетчер в транспортном цехе, Журавская Анастасия Пантелеевна. Не верите, опять позвоните к нам в цех, пускай еще кто-нибудь придет и уже мою личность подтвердит. Пускай вообще (он повысила тонкий голосок) весь наш цех, кто не в разъезде, придет и друг дружку опознавать будет!

– Ты, егоза, успокойся и сбавь обороты. Наша служба бдительности требует! Лучше, как говориться, перебдеть чем с точностью да наоборот. Так-то! Ладно, хватит лясы точить, забирай своего головой ушибленного и брысь с проходной, пока я добрый.

Опознанный «Нефедов» и его сияющая радостью маленькая спасительница быстренько покинули «гостеприимную» проходную.

– Слушай, Анастасия, – назвал девушку услышанным именем Алексей Валентинович. – Ты, во избежание дальнейших недоразумений, не проводишь меня в санчасть?

– Санька, а ты что, взаправду память потерял? Какая я тебе Анастасия? Настя!

– Взаправду потерял, Настя.

– А меня, выходит, помнишь?

– Нет. Не помню.

– А откуда тогда знаешь, что меня Анастасией, а потом и Настей зовут?

– Так ты ведь сама себя так на проходной назвала.

– А! – хихикнула смешливая девчоночка. – Точно! Сама назвала. А то, что ты мне в любви объяснялся и жениться обещал, это ты помнишь?

– А ты уверена, что обещал?

– А то!

– А Клава тогда для меня кто? Я сегодня ночевал с ней вместе. В одной, понимаешь ли, кровати

– А, это ты про Клавку толстомясую спрашиваешь. Так это она тебя обманула. Воспользовалась тем, что ты память потерял и обманула. Забрала тебя из больницы к себе домой и сразу к себе в койку. Она у нас такая. Хитрая бестия. И на мужиков падкая. Ух!

– Значит, обманула она меня, говоришь?

– Ну, да.

– Значит, я на самом деле тебя люблю?

– Ну, да. Чего мне врать-то?

– А мое свадебное фото с Клавой на стене в ее комнате? Мои вещи у нее в шкафу? Ее соседи? Все подстроено хитрой «толстомясой» разлучницей?

– Да, да, да, – хихикала Настя, – она такая и есть. Хитрая толстомясая разлучница. А ты, Санька, на самом деле, любишь маленьких худеньких блондинок. Таких, как вот я-а-а…

– Хорошо, – придержал ее за худенькое под синим халатом плечико «Санька». Они как раз, срезая дорогу, проходили каким-то заводским закоулком, заваленным ржавыми железяками, кирпичами и разбитыми досками. – Раз, мы, как ты говоришь, любим друг друга, так давай сейчас, прямо здесь и того, этого… Трахнемся.

– Чего? – удивилась Настя.

– Ну, попилимся, совокупимся, потараканимся (вспомнил Чехова), переспим, сольемся в экстазе, полюбимся, совершим половой акт, – пытался подобрать этому действию подходящее довоенному времени и Настиному окружению название Алексей Валентинович.

– А, – округлила мелкие смешливые глазенки Настя, – ты в этом смысле… Не – это только после свадьбы. Я ведь девушка порядочная. Не лахудра тебе какая-нибудь, как твоя Клавка.

– Шутница ты, Настя, порядочная, а не лахудра, – взъерошил ей соломенные волосенки, собранные в скудную косичку Алексей Валентинович. – Веди в санчасть, а то будет, как с обезьянкой, полюбившей на свою голову слона.

– Это как?

– Не знаешь? Это анекдот такой. Пошлый. Для взрослых. Мне его мужики в больнице рассказали.

– Не слышала. Расскажи!

– Маленькая ты еще, такое слушать. И, сама же говорила, – порядочная.

– Ну, Са-ань! – подергала «Саню» за рукав Настя, – ну расскажи-и-и… Все равно ведь не отстану.

– Да, что там рассказывать? Ну, полюбила глупая, вот как ты, и мелкая телом обезьянка слона, такого большого и красивого, как я, и прохода ему не давала. Давай, типа, да давай.

– Что давай?

– Ну, это самое, что ты до свадьбы не хочешь. Слон поначалу отнекивался, отнекивался. Потом ему надоели ее постоянные надоедливые приставания и, скрипя хоботом и бивнями, – согласился. Уж не знаю как, но с трудом он в нее, так сказать, проник. А когда, так сказать, кончил, излил свое семя, настырная влюбленная обезьянка возьми, да и лопни, как передутый воздушный шарик.

– Фу-у-у, Санька! Как тебе только не стыдно мне, порядочной непорочной девушке, такое беспутное непотребство рассказывать?

– А я тебя сразу предупреждал, порядочная ты наша. Сама пристала. Шпингалет с косичкой. Веди, давай!

В медсанчасти завода народа в коридорах не было не то, что в районной поликлинике. В этот раз Алексей Валентинович решил пойти на прием уже не к хирургу, а к терапевту.

– Ладно, Настя, – сказал он перед дверью кабинета, – спасибо, что довела. Дальше я сам, беги в цех.

– Давай лучше, я тебя здесь подожду. А то ты еще дорогу обратно на проходную не найдешь, опять тебя кто-нибудь за шпиона примет.

– Как хочешь, Настя, если подождешь и проводишь, – спасибо.

В кабинете сидела за столом и что-то писала только одна пожилая крупнотелая женщина в белом халате и повязанной косынке. Врач? Медсестра?

– Добрый день, – осторожно, боясь опять нарваться на грубость, поздоровался Алексей Валентинович, – можно?

– Заходи, милок, заходи, – приветливо позвала женщина. – Присаживайся. Что у тебя?

– Да вот, – подал Алексей Валентинович свои бумаги и присел на стул. – Из районной поликлиники меня выгнали, сказали идти в заводскую санчасть. Я только не знаю, мне к вам или к хирургу?

– Сейчас разберемся, милок, разберемся… – терапевт стала внимательно изучать документы. – Так ты шофер у нас? У Палыча работаешь?

– Да.

– В автомобильную аварию попал… Сотрясение мозга… Амнезия… Швы на голове… Из больницы выписали с рекомендацией отдохнуть… Восстановление памяти возможно… Так ты что, Нефедов, действительно ничего не помнишь?

– Я не помню знакомых мне людей и что со мной раньше происходило. События не помню. Но, почему-то, помню общее: слова, разные понятия, арифметику помню, книги. Задачи на сообразительность мне психиатр давал решать. Все решил. А вот жену собственную не узнал. Друга своего, с которым с детства знаком, а теперь вместе работаю – тоже.

– Они тут советуют тебя полностью переэкзаменовать перед допуском к автомобилю. Ты что и ездить совсем разучился?

– Когда после аварии очнулся – кабину своей полуторки оглядывал, как в первый раз. Вот, допустим, рычаг переключения передач вижу, а куда какую передачу втыкать – догадываюсь, но сколько их – не помню.

– Ладно. Погоди. Не знаю даже, что с тобой делать, – врачиха подтянула к себе стоящий на углу стола телефон; отыскала, ведя пальцем сверху вниз по списку, достанному из верхнего ящика стола, нужный номер, и четыре раза прокрутила диск. – Ало! Транспортный? Мне вашего начальника нужно. Палыча. Из санчасти звоню. Что? Ну, так найдите. Я подожду. Скажите: срочно. Насчет его шофера. Нефедова Александра. Хорошо, я не кладу.

Полная врачиха, продолжая держать трубку возле уха, снова принялась изучать бумаги Нефедова.

– Ало! Палыч? Не узнаешь? Богатой буду. Зинаида из санчасти. Да. Нефедов тут твой ко мне подошел. Не знаю, что с ним и делать. Понимаешь, по той выписке, что ему в больнице выдали, у меня нет оснований ему больничный лист оформлять. Физически он здоров. Отмечают только амнезию. Причем, странную какую-то амнезию. Забыл только своих знакомых и свою жизнь. А, допустим, арифметику, помнит. Как автомобиль водить – забыл, а прочитанные книги, сам сказал: помнит. В больнице, конечно, молодцы. С себя всю ответственность сняли, а мне рекомендуют дать ему отдохнуть. Еще и путевку в здравницу рекомендуют по профсоюзной линии выделить. На каком основании я его от работы освобожу? Хорошо, жду.

Врачиха положила трубку:

– Сейчас, милок, Палыч подскочит. С ним и решим, что с тобой делать.

Минут через пятнадцать белая дверь кабинета резко распахнулась и впустила невысокого кругленького мужичка в грязной спецовке поверх полувоенных бридж, заправленных в испачканные черным маслом сапоги. Нагрудные карманы спецовки оттопыривались какими-то бумагами, авторучками, карандашами и прочими крайне необходимыми ему в руководящем процессе вещами.

– Ну, что, Сашка, живой – резвым колобком подкатился он к «Сашке» и крепко пожал ему руку. – Здорово, Зин, – кивнул, улыбнувшись полной врачихе. Потом схватил еще один стул и со стуком бросил его к столу напротив своего шофера. Сел, как упал.

– Так что, Зинаида, у тебя, я понял, нет оснований выписывать ему больничный?

– Нет.

– А ты, Сашка, я понял, забыл, как водить полуторку. Так?

– Так. Забыл. Я и вас не помню. Догадываюсь, конечно, что вы – начальник транспортного цеха по фамилии Торяник, которого все уважают и называют «Палычем». Но, не помню. Я и жену свою Клаву не узнал, когда она в больницу ко мне пришла. И Кольку Гурина, с которым, как он сам рассказал, я много лет дружил еще в колонии. И соседей по квартире. Я даже не помню, как примусом пользоваться и бритвой бриться. Слово примус помню, понимаю, что оно обозначает, а как им пользоваться – нет.

– Да-а, Сашка, странная у тебя какая-то потеря памяти получается… Тут помнишь, тут не помнишь…

– Психиатр, который приезжал в больницу меня обследовать, тоже удивлялся. Но сказал, что психика человека изучена не до конца и всякое, мол, бывает. Там, – «Сашка» кивнул на бумаги перед врачихой, – и его заключение есть, мне его отдали. Гляньте сами.

– Ну-ка, Зина, дай-ка я сам все прочту. Что там твои коллеги насочиняли? Да-а уж, – протянул через время ознакомившись. – Перестраховались. Свои задницы в белых халатах прикрыли, а вы теперь на заводе сами разбирайтесь. С одной стороны, в больнице на казенных харчах держать смысла нет: здоров! А с другой стороны, рекомендуем санаторный отдых для лучшего восстановления памяти… Да еще и за баранку запрещают пускать без переэкзаменовки…

– Слушай, Нефедов, – обратилась к Алексею Валентиновичу, хитро прищурившись, врачиха, – что-то я смотрю: бледный ты какой-то. Наверное, голова у тебя после сотрясения мозга все еще кружится, слабость во всем теле… Так?

Алексей Валентинович удивленно вытаращился на нее, потом повернул голову на внезапно раскашлявшегося Палыча. Палыч натужно кхыкал в кулак, усиленно моргал глазами и кивал.

– А! – дошло до «Нефедова». – Правильно вы говорите, Зинаида, не знаю, как по батюшке. Сразу чувствуется опытный врач. И голова у меня кружится, еле на завод доехал, и слабость во всем теле, и, вот, гляньте, – руки трусятся, – он поднял обе руки над столом и стал ими усиленно трясти.

– Ну, что ж, Палыч, – удовлетворенно кивнула врачиха, – такого шофера в рейс выпускать – ну никак не возможно. Даже преступно. На неделю я ему больничный оформлю. Какое сегодня число? Девятнадцатое? Вот с 19 по 25 включительно. Больше – извини. Дальше, сам что-нибудь придумай. Он у тебя в этом году тарифный отпуск уже отгулял?

– Вроде, нет. Он, по-моему, на осень записан. То ли на октябрь, то ли на ноябрь.

– Так отправь его в отпуск сразу после больничного, с 26-го августа. Сможешь?

– А как же. Не проблема. Сделаем. Неделя отпуска ему по любому причитается. А месяцем раньше – месяцем позже… Перенесем. Я договорюсь.

– Вот. А за две недели, глядишь, и память к парню начнет возвращаться. Правда, выполнить рекомендацию по санаторному лечению не получится: насколько я знаю, все лимиты в профсоюзе на август и даже на сентябрь вычерпаны до дна.

– Со здравницей, да – не получится. Что поделаешь? Слушай, Саня, а через две недели за баранку сесть сможешь? – спросил Палыч.

– Не знаю, – передернул широкими плечами «Саня», – может, и вспомню, как. А нет – заново научусь. У меня в голове сейчас пустота какая-то, но зато запоминаю я все быстро. Думаю, Колька меня подучить сможет. Мне Клава, жена, его слова передавала.

– Ладно, – хлопнул по столу узкой, не вязавшейся с его округлостью ладошкой Палыч. – Решено! Ты, Зинаида, оформляешь неделю больничного, я – неделю отпуска. Это как по числам получается? С 19 по 25 и с 26 по 1 сентября. Значит, Саня, раньше 2 сентября на заводе не появляйся. Отдыхай себе спокойно и выздоравливай. А нет, погоди! Аванс ты уже получил, получка только пятого сентября будет. А отпускные? Тебе ведь отпускные полагаются. Давай так, чтобы тебе лишний раз на завод не ехать, я за тебя их сам получу и твоей Клаве передам. Устраивает?

– Еще бы, – расплылся в белозубой улыбке «Саня». – Не знаю даже, как вас благодарить. И вас, Зинаида, тоже.

– Да чего уж там, – махнул рукой Палыч. – Ну, чего расселся, как у тещи на именинах? Пошли. Проведу тебя чуток до проходной.

– А где Настя? – спросил «Нефедов», выйдя в пустой коридор, – Она собиралась меня здесь подождать.

– А зачем тебе Настя? – в свою очередь удивился Палыч. – Чего ей тебя ждать? Я ее в цех погнал. Ей работать надо. Признала тебя на проходной, от перебдительных идиотов-охранников освободила и – работать.

– Ну, да, – кивнул «Нефедов», – все правильно.

– Слушай, – вскинув руку, глянул на часы Палыч, – уже начало первого. Ты как, насчет, пообедать? Пока перерыв не начался, и оголодавшие работяги тараканами не набежали.

– А что, – довольно встрепенулся «Нефедов» – я действительно проголодался. Пойдемте.

И они пошли. Опять какими-то, очевидно, спрямляющими дорогу узкими захламленными проходами. В одном из безлюдных проходов идущий впереди Палыч остановился, обернулся и узкой ладошкой в широкую грудь остановил своего здоровяка-шофера.

– Постой, Сашка, постой, не спеши, – начальственно похлопал он по его груди и тихо спросил: – скажи мне, только честно. Ты и впрямь память потерял или тебе нужно, чтобы так считали? Ты ведь меня хорошо знаешь, знаешь, что я своих не сдаю. Дальше меня твои слова не уйдут. Я просто знать хочу.

– Извините, Палыч, – пожал плечами «Сашка» и постарался придать своему лицу как можно более правдивое выражение. – Я действительно почти все забыл. Я даже не помню, как вас по имени. Слышал фамилию Торяник и отчество Палыч. А имя не помню.

– Ты, все-таки, еще раз подумай, – настаивал что-то спинным мозгом почуявший Палыч. – В аварии виноват не ты. Претензий за разбитую машину к тебе – ни каких. Даже премии не лишим. Может, – он еще понизил голос, – тобой органы заинтересовались? Где-то что-то сказал? Кто-то что-то донес?

– Да, вроде, нет, – опять передернул плечами «Сашка», – правда, я ничего не помню. Но из того, что помню, и что мне Клава рассказывала: никто мной не интересуется.

– А что такое органы, ты, выходит, помнишь?

– В общих чертах – помню. Как и многие другие понятия. Я уже объяснял. И Клава слегка просветила. У нас этой ночью соседей снизу забрали. Она мне немножко объяснила.

– Ясно, – убрал руку от его груди Палыч. – Забудь этот разговор, Сашка. По-человечески прошу. Пошли обедать.

– Пойдемте. А разве мы сейчас о чем-то говорили?

– Вот-вот. Молоток. Вырастешь – кувалдой станешь.

После обеда они разошлись: «Сашка» – в сторону проходной, а все-таки не до конца убежденный в его амнезии Палыч – в цех.

Середина дня. Клава домой вернется еще не скоро, только к вечеру. Две безработных недели впереди. Алексею Валентиновичу захотелось в спокойной обстановке поразмышлять, обдумать дикую неправдоподобную ситуацию, в которой он помимо своей воли очутился. Закрыться в четырех стенах своей комнаты? Не прельщает. Да и соседи могут надоедать своим участием. На природе бы побродить, помозговать… А и впрямь. Почему бы и нет? Где у нас ближайшая природа? Черт его знает, где ближайшая, но парк Горького, как рассказывала Клава, уже существует. Кстати, а что было написано на табличке на боку трамвая, на котором он сюда ехал? Горпарк? Так чего тут думать? Ехать надо!

И он поехал. На конечной остановке возле парка, на кругу трамвая, Алексей Валентинович купил в газетном ларьке десяток газет, в том числе прошлодневных, и вышел на Сумскую. Через дорогу виднелся центральный вход в парк. Непривычный для Алексея Валентиновича вход: белые квадратные в сечении колонны с гипсовыми статуями у подножия и развевающимися выгоревшими флагами поверху. Между колоннами невысокие металлические трубчатые перегородки для разделения людских потоков в праздничные дни и уходящий в две стороны забор из побеленных кирпичных столбиков, перемежаемых черными вертикальными решетками, по-видимому, чугунными. Сразу за входом, посреди приподнятой невысоким холмом цветочной клумбы, встречала посетителей сидящая на скамейке скульптурная парочка: Ленин и Сталин. В детстве Алексея Валентиновича и вход стал гораздо помпезнее: здоровенная колоннада в архитектурном стиле сталинского ампира – и клумба стала пониже, и двух вождей сменил высокий памятник Горькому, которого в свою очередь, в далеком отсюда 2011 году зачем-то заменили совершенно неказистой, непонятно что символизирующей махонькой белочкой.

Насчет безлюдности парка днем в будний день, Алексей Валентинович явно просчитался. Люди были. Не толпа, как, наверное, в выходной день или на праздник, но и не десяток человек на гектар. На центральной аллее практически все скамейки были заняты: еще догуливающие летние каникулы молодежь и подростки, пенсионеры с внуками и друг с дружкой, играющие в шашки-шахматы старички. Пришлось ему попытать счастья на боковых аллеях, в отличие от центральной, не заасфальтированных. Вдоль дорожек то там, то тут белели на фоне зелени гипсовые фигуры статных фигуристых девушек с веслом и без, в купальниках или облегающих крепкие тела платьицах; атлетических парней с доброжелательными улыбками в спортивных трусах и майках или широченных брюках, пионеров с горном или просто с рукой отдающей салют и, даже, оленей. Свободную лавочку ему удалось найти в тени под разлапистыми каштанами неподалеку от возвышающейся над парком белой парашютной вышки.

Алексей Валентинович уселся, положил сбоку от себя стопку купленных газет и стал не торопясь внимательно изучать прессу. Насколько он помнил (а август 1939-го перед началом второй всемирной бойни он помнил довольно прилично, даже каждый год обновлял в памяти события и даты для углубленного урока истории 1-го сентября, посвящая его этой перевернувшей жизни сотен миллионов людей дате), к сегодняшнему числу, 19 августа, Гитлер стал склоняться к подписанию договора о ненападении с СССР. Германия сообщила, что согласна со всеми советскими предложениями. И, прямо сегодня, стороны подписали (или еще подпишут) экономическое соглашение между двумя странами. Но советская пресса пока еще отстает от свершившихся событий. Газеты по-прежнему называют Германию фашистской и вовсю поносят руганью Гитлера. Ну-ну. Совсем скоро, 28 августа, по свистку из Кремля, вы, уважаемые журналисты и редакторы переобуетесь прямо в прыжке. И до самого 22 июня 1941-го Германия будет верной союзницей, а Адольф Алоизович – лучшим камрадом Иосифа Виссарионовича.

В середине августа, числа он не помнил, на переговорах с военными миссиями Англии и Франции Советскому Союзу по настоянию Польши категорически отказали в пропуске Красной Армии через польскую территорию по виленскому и галицийскому коридорам для отражения возможной германской агрессии на саму же Польшу. Что ж, как писал Булгаков: «Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила». Все крупные европейские страны, в том числе и первой безжалостно разбомбленная Польша с упрямством, достойным лучшего применения, вовсю стремились запалить фитиль новой мировой войны.

В ночь с 23 на 24 августа в кабинете у Молотова будет подписан знаменитый договор о ненападении между Германией и СССР. Позже, в перестроечной советской прессе, слово «договор» заменят на не очень хорошее, с осуждающим подтекстом, слово «пакт». Будет фотография подписания этого договора со стоящим на заднем плане за спиной у Молотова довольно улыбающимся товарищем Сталиным. Будет этой же ночью в этом же кабинете скромный банкет, на котором один усатый вождь поднимет тост за здоровье здесь отсутствующего другого усатого вождя и скажет о любви к нему немецкого народа. Все будет. Ничего отменить нельзя.

Ну да, отменить ничего нельзя. И что теперь делать «Нефедову»? Спокойно научиться водить полуторку? Без сомнения, это должно у него получиться, чи, не машина, растудыть ее; немного практики – и покатит в его молодых руках, тем более, имеющих мышечную память, как миленькая. А дальше? Наблюдать, скрывая знания и переживания от окружающих, как Европа, а потом и Советский Союз неудержимо катятся в безумную пропасть? Естественно, быть мобилизованным в действующую армию уже летом 41-го и с большой степенью вероятности погибнуть или остаться покалеченным в этой кровавой мясорубке?

Другой вариант, спасительный, но подленький: завербоваться шофером годика за пол перед войной на какую-нибудь комсомольскую стройку за Урал или в Среднюю Азию; переехать туда вместе с Клавой, а не захочет она бросать свой институт – и одному; устроить себе уже там какое-нибудь членовредительство, с которым в армию не берут даже в военное время; перейти на другую работу, скажем в слесаря и – элементарно выжить. Еще можно заранее потихоньку закупиться консервами, крупами, сахаром, солью, мылом и всем прочим, что в войну резко пропадает и увеличивает свою ценность – и в материальном и бытовом плане особо не страдать. М-мать! И как только такая подленькая гнилая мерзопакость в голову лезет…

Есть ведь еще и третий вариант: используя свои знания в истории, оружии и технике, попытаться помочь своей стране и, как это не пафосно звучит, советскому народу, выйти из этого ада с меньшими потерями и разрушениями. Правда, при таком варианте есть шанс ему самому (если не поверят) сгинуть досрочно и в муках в тюрьме НКВД или в лагере в качестве шпиона той же Германии, Англии или даже какого-нибудь Гондураса. Но! Если все же удастся убедить в своей правоте, если прислушаются к его знаниям, если повернется по-другому ход войны и при этом будут спасены многие людские жизни… Десятки, сотни тысяч, а может, чем черт не шутит и миллионы не убитых на той войне кровавой… Надо попробовать… Отсидеться за Уралом – это ж себя до конца жизни не уважать. А рискнуть своей жизнью? Да это ж просто пустяк. Чем тут дорожить? Все равно, когда-то помирать придется (правда, как и каждому нормальному человеку, хочется это сделать как можно позже). Сколько двадцатилетних в ту войну было, которые сознательно и добровольно жизнь отдавали за товарищей своих или просто ради уничтожения лишнего врага и приближения Победы. И чем я хуже? Тем, что родился после войны и это время вовсе и не мое – я случайно здесь очутился? Пусть предки сами со своими проблемами разбираются? Так что ли? Нет! Врешь! Это и мое время! И моя эпоха! Я внук своих собственных дедов! Ничего, что один из них, тот, что на паровозостроительном сейчас в создании тридцатьчетверки участвует, на фронте не воевал, а танки на эвакуированном в Нижний Тагил заводе производил. Зато на второго, со стороны отца, пришла в 1943 году похоронка из деревни Гусевки, что в Людиновском районе Орловской области. Чем он был лучше меня? Он что, не хотел жить?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.