Александр Александрович Тамоников
Свой с чужим лицом

© Тамоников А.А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

В первых числах декабря 1941 года началось контрнаступление советских войск под Москвой. Германская армия выдохлась, переходила к обороне. В войне на истощение солдаты вермахта оказались не сильны. Они впервые видели, чтобы противник бился до последнего солдата. Резервы у немцев исчерпались, а советское командование сохранило силы и постоянно восполняло потери. Блицкриг провалился, уничтожить Красную армию до зимы оказалось непосильной задачей. Германия втянулась в затяжную войну. Фюрер под давлением генералов подписал директиву о переходе к обороне по всей линии советско-германского фронта.

3 декабря 20-я и 1-я Ударная армии нанесли контрудары у Красной Поляны и начали теснить врага. 5 декабря перешли в наступление войска Калининского фронта. В тылу противника создалось угрожающее положение. Он упорно сопротивлялся, бросался в контратаки, однако командование 9-й немецкой армии отдало приказ об отходе из района Калинина. 16 декабря в город вступили советские войска. Правое крыло фронта вышло на рубеж Волги, охватило с запада и юго-запада город Ржев. 16-я и 20-я армии прорвали оборону на рубеже Истринского водохранилища, устремились на запад.

Самые тяжелые бои развернулись вокруг Клина. В ночь на 15 декабря части 30-й армии генерал-майора Лелюшенко выбили противника из города. 11 декабря двинулась вперед 5-я армия генерал-лейтенанта Говорова, отбросила немцев от Москвы-реки, заняла Локотню, освободила десятки населенных пунктов. На левом фланге шли соединения 29-й армии. Они не смогли прорвать оборону вражеских пехотных дивизий и все же 18 декабря вступили на территорию Волоколамского района. Оперативные группы генералов Катукова и Ремизова с тяжелыми боями подошли к городу и вечером 19 декабря устремились на штурм.

Удар был внезапный, немцы не рассчитывали, что все произойдет так быстро. Густели сумерки, когда пехота под прикрытием танков пошла в атаку. Артиллерийская подготовка не затянулась, но внесла сумятицу в действия врага. Походные колонны перестраивались в боевой порядок, шли в атаку.

Волоколамское шоссе было очищено, проблем с подвозом бойцов и боеприпасов не возникло. Воевать в темноте немцы не любили, но выбора у них не оставалось. Подступы к городу превратились в бушующий ад. Танки взломали оборону, устремились в прорыв. Часть пехоты перемещалась на броне, другие бежали по обочинам. Шинели и тонкие сапоги остались в прошлом. Бойцы были одеты в полушубки с белой оторочкой, светлые ушанки, валенки. Автоматы ППШ в пехотных подразделениях стали нормой жизни. Морозы в конце декабря не отличались свирепостью, но все равно было холодно, дули промозглые ветра. Зима фактически только начиналась, а уже доставила всем немало хлопот.

Но на зиму в этот год советские люди не жаловались. Лучшего подспорья и не придумаешь.

Лейтенант Шубин, одетый в щеголеватый полушубок, стоял у капота тарахтящей полуторки, курил, исподлобья смотрел, как мимо спешат пехотинцы, слушал лязганье траков танков. Бронетехника под Москвой предстала в полном ассортименте. Сверхнадежные, наводящие ужас на врага «Т-34», старые танки «Т-26» и «БТ-7», не отличающиеся боевыми качествами, но успешно воюющие, танкетки «Т-27», переделанные в тягачи.

Ленд-лиз уже работал, осуществлялись поставки с запада. К декабрю СССР получил уже 750 английских танков «Матильда» и «Валентайн», которые использовались по прямому назначению. До четверти броневых машин в штурмовых колоннах были иностранные. Шли громадины непривычных очертаний с красными звездами на бортах, с маленькими башнями, широкими окнами в броневых листах, прикрывающих гусеницы. Танки «Валентайн» напоминали немецкие – компактные башни, широкие колесные базы. На броне такого чудовища могло разместиться отделение пехоты.

Хозяйство Шубина перевозили три полуторки. Они прижались к обочине, в принципе не мешали движению. Но водители попутных машин выражали недовольство. Бойцы сержантов Пахомова и Левитина, сидящие в кузовах, в долгу не оставались, знали, что ответить.

– Опять разведка ничего не делает! – поддел их красноармеец, проходящий мимо.

– В этом они мастера! – заметил какой-то остряк, и колонна вздрогнула от хохота.

– Отвали, моя черешня! Вы сами еле тащитесь! – выкрикнул, свесившись с борта, один из братьев Ваниных и показал автоматчикам непристойный жест.

В принципе войска не тащились, колонны повзводно уходили с дороги, разворачивались в боевой порядок. Схватка шла в полутора километрах на западе. Окраины Волоколамска покрыли разрывы, вовсю работали батареи. Огненные сполохи плясали в темнеющем небе. Войска еще топтались у предместий, нащупывали слабые места обороны.

Бойцы взвода заметно нервничали. Застоялись они без настоящего дела.

Нетерпеливо притоптывал у полуторки Алексей Карабаш, ревниво поглядывал на пехоту, оседлавшую броню.

– Облепили, как мухи понятно что, – выдал светловолосый Асташкин, высовываясь из кабины. – Спешат, можно подумать, не успеют.

Шубин и сам не находил себе места. Состояние привычное. Порой устанешь до крайности, ноги еле тащат, мечтаешь о минуте покоя, а полноценный восьмичасовой сон, так это вообще из области фантастики. Когда же настает покой, приходит нервный зуд, начинаешь беспокоиться. Это вполне объяснимо. Ведь такие дела мимо тебя проходят!

Две недели прошло с того дня, как они вернулись из рейда в Булатово. За спасение Насти Томилиной разведчики заплатили несколькими жизнями, и это до сих пор ее мучило. Тарарам в селе, столкновение с немецкими, извините, коллегами в заброшенном Свято-Успенском монастыре, мелкие чудеса с участием тамошнего батюшки отца Кирилла. Все это ярко стояло перед глазами лейтенанта.

Умирали люди вокруг него, войска несли тяжелые потери. Из погибших ребят, воевавших под началом Шубина, уже можно было сформировать роту. Их лица отпечатались в памяти, жгли ее как раскаленное железо.

Полк, в котором он служил, понес такие потери, что был расформирован. Боеспособные кадры переводились в другие соединения. Вместе с ним и Настей от взвода уцелели четверо, отделались царапинами.

Все они попали в сводную оперативно-тактическую группу генерала Катукова. Это соединение состояло из танковой бригады и стрелковой дивизии, использовалось в качестве тарана на западном направлении.

За неделю боев полк, в котором теперь служили разведчики, поредел до пары батальонов. Погиб комполка Рябинин. Выбило почти всех командиров, особенно нижнего звена.

– Наслышан о твоих подвигах, будешь отвечать за разведку в моем полку, – сказал лейтенанту майор Суслов, временно исполняющий обязанности комполка. – Сформируешь взвод, наберешь себе толковых людей, если выживешь. Но пока не до этого, действуй с теми, кто есть. Бери взвод погибшего Московченко. В нем тридцать штыков, и ребята славные, не последние неумехи. Когда пойдем на Волоколамск, будешь у меня в резерве.

К западу от столицы разверзся огненный ад. Немцы сопротивлялись так, словно за спиной у них находился Берлин, пятились, хватались за каждый клочок земли. Погиб Гулыгин от шальной мины. Она взорвалась у бойца за спиной, оторвала ноги. Погиб Саня Левашов. Немцы предприняли контратаку, прорвались через перелески на мотоциклах. Саня, с ним еще трое отстреливались из березняка, задержали колонну. Левашов лег последним, подорвав мотоцикл.

Настю Томилину с этого дня Шубин оберегал, держал при себе, удивлял командиров и солдат, но в пекло не пускал. Когда она выходила из-под контроля, он устраивал ей суровые сцены. Девушка замкнулась в себе, утратила образ той бой-бабы, которой была пару месяцев назад. Он до сих пор не мог разобраться в своих чувствах. Настя прикипела к лейтенанту, а он по-прежнему держал ее на дистанции.

От Лиды Разиной, засидевшейся в партизанах у полковника Моисеевского, не было вестей. Отряд воевал в вяземских болотах, сведений о его разгроме не поступало. Но и к своим он не вырвался.

– Не пойму я твоих отношений к этой Томилиной, лейтенант, – проворчал майор Суслов. – Баба сохнет по тебе, а ты… неуверенный какой-то. Она что же, и впрямь такая способная разведчица, как ты расписал? Если хочешь, пристрою ее в штаб дивизии, пусть бумажки в канцелярии перекладывает. Странный ты, лейтенант, прямо как собака на сене. Сам не ешь и другим не даешь.

Война захлестнула его, вытеснила из головы все странные мысли.

В штабе не возражали насчет перевода товарища Томилиной в действующую армию. Женщины мобилизации не подлежали. У нее всегда была возможность вернуться к мирной жизни. После гибели Гулыгина и Левашова эта тема для Насти стала табу. В данный момент девушка находилась при штабе в безымянной деревушке Волоколамского района, и Глеб вздохнул свободно.

Части сводной группы вгрызались в город, а его люди бездействовали.

Лейтенант нервничал, блуждал вдоль обочины. Легкий морозец пощипывал кожу.

Карабаш махнул рукой и полез в кабину. Парень поседел за две недели, боялся смотреть на себя в зеркало. Асташкин успокаивал товарища. Дескать, не бери в голову, Леха, седина украшает мужчину. Это те же шрамы. Девки любить будут. Я тоже весь седой, только не знаю об этом, потому что волосы светлые.

По дороге прогрохотали тяжелые танки «КВ», оставив после себя тяжелую вонь.

– Ну, все, фрицы, капут вам в натуральную величину! – со смехом проговорил какой-то красноармеец.

– Товарищ лейтенант, долго еще стоять? – покричал сержант Пахомов, ладно сбитый плечистый малый.

– А я тебе горсправка? – огрызнулся Глеб. – Сколько надо, столько и простоим. А мы почему такие лучезарные? – Он покосился на братьев-близнецов Ваниных, свесившихся с грузовика уральских сталеваров, пришедших на войну прямо из мартеновского цеха.

Оба веселые, ушастые, сделанные под копирку, такие одинаковые, словно в глазах двоится.

Неделю назад произошел конфуз. Шубин только прибыл, успел лишь переговорить с Сусловым, как последовал приказ в темпе занять деревню Лебядино, оставленную противником, и выставить на западной околице пулеметный расчет. Немцы ушли из нее полчаса назад, а может, только притворились.

С бойцами лейтенант толком не познакомился, даже в лица не заглянул. Они бежали через заснеженное поле всей ватагой, спешили проскочить открытый участок до рассвета, пока у немцев куриная слепота не развеялась, ворвались в деревню, растеклись по ней.

Там не все было просто. На чердаке мастерских засел пулеметчик, однако красноармейцы вовремя его срисовали. Все это явственно напоминало засаду. Но Шубин грамотно расположил людей и смог избежать потерь. Еще одного пулеметчика они засекли у управы, обошли и сняли.

У мастерских же пришлось поползать. Пулеметчик строчил, крошил гнилые бочки. Бойцы отвлекли внимание врага. Шубин побежал к крыльцу, чтобы подорвать гранатой эту отчаянную голову.

Его опередил красноармеец, оскалился в лицо. Дескать, просим пардона, товарищ лейтенант, но тут уж мы сами управимся. Ваше дело – командовать. Он оттер офицера плечом, проник в здание. Шубин отступил, спрятался за горку ржавого железа.

Боец не тянул резину, использовал гранату, разнес чердак. Пулеметчик картинно вывалился из разбитого окна.

Сзади кто-то хихикнул. Дескать, Гришка мастер по этой части, он вообще по металлу молодец.

Шубин обернулся, похолодел, словно привидение увидел, машинально отпрянул, чуть не перекрестился. Ему до сих пор стыдно было за свою реакцию. Рядом с ним лежал тот самый боец, так же скалился, подмигивал, будто по волшебству перенесся с чердака. Но это невозможно. Хутор Диканька вообще не здесь! Шубин по-настоящему испугался, про войну забыл.

– Привычное дело, все так реагируют, – заявил красноармеец. – Вы не бойтесь, товарищ лейтенант, голову вам проверять не надо. Это Гришка там, брательник мой. А я Федор. Мамка нас такими родила. Вместе обычно все делаем, а тут споткнулся я, а пока вставал, Гришка умотал. А вон и он. Смотрите, на крыльцо вышел, довольный такой. Сейчас я ему вставлю, чтобы от семьи не отрывался.

Позднее на построении Глеб недоуменно всматривался в их лица, а бойцы посмеивались. Мол, бесполезно, товарищ лейтенант, не найдете ни одного отличия. Они из-под одного штамповочного пресса вышли.

– Как я различать вас должен, бойцы? – с улыбкой осведомился Шубин.

– Не стоит этого делать, товарищ лейтенант, – заявил один из братьев. – Мы вместе все делаем, начальство уже привыкло. Воюем, балагурим, а час придет, так и помрем вдвоем.

– Товарищ лейтенант, это, кажется, по нашу душу, – сказал вдруг красноармеец Иванчин, жилистый, подтянутый, с крупной головой и неприлично курносый.

Третья папироса осталась не прикуренной. По обочине катил мотоциклист в светлом полушубке. Он что-то кричал водителю полуторки, следующей параллельным курсом, махал рукой. Шофер сообразил. Секунду назад он не видел эту мелочь, еще немного, и сбросил бы в кювет. Полуторка сдала влево.

Мотоциклист подъехал, резко затормозил, спешился, небрежно козырнул.

– Товарищ Шубин? Старший сержант Уранцев, посыльный из штаба. Хорошо, что вы в город не пошли, а то искал бы полночи. Вас майор Суслов вызывает. Это срочно. У него майор из дивизионной разведки, уж больно нервный, нетерпеливый.

– Понятно, – сказал Глеб. – Куда бежать, Уранцев? Где сейчас комполка?

– Не надо бежать, довезу, садитесь. Если не боитесь, конечно, против течения да сломя голову.

Лихой пилот стряхнул его с мотоциклета на окраине крохотного населенного пункта. Гремящее шоссе осталось в стороне. Деревня носила название Романовка и была полностью завалена снегом. Впрочем, узкие дорожки красноармейцы уже прочистили.

Шубин засеменил к крайней избе. Рядом с ней стояли вездеходы и бронеавтомобиль БА на базе «эмки». У машин курили бойцы, очевидно, из резерва комполка. Часовой равнодушно покосился на лейтенанта, пролетевшего мимо. Он его уже знал.

Шубин миновал узкие сени, рискуя получить по лбу опасно выставленными граблями, обстучал снег с валенок, ударил в дверь и поволок ее на себя. В уши его ворвался треск телефонии, писк радиостанций.

– Разрешите? Товарищ майор, лейтенант Шубин по вашему приказанию…

– Давай без церемоний, быстро заходи, – заявил майор Суслов, невысокий, округлый, какой-то глянцевый, но вместе с тем нормальный командир, не боящийся принимать смелые решения. – Радуйся, Шубин, тому, что мы такие терпеливые.

– Так я вроде пулей, товарищ майор.

– Быстрее видали пули, лейтенант, – отрезал хмурый, ладно скроенный офицер с угловатой челюстью. – Все, проходи, давай к карте. Я майор Измайлов Федор Иванович, заместитель начальника дивизионной разведки. В Волоколамске доводилось бывать?

– Никак нет, товарищ майор.

– Хреново, лейтенант, очень даже. – Майор досадливо хрустнул пальцами. – А из бойцов у тебя местные есть?

– Вроде есть, товарищ майор. – Шубин наморщил лоб. – Слышал разговоры. Кто-то, кажется, родом из этого города.

– Вот так и воюем, черт возьми. Вроде, кажется! – Майор глухо ругнулся. – Ладно, получай приказ и выполняй или пеняй на себя. Да расслабься ты, лейтенант. – Майор Измайлов слегка подобрел. – Физиономия у тебя уж больно каменная, пушкой не пробьешь. Не злись, нервы у всех на пределе. Смотри, это город. – Измайлов обвел обмылком карандаша кусок карты, разложенной на столе. – Мы топчемся у предместий, несем потери. Идем вот по этой улице и по этой. Пытались обойти город с юга, но нарвались на станковые пулеметы и батарею полевых орудий. Пришлось вернуться. Будем брать в лоб, другого выхода нет. Ночку провозимся и утро. Надеюсь, к полудню город будет наш. Твоя задача – добраться вот до этой точки. Улица Первомайская, дом тридцать четыре. Это за центром, ближе к западной окраине. В здании до войны размещался клуб шарикоподшипникового завода. Этакий купеческий особнячок о двух этажах. В нем кино крутили, детские кружки работали. При немцах в здании располагался отдел военной разведки. Абвер, слышал о таком? Ладно, извини, ты же грамотный. Вникать во все нюансы тебе не требуется. Люди есть?

– Тридцать человек, товарищ майор, плюс три полуторки. Правда, бензина маловато.

– Ничего, на пять кварталов хватит. Три машины, это хорошо. Три десятка штыков – еще лучше. Роскошествуешь, лейтенант. У нас не в каждой роте столько наберется. Прояви смекалку, решительность, сам знаешь, как себя вести в сложных ситуациях. Ты должен пробиться через центр города и выйти в заданный квадрат. Силы немцев сосредоточены на восточной окраине. Постреляют по тебе, потерпишь. Смотри, тяжелые бои идут вот на этих участках. – Снова заскрипел обмусоленный химический карандаш. – Ты можешь проникнуть в город в районе турбинного завода. Там развалины, и наши танкисты отказались осваивать данную местность. Но на полуторках проскочишь. Дальше переулками, подворотнями, боковыми улочками. В общем, сам решай, разрешаю действовать по своему усмотрению. Стремительный бросок, чтобы немцы не опомнились, понимаешь? Ползти и перебегать – нет времени. Потери будут, но главное – сохранить костяк отряда. За своей головой следи. Бойцы без командира не справятся. Твоя задача – окружить этот дом и больше никуда не лезть. Никаких обстрелов, штурмов и тому подобного. Пойдут на прорыв – загоняй обратно, но стрелять на убой можно только по мелким чинам. Тех, кто выше, разрешаю зацепить, но чтобы без тяжелых ранений. Вести огонь исключительно для острастки, улавливаешь? Ты уже догадался, что нам нужен кое-кто из людей, находящихся в этом здании.

– Я понял задачу, товарищ майор. – Глеб не менялся в лице, но спина у него похолодела. – Вопрос разрешите? Вам нужен кто-то из руководства данного отделения абвера. Один или несколько, возможно, кто-то еще – не мое дело. Но с чего вы решили, что они сидят и ждут нас? Ведь дорога на запад не закрыта?

– Не задавай болезненных вопросов, лейтенант. – Измайлов поморщился. – Отсюда и спешка. Не исключаю, что отдел уже эвакуировался. Тогда к тебе никаких претензий. Но по данным нашей разведки и членов подполья, еще днем эти люди находились на месте. Эвакуировать целый отдел не так-то просто. Горы бумаг, транспорт и тому подобное. Немцы не ожидали, что мы так быстро выйдем к Волоколамску, надеялись, что обойдется. Не привыкли они отступать, были уверены, что останутся в городе, удержат его. До сих пор, наверное, так и думают. Слышишь, как стреляют? Но мы же прекрасно знаем, что город падет. Так что поспеши. Времени нет. Найди способ пробраться в город, заблокируй здание. Начнут фрицы сдаваться в плен – принимай. А мы придем к обеду и разберемся. Уверен, на вас там сильно давить не будут. У немцев по другому поводу голова болит. Возьми пару ручных пулеметов, побольше боеприпасов и выполняй задачу.

Глава 2

Все то, что сказал сейчас Измайлов, отчетливо смахивало на самоубийство. Но о смерти Глеб не думал. Нервозность майора передалась лейтенанту. Видимо, важные лица находились в том клубе. Не будет дивизионная разведка заниматься пустяками.

Уранцев летел как на крыльях, проделывал сложные трюки, не раз имел прекрасную возможность оказаться в кювете.

Бойцы дожидались командира, разбились на кучки, курили. Водители прогревали двигатели. Над восточными предместьями поднималось зарево. Наша артиллерия молчала. Очевидно, это немцы жгли город.

– Сержанты, ко мне! – скомандовал Глеб, спрыгивая на землю.

Уранцев ждать не стал, развернулся и быстро укатил.

К взводному подбежали Пахомов и Левитин. Второй был стройнее и выше товарища, имел незаконченное высшее образование, что несмываемой печатью въелось в его лицо.

– Архиважный вопрос, товарищи сержанты. Есть среди ваших ребят уроженцы Волоколамска? Нужен человек, знающий город.

– Так я сам уроженец Волоколамска, товарищ лейтенант, – сказал Пахомов. – Школу здесь окончил, жили с мамкой и батькой на улице Тульской, что на восточной окраине. Потом, правда, сменил место проживания, окончил ФЗУ, три года работал на заводе в Подольске, в армии отслужил.

– Что же ты молчал, сержант? – заявил Глеб.

На подобное везение он даже не рассчитывал. Но всякое бывает.

– Не молчу я, товарищ лейтенант, – с обидой произнес Пахомов. – Говорю как есть.

Лейтенант ставил задачу рублеными фразами.

Сержант выслушал его, озадаченно почесал затылок, облизнул пересохшие губы и проговорил:

– Через турбинный завод, стало быть? Да, это самый очевидный путь. Его развалины даже отсюда видны, там бои не идут, танки не проедут. Можно попробовать. Я эту местность хорошо знаю, вернее, знал. Там вряд ли что могло измениться. Небольшая промышленная зона, улица Коммунаров, затем еще парочка. Клуб завода шарикоподшипников как бы особняком стоит. Там маленький сквер, деревья.

– Ну, все, сержант, в твоих руках наши жизни и вся ответственность. Ломай голову, веди нас, Сусанин. По машинам, бойцы! Рассредоточиться равномерно, держать наготове пулеметы, под пули не лезть! Левитин, в замыкающую машину, я буду во второй! Дистанция между грузовиками – тридцать метров! Помолились на ночь? – пошутил он.

Без суеты не обошлось.

– По коням! – заорал сержант. – Всем лежать, над бортами не парить!

Суетились автоматчики, лезли в машины, вили гнезда в кузовах.

До окраин турбинного завода колонна добралась без происшествий. Городские предместья затянул смрадный дым, поэтому водителям пришлось сбросить скорость. Справа и слева – на улицах Промышленной и Трикотажной – шел бой. Противник сопротивлялся, медленно отходил. Немцы ожидали подкреплений, до последнего верили в победу. Но, согласно донесениям армейской разведки, резервы у фашистов отсутствовали.

Справа, на Трикотажной, положение было лучше. Красноармейцы углубились на пару кварталов, подтянули пулеметы и пресекли попытку неприятеля перейти в контратаку. Командиры копили силы для очередного рывка.

Слева, на Промышленной улице, что-то шло не так, войска топтались на месте. Чадили подбитые танки. Немцы стреляли из полевых орудий, сопротивлялись с невиданным упорством.

Невзрачные избы частного сектора облепили гребни оврагов. Через лощины, заваленные мусором и снегом, были перекинуты чахлые мостки. Танковые колонны здесь встали бы. Грузовики ползли по мосткам, скрипели хлипкие конструкции. Пехотинцы спешились, шли за машинами. Грузовики взобрались на косогор, встали, автоматчики забрались в кузова.

Им крупно повезло. Данный участок пулеметы не прикрывали. Все свои силы немцы бросили в бой.

Колонна погрузилась в низину. Водители на свой страх и риск выключили фары. Нельзя было привлекать внимание.

На улице Промышленной рвались снаряды. Что происходило справа, понять было трудно, но и там, похоже, все смешалось. В окрестностях турбинного завода не было ни одной живой души. Вздымались покалеченные стены, громоздился мусор. Грузовики петляли между кучами битого кирпича. Напряжение росло.

Шубин стиснул рукоятку автомата, вглядывался в лобовое стекло. Толик Иванчин, закусив губу, вертел баранку, жирный пот стекал по его лбу. Обычно не скупой на комментарии и присказки, сегодня он помалкивал.

Турбинный завод был разнесен вдребезги еще в октябре. Здесь пытался закрепиться наш отступающий батальон и подвергся артобстрелу. Тела убитых красноармейцев собирали местные жители под присмотром немецкой охраны. Ни к чему был оккупантам под боком такой рассадник заразы.

Головная машина внезапно остановилась. Глеб напрягся. Но вроде все нормально. Какая-то преграда на дороге. С кузова спрыгнули несколько человек, побежали растаскивать завал. Приподнялся пулеметчик с «дегтярем», зорко озирался.

Вылез на подножку водитель головной машины красноармеец Каратаев, плотно сложенный, рассудительный, далеко не юный, тоже стал оглядываться. Сержант Пахомов нервничал, энергично жестикулировал. Мол, быстрее!

Бойцы натужились, оттащили огрызок бетонной плиты, бросились обратно в машину.

Застыл в тридцати метрах грузовик, замыкающий колонну. В кузове шевелились размытые силуэты.

Водители снова объезжали препятствия. Мимо проплывали изувеченные стены заводских корпусов, разбитый башенный кран, похожий на скелет динозавра. Зияли провалы в кирпичных стенах. Валялся раскрошенный стенд с портретами передовиков производства.

Пахомов неплохо ориентировался на местности. Остановок больше не было. Сугробы здесь не скапливались, снег выдувался.

Машины миновали покалеченную заводскую ограду, несколько раз сворачивали. Мелькали низкие барачные строения. Грохот боя то отдалялся, то нарастал, вызывая у водителей резонное желание утопить педаль.

Пролаяла пулеметная очередь. Она явно была не шальная! Справа ухнул разрыв мины. Из кузова выпал боец, пораженный осколками. Ранение было смертельным. Парню порвало артерию, и кровь хлестала как из ведра. Он скреб ногтями заснеженную грязь, дрожал в конвульсиях.

Ругнулся Пахомов. Жив еще сержант. Без него сегодня как без рук.

Противник обнаружил три полуторки у себя в тылу. Среди мглистых строений забегали люди. Снова ударил пулемет, сеял смуту и смерть. Взвыл боец в головной машине.

Шубин высунулся из кабины, кричал, чтобы не останавливались. Парню на дороге уже не поможешь. Иванчин вертел руль, объезжая мертвое тело. Не мог он ехать по своему товарищу!

– Не вставать! Шпагин, ты чего плетешься как раздавленный? Догоняй наших! – прокричал Левитин в замыкающей полуторке.

Пулеметчик не унимался. Пули барабанили по кабине, ломали кузовные доски. Послышался вскрик, кто-то повалился на грязный пол.

– Товарищ лейтенант, Павлюченко убит! – услышал Глеб и подумал:

«Хорошо будет, если хоть кто-то доедет!»

Треснуло боковое стекло. Пуля прошла по диагонали, пробила потолок кабины.

– Лотерея, товарищ лейтенант! – нервно проговорил Иванчин. – Может, убьет, может, пощадит.

– Баранку крути, – процедил Глеб. – Думай о том, чтобы доехать. Когда о смерти вспоминаешь, она уже тут как тут.

– Точно, товарищ лейтенант. Некогда нам умирать. Столько дел еще впереди…

Поднялся пулеметчик в кузове, открыл огонь и попал. Ответных выстрелов не последовало.

– Молодец, Ломакин! – крикнул Шубин.

– Это не Ломакин, а Косаренко, товарищ лейтенант! – отозвался боец из кузова. – Ломакин, кажется, того… убили его, в общем.

Вскоре колонна вышла из опасной зоны, прогремела по мосту через речушку. Память Пахомова не подводила. Головная машина свернула в узкий переулок, остальные двинулись за ней. Тянулся каменный забор, глухие стены. В переулке громоздились сугробы. Тонули колеса, машины буксовали, с ревом одолевали снежную массу.

– Товарищ лейтенант! – проорал Пахомов. – Сейчас мы выедем на улицу Чкалова, свернем влево. Я не знаю, есть ли там немцы. Если есть, то проезжаем двести метров и опять уходим влево, в Столярный переулок. Если нет, дуем прямо.

– Понял, сержант. Давай по газам!

Поездка превращалась в какую-то спортивную гонку. Улица Чкалова была расчищена от снега, но немцев на ней не наблюдалось. Машины уходили влево, разгонялись. Улица была застроена старыми трехэтажными домами с облупленной краской. Колонна неслась на полной скорости. Дистанцию водители уже не соблюдали, им было не до нее.

Где-то справа был центр города. Там все еще хозяйничал противник.

До поворота осталось метров двести, когда из переулка выбрался взвод немецкой пехоты и двинулся навстречу полуторкам. Солдаты вермахта тащили на себе оружие, снаряжение, ящики с патронами. Наверное, в бой направлялись последние резервы.

Встреча на Чкалова стала неожиданностью для обеих сторон. Немцы поздно разобрались, кто перед ними. Потом посыпались тревожные выкрики.

Каратаев резко затормозил. Иванчину пришлось проделать то же самое, чтобы не смять ему зад. Пассажиры в обеих машинах покатились к переднему борту, крепкая ругань взмыла до неба.

– Пахомов, не останавливаться! – взревел Шубин. – Всем приготовиться!

Он мог бы и не орать. Бойцы подались на левый борт, приготовились к бою. Немецкая колонна встала, солдаты смешали строй. Их командир надрывал глотку, но сам еще не разобрался в ситуации. Ночь выдалась темной, а по силуэтам машин не всегда поймешь, кто перед тобой.

Бойцы Пахомова открыли беглый огонь из всех стволов. Фрицы бросились врассыпную. Несколько тел остались на дороге. Пулеметчик скинул с плеча МГ-34, но не успел им воспользоваться, повалился.

Голосил в кабине сержант Пахомов, крыл замешкавшегося Каратаева. Водитель опомнился, схватился за переключения передач. Полуторка, тряся бортами, сорвалась с места, протаранила нескольких фашистов. Остальные пришли в чувство, но попали под огонь из второй машины.

– Иванчин, гони, не останавливайся! – выкрикнул Шубин, прилаживая автомат к открытому окну.

Немцы метались по дороге, падали под проливным огнем. Офицер выбежал на середину проезжей части, палил вслед грузовику из пистолета. Когда он обернулся, убегать уже было поздно. На него летела машина. Страх заблестел в глазах этого типа, его пасть оскалилась.

Удар был чувствительный. Иванчин треснулся грудью о баранку, ахнул от яркой боли. Шубин чуть не выбил головой лобовое стекло, едва успел перехватить падающий автомат. Офицер отлетел на несколько метров. Он еще шевелился, когда по нему проехала советская полуторка.

Несколько немцев добежали до тротуара, где и попали под кинжальный огонь.

Полуторки мчались дальше, но до поворота не доехали. Прямо по курсу опять поднялась стрельба.

Пахомов, наверное, что-то придумал. Головная машина вдруг резко ушла влево, стала втискиваться в узкий переулок. Иванчин дал по тормозам, пристроился в хвост. Он что-то бормотал, нетерпеливо колотил кулаком по баранке. Шубин бил из окна экономными очередями. Стреляли все красноармейцы, которые находились в кузове. Они припали к правому борту и изводили боезапас. Машина вошла в переулок, бойцы отвалились от бортов, попадали на пол.

– Сержант Пахомов в обход нас повел, – заключил, отдышавшись, Иванчин. – Прямо немцы не пускают, так мы теперь огородами будем ездить. Почему бы нет, товарищ лейтенант? Попытка не пытка. В лоб фрицы пройти не дадут.

Третья машина ворвалась в переулок. Красноармейцы продолжали стрелять с бортов. Очевидно, немцы кинулись на перехват. Однако их попытка атаковать колонну была вялой и безуспешной. Кто-то из кузова бросил гранату, и все кончилось.

Полуторки прошли двести метров по узкой дороге и как будто попали в другой мир. Здесь было глухо как в танке, вокруг машин простиралось безлюдное пространство. В этой части города немцев не было. Мирные жители тоже не подавали признаков жизни. Дома преимущественно одноэтажные, заваленные снегом по самые крыши. Западный район города напоминал большую деревню.

Пахомов угадал, объезд был безопасный. Машины бодро прыгали по ухабам, сохраняя дистанцию.

Метров через восемьсот дорога повернула вправо. Впереди возник забор промышленного предприятия. Подрастала высота зданий.

Справа появился большой пустырь. Сердце лейтенанта сжалось. Немецкие власти проводили здесь показательные казни. Помост был сбит основательно, на долгие годы. Он тянулся в длину на тридцать метров. На перекладине висели люди, не меньше дюжины, в том числе несколько женщин, причем давно. Тела основательно присыпал снег, облепил картонные таблички на них. Вот что здесь творили оккупанты в течение двух месяцев. Они не ожидали, что будут вышвырнуты из города так быстро.

Ночь была в разгаре, когда колонна въехала на улицу Первомайскую. Наступление советских войск развивалось ни шатко ни валко. С восточных окраин они противника уже выдавили, подступали к центру.

Из переулка машины выехали осторожно, простояли несколько минут, пропуская вражескую колонну.

Глеб нетерпеливо посматривал на часы. Вся их отчаянная работа могла угодить коту под хвост, если отдел абвера был заранее эвакуирован. С чего майор Измайлов решил, что этого еще не произошло?

Мимо тащились грузовые «Опели» с красными крестами на бортах, шли уставшие пехотинцы. Многие были перевязаны, но передвигались самостоятельно.

Колонна прошла, стало тихо. Пахомов дал отмашку. Полуторки пересекли дорогу и через несколько минут въехали в небольшой сквер, окруженный облупленными строениями. Пути отхода немецких подразделений остались в стороне.

Звуки боя на востоке стихли. Похоже было на то, что Красная армия брала передышку. Это было не очень приятно. Меньше всего лейтенанту хотелось куковать в тылу врага.

Купеческий дом выглядел целым и даже нарядным. Возле него покрикивали немцы, работали вхолостую автомобильные моторы.

Времени на разведку не оставалось. Машины въехали в парк, раздавив пару кустарников.

– К машинам! – вполголоса скомандовал Шубин.

Построение было символическим. Требовалось всего лишь пересчитать выживших по головам. Они потеряли четверых. Сержантский состав уцелел. Ранен был только один боец. Пуля срезала кожу с плеча красноармейца Козулина. Парень глухо выражался по этому поводу.

Отделение абвера эвакуировалось. Видимо, немцы сообразили, что город не удержать. У крыльца симпатичного двухэтажного особняка стоял грузовик с работающим двигателем. Солдаты в длинных шинелях по цепочке передавали в кузов коробки. На крыльце мялись двое в офицерской форме, обменивались резкими фразами. Недалеко от «Опеля» стоял легковой «Фольксваген» с усиленной передней рамой и мощными колесами. Пухлый водитель с короткими ногами ковырялся в капоте, что-то отлаживал. Неисправность была не фатальная, мотор работал. Ноги водителя фактически болтались в воздухе.

Атака была внезапной. Двадцать шесть красноармейцев свалились на врага как снег на голову. Убивать офицеров Шубин строго-настрого запретил, позволил только ранить, если очень захочется. Водитель застрял в капоте «Фольксвагена». Его ноги безжизненно свесились.

Солдаты побросали коробки, схватились за оружие. Красноармейцы расстреляли их в упор, положили всех четверых. Последнее тело катилось с крыльца как полено.

Заметались перепуганные офицеры. Один выхватил из кобуры пистолет, но товарищ схватил его за шкирку, швырнул внутрь здания, прыгнул туда сам. Разлетались стекла в окнах первого этажа. Захлопнулась входная дверь, пули молотили по ней, выбивали щепки.

– В офицеров не стрелять! – выкрикнул Шубин.

Он не раз уже предупреждал бойцов об этом, но повторение – мать учения.

Красноармейцы прекратили огонь, разбегались по пустырю.

– Отделение, в обход! Заблокировать окна и запасной выход! Пулеметы напротив крыльца и к двери черного хода! – приказал командир взвода.

Восемь человек пустились в обход здания и сразу же пресекли попытку немцев к бегству. Застрочил «дегтярь», зазвенели стекла. К западной стороне особняка примыкал дворик, опоясанный сплошным металлическим забором.

В ограде выделялись ворота. Они были заперты, что тут же проверил боец, подбежавший к ним. Со второго этажа простучала очередь. Он прижался к воротам, потом припустил к ближайшему кустарнику. Ноги у парня были длинные, пули его не догнали.

Красноармеец Шагалов перебежал через пустырь, неловко забросил автомат за спину, рванул застежку подсумка. Первая граната полетела под колеса «Фольксвагена». Машина подпрыгнула, окуталась смрадным дымом. Свалился с капота мертвый водитель, щекастый, с носом-пуговкой. Вторую гранату Шагалов закатил под грузовик. Машина осталась на колесах, но осколки повредили рессору, пробили днище кабины, на землю потекла бурая маслянистая жидкость. Шагалов злорадно засмеялся.

В окне нарисовался немецкий солдат. Он выбил стекло прикладом, вскинул карабин и произвел два выстрела. Пальнуть трижды он не сумел. Пуля попала ему в голову, отбросила в глубину помещения.

Шагалов как-то вздрогнул, руки его безжизненно повисли. Он рухнул на колени. Злорадная улыбка сползла с губ. Боец упал лицом в землю.

Взбешенные красноармейцы открыли огонь по зданию, разбивали уцелевшие стекла, крошили деревянные наличники. Превратился в решето металлический забор, опоясывающий дворик.

– Всем отойти! – прокричал Шубин. – Занять позиции. В здание не лезть!

Люди выполнили приказ.

Пробежал по пустырю замешкавшийся боец. Простучала очередь, и он покатился с простреленной ногой.

Шубин скрипнул зубами. Где набрать других, исключительно одаренных?

Автоматчик ударил по окну, заставил немца убраться. Подбежали два бойца, затащили товарища в кустарник. Он визжал от боли, потом захрипел, стал кашлять.

«И куда его теперь?» – с досадой подумал Шубин.

– Сержант, Агееву ногу насквозь прострелили! – выкрикнул кто-то. – Мы перевяжем, но куда его девать? В медсанбат бы парня!

– Ага, сейчас подъедут! – злобно выкрикнул Левитин. – Агеев, ты башкой когда-нибудь думал?

– Вот снесут ее фрицы, тогда и задумается! – заявил кто-то и нервно засмеялся.

С этой минуты на открытые участки красноармейцы не лезли, лежали за деревьями, готовились отражать вылазки фашистов. Никто не знал, сколько их теперь находится в здании. Шестерых положили, очевидно, осталось немного. Несколько рядовых и офицеров, которых приказано брать живьем.

К взводному подползли Асташкин и Карабаш, расположились неподалеку от него. После увлекательных похождений в селе Булатово и в Свято-Успенском монастыре эти бойцы стали держаться вместе. От предыдущего состава взвода остались только они. Командир и Настя не в счет.

Справа мостились, устанавливая пулемет, Григорий и Федор Ванины, еще одни неразлучники.

К Шубину подполз сержант Пахомов.

– Товарищ лейтенант, Левитин и семеро с ним держат заднюю сторону здания. Хорошо, что там сквер, есть укрытия. Но что мы будем делать, если немцы пойдут? Я про тех, что в городе. Наши встали, а фрицы не дураки, скоро двинутся на выход. Уже, наверное, пошли, только мы об этом еще не знаем. Нас осталось двадцать две души. Это вместе со мной и Левитиным. Вы еще. Двадцать третья душа.

– Будут неприятности, станем противодействовать им, сержант, – заявил Глеб. – А пока не морочь мне голову, договорились? Немцы выходят из города другими дорогами. Вроде так получается. Какая улица подходит сюда с востока? Луначарского, да? Отправь на нее двух бойцов. Пусть сидят там тише воды, ниже травы. Услышат шум или увидят отходящих фрицев – сразу сюда. Будем реагировать.

– Понял, товарищ лейтенант, – сказал сержант и начал шустро откатываться.

Шубин лежал за деревом, курил, пряча бычок в широком рукаве полушубка.

На востоке постреливали, но наступление явно встало, наши ждали подкреплений. Ночь была в разгаре, но темнота как таковая отсутствовала. На небо выбралась луна, озарила землю бледным мерцанием. Снежный покров улучшал видимость. Свирепых морозов, как в начале декабря, уже не было, зима сбавила обороты. Но даже хорошо утепленные бойцы на голом снегу испытывали неудобства, ворочались, кряхтели. Кто-то отполз подальше за деревья, растирал отмороженные конечности.

– Костер бы развести, – пробурчал какой-то мечтатель. – Ушицу на рогатинах подвесить, водочки, опять же, грамм по сто.

– А чего мелочиться? – проговорил его товарищ. – Давай по двести.

– Точно, – обрадовался боец. – Давай по двести. А как пройдет, опять нальем.

В особняке периодически кто-то кричал, оттуда доносился подозрительный шум.

– Машина сломана, герр гауптман! – разобрал Глеб слова какого-то невысокого чина. – Ее вчера во двор загнали, чтобы отремонтировать, но не хватает запчастей.

– Ремонтируйте, Шпигель! – распорядился офицер. – Сделайте все возможное!

Этот диалог насторожил Шубина.

«Значит, во дворе у сотрудников абвера имеется еще одна машина. Сломана – это хорошо, но новость не из приятных. Надо бы усилить центральное направление», – подумал он.

Первая попытка вырваться из здания была предпринята немцами в три часа ночи. Распахнулась входная дверь, с крыльца скатились несколько солдат. Даже в полумраке было видно, как бледность расползалась по их лицам. Двое спрыгнули с крыльца, лавируя между телами ранее павших товарищей, дружно метнули гранаты. Пока они летели, одного сразила автоматная очередь, другой сам запнулся, покатился по утоптанному снегу, надрывая глотку. Ему не повезло, он повредил ногу.

Гранаты взорвались с недолетом, но на то и делался расчет. Еще двое солдат вермахта пробежали дополнительные метров десять. Один из них успел швырнуть гранату. Вторая взорвалась под ногами у его напарника, после того как пуля попала ему в плечо.

Уцелевший солдат пустился наутек, перепрыгнул через мертвеца и залег за ним. Тело кромсали пули, солдат скорчился за ним, орал от страха. Но долг был выше каких-то человеческих проявлений. Он высунул ствол и вел огонь, пока озлобленные красноармейцы его не пристрелили.

В дверном проеме показались два офицера, оба тоже с автоматами, стали палить куда ни попадя. Один бездумно выпрыгнул на крыльцо, опустошал магазин, вытянув руки на всю длину, словно боялся, что автомат сейчас взорвется. Он был молод, носил погоны обер-лейтенанта.

Далеко этот вояка не ушел. Пуля перебила ему колено, он выронил автомат и сверзился с крыльца. Потемнел от крови снег рядом с его телом.

Красноармейцы растерялись, прекратили стрельбу. Приказ брать офицеров живыми никто не отменял. Раненый обер-лейтенант извивался под крыльцом, надрывал осипшее горло.

В проеме обозначились еще двое. Они стреляли, но на верную смерть не лезли, поняли, что попытка прорыва провалилась.

Красноармейцы на огонь не отвечали. Мол, пусть развлекаются.

Эти ребята с треском захлопнули дверь, и внутри особняка вспыхнула ругань. Обер-лейтенанта немцы решили не вытаскивать. В этом не было целесообразности.

Он ворочался под крыльцом, выл от боли, слабым голосом звал товарищей, но никто за ним не пришел. Офицер оперся на здоровое колено, извлек из кобуры пистолет, взвел курок и сунул ствол в рот.

Кто-то рядом с Шубиным удивленно присвистнул. Ничто не мешало этому немцу сдаться в плен. Что там наговорила нацистская пропаганда о зверствах русских? Не сказать, что офицера разведки ждали в плену почет и уважение, но коммунисты не стали бы рвать его на куски. Офицер колебался, тяжело дышал. Выбор был не прост, но он сделал его. Мертвая голова утонула в своих же мозгах.

Прошло не больше минуты, как попытка прорыва повторилась, теперь с обратной стороны купеческого дома. Приклад ударил в стекло, и под звон осколков разразилась бешеная пальба. Пули взрывали снег, ломали ветки кустарника. Какой-то боец охнул и выронил автомат.

– Сержант, Козлова убили! – раздался крик.

Взбешенные бойцы открыли по окну ураганный огонь. Сомнительно было, что против них работали офицеры в высоких званиях.

В здании стонал раненый. Вскоре он замолчал, и несколько минут стояла тишина. Немцы, видимо, терялись в догадках, не могли понять, почему русские их не штурмуют. Они боятся, не верят в свои силы?

– Рус, сдавайся! – прозвучал картавый выкрик. – Вы будете уничтожен! Вам не победить великий Германия!

Ответом на это был дружный смех.

– Милый, ты ничего не попутал? – крикнул Каратаев, и веселье вспыхнуло с новой силой.

Снова все как-то неопределенно зависло. Бойцы недоумевали. Почему бы прямо сейчас не взять эту халупу штурмом? Потом можно будет загрузить пленных в машины и благополучно сделать отсюда ноги.

Шубин тоже так считал, но приказ был недвусмысленным. Окружить и ждать!

«Что ж, возможно, оно и к лучшему. Сколько еще людей погибнет при штурме? Треть бойцов я уже потерял», – подумал он.

Время тянулось раздавленной сороконожкой. Небо и не думало светлеть. Бойцы клевали носами. Если кто-то засыпал, то тут же получал дружеский тумак и начинал ругаться.

Попыток вырваться на волю немцы больше не предпринимали. Скорее всего, силы у них иссякли.

Шубин внимательно следил за зданием, ползал по тылам, проверял посты. Смутную тревогу ему внушали металлические ворота. За ними что-то скрежетало, лязгало железо.

Лейтенанта уколола неприятная мысль:

«В отделе разведки наверняка должна быть рация, даже не одна. Неужели эти немцы не связались с внешним миром, не сообщили о своем положении? Такого быть не могло. Они обязательно отстучали сигнал бедствия. Понятно, что помощь особо не разгонится, но может и прийти, особенно если маршрут отхода совпадет с улицей Луначарского».

Луну закрыли облака. Красиво падали снежные хлопья. Температура повысилась. Это было неплохо.

Ближе к пяти часам утра на востоке опять разгорелась стрельба. Работали пулеметы, с глухими разрывами падали мины. Все это превратилось в непрерывный фон.

Бойцы терпели холод. Состояние замерзания в эту зиму было нормой.

Шубин все чаще поглядывал на часы, боролся с приступами неожиданной паники. Людей у него становилось меньше. Возникало опасение, что в какой-то миг ситуация выйдет из-под контроля.

Справа кто-то завозился. Там зазвучали глухие голоса.

К Глебу подполз сержант Пахомов в шапке, сидящей набекрень. Глаза младшего командира беспокойно поблескивали.

– Товарищ лейтенант, я по вашему приказу тогда людей отправил на улицу Луначарского. Бердыш вернулся, Извозчиков на месте остался. Кажется, колонна сюда движется. Они лязг слышали, гул нарастал. Это же катастрофа, товарищ лейтенант. Если фрицы к скверу выйдут, то нам хана будет. Может, стоит отступить, укрыться в окрестных кварталах, пока всех не потеряли? Решайте, товарищ лейтенант.

– Живо, сержант, бери шестерых бойцов, братьев Ваниных с пулеметом, побольше гранат. Все остальные должны быть предельно внимательны. Бойцов распредели вдоль дороги, пусть спрячутся, подпустят колонну вплотную. Если мы перекроем им проезд, то они вперед не сунутся, будут искать обходные пути. Быстро, сержант. Времени у нас нет. Иначе все накроется ржавым тазом.

Бойцы отползали через одного, выходили из сквера. Товарищи отдавали им гранаты, даже пара противотанковых нашлась. Красноармейцы, пригнувшись, бежали мимо наспех замаскированных полуторок.

Григорий Ванин тащил пулемет. Брат-близнец приплясывал вокруг него, мешался под ногами. Они привычно переругивались.

Глеб не выдержал, припустил за ними, пряча гранаты в карманы. Не мог он пустить столь важное дело на самотек!

Улица Луначарского шириной не отличалась. Одна полоса для движения в каждую сторону. Снежных заносов здесь было немного. Дороги немцы убирали. Сугробы громоздились вдоль дореволюционных двухэтажных зданий с претензиями на архитектурные изыски.

Красноармейцы ныряли за сугробы. Все они расположились справа, чтобы не попасть в своих. Холода бойцы не чувствовали, обливались потом.

Постовым не почудилось. Вражеская колонна действительно приближалась. Немцы выводили из города все, что имели. Их малочисленные арьергарды вели бои, сдерживали натиск Красной армии. Вся боевая техника осталась на полях сражений. По улице шли грузовики. Их было немного. Оборванные пехотинцы устало месили грязь, перемешанную со снегом. За «Опелями» катилась основательно продырявленная легковая машина.

Огонь красноармейцы открыли, когда колонна поравнялась с засадой. Немцы были такие уставшие, что даже сопротивляться толком не могли. Пулеметная очередь повалила несколько человек. Противотанковая граната взорвалась под колесами ведущего грузовика. Фашистов, сидящих в кабине, бойцы посекли свинцом. Выжившие солдаты вермахта попятились, побежали прочь, путаясь в полах длинных шинелей.

Повреждения в моторе были неустранимы. Грузовик встал, густой дым повалил из капота. Из кузова кто-то выпрыгнул, но только поднялся, как пули сбили его с ног. Бойцы перенесли огонь на остальные машины, щедро расточали свинец, бросали гранаты.

Взвилась над сугробом оскаленная физиономия Григория Ванина.

Он строчил из пулемета, орал с надрывом:

– С наступающим, господа! Подходите ближе, поздравлять будем! Подарков сегодня всем хватит!

Он вошел в раж и уже не понимал, что делает.

– Братишка, довольно! – выкрикнул Федор, схватил родственника за шиворот, повалил в снег, отобрал пулемет и стал прилаживать его к глыбе спрессованного снега.

Григорий болтал ногами, плевался снегом, костерил надоевшего братца.

Огонь красноармейцы не сбавляли.

Немцы убегали, отстреливаясь, ныряли за сугробы с обратной стороны дороги.

Головной грузовик красиво горел. Пламя жадно облизывало брезентовый навес, перекинулось на кузов. Машина перекрыла дорогу.

Под вопли старшего по званию водитель второй машины поддал газу, уперся в задний бампер горящего «Опеля», сделал попытку выдавить его на обочину. Но побороть такую махину он не мог, кашлял в дыму, расточал проклятья. Пули разнесли стекла, но в водителя не попали. Он сообразил, что подвергается сумасшедшему риску, закричал от страха, стал выбираться из кабины, но почему-то на ту сторону, откуда велся огонь, принял на грудь порцию свинца и повалился под колеса.

В кабину залетела вторая противотанковая граната, порвала ее как картонку. Теперь уже две машины перекрыли движение, что сделало проезд фактически невозможным.

Водитель легкового «Фольксвагена» судорожно сдавал назад, но уперся в бампер машины с красным крестом, по которой красноармейцы не стреляли. Из легковушки выскочили трое в фуражках, открыли беспорядочный огонь из пистолетов. У одного из них была забинтована голова, и движения он совершал неуверенно. Этот тип повалился сразу. Еще один – когда пытался спрятаться за санитарную машину. Третий перекатился через снежный вал и больше не появлялся.

Санитарная машина стала пятиться. Из кабины выпрыгнул мужчина в белом халате, замазанном кровью, кувыркнулся через снежную гору. Часть пехоты залегла за сугробами, вяло постреливала. В ту сторону полетели гранаты, рвали снег. Над снежным косогором мелькали каски, немецкие солдаты торопились убраться отсюда.

Гранаты все еще летели через горящие машины. Замешкался подтянутый ефрейтор. К сожалению, Глеб не знал его фамилию. Этот парень хотел увидеть результат своего броска. Пуля сбросила его с косогора. Он повалился в яму, неловко вывернул голову.

Шубин стрелял вдоль дороги. Автомат подрагивал в руках. Пулемет Дегтярева продолжал плеваться смертью.

Немцы не выдержали. Их командиру не было резона терять своих последних людей.

За санитарной машиной следовали мотоциклисты, затем опять грузовики. Автомобили отходили задним ходом.

– Надо искать обходную дорогу. Здесь высадился русский десант, и проезда нет! Унтер-офицер Штрауб, прикрывайте отход нашей колонны! – услышал Глеб.

Два мотоцикла протиснулись между сугробами и грузовиками. Солдаты в колясках развернули пулеметы.

Красноармейцы упали в укрытия. Только Федор Ванин вроде ничего не видел, опустошал диск. Презрение к смерти у них, очевидно, было семейным. Или просто дурь такая, стремление покуражиться, покрасоваться. Теперь уже Григорий оттаскивал братца.

Федор брыкался, но опыт по этой части, очевидно, давно наработали оба. Григорий перехватил родственника за пояс, и они покатились под ограду.

Немецкие пулеметчики строчили густо, прикрывали отход своих сослуживцев. В пламени горящих машин было светло как днем. Люди лежали под снежными шапками, заслоняли головы ладонями.

Только красноармеец Карабаш полз по канаве вдоль дороги, вскоре выбрался из опасной зоны, поднялся, побежал вприпрыжку. Поравнявшись с мотоциклистами, он выдернул из подсумка гранату, полез на сугроб. Снег сыпался, Алексей съезжал обратно, но все же вскарабкался, приготовился к броску.

Водитель ближайшей машины уловил движение боковым зрением, но граната уже летела. Она упала между мотоциклами. Мощность взрыва была незначительная, но все цели находились рядом.

Осколки убили не всех. Но когда они разлетелись, Алексей поднялся и начал строчить из ППШ. Мотоциклисту зажало ногу грудой металла. Он страдал недолго. Карабаш испустил облегченный вздох, съехал обратно по сугробу, состроил мину библейского персонажа и застыл.

Поднялись все красноармейцы, которые находились на улице Луначарского, стали стрелять вдогонку отступающей колонне. Сыпалось стекло с разбитых фар, трещал металл. Отходящая немецкая пехота вяло отстреливалась.

– Ну что, наигрались? – прокричал Глеб. – Поздравляю, товарищи, мы критически малыми силами развернули назад целую тучу врагов! Так продержимся же до конца! Даю обещание. Каждый, кто выживет, перейдет на службу во взвод полковой разведки, сформированный мной. Служба будет адская, но почетная! Если, конечно, пожелаете, – добавил он. – Может, вам в пехоте больше нравится. Ведь это так здорово, дойти пешком до Берлина.

Последнее замечание было встречено дружным гоготом.

– Мы согласны, товарищ лейтенант, – сказал ухмыляющийся Косаренко, молодой, но уже лысоватый, с носом, украшенным горбинкой. – Вы нам только одно объясните. В вашем взводе мы до Берлина на гусях-лебедях долетим?

Смех был явно не к добру. Ночь еще не кончилась. До Берлина не один год киселя хлебать.

На востоке снова кипел бой. Фашисты упорно оборонялись. Но это уже не имело значения. Улица Луначарского была надежно перекрыта покалеченной техникой, и все же Шубин оставил на ней наблюдателей. Бойцы бегом возвращались в сквер, где за время их отсутствия не случилось ничего экстраординарного.

Сержант Левитин докладывал, что в здании осталось несколько человек, они ругаются. Видимо, столкнулись сторонники двух позиций. Сдаться в плен или продолжать борьбу? Сторонники второго образа действий там преобладали. Недавно из разбитых окон опять стреляли. Выбраться наружу попыток не было. Красноармейцы много чего про себя услышали. Впрочем, ничего нового немцы им не сказали. Русские свиньи, неотесанные варвары и тому подобное. Один и вовсе загнул на ломаном русском, мол, умереть за фюрера – это счастье и великая честь!

– Жаль, товарищ лейтенант, что мы не можем их сегодня осчастливить, – сказал сержант и сокрушенно вздохнул. – Как вы думаете, наши скоро подойдут? Надоело уже тут мерзнуть.

– Скоро, Левитин. До рассвета подойдут. Что им тут осталось?

Глава 3

Но все оказалось сложнее. Арьергардные части противника оказывали упорное сопротивление, но все же отходили. Для немцев это было в диковинку. Отступать под ударами советских войск в их привычку еще не вошло.

Уже светало, когда случилось чрезвычайное происшествие. Стальные ворота под витками колючей проволоки были качественно смазаны и распахнулись почти без скрипа. На волю вырвался грузовик с белыми крестами на бортах.

Красноармейцы оторопели. Что за фокус? Наверное, немцы втихушку починили эту машину, а стрельбой отвлекали внимание, чтобы заглушить посторонние шумы. Перехитрили!

Водитель резко вывернул баранку, чтобы не врезаться в кустарник. На борту висел человек без шинели в форме унтер-офицера. Видимо, это он раскрыл ворота, а потом ухватился за борт. Да, люди, загнанные в ловушку, действительно способны на многое. Унтер забросил ногу в кузов, перевалился в него.

Лейтенант вскочил, ноги сами понесли его вслед за машиной.

– Стрелять по колесам! – заорал сержант Пахомов, делая страшные глаза.

Навстречу машине выбежал красноармеец Вахно, на вид нескладный, но быстрый. Он вскинул автомат, строчил по колесам, видимо, увлекся, поздно осознал, что машина несется прямо на него, и все же успел метнуться в сторону. Вот только жаль, что водитель направил грузовик именно туда. Боец отлетел к деревьям. Его позвоночник переломился при ударе о ствол внушительного тополя.

Машина неслась через пустырь, стала юзом огибать сквер. В кабине сидели двое, оба пригнулись. Еще двое палили из кузова. Это были фельдфебель и унтер-офицер, в касках, но без верхней одежды. Водитель затормозил, вписываясь в поворот. Унтер-офицер не устоял, полетел к переднему борту, ударился головой о кабину, но каска спасла его. Второй присел, избежал падения.

Водитель свернул в переулок. Бойцы бежали за машиной, вели огонь по колесам. В тот момент, когда грузовик вписался в узкий проезд, кто-то из них все-таки попал в цель. Заднее колесо порвалось в лохмотья. Машина перекосилась и встала, закрыла собой весь проулок.

– Пятерым остаться, смотреть за зданием! – прокричал на бегу Шубин.

Дюжина бойцов спешили к переулку. В машине кричали люди, разлетелось лобовое стекло. Иным образом пассажиры не могли покинуть кабину. Катились по капоту тела, каркал старший офицер.

Унтер-офицер проделал под пулями что-то цирковое, перекатился через кабину и рухнул на капот, усыпанный стеклом. Он покатился дальше, спрыгнул на землю, израненный осколками.

В кузове остался фельдфебель. Видимо, ему приказано было прикрывать отход. Шансов он не имел, и этот факт ярко цвел на его перекошенной физиономии. Немец скорчился, вел огонь. Потом швырнул колотушку с удлиненной рукояткой.

– Берегись! – выкрикнул сержант Левитин.

Автоматчики кинулись врассыпную. Граната взорвалась метрах в пятнадцати от заднего борта. Осколки поразили двух бойцов, они катались по земле, истекая кровью. Остальные вскинули автоматы, открыли по кузову ураганный огонь.

Фельдфебель пустился наутек, но дальше кабины не убежал, сполз обратно в кузов.

Попасть в переулок можно было только через эту проклятую машину. Она перекрыла весь проход. Первым к ней подбежал какой-то шустрый пехотинец, забросил автомат в кузов, перевалился через борт. Шубин пристроил автомат за спину и стал карабкаться наверх.

Шустрому парню не повезло. Унтер-офицер отступал последним, увидел ростовую мишень и не замедлил открыть огонь. Парнишка глупо подставился, ахнул, повис на борту.

Шубин был уже в машине. Ноги его разъезжались, глаза застилала какая-то липкая муть.

Унтер улепетывал как заяц, подбрасывая ноги, отчаянно использовал свой последний шанс. Свернуть ему было некуда. С двух сторон переулка возвышались длинные заборы. Они обрывались где-то далеко. Там тоже мелькали люди, те двое, которые покинули кабину.

Страх обуял лейтенанта.

«Что я наделал? Сто к одному, что сейчас ушли именно те немцы, на которых охотился майор Измайлов! За что погибли мои люди? Я допустил грубую ошибку!»

Глеб строчил из автомата, ухитряясь как-то целиться. Унтер споткнулся, проехал окровавленной физиономией по снегу и застыл.

Двое из кабины вдруг исчезли, свернули вправо.

В кузов лезли нетерпеливые бойцы. Кто-то не стал дожидаться своей очереди, полз под колесами.

Лейтенант не понял, как оказался на земле. Полушубок смягчил удар. Он бежал по протоптанной дорожке, глотал морозный воздух. Призрак суровой ответственности уже витал над его душой.

Бойцы отстали от лейтенанта. Леха Карабаш что-то кричал, предостерегал командира от необдуманных поступков.

Забор оборвался через двести метров. Справа был проход. Глеб поскользнулся и рухнул со всего размаха. Пули прошли над его головой.

Противник ушел далеко. Силуэты колебались в утренней хмари. Двое убегали, один оборачивался, стрелял из пистолета.

«А второй вообще вооружен? Кто он такой, интересно?» – подумал Глеб, привстал на колено, ударил в воздух для острастки, потом поднялся и шатко побежал дальше.

В хвост ему пристроилась цепочка подчиненных.

Беглецы свернули влево. Лейтенанту вряд ли удалось сократить дистанцию до них. Когда он вывалился из проулка на широкую улицу, они опять сворачивали, теперь уже вправо.

Первый бежал, пригнув голову, не оборачивался. Невнятная личность, но точно мужчина. Закутан в бесформенную накидку, на голове капюшон. Не разгибаясь, он вбежал в проход между полуразрушенными зданиями.

Второй задержался на углу. Бледная физиономия плясала перед глазами Глеба. Этот человек был сравнительно высок, белокур, одет в офицерскую шинель. Скуластое лицо перекосил страх. Он стрелял из пистолета. Шубин вертелся как волчок. Но немец и так не попал бы, руки его тряслись. Он выбросил пустой пистолет и прыжками бросился за угол.

За спиной у командира взвода уже шумели бойцы. Шубин снова бежал, задыхался. Ноги его подкашивались.

Дальше все было как в тумане. Ночь измотала лейтенанта до упора и ознаменовалась крупным позором. Он катился по ледяной горке, отчаянно перебирал ногами и все же упал. Остальные съезжали следом.

– Братцы, да это же настоящий Новый год! – глупо пошутил Иванчин, выбираясь из груды тел.

Останься у противника хоть пара гранат, на всем мероприятии был бы поставлен жирный крест.

Справа тянулся забор, слева – тоже. Но в нем зияла огромная дыра, и к ней вели следы. За оградой простирались корпуса разрушенного предприятия. Немцы за два месяца оккупации разрушили все промышленные объекты в городе.

Бойцы обгоняли командира, лезли на территорию завода. Беглецов и след простыл. Но они были где-то здесь, не могли далеко уйти.

«Как же мало осталось людей, – сокрушался Шубин, глядя на кучку подчиненных. – Неужели это все? Впрочем, нет, пятеро с сержантом Пахомовым остались у особняка».

– Парни, смотрите на снег, – прохрипел он. – Мы их вычислим по следам. Кроме них сюда никто не заходил. Окружить предприятие, чтобы ни одна крыса не выскочила! У них нет оружия, но все равно будьте осторожны.

Здесь находились восемь красноармейцев и сержант Левитин. Хорошо еще, что немцы не прибежали на шум. Ведь данный район все еще находился у них.

Следы вели к пустырю, там же и обрывались. Дальше громоздились плиты, вывернутые взрывами, обломки кирпичных стен.

«Когда они успели проскочить? Впрочем, жить захочешь, еще и не так побегаешь. Оба здоровые, устать не успели», – подумал Глеб.

Двое красноармейцев побежали в обход строений, остальные с оружием наперевес бродили по цехам, осматривали заброшенные помещения. Надежда еще не умерла. Шубин тоже ходил, всматривался, слушал. Кругом царил форменный хаос, оборудование валялось вперемешку с обломками, полы были вывернуты.

– Товарищ лейтенант, людей еще надо, – сказал сержант Левитин. – Так мы до второго пришествия блуждать будем. Вы уверены, что эту парочку надо найти? Ведь за всеми не угонишься? Ну да, упустили двоих. Мы же не волшебники, черт возьми.

Шубин скрипел зубами. Сержанту, может, и ничего, а вот его за такую халатность могут и к стенке поставить.

– Искать, парни, следить, чтобы с территории предприятия никто не убежал, осматривать каждый квадратный метр, сужая круг поисков! – твердил Глеб, усмиряя злость.

Он лез на чердаки и в подвалы, светил фонарем, спускался в какие-то опасные темные пространства. Солдаты тоже не сидели без дела. Прошло не меньше часа, утро было в разгаре.

– Левитин, продолжайте поиски. Выслать людей за пределы предприятия, может, отыщутся следы. Асташкин, давай со мной, вернемся к особняку. Скоро будет нам всем кузькина мать.

В сквер на улице Первомайской они возвращались со всеми мерами предосторожности, отсидели в развалинах, ожидая, пока мимо протащится хвост немецкой колонны. Похоже было на то, что противник ушел из города. Кругом стояла подозрительная тишина. Из подвалов выбирались горожане, с опаской осматривались. 20 декабря Красная армия освободила город Волоколамск.

Люди Пахомова уже проверили особняк, живых не нашли. Теперь они стаскивали на пустырь тела погибших, своих укладывали в ряд, немцев бросали как попало, но лицами вверх.

Умер боец, раненный осколками гранаты. Второй дышал со свистом, как резиновая игрушка с дырочкой в боку. Веснушчатый паренек, имеющий представление об оказании первой помощи, бинтовал ему грудь. Агеев тоже держался, сидел, привалившись к дереву. Ранение в ноге не представляло опасности, но промедление с медицинской помощью было чревато.

Шубин стоял у крыльца, мрачно озирался. В строю из тридцати человек остались четырнадцать. Шесть здесь, восемь на предприятии. Война, люди гибнут. С этим он давно смирился, но терпеть не мог, когда смерть оказывалась напрасной.

Прихрамывая, к нему подошел сержант Пахомов и отчитался:

– Пусто в доме, товарищ лейтенант. Осмотрели мы все комнаты. Канцелярия какая-то, письменные столы, сейфы. В подвале маленькая тюрьма, зарешеченные отсеки. Там тоже никого, только трупы в камерах. Немцы через решетку стреляли, даже не заходили. Одеты в нашу форму, грязные, оборванные, у двоих командирские петлицы. Есть еще несколько комнат, где стоят кровати. В цоколе радиопередатчики остались, но не рабочие, пулями пробитые. Еще во дворе, где машина стояла, железный мусорный бак. В нем фрицы бумаги жгли, одна зола осталась. Вы не поймали этих упырей, товарищ лейтенант? Наши-то где?

– Ушли фашисты, – пробормотал Глеб. – Но, может, мы их еще найдем. Не будем отчаиваться.

Он не выдержал, послал гонца к Левитину. Через двадцать минут вернулись все бойцы с удрученными лицами. Хорошая новость, впрочем, имелась. Советские войска входили в город, оставленный фашистами!

Найти беглецов красноармейцам не удалось. Они выявили пару дыр в ограде на северной стороне, заметили свежие следы. Там шли двое, просочились дворами и растворились в городских кварталах. Примкнуть к своим подразделениям им вряд ли удастся, но все же ноги они сделали.

– Надо перекрыть все выезды из города, товарищ лейтенант, если эти люди, конечно, представляют ценность. Им не просто будет вырваться, если пойдут вдвоем. Они немцы, под наших не закосят, даже если переоденутся. Плохо другое. Вдруг эти фрицы окажутся умными? Заберутся в пустующую квартиру – а таких в Волоколамске половина, – отсидятся день-два, потом, когда наши войска уйдут, спокойно переберутся в леса. Мы можем вернуться, товарищ лейтенант, и продолжить поиски. Но это бесполезно. Нужен батальон, чтобы прочесать район.

– Возвращайтесь, – заявил Глеб. – Еще троих с собой возьмите. Чую сердцем, скоро понаедут сюда товарищи офицеры, которым невозможно будет что-то объяснить. Если увидят, что куча народа слоняется без дела, то капут нам всем придет.

С Шубиным остались сержант Пахомов и три автоматчика.

С улицы Луначарского доносились недовольные крики. Бойцам не нравилось, что два сгоревших грузовика перекрыли дорогу. Подошел танк, выдавил то, что осталось от машин. Колонна тронулась в путь.

К купеческому дому приближалась санитарная машина. Сержант Пахомов бросился ей наперерез, принялся спорить с водителем. В итоге бойцы погрузили в машину раненых товарищей и вздохнули с облегчением. Хоть за это душа болеть не будет.

К особняку подошел пикап с автоматчиками, за ним – грязно-серая «эмка».

Майора Измайлова Шубин встретил с каменным лицом, по уставу отдал честь. Ему не хотелось унижаться и оправдываться. Он сделал все, что только мог, пожертвовал людьми и готов был понести наказание за допущенные ошибки.

Глаза у майора Измайлова были красные от недосыпания. Он обозрел пространство, впился глазами в лейтенанта. Шубин отчитывался лаконично, озвучивал только факты, не оправдывался, не отрицал вины. Майор закрыл глаза, потом распахнул их, снова смотрел, не моргая. Скулы его отяжелели, взгляд сделался хищным.

Глеба поневоле охватывала дрожь. Он понял, что служить под началом этого субъекта было ой как непросто.

– Я услышал тебя, лейтенант, – процедил майор тоном, не предвещающим ничего хорошего. – Ты позволил двум вражеским офицерам уйти, то есть не выполнил мое задание. Понимаешь, чем это чревато?

– Понимаю, товарищ майор. – Шубин говорил спокойно, лицо его не дрожало, а то, что творилось в душе, никого не касалось. – Но поймите и вы. Мы сделали все возможное, проникли в город, занятый врагом, понеся при этом незначительные потери, обложили нужное здание. Мы понятия не имели, сколько человек там находится. Противник нам об этом не докладывал. Мы предотвратили несколько его попыток вырваться. Отступающая вражеская колонна пыталась прорваться по улице Луначарского. Мы не пустили ее, нанесли фашистам существенный урон и повернули их вспять. В противном случае они забрали бы своих людей из клуба. К тому времени, когда все случилось, мы потеряли половину людей. Бегство фрицев на грузовике, признаю, стало неожиданностью. Мы считали, что уничтожили все вражеские машины. – Тут Шубин слегка покривил душой. – Мы вели преследование до последнего. Их прикрывали двое. Каким-то чудом им удалось вырваться, пробраться на территорию заброшенного завода и оттуда улизнуть. Своей вины в этом не отрицаю, но настаиваю на объективных обстоятельствах. Человек не может уследить за всем. Мои люди продолжают прочесывать территорию. Шанс невелик, но он есть. Попросите у начальства, пусть выделят еще пару взводов. Вероятность поимки возрастет. И еще одно, товарищ майор. Я уверен, что эти люди не успели примкнуть к отступающим колоннам, и рассчитывать им придется только на свои силы. – Шубин замолчал.

Он все сказал.

Майор разглядывал его критически, с толикой надменности.

– Так вот ты какой, Шубин. Наслышан про тебя, – медленно произнес он. – Не хочешь, значит, под трибунал?

– Никак нет, товарищ майор. Уверен, что еще послужу Родине.

Взгляд Измайлова окончательно отяжелел.

«Это конец. Стоило ли нарываться?» – подумал Глеб.

Молодой капитан, сопровождавший Измайлова, с любопытством разглядывал лейтенанта и на всякий случай помалкивал. Застыл на пустыре Пахомов. Три бойца предпочли не приближаться, мялись в стороне, делали вид, что происходящее их никоим боком не касается. Обстановка накалилась, угрожала лопнуть как чирей.

Измайлов вдруг шумно выдохнул, сплюнул, стал рыться в карманах, вынул пачку «Казбека», вытряхнул из нее папиросу. Шубин щелкнул зажигалкой.

Майор раздраженно отмахнулся, потянулся за своими спичками, прикурил со второй попытки и заявил:

– Адрес, лейтенант, где вы в последний раз видели этих людей!

– Заводской проезд, восемь. Это небольшое предприятие.

– Волоколамский завод металлоконструкций, – подал голос сержант Пахомов, помимо сообразительности отличающийся слухом.

Майор криво усмехнулся, смерил оценивающим взглядом сержанта, потом повернулся к капитану и что-то тихо сказал ему. Тот понятливо кивнул, припустил к пикапу и забрался в кузов, к бойцам, которым пришлось потесниться. Машина, фыркая выхлопной трубой, подалась к переулку. Т-34 как раз вытянул из него «Опель» с пробитым колесом.

– Ладно, лейтенант, что произошло, то произошло, – пробормотал майор уже другим голосом. – Сам-то как? Эти люди были практически у тебя в руках, и ты их упустил.

– Извелся уже, товарищ майор, – признался Глеб. – Не привык к такому. Но мы даже не знаем, кто это. В здании находились несколько человек. Если там отыщутся мертвые офицеры абвера, то это не наша работа. Они сами с собой покончили. Дом мои люди обыскали, никого живого там нет.

– Ты рассмотрел тех, которые сбежали?

– Одного точно. Ростом примерно с вас, жилистый, спортивно сложен. Волосы светлые, возраст – от тридцати до сорока. Лицо скуластое, я бы даже сказал, костлявое. Когда гримасничает, оно сильно перекашивается. Носит офицерскую форму. Точно не скажу, но майор либо подполковник. Второй ни разу не показал лицо. Он бежал, а вышеупомянутый офицер его прикрывал. Одет в длинный плащ или макинтош. На голове капюшон, завязанный тесемками под подбородком. Одежда бесформенная, но плечистый. Рост я не разобрал, потому как этот тип постоянно сутулился. Он ни разу не обернулся, товарищ майор.

– Вот же драный потрох! – Измайлов снова стал бледнеть, порвал зубами мундштук недокуренной папиросы, выплюнул огрызок. – Молодец, Шубин! Ты выпустил именно того субъекта, который нам нужен.

– Товарищ майор, не знаю, что и сказать.

– Думаешь, в угол тебя поставлю? Извини, Шубин, это в детском саду угол, а в армии трибунал. Ладно, тут уже ничего не сделаешь. Пугать тебя поздно, а расстреливать не хочу.

– Дайте людей, товарищ майор. Мы прочешем все окрестности, найдем эту парочку. Хорошо бы, конечно, знать, кто они такие.

– Торгуешься, Шубин? Не мытьем, так катаньем, а все о своем? – Измайлов внезапно рассмеялся как-то зловеще. – Наказать бы тебя, а не секреты государственные доверять. Ладно, шило в мешке не утаишь. Скоро каждая свинья знать будет. Считай, Шубин, что тебе повезло. Действовал ты лихо, не отрицаю, и послужной список у тебя не чета другим. Но город ты мне все равно прочешешь. Капитан Казаринов заблокирует выезды в трех направлениях. Будем надеяться, что город эти фрукты не покинут. Знакома тебе такая личность – Амосов Николай Федорович?

– Что-то знакомое, товарищ майор.

– Полковник Амосов, кавалер нескольких орденов и медалей, коммунист с пятнадцатилетним стажем, начальник штаба Триста тридцать четвертой дивизии.

– Он же мертв, товарищ майор, – сказал Шубин. – Еще в октябре, когда наши войска отступали через Волоколамск. Правда, тела не нашли. Вроде бы погиб, выбираясь со своим штабом из болота.

– Черта с два он погиб, – заявил Измайлов. – Полковник Амосов сдался в плен со всеми потрохами, якобы по идейным соображениям, а потом выразил желание сотрудничать с оккупантами. Дивизия дралась как проклятая, погиб комдив Лаврентьев, все командиры полков, политруки водили людей в контратаки. Дивизию разрезали танковые клинья, солдаты бились в «котлах», тонули в болотах. А Амосов выгреб из секретной части все важные документы, сел в «эмку» со своей зазнобой, военврачом третьего ранга капитаном Быстрицкой, и подался на передний край, якобы воодушевлять людей личным примером. Быстрицкую потом нашли. Не вынесла душа, отказалась она предавать Родину, вот Амосов ее и пристрелил. Машина тоже отыскалась, едва не затонула в болоте. Думали, и Амосов погиб. В тот день как раз немецкие парашютисты в наш тыл высадились. Потом разведка донесла, что вышел Николай Федорович к фрицам с поднятыми руками. Одно дело случайно попасть в плен, другое – осознанно. Вот последнее – это как раз про него. Он заранее все спланировал, людей на верную смерть послал. Два полка по его милости были полностью разгромлены. Амосова объявили погибшим. Сам понимаешь, тогда не время было говорить правду про предательство высокопоставленного офицера. Это не способствовало поддержанию морального духа. Сейчас эта тайна уже не актуальна. Мы в наступление идем. Немцы приняли Амосова с распростертыми объятиями. Он объявил себя пострадавшим от бесчеловечного режима, убежденным противником Советской власти и тому подобное. Фашисты собирались из этого мерзавца икону сделать, всех предателей под его знамена поставить. Наше наступление помешало, но еще не вечер. Я уж молчу про секретные сведения, которыми обладал Амосов. Большая доля наших неудач октября и ноября – дело его рук. Все наши тайны выдал этот ублюдок. Какое-то время фрицы возили его по позициям, устраивали встречи с пленными красноармейцами. На них всякое случалось. И плевались в него, и презрением окатывали. Но кого-то переманили. Пропагандистская машина у фашистов сильна. Отвезли они его в тыл, потом вернули в Волоколамск, в этот отдел абвера. Курировал Амосова майор военной разведки Филипп Хансен, постоянно находился при нем, охранял, замасливал. Знаешь, офицер со светлыми волосами, которого ты описал, это он самый и есть. – Измайлов скрипнул зубами. – А второй, которого он прикрывал… сам понимаешь, кто это. Так что как ни крути, Шубин, а прокололся ты крупно.

– Не знал, товарищ майор. – Кровь отлила от лица лейтенанта. – Приказ был блокировать здание, и мы это сделали. Мы найдем его, товарищ майор, землю будем рыть.

– Так иди и рой, – едко бросил Измайлов. – Твой комполка будет в курсе. Получишь дополнительный взвод, но чтобы вернул без потерь, каким взял, не так, как этих. – Майор кивнул на горстку бойцов у здания клуба.

– Разрешите вопрос, товарищ майор? Почему они сидели до последнего? Ведь понимали, что мы возьмем город.

– Это ты понимал, – заявил Измайлов. – Я тоже, наши командиры и бойцы. А немцы вообще не привыкли отступать, ждали подхода двух укомплектованных батальонов из района Свищево. Подоспей они, нам бы точно город не взять. Наша разведка тоже не пальцем делана, лейтенант. Перекрыли им дорогу. Батареи зенитной артиллерии полтора часа обрабатывали наступающую колонну. А эти черти в городе до последнего ждали. В общем, давай, принимай эстафету у капитана Казаринова.

Глава 4

Сбежавшего предателя красноармейцы так и не нашли. Они весь день прочесывали район, опрашивали местных жителей, всех подозрительных забирали, а потом отпускали, установив личности. Приметы полковника были весьма размыты. Фото отсутствовало, а выяснить подробности не удалось. Прибыл посыльный из штаба, сообщил, что майора Измайлова срочно вызывают туда.

Бойцы ворчали. Мол, ищем незнамо кого. Средний рост, комплекция, возраст. Просто замечательно!

На выездах из города красноармейцы задержали с десяток мужчин, половину отпустили. Из остальных трое оказались беглыми полицаями, четвертый работал на гражданской должности в немецкой управе, пятый и вовсе оказался германским офицером, правда, гауптманом, темноволосым, не имеющим отношения к Филиппу Хансену. Но хоть что-то.

Две местные женщины видели людей, которые быстро переходили двор. По приметам один из них был Хансен, но уже в штатском. Второй опять же представлял собой что-то невнятное. Длинная бесформенная одежда, капюшон. Воссоединиться со своими они не успели, выбирались из города самостоятельно.

Впоследствии нашлась еще одна женщина. Она проживала на северо-западной окраине, видела, как двое мужчин прятались за дровяником от советской колонны. При этом человек высокого роста опять был в штатском. Повторно этих людей гражданка не встречала. Двор, где она их засекла, красноармейцы обыскали со всей основательностью, но результат оказался нулевым.

Шубин кусал локти. Чертов режим секретности! Знать бы заранее, с чем имеешь дело, можно было бы иначе подойти к выполнению задания.

Майора Измайлова в этот день он больше не видел. Война закружила и разбросала их. По слухам, машина с майором попала в засаду, но он вроде выжил, отделался царапинами.

К вечеру красноармейцы, блуждающие по городу, были отправлены в расположение. Майор Суслов выражал недовольство. Почему его люди занимаются несвойственной им работой?

Части противника отступили к границам Волоколамского района. Советские войска развивали наступление, преследовали врага. В тот же день правофланговые части 1-й Ударной армии вышли к реке Ламе. 20-я и 16-я армии оказывали содействие основной наступающей группировке.

Попытка прорвать оборону противника существенных результатов не дала. Боевые действия на этом рубеже грозили принять затяжной характер. Но люди радовались. Красная армия все же отогнала врага от Москвы.

Несколько раз советские войска предпринимали попытки перейти в наступление и всякий раз откатывались. Немцы лихорадочно снимали силы с других фронтов и бросали их под Москву. Подходили последние резервы из Восточной Европы.

Но враг еще не потерял надежды прорваться к Москве. Попытка перейти в наступление под деревней Рыково была, очевидно, последней в этой зимней кампании. Там сохранился каменный мост через реку Горянку. Обе враждующие стороны берегли его для себя. Форсировать преграду вброд на этом участке было невозможно, глубина не позволяла.

Немецкие танки прошли через мост на рассвете 23 декабря. Они выбрались на восточный берег и двинулись к Рыково, замшелой безлюдной деревушке.

Своевременные данные об этом советское командование не получило. Взвод пешей разведки, наблюдавший за этими действиями, до своих не дошел. Бойцы попали в засаду, и все погибли в неравном бою.

Но успех противника был недолгим. Деревушка оказалась не такой уж необитаемой. В ней расположилась пулеметная рота. Бойцы носили маскировочные халаты, прятались в сараях и подвалах.

Передовой мотоциклетный отряд противника бегло осмотрел деревню, казавшуюся вымершей, и устремился дальше. Следом пошли танки «Т-3» и «Т-4». Они миновали деревню, стали вгрызаться в лесистую местность, испещренную оврагами. Незначительные кордоны советских войск на этом пути были смяты.

Через Рыково ускоренным маршем двинулась пехота на грузовиках и гужевых повозках. Два батальона спешно направлялись в село Лазурное, расположенное в трех верстах на восток. Там эти силы должны были закрепиться и ждать подхода основных частей. На карте боевых действий мог возникнуть выступ, направленный в глубину советской территории.

Пулеметчики, засевшие в Рыково, забросали гранатами головные машины, после чего стали расстреливать колонну в упор. Снег сделался серым от шинелей мертвых солдат вермахта. Позиции красноармейцы выбрали умно. Они косили живую силу врага, практически не встречая сопротивления.

Паре грузовиков удалось прорваться к ближайшему перелеску, но и там их достойно встретили. Пули пробили бензобаки. Машины полыхали как веселые пионерские костры, создавали новогоднее настроение.

Пехота и танковые колонны оказались разобщены. Немецкие солдаты рассеялись по заснеженному полю, отступали в низины и перелески.

Из-за реки прибыло специальное мотоциклетное подразделение, призванное бороться с диверсантами в тылу. Машины носились по деревне, пулеметчики в люльках крошили покосившиеся дощатые избы, чахлые сараи. Ответным огнем красноармейцы сбивали врагов с седел. Мотоциклы переворачивались, взрывались. Дорога в обратном направлении оказалась окончательно запертой.

Однако ответный удар немцев не заставил себя ждать. Из-за Горянки заработали минометные батареи. Деревня и ближайшие окрестности утонули в разрывах. За двадцать минут обстрела были уничтожены все избы, деревня перестала существовать. Выжили только те красноармейцы, которые укрылись в глубоких подвалах.

По оврагу в советский тыл вышли восемнадцать человек – все, что осталось от полностью укомплектованной пулеметной роты. Но дело того стоило.

Вражеские танки завязли в оврагах и без поддержки пехоты стали просто мишенями. Советское командование быстро сориентировалось в меняющейся обстановке. Немецкая бронетехника вышла из леса и попала в засаду. Вездеходы успели подтащить батарею сорокапятимиллиметровых противотанковых орудий. Две роты «тридцатьчетверок» подошли своим ходом.

Орудия и «Т-34» стреляли в упор и постоянно меняли позиции. Половина немецких танков были подбита сразу, при этом советская сторона потеряла всего две боевые машины.

Стальные махины с крестами на броне отползали в лес, оттуда – к Рыково, над которым в морозном воздухе зависло облако гари. Наступательный порыв был утрачен, колонна понесла серьезный урон. Командование приказало танкистам отходить обратно за реку.

Вблизи моста их поджидал очередной сюрприз. Техника скопилась у переправы, и в этот момент по ней нанесла удар советская бомбардировочная авиация. Несколько танков были полностью уничтожены. От колонны уцелело чуть более десятка машин, и последствия этого побоища оказались необратимыми.

На этом наступательный порыв немецкой стороны иссяк. Войска встали на всех направлениях. Фюрер под давлением генералов издал директиву о переходе к обороне на всей линии фронта.

Комполка Суслов вызвал Шубина в свой блиндаж и осведомился:

– Ты сформировал разведвзвод, лейтенант?

– В процессе, товарищ майор, – уклончиво отозвался Глеб. – А если честно, пока не до этого. Людей мне никто не даст. Зубами вцепятся, но при себе удержат. В подразделениях каждый человек на счету. В Волоколамске у меня осталось четырнадцать бойцов, включая двух сержантов. Пока все живы. В общем, это все, что я имею на данный момент.

– Значит, толковые вояки, если живы, – заявил Суслов. – Вот с ними и неси службу. Знаешь мост через Горянку?

– Кто же его не знает, товарищ майор? – Глеб улыбнулся. – Это теперь такая же достопримечательность, как Эйфелева башня в Париже.

– Нужно сохранить этот мост для наших танков. Нам он требуется как воздух, а вот немцам теперь не нужен и даже представляет опасность для них. Ловишь мысль, или нужно разжевывать?

– Ловлю, товарищ майор.

– Тогда действуй, не медли. В прорыв пойдем как стемнеет. Сейчас три часа пополудни. Авиационная разведка час назад докладывала, что мост цел. Но противник активизируется в лесу на той стороне. Твоя задача – выдвинуться в район моста и взять его под охрану. Немцы пойдут, гони их взашей, хватит уже им хозяйничать на нашей земле. Возьми пару пулеметов, гранаты, противотанковое ружье. Если вам повезет, то просто позагораете. Иначе будете держаться до темноты и препятствовать попыткам противника разрушить переправу. Без этого моста, сам понимаешь, танки за речку не пройдут. Все, иди, лейтенант. Удачи тебе! Благословлять не буду.

Танки, подбитые советской авиацией, оказались хорошей ширмой. Разведчики в маскхалатах сползли с горки, собрались за обгоревшими машинами. На мосту стояла охрана и возились немецкие саперы. Они минировали его, часть взрывчатки заложили под опору, остальное – под настил. От взрывателей, установленных на тротиловых шашках, тянулись провода на другой берег. Покрикивал младший командир, подгоняя подчиненных.

За мостом вилась дорога, упиралась в лес, до которого было метров четыреста. На дальнем берегу стоял небольшой грузовик. На нем сюда прибыли саперы.

Разведчики подползали к мосту. Риск присутствовал наивысший. Если немцы их засекут, то все погибнут.

Шубин приказал бойцам остановиться, зарылся в снег. Распоряжение шепотом передавалось по цепи. Движение встало, люди лежали на склоне вдоль дороги и явно чувствовали себя не в своей тарелке. Можно было открыть огонь, уничтожить охрану, половину саперов. Но внизу находились другие. Они схватятся за оружие, и будут потери.

Терять людей лейтенант сегодня не хотел. Ситуация была не из тех, когда это неизбежно.

Шубин привлек внимание Иванчина, лежащего на краю, кивнул на канаву, тянущуюся вдоль дороги. Парень был толковый, забавно сморщил нос, кивнул. Он пихнул локтем Каратаева, лежащего рядом. Дескать, есть работа. Тот соображал несколько дольше, но все понял правильно. Два бойца переползли в канаву, скрылись из виду.

Шубин снова жестикулировал. Все вперед, малым ходом.

Над землей вихрилась поземка, маскируя людей, сыпал мелкий снег. Лейтенант снова приказал остановиться. Различались голоса охранников, и не стоило искушать судьбу.

Иванчин и Каратаев благополучно проползли мимо охраны. Один застыл, другой отправился дальше, к обрыву. С него хорошо просматривались опоры моста. Внизу возились саперы. На настиле тоже работали несколько человек, ломами и кирками вскрывали покрытие.

Охранника что-то насторожило. Он повернул нос по ветру, но это уже не имело значения.

– Как же мы соскучились по вам, твари! – выкрикнул Серега Каратаев, поднялся и стал стрелять в спины часовых.

Одновременно встал Иванчин, бросил гранату под опору, вскинул автомат и принялся добивать уцелевших фашистов.

Все остальные открыли беглый огонь.

Смеялся рыжий Бердыш. Мол, смотрите, какие молодцы, падают раньше выстрела!

К такому повороту событий саперы не были готовы. Охрана полегла почти мгновенно.

Внизу уцелели двое, спрятались за каменную опору. Однако Толик Иванчин не пожалел вторую гранату, и под мостом все стало тихо.

О сохранности каменных конструкций беспокоиться не стоило. Построены они были основательно, на века.

Красноармейцы уже топали по настилу, добивали раненых саперов выстрелами в головы. Четверо удирали, бросив оружие. Один запутался в проводах, которые разматывал, уронил на ногу тяжелую катушку. Меткая пуля избавила его от боли в конечности. Остальные могли уйти, если бы не Гриша Ванин. Он забрался на настил с ручным пулеметом, развел сошки, лежал как на стрельбище, опустошая диск.

– Братец, да ты первоклассный мазила! – возмутился Федор. – Мне стыдно за тебя. Уйдут же фрицы! Товарищ лейтенант, давайте выразим ему презрение!

Но саперы не ушли. Они бежали по полю, когда свинцовый вихрь настиг всю троицу.

– Ничего не может сделать сразу, – проворчал Федор, помогая брату подняться. – Тренироваться надо, боец, учиться поражать ростовые мишени.

Взрывы под опорами порвали лед, и мертвецов захлестывала вода. Тела неприкаянно болтались в проруби.

– Эх, порыбачить бы, – размечтался Бердыш. – У нас на Чалой замечательный клев зимой. Окуни с ершами в хвосты друг дружке вцепляются. Лишь бы ты их вытащил!

– Здесь нет рыбалки, Бердыш, – заявил седой не по годам Извозчиков. – Только дохлые фрицы иногда клюют.

Шубин даже не сомневался в том, что будет беда. Немцы все поняли и спешили избавиться от моста.

Глеб погнал людей на другую сторону, приказал им закрепиться под обрывом, оборудовать огневые позиции для пулеметов. Разведчики торопились, мельтешили в воздухе саперные лопатки.

Вскоре начался минометный обстрел из дальнего леса. Била единственная батарея. Сперва мины ложились с недолетом, потом – все ближе. Люди вжались в землю, отчаянно молились. Грохотало уже под носом, разлетались крупные пласты смерзшейся земли.

– Ну, братцы, даст бог, еще увидимся, – прохрипел красноармеец Краев, вполз в расщелину и надвинул на себя глиняную глыбу, оторвавшуюся от обрыва.

Минометчики целили в мост, но это оказалось трудной задачкой. Мины ложились то слева, то справа, в нескольких местах пробили лед. Обвалился пласт обрыва, хлынула осыпь, а вместе с ней и красноармеец Барковский, слава богу, живой. Он проделал пару кульбитов, выехал на лед, но быстро стал карабкаться обратно. Кто-то из товарищей подал ему руку, впустил в свое убежище.

Боеприпасы на последнем этапе зимней кампании немцы экономили. Обстрел продолжался минут пятнадцать, потом угас. Мост стоял как влитой. Разрушить его мог только целенаправленный взрыв.

Атака началась почти сразу после завершения минометного обстрела. Два грузовика с пехотой выехали из леса, буксовали на заметенной дороге.

Заработало противотанковое ружье. Косаренко откровенно мазал, с досадой выбивал из казенника отстрелянные гильзы. Только с пятого выстрела он попал в колесо. Машина задымилась, но уже стояла, а пехотинцы прыгали из кузова. Метался водитель, пытался куском брезента погасить пламя. Вторая машина встала на безопасном удалении. С нее слетели солдаты, выгрузили громоздкий пулемет с коробами патронов, разбежались, попадали в снег.

– Не вставать, экономить патроны, держаться до прихода наших! – выкрикнул Шубин.

Это был не самый простой денек. Однако у командира взвода создавалось впечатление, что немцы начинают воевать из-под палки, без огонька. Они вяло постреливали, вставали, перебегали. Солдаты устали, потеряли многих товарищей, были отогнаны от Москвы, и боевой задор у них упал. Команды старших фрицы пока выполняли, но в огонь и воду не бросались, берегли свои жизни.

Заработал пулемет, посыпалась земля с косогора. Схватился за живот и покатился вниз красноармеец Шпагин, рослый привлекательный парень из Подмосковья. К нему подобрался Бердыш, стал трясти за плечо. Боец был уже мертв, пронзительно смотрел в небо.

Посыпались гневные выкрики. Красноармейцы открыли хаотичный огонь. Заработали «дегтяри».

Немец с пулеметом уткнулся носом в снег, а ствол его оружия задрался в небо. На замену ему приполз другой, но и этот долго не продержался.

Откуда-то взялся офицер в фуражке с лихо задранной тульей, стал призывать своих бойцов не посрамить великую Германию. Немцы поднялись в атаку так, словно сделали ему одолжение, пробежали десять или пятнадцать метров и залегли.

Звуки сливались в невообразимую какофонию. Орали и строчили красноармейцы, снова ругались братья Ванины, не поделившие пулемет. Методично вел огонь из «дегтяря» невозмутимый красноармеец Косаренко.

Немцы отвечали из карабинов. Это оружие не отличалось скорострельностью, но было эффективно на дальних дистанциях.

Шубин охрип, призывая бойцов держаться. Но им и так было понятно, что отступать нельзя. Только выбежишь на мост, тут тебе и конец. Пот хлестал с лейтенанта как на курорте в знойный день. Он ловил в прицел перебегающие фигуры, одного, кажется, убил, другого ранил, но меньше врагов не становилось.

Охнул красноармеец Извозчиков, сполз с обрыва, зажимая простреленное плечо. Автомат покатился к реке, боец машинально потянулся за ним и взвыл так, как будто руку ему резали без наркоза. К раненому бросился молодой смышленый паренек Димка Краев, выхватил нож, вспорол рукав полушубка.

– Отстань от меня, иди, стреляй. Я сам справлюсь, большой уже! – прошипел Извозчиков.

Краев убедился в том, что ранение не смертельное, и вернулся на позицию.

Немцы подкрадывались все ближе, стали бросать гранаты, перебегали в дыму. За спиной своих солдат поднялся офицер.

В этот момент его и срезал меткой очередью Федор Ванин, не удержавшись, разумеется, от комментария:

– Утер я тебе, Гришка, нос!

– Подумаешь, заслуга. Да этот дядька сам тебе подставился! – огрызнулся тот.

В какой-то момент немцы словно уперлись в барьер, легли и стали зарываться в снег. Продвинуться дальше они не могли, да особо и не старались, передергивали затворы, стреляли. Их лица были как на картинке, бледные, щетинистые.

«Расхотелось фрицам воевать, – со злобой подумал Шубин, опустошая третий диск подряд. – Что им мешает в плен сдаться и жить спокойно?»

– В контратаку, товарищ лейтенант? – выкрикнул разгоряченный Пахомов. – Отбросим фашистов от моста!

– Сиди уж! – резко бросил Шубин. – Какой мне прок от вас мертвых? Держаться, с места не сходить, приготовить гранаты!

Немцы как будто услышали его последние слова. Один из них вдруг подскочил, пробежал несколько метров и с силой метнул колотушку. Для него это кончилось плачевно, но граната перенеслась через обрыв и взорвалась на льду. Этот покойник явно был легкоатлетом! Треснул лед, заволновалась речная вода.

Сержант Пахомов протяжно взвыл, сполз по откосу и стал извиваться так, словно в спину его укусила оса. Потом в нем что-то хрустнуло, и он застыл с искривленной спиной.

Полз в дыму красноармеец Барковский, улыбчивый русоволосый здоровяк из подмосковного Подольска. Он несколько месяцев занимался в тамошнем артиллерийском училище, был отчислен за поведение, недостойное советского курсанта, но как боец вел себя вполне достойно. Парень прополз незамеченным десяток метров и затаился за бугром. Когда неподалеку от него поднялись трое фрицев, он не стал тянуть резину, бросил гранату. Осколки посекли всю троицу, но Барковский не стал проверять результат. Голова его работала в правильном направлении. Он тут же пополз обратно и скатился в обрыв.

Время остановилось. На подступах к реке ничего не менялось. В снегу валялись немецкие пехотинцы, живые вперемешку с мертвыми, трещали винтовочные выстрелы. Заработал и вновь заткнулся единый пулемет вермахта.

За обрывом держала оборону горстка людей, вцепилась в окаменевшую глину. Никто из них не побежал к мосту.

Немцы сменили тактику, двинулись во фланг, надеясь на безопасном удалении выйти к реке. Их побежал встречать вдоль обрыва Леха Карабаш. Он сделал это вполне достойно, когда они крались к берегу, не ожидая каверзы, одного убил, остальных отогнал.

Наконец-то на косогоре возникли люди в светлых полушубках, загудела боевая техника. Шустрая «тридцатьчетверка» съехала по склону, обогнула гору битой техники и устремилась к мосту. Грохнуло башенное орудие. Взрыв расцвел за спиной немецких пехотинцев. Намек был более чем прозрачный.

Фрицы пустились наутек, вязли в снегу. Кто-то выбросил карабин, чтобы не мешался. В живых их осталось десятка полтора. Они спешили к своим машинам. Первый грузовик уже догорел, второй выглядел целым. Но это упущение наши танкисты быстро исправили, подбили его со второго выстрела. Солдатам вермахта пришлось самостоятельно бежать до леса и далеко не все справились с этой задачей.

Танк сбросил скорость при въезде на мост, преодолел переправу, выбрался на крутой берег. Распахнулся башенный люк, высунулась голова в шлемофоне. Танкист критически обозрел разведчиков, прильнувших к обрыву, осклабился, задрал большой палец.

– Ой, проезжай, – досадливо проговорил сержант Левитин. – А то начнешь сейчас издеваться. Как дела? Клюет ли рыбка?

Сил у бойцов уже не осталось. Они могли разве что привалиться к обрыву и дотянуться до курева. Разведчики меланхолично глядели, как танки проезжают мост, уходят в поле. За ними проследовала рота пехотинцев, вооруженных автоматами.

– Бесконечно можно смотреть, – мечтательно пробормотал Карабаш и закрыл глаза.

На правый берег Горянки переправились восемь танков и до батальона пехоты. Солдаты построились в походную колонну и поспешили к лесу. Танкисты уже прощупывали опушку, оттуда доносились рваные выстрелы. На берегу установилась какая-то трагическая тишина.

Извозчиков закончил себя перевязывать, отыскал самую безболезненную позу и тоскливо смотрел в небо. Сержант Пахомов тяжело дышал, глаза его туманились. Осколок застрял в спине, повредил позвоночник.

Когда товарищи стали переворачивать парня, он не издал ни звука, но вроде не умирал. Бойцы перевязали его. Сержант уже потерял много крови, не орал, похоже, ничего не чувствовал. Разведчики расстелили на откосе полушубок мертвого Шпагина, положили Пахомова на спину. Он не шевелился, смотрел в одну точку, только пальцы рук непроизвольно подергивались и уже побелели. Бердыш спохватился, натянул ему на руки варежки.

– Сержант, ты нас слышишь? – спросил Григорий Ванин.

– Слышу, не ори, – выдавил из горла Пахомов. – Тебя, Гришка, даже мертвец услышит. Товарищ лейтенант, я не чувствую ничего, только руки немного. А еще холодно до жути. Это нормально, товарищ лейтенант? Что со мной?

Ранение было не смертельным, но парня частично парализовало. Отказало все, что ниже спины. Он беспомощно моргал, выдавливал из себя улыбку.

– Все штатно, сержант, – успокоил его Глеб. – Сейчас медицина такая, что живо все поправит. И не таких доктора на ноги ставили. Повоюем еще. Ты только не переживай, дыши нормально и не спи, а то замерзнешь.

Он раздраженно озирался. Выжившие бойцы собрались в кучку, озадаченно переглядывались. Где все? Задачу выполнили, почему вдруг стали ненужными?

– Товарищ лейтенант, Пахомова и Извозчикова в госпиталь надо. Они тут долго не продержатся, – подал голос Левитин. – Мы-то простоим, нам по фигу, а вот они… Пешком не дотащим, долго идти, машина санитарная нужна.

– Я тебе рожу ее? – процедил Глеб сквозь зубы.

Да, получилось действительно некрасиво. Отцы-командиры про разведчиков забыли, а ведь могли бы вспомнить, благодаря кому стоит этот проклятый мост!

– Подождите, товарищ лейтенант, я сейчас кое-что выясню, – вдруг заявил Карабаш, перевалился через косогор и побежал к выезду на мост.

Там по-прежнему обретался небольшой грузовик-пикап, доставивший к мосту немецких саперов. Про него в горячке все забыли. Но вряд ли он мог принести пользу, находился почти в эпицентре боя и, скорее всего, безнадежно пострадал.

Карабаш обогнул капот, схватился за простреленный борт. Тот затрещал и развалился. Боец испуганно отпрыгнул от него.

Разведчики непроизвольно захихикали. Карабаш отмахнулся. Мол, нечего тут глазеть.

Он осторожно забрался в кабину, смел шапкой битое стекло, опустился на водительское сиденье и нажал ногой на педаль стартера. Машина неожиданно завелась! Дружно засмеялись братья Ванины. Надо же, какой подарок! Из кабины высунулась удивленная физиономия. Леха и сам не ожидал, что такое возможно. Колеса остались целыми. Машина слушалась руля, но двигалась рывками. Через минуту она подъехала к разведчикам и остановилась.

Карабаш спрыгнул на землю и заявил:

– Если придумаете что-то лучше, товарищ лейтенант, то вы выиграли.

– Ты соображаешь, что дальше будет? – осведомился Глеб. – Это немецкая машина, на ней кресты, их за версту видно. Саданут наши из пушки, и хана нам придет. Думаешь, будут разбираться, кто там едет?

– Лично я разобрался бы, – рассудительно изрек Левитин. – Какого черта немецкий грузовичок делает в нашем тылу? Красное знамя можно поднять над кабиной, но где его взять?

– Эх, были у меня в детстве алые пионерские трусы, – вспомнил ни к селу ни к городу Краев.

Ситуация сложилась странная, но бойцы засмеялись.

– Давайте просто семафорить, – проговорил Асташкин. – Будем дружно шапками махать, материться. Сообразят наши.

Идея бойцам понравилась, они стали живо ее обсуждать. Укоризненно качал головой рассудительный Серега Каратаев. Детский сад, штаны на лямках! Однако другого выхода не оставалось. Раненых нужно было срочно везти в медсанбат.

Шубин приказал грузиться. Первым разведчики подняли в машину погибшего Шпагина, затем Извозчикова. Боец кряхтел, но в целом вел себя мужественно. Сержанта Пахомова загружали чуть ли не все вместе, держали как гроб на похоронах, потихоньку перемещали в кузов. Благо левый борт начисто отсутствовал.

– Дальше кладите, – прокряхтел Иванчин. – А то вывалится по дороге, потом костей не соберем.

– Сержант, ты как? – Иванчин склонился над раненым, подложил ему под голову свернутый кусок брезента. – Что-нибудь видишь, чувствуешь?

– Вижу, мужики, травка зеленеет, солнышко блестит, – прохрипел Пахомов. – Что со мной, люди? Я точно не умер? Меня словно пополам разрезали.

Товарищи смущенно отворачивались. Иванчин что-то пробормотал про совершенно нормальную ситуацию. Дескать, до медсанбата рукой подать. Там такие болячки лечат запросто, как семечки щелкают.

Немецкую машину наши не расстреляли, хотя и пытались. Мина взорвалась в непосредственной близости от дороги. Грузовик тряхнуло, Карабаш съехал с дороги, и транспортное средство застряло. Его вытаскивали всем миром. Двое бойцов в этот момент приплясывали на дороге, махали руками, рвали маскхалаты на груди, прямо как моряки тельняшки. Обстрел прекратился. Красноармейцы выходили навстречу, удивлялись.

Майор Суслов был впечатлен такой работой, пообещал всех отличившихся представить к правительственным наградам. Разведчики между собой поговаривали, что обещать – одно, а вот жениться – совсем другое. Вряд ли в этой неразберихе дело дойдет до вручения наград. Но все равно приятно.

Раненые были отправлены в медсанбат, тело Шпагина забрала похоронная команда. В строю помимо Шубина остались одиннадцать бойцов.

Полевая кухня стояла в заснеженной деревушке, под навесом колхозной конюшни. Лошадей там давно не было, но запах остался. Бойцы ворчали. Больше разместиться было негде. Но это не имело значения. Ели они за целую роту, давились надоевшей кашей.

После еды, под грохот канонады, состоялось построение. Шубин прохаживался вдоль шеренги, всматривался в серые лица.

– Молодцы, парни, – сказал он. – Вы сделали все, что могли, и даже больше. Главное, выжили, значит, еще повоюем. Начальство отвалило нам от своих щедрот аж восемь часов на отдых. Мы их заслужили. Советую время не терять, отыскать пустую избу и спать. Левитин, выставить пост, меняться каждый час. Майор Суслов знает, где мы, при нужде пришлет нарочного. Хотя думаю, что в эти часы ему будет не до нас. А я вас покину, если не возражаете, на пару часов. Сержант Левитин будет в курсе, где меня найти.

– А если возражаем, товарищ лейтенант? – с улыбкой спросил Григорий Ванин. – Как же мы без вас? А вдруг война или что похуже?

Разведчики прятали ухмылки. Очевидно, на лице их командира было что-то написано.

– Если и возражаете, то я вас все равно покину, – отрезал Глеб. – Скоро вернусь, загрустить не успеете.

– А куда вы, товарищ лейтенант? – осведомился Барковский.

Шубин остановился напротив рослого бойца. Парень пожалел о том, что спросил. Перед начальством лучше помалкивать. Он засмущался под насмешливым взглядом лейтенанта, стал переминаться с ноги на ногу, сделал глуповатое лицо.

– Вот скажи, Барковский, за что тебя вытурили из артиллерийского училища?

– За жадность, товарищ лейтенант, – тут же выдал Краев, стоявший рядом. – Все отличные отметки себе забрал, другим ни одной не оставил.

Шеренга грохнула, хотя настроение у бойцов было не праздничное. Усилился ветер с запада. Шум канонады нарастал, как будто не советские войска двинулись в наступление, а наоборот.

– Не за любопытство, нет? – строго спросил Шубин.

– За драку, товарищ лейтенант, – ответил Барковский и сокрушенно вздохнул. – Девушку с одним товарищем не поделили в увольнительной. В общем, в парке музыка играла. Этот нехороший человек к моей девушке стал моститься. Он считал, что ему все можно, если папа большой начальник в политическом управлении Московского военного округа. В общем, слово за слово, мордой по столу. Если бы я не толкнул его на патефон, то обошлось бы. Но вот так вышло. Все разбилось, люди в парке без музыки остались, да еще этот петух на меня наскакивал, своим отцом размахивал. В общем, врезал я ему в зубы. Это, конечно, лишнее, но не сдержался. Потом все вывернули так, словно я чуть не антисоветчик, нанес подлый удар в спину Советской власти. Преподаватели у нас хорошие были, дело замяли, но пришлось документы забрать, а жалко. У меня на стрельбах было восемь попаданий из десяти, лучше всех выступал.

– А девушка что? – под сдавленный гогот спросил Шубин.

– А с девушкой все отлично. Она со мной осталась. – Улыбка на лице красноармейца цвела от уха до уха. – Я уже срочную отслужил, после отчисления на завод устроился, так она ко мне в комнату жить переехала, хотя у родителей большая квартира. Все хорошо у нас. Письмо позавчера прислала, сообщила, что на мой завод устроилась, в контору. Только пожениться не успели, долго планировали, решали, а потом Гитлер, зараза, границу перешел, и все насмарку.

Наступление не складывалось. Советские войска продвинулись на запад, но натолкнулись на хорошо организованную оборону. Эти территории Волоколамского и Зубцовского районов немцы держали прочно, опирались на полицаев, которых в Подмосковье развелось как собак нерезаных. Бой шел в нескольких километрах от деревни. По большаку за северной околицей на запад двигались танки и груженые полуторки.

Шубин шел по деревне. На восточной окраине населенного пункта расположился узел связи, там же обосновались полковые штабисты. В избе поселкового совета работал госпиталь, куда свозили раненых с переднего края.

– Товарищ лейтенант! – бросился к нему смутно знакомый сержант. – Вы свою девушку ищите, товарища Томилину, да? Она где-то там, в крайних избах. Ее местные бабы увели. Несколько шальных снарядов упали, свинарник разнесли к чертовой матери, еще по мелочам. Она контужена, кажется.

Шубин сорвался с места. Сердце его застучало.

Майор Суслов, в отличие от бывшего покровителя Насти майора Драгунского, присутствие женщин в боевых частях не одобрял.

– Мужчины еще не кончились в Советском Союзе, – как-то раз сказал он Шубину. – Вот когда нас не останется, тогда пусть бабы воюют.

Боевое прошлое красноармейца Томилиной майора не впечатлило. Он отстранил Настю от участия в боевых операциях, что Глеб решительно приветствовал. В медсанбате от нее было мало пользы.

Шубин предложил использовать девушку в качестве инструктора по диверсионной работе. Идея командиру полка понравилась, но от нее тоже пришлось отказаться. Бойцы не стерпели бы, если бы их стала натаскивать баба.

Сейчас она числилась в саперном взводе, но и там это никто не приветствовал. Девица была занята, шансов никаких, а печься о ее безопасности просто так никому не хотелось. Почему-то все окружающие были уверены в том, что Настю и лейтенанта Шубина связывают бурные амурные отношения.

– При первой же возможности отправлю ее в Москву, – заявил майор. – Уж не обессудь, Шубин. Навоевалась баба. Ты лучше ребенка ей заделай, пусть рожает. А будет возмущаться, отправлю в центр подготовки разведывательно-диверсионных групп. Эти ребята действуют и продолжают гибнуть.

Расстояние от столицы до передовой выросло. Отправлять юнцов жечь колхозные овины стало труднее. Теперь их подготовка производилась в прифронтовых населенных пунктах, благо отбоя от вчерашних школьников не было.

Девушку он нашел в крайней избе, с трудом отыскал тропинку, петляющую к крыльцу среди сугробов. По своему обиталищу блуждала седая бабка не самой располагающей наружности, костлявая, страшная, в толстой кофте и валенках. В доме было натоплено, потрескивали дрова в печи.

Старуха подметала пол, неласково косилась на незваного гостя. На попытку объяснить причину визита только отмахнулась, кивнула острым, как у Бабы-яги, подбородком. В воспаленном мозгу Глеба тут же возникла фантазия. Сейчас она посадит девушку на лопату, засунет ее в печку и зажарит.

Настя сидела на кровати в дальней комнате, одетая по форме, только без ремня, будто под арестом. Она постриглась очень коротко, видимо, сама кромсала себя перед зеркалом. Симпатичное лицо осунулось, глаза потускнели и запали.

На его появление девушка отреагировала как-то вяло. Она подняла голову, не сразу поняла, кто перед ней, потом, поколебавшись, отложила книгу.

– Глеб? – Голос ее дребезжал, изменился до неузнаваемости.

Она действительно была контужена, но вроде не критично. Симптомы проходят через несколько дней. Однако последствия могут напомнить о себе и спустя многие годы.

– Ты почему не в госпитале? – спросил он и присел рядом, чувствуя растущее смущение.

– Зачем, товарищ лейтенант? – прошептала девушка. – Ничего страшного со мной не случилось. Иногда рвет, голова кружится. Это пройдет. Пусть лечатся другие, им нужнее, не хочу чужое место занимать. Господи, как же хорошо, что ты живой. – Она пристроила голову ему на плечо, вяло улыбнулась. – Мне сказали, что ты ушел на важное и сложное задание. Я нервничала, не могла найти себе места. Потом эта контузия, будь она неладна. Это дело и правда было тяжелое? – Настя отстранилась, посмотрела ему в глаза. – Не обманывай, Глеб, я знаю тебя, как облупленного. Ты пропал на четыре дня, мы тогда еще к Волоколамску подходили.

– Многие погибли, – прошептал Глеб. – Было нас три десятка, осталось одиннадцать. Но все в порядке, задание мы выполнили.

Настя растерянно молчала, у нее дрожало плечо. Никто на этой войне не питал иллюзий. Сколь веревочка ни вейся, а конец придет. Лучше, конечно, позже, чем раньше, но это тоже вопрос спорный. Непросто жить в постоянном ожидании.

– Ты здесь живешь? – Он посмотрел по сторонам.

Избушка была старая, комнатка маленькая. Единственное окно выходило на огромный сугроб.

В дверном проеме показалась старуха. Она смерила их пронзительным взором и удалилась, пошаркивая валенками.

– Да, побуду еще день-другой, пока состояние не улучшится. Баба Дуся не такая страшная, как кажется. Просто она мужчин не любит, а ко мне терпимо относится. Если совсем становится страшно, то дверь закрывается, и крючок есть. Ты как здесь оказался?

– Не знаю. – Шубин пожал плечами. – Просто шел мимо, и сказали мне, что мою девушку контузило.

– Я твоя девушка? – спросила Настя, и в глазах ее что-то заблестело.

– Не знаю. – Кровь прилила к щекам Глеба. – Мне так сказали, а я испугался. – Он взял ее за руку.

Кисть была горячей, пульсировала жилка на запястье. Настя не шевелилась, словно окоченела.

Глеб опомнился, убрал руку и проговорил:

– Поезжай в тыл, хватит с тебя. Мы уже не настолько слабы, чтобы использовать женщин. Ты отлично воевала, молодец, опытный боец, мне жизнь спасла, да и другим. Но это не может длиться вечно. Отправляйся в Москву, будешь жить в общежитии, найдешь себе работу.

– Ты приедешь ко мне? – с надеждой спросила девушка.

Он ответил утвердительно, но переборщил с паузой. У девушки задрожали губы, она все понимала. А он, хоть тресни, так и не разобрался со своими чувствами. Как ребенок, ей-богу. Настолько сознательный?

А кому нужна его проклятая сознательность прямо сейчас, когда повсюду смерть, и ты не знаешь, наступит ли завтра? Жива ли Лида Разина? Увидятся ли они когда-нибудь? А жизнь пролетает, и сердце щемит ежедневно.

Вошла старуха с веником и совком, стала подметать, хотя в избе было чисто. Она намеренно повернулась к ним спиной, упорно действовала на нервы.

Настя улыбнулась с какой-то неясной скорбью, погладила Шубина по руке. Ему стало совсем неловко. Он пробормотал, что, может быть, еще вернется, должен бежать, завтра снова в строй, поднялся и заспешил к выходу, но просто не мог не обернуться. Девушка смотрела на него с щемящей тоской, да и у него было пакостно на душе.

В избе на западной окраине было тихо как на заброшенном погосте. На столе валялась газета «Красная Звезда» четырехдневной давности, стояли пустые алюминиевые кружки. Доблестные разведчики спали беспробудным сном. Временами вздрагивала земля, где-то выли мины и падали снаряды, но это никому не мешало. Выражение «пушка не разбудит» обрело буквальное значение. Бойцы спали на койках, на лавках, составленных вплотную, на полу, подложив под себя все, что нашлось в избе.

Краев забрался на русскую печь. С верхотуры торчали ноги в валенках.

Глеб побродил по храпящему царству, вышел на крыльцо, закурил. К нему подошел часовой, красноармеец Каратаев, которому выпало дежурить первому.

– Погуляли, товарищ лейтенант? Все хорошо? – Темные глаза смотрели с хитринкой из-под спутанных бровей.

– Все хорошо после войны будет, Каратаев. А пока терпимо. Есть новости?

– Посыльный прибегал от комполка, – не без удовольствия проговорил боец. – Думали, в бой зовут, а все наоборот. Можем отдыхать до утра. В восемь ноль-ноль должны стоять как влитые перед ясными очами командира полка. Что-то не ладится с наступлением, буксуют наши, но, может, ночью еще чуток продвинутся. Так что все спокойно, товарищ лейтенант, можно спать.

До ночи оставалось несколько часов. Уже стемнело, люди начали просыпаться. Зевающий Иванчин сменил часового. Асташкин потащился на колодец за водой. Печь топилась, и дрова в поленнице еще не иссякли. Люди курили, жевали паек, пили жидкий чай, когда вскипела вода. Потом они опять разбрелись по спальным местам. Когда еще удастся так отдохнуть?

– Ложитесь на кровать, товарищ лейтенант, – сказал хитроватый шатен Бердыш. – Я уже три часа на ней сплю, все кости отдавил. Пружины жесткие, сетка как каменная. А мне на пост скоро.

– Это ты мне сейчас одолжение делаешь? – под смех товарищей спросил Шубин. – Спасибо, Бердыш. На тебе, боже, что нам негоже. Ты сам не с Дерибасовской, случайно?

– С Николаева, – ответил боец. – Это там же, рядом. Так не в обиду же, товарищ лейтенант. Вдруг вам понравится? А Толик Иванчин с поста вернется, так он не барин, может и пешком постоять.

Кровать действительно оказалась не лучшим подарком. Ее хозяева, местные пенсионеры, наверняка знали толк в ортопедии.

Глеб спал какое-то время, потом очнулся. Ныла спина, затекли конечности. Комом в горле встала тоска.

Лейтенант сполз с кровати, пристроился у печи, подбросил в нее дров, потом в лунном свете, струящемся из окна, взглянул на циферблат наручных часов. Всего-то половина первого.

Изба ходила ходуном от богатырского храпа. Подрагивали копеечные тарелочки в древнем серванте.

Душа Глеба маялась, он курил у скрипучей форточки. Что-то тянуло его, мотало нервы. Грустное лицо Насти стояло перед глазами.

Глеб оделся, взял автомат, вышел на крыльцо, снова закурил, набирался храбрости.

Неподалеку мялся Косаренко.

– В путь-дорогу, товарищ лейтенант? На перекур могли бы и без автомата выйти.

Какие же мы наблюдательные!

Шубин прислушался. Где-то недалеко надоедливо тявкала собака. Работали автомобильные моторы в окрестностях госпиталя. На западе рвались снаряды, но интенсивность обстрела была крайне низкой, наступление явно выдыхалось.

– Отлучусь, – заявил Шубин. – Случится что-то важное, я в крайней избе на восточной околице. Белые наличники, три березы в палисаднике. Но это на крайний случай.

Он фактически бежал, ноги не могли идти спокойно, отмахивался от бдительных часовых, называл себя. Голова вспотела под шапкой, сердце выскакивало из груди.

Глеб подошел к избе и тут же отпрянул от окна, задернутого занавеской. Из-за него доносился залихватский храп. Он не сразу сообразил, что это баба Дуня. Ей бы Соловьем-разбойником работать на развилках проселочных дорог.

Перед другим окном высился гигантский сугроб, надежно охранял женскую честь. Но Шубин не привык отступать. Он лез через снежную массу, разбрасывал ее руками, насилу пробился к окну, перевел дыхание, постучал.

Занавеска откинулась практически сразу. Видимо, девушка услышала подозрительную возню за окном. Ее глаза блестели. Она схватила его за ворот, перевалила в комнату. Оба упали под окном, возились, сдавленно смеялись. Самое опасное – если проснется бабка. Настя первой поднялась, закрыла окно и приложила палец к губам.

– Шубин, ты с ума сошел! – Она задыхалась от волнения, прижималась к нему, и он ее не отталкивал.

Женщина дрожала в его руках, дышала с надрывом. Это было форменное безумие.

Он тоже не мог говорить. Что-то запретное, очень сладкое накрыло его с головой, отключило ум и совесть. В горле у Глеба перехватило, он бормотал что-то бессвязное, жалкое. Лунный свет озарял людей, прижавшихся друг к другу. Они отступили от окна, попятились к кровати. Шубин пристроил на пол автомат, стаскивал с себя полушубок, обмундирование.

Настя помогала раздеться, но лучше бы не делала этого, только мешалась. Она стащила через голову свою гимнастерку, путалась в галифе, в мужском нательном белье, потом целовала его, не давала рот раскрыть, заводилась, стонала.

Шубин знал, что будет раскаиваться, но только не в эту минуту. Страсть накрыла его, отбросила все постороннее. Женщина нервно смеялась, всхлипывала, глотала слезы. Мол, как же долго ты шел к этому. Я так заждалась!..

Полчаса они не могли оторваться друг от друга. Забылась война, отступили моральные обязательства перед другими людьми. Девушка ластилась к нему, не могла нацеловаться, прижималась так, словно срастись с ним хотела.

– Глебушка, спасибо тебе, – прошептала Настя. – Почему же я так тебя люблю? А ты молчи. – Она зажала ему рот ладонью. – Если скажешь что-то похожее, значит, соврешь. Я же знаю. Лучше ничего не говори, дай счастье ощутить.

Он откинулся в изнеможении, сполз с кровати, стал судорожно искать папиросы. Глеб курил, пускал дым в потолок. Настя свернулась змейкой у него на груди, тихо посапывала.

– Грязный ты мой, – прошептала она, обняла его за шею, закрыла глаза от удовольствия, потом пришла в себя, села на кровати, откинула голову к стене, натянула на грудь одеяло.

Занавеску задергивать они не стали. Лунный свет блуждал по узкой комнате, озарял лица мерцающим светом.

– Не верится, товарищ лейтенант. – Девушка тихо засмеялась. – Вот ты и снизошел до меня. Согласись, это было больше, чем просто хорошо.

– Никогда такого не было, – признался Глеб. – Не знаю, что и сказать, Настя.

– Только не уходи, ладно? – заволновалась девушка. – А то начнешь сейчас собираться, скажешь, что на службу пора, а я такого не вынесу. Нехорошо мне, Глеб. Вообразила себе, что если расстанемся прямо сейчас, то уже никогда не увидимся.

– Увидимся, – не очень уверенно проговорил Глеб. – Непременно встретимся. Нас не убьют. Не уйду, не бойся. До утра мы можем быть вместе.

– Вот и здорово, Глебушка. Спать сегодня не будем. Да шучу я, не пугайся, понимаю, что завтра снова на службу, ты должен отдохнуть. Давай еще обнимемся. Иди ко мне.

Он не ожидал столь бурной страсти. Русские женщины обычно сдержанные, любить умеют, но делают это как-то по-своему, не выходя за пределы. Настя же была этой ночью страстной любовницей, не могла оторваться от него.

Она и утром, когда проснулись, вцепилась в него, бормотала «не пущу», дрожала. Он мог позволить себе немного полениться, время терпело. Посыльный в дверь не стучал, все было спокойно. Канонада уши не раздражала. Паника в душе не успела разгореться. Дезертиром его не объявят, парни знают, где он. Глеб откинулся на подушку, утер со лба холодный пот.

Заскрипела кровать в соседней комнате, зашлепали ноги по полу. Настя ахнула, выскользнула из-под одеяла, добежала до двери, закрыла ее на крючок.

«Ночью надо было запираться», – подумал Глеб.

Быстрые движения были девушке противопоказаны. Она зашаталась, глупая улыбка расцветила заспанную мордашку. Шубин тихо ахнул, бросился к ней, довел до кровати. Они лежали и молчали. По дому шаталась злая старуха, что-то ворчала себе под нос. Бренчали тазики.

Потом она ушла во двор, Настя расслабилась и прошептала:

– Потрясающе! Немцев в разведке не боялась, особистам грубила, особенно одному из них, собравшемуся лишить меня непорочности, а какую-то старуху испугалась. Вот она, магическая сила русских сказок.

– Милая, мне надо идти. – Шубин ласково погладил ее по голове.

– Нет! – Настя побледнела. – Глеб, умоляю, еще немножко. Возьми меня с собой, уговори начальство. Сам знаешь, что от меня будет только польза. Если умереть придется, так вместе. Или только я, а ты живой останешься. Правда, Глеб. Хочешь, я побуду твоим ангелом-хранителем? – Девушка положила подбородок ему на грудь, посмотрела на него ясными глазами.

Он мог убеждать, возражать или молчать. Сама поймет, дело нехитрое.

Настя все поняла, трагично вздохнула. Когда он открыл окно, она просто прижалась к нему, молчала, а потом смотрела, как Глеб брел по пояс в снегу и пропал за углом.

Странно, но он не чувствовал угрызений совести. Возможно, они появятся через какое-то время.

Глава 5

Наступление выдохлось, советские войска встали в четырнадцати километрах от Волоколамска и дальше не продвинулись ни на шаг. Германская армия была побита, сократилась, но все еще оставалась грозной силой, способной на самые неприятные сюрпризы. Наши батальоны ушли за мост и сутки бились в полях и перелесках, тщась расширить плацдарм. Танки нарвались на минное поле и отошли.

Красноармейцы рыли землянки, блиндажи, соединяли их ходами сообщений. Ходили слухи, что на данном рубеже придется задержаться. Поэтому позиции бойцы оборудовали основательно, утепляли землянки. Возгласами одобрения были встречены грузовики с новенькими буржуйками, самой ходовой продукцией нескольких московских заводов.

Мост, отбитый Шубиным, остался в советском тылу.

Немецкий грузовичок разведчики перекрасили, нарисовали красные звезды на бортах, так, для самых бестолковых. Машина весело бежала по накату. Бойцы, вытянув шеи, провожали глазами место недавнего боя.

Передний край начинался в трех километрах от моста. Вились траншеи, выделялись бугорки землянок и блиндажей. Открытые участки простреливались.

Сил для наступления у немцев не хватало, но боеприпасы у них имелись. Мины и снаряды противник изводил с ожесточением, мстя за свои неудачи в зимней кампании. Как минимум дважды в сутки наши позиции подвергались жестоким обстрелам. Советская сторона отвечала на это тем же.

К моменту прибытия Шубина подготовка позиций близилась к завершению. Мелькали лопаты на опушке. Бойцы работали ломами и мотыгами, выносили из леса срубленные деревья, распиливали их на бревна. Когда начинался обстрел, они бросали дела, укрывались в наспех вырытых траншеях. Немцы забрасывали наши позиции минами. Из дальних лесов били их тяжелые орудия. Однако попыток продвинуться не предпринимала ни одна сторона.

Немецкая бомбардировочная авиация попыталась зайти на цели. Но господство в воздухе фашисты утратили, прикрывать самолеты им было нечем. Навстречу противнику вышло звено истребителей. «Юнкерсы» вывалили бомбовый запас на подступах к позиции и спешно ретировались. Одну из машин советским летчикам удалось подбить. Она красиво падала в далекий лес, волоча за собой шлейф дыма. Красноармейцы кричали пилотам, опускающимся на парашютах, все, что о них думали.

Однако второй воздушный налет оказался чуть более удачным. Бомбежка нанесла некоторый урон переднему краю. Ударная волна снесла брустверы. Погибли и получили ранения несколько солдат.

Разведчики в этот момент находились на переднем крае, осматривали в бинокли позиции врага. Братьев Ваниных засыпало землей. Товарищи откопали их, принялись трясти. Парни зачумленно моргали, а потом одновременно пришли в себя, стали обкладывать фашистов отборной руганью.

Других источников беспокойства пока не было. Однако обстрел мог начаться в любой момент.

– Лупят как проклятые! – заявил Леха Карабаш, вытряхивая из-за ворота глину. – Медом им тут намазано или как? В чем дело, товарищ лейтенант?

– Фрицы решили, что на этом участке мы готовимся наступать, – ответил Шубин.

– А это так?

– Сомневаюсь. Но им же не докажешь, пока не перейдешь в наступление на другом участке.

До Нового года осталось четыре дня. Каждый втайне надеялся на то, что доживет до него. Враг от Москвы отброшен, угроза снята. Дайте, товарищи командиры, людям спокойно отметить праздник, а потом и ведите в наступление. К тому же о его подготовке пока ничего не говорило. Сил было мало, подкрепления не подходили, нездоровая суета в штабах не отмечалась.

Бойцы срезали в лесу маленькие елочки, волокли их на позиции, ставили их в низинах и перелесках, украшали фигурками из продуктовых оберток, стреляными гильзами, сломанными зажигалками. В ротах уже назначали Дедов Морозов, кто-то на полном серьезе предлагал пригласить девчонок из окрестных деревень на роль Снегурочек. Выпить бойцы, конечно, тоже планировали, хотели посидеть у костра, погорланить песни советских композиторов.

Новый год в стране разрешили отмечать только в тридцать пятом году. Вновь, как и прежде, появились елочка, хороводы, был придуман Дед Мороз. Снегурочку на самом верху одобрили в тридцать седьмом. Советская ребятня была в восторге. Взрослые тоже радовались. Стране решительно не хватало праздников, чтобы все в едином порыве, под звон бокалов, под сердечные поздравления руководителей партии и правительства. Рождество было отменено в двадцать девятом как чуждый буржуазный праздник. А теперь, как ни крути, возвращалось большинство его атрибутов, хотя под другой вывеской.

На советский Новый год немцам было глубоко плевать. 25 декабря они отметили католическое Рождество и в этот день практически не расходовали боеприпасы, а потом опять увлеклись обстрелами. 27 декабря их интенсивность стала наивысшей.

Разведчики сидели в траншее, когда прилетели первые снаряды. Сперва они взрывались за передним краем, потом – все ближе к позициям.

– Снова сказка про белого бычка, – пробормотал, сплюнув сквозь зубы, Косаренко. – Помолимся, братцы-товарищи, отведем беду?

В этот день рвались снаряды крупного калибра.

– С козырей пошли фрицы, – пошутил какой-то остряк.

В траншею спрыгнул посыльный из штаба старший сержант Ратников, отряхнулся, козырнул, присел на корточки и заявил:

– Вас к майору Суслову, товарищ лейтенант.

– Серьезно? В такую непогоду?

Разведчики нервно засмеялись. Они сидели, прижавшись к стене траншеи, ежились, когда вздрагивала земля.

– Так получилось, – сказал посыльный. – В тот момент, когда он вас вызвал, непогода еще не разгулялась. Что мне ответить командиру полка, товарищ лейтенант? Вы соизволите перенести визит? – Сержант замолчал, оскалился и побежал обратно.

На этот раз он предпочел длинную дорогу по запутанным ходам сообщений. Парень был опытный, догадывался, чем чревата беспечность.

Вызов к начальству игнорировать не стоило. Шубин крикнул Левитину, чтобы тот исполнял его обязанности, и припустил за гонцом.

Вскоре он пригнулся, пролез в командирский блиндаж, отдал честь. Два офицера оторвались от карты, подняли глаза, воспаленные от недосыпания. Сердце у Шубина екнуло. Помимо Суслова в блиндаже присутствовал заместитель начальника разведки дивизии майор Измайлов.

– Испугался, лейтенант? – осведомился тот и усмехнулся. – Не бойся, проходи. Есть работа для тебя.

– По поводу Амосова, товарищ майор? – осведомился Глеб. – Не поймали еще предателя?

– Не поймали, – ответил Измайлов и поморщился. – Как сквозь землю провалился. Ты, между прочим, тоже приложил к этому руку. Ладно, не обижайся. Возможно, он и тот тип из абвера до сих пор в Волоколамске отсиживаются. Или разделились, поодиночке к своим выбирались. Но это вряд ли. У Хансена был приказ ни на минуту не оставлять Амосова. Наши специальные подразделения ищут их.

– Найдут, товарищ майор. Обязательно найдут. Это дело времени.

– Предлагаешь ждать до сорок третьего года? – спросил Измайлов и усмехнулся. – Согласно прогнозам некоторых военных аналитиков, именно в этом году закончится война. Поздно будет, успеет натворить дел. Ладно, разберемся с предателем. Ты здесь по другому поводу. Разрешишь, Федор Панкратович?

– Конечно, товарищ майор, это ваше поле деятельности, – сказал командир полка и пожал плечами. – Только учтите, что у Шубина в строю чуть более десятка бойцов осталось.

– Этого хватит, – заявил Измайлов. – Подтягивайся к карте, лейтенант.

Неподалеку прогремел взрыв. С потолка на карту осыпалась глина. Командир полка поморщился.

Измайлов невозмутимо смел мусор ладонью и проговорил:

– Что-то фрицы сегодня распоясались. Озвучиваю вводную, Шубин. Стоять нам в этой местности, похоже, долго. Недели две проторчим тут, это минимум. При худшем раскладе – больше. Пока подкрепления подтянутся, вечность пройдет. Противник тоже не будет сидеть без дела. Такое положение на всем протяжении Западного фронта. Руководство приказало нам установить связь с партизанами. Территории западнее Волоколамска, Зубцовский и Ржевский районы немцы забрали еще в октябре. Теперь они наводят там свои порядки, терроризируют население. В городах и поселках действует новая власть, подняли головы мерзавцы всех мастей. Они служат в полиции, работают в местных администрациях. Партизанское движение есть, но вялое и слабо организованное. Отряды не объединяются друг с другом и не имеют постоянной связи с центром. Руководство требует координировать их действия. Главная цель на нашем направлении – село Бурмиха, крупный транспортный узел. Здесь проходит железная дорога, расположены важная станция и крупное складское хозяйство. В районе сходятся несколько автомобильных трасс. – Измайлов ткнул карандашом в точку на карте, расположенную в пятнадцати верстах западнее занимаемого рубежа. – Инфраструктуру немцы используют, насколько это возможно. Постоянно разгружаются эшелоны, со складов осуществляются поставки в соседние части. Главный арсенал находится на улице Часовой. Это северная часть поселка. Местность вокруг городка сложная, лесистая, холмы, овраги. Вокруг Бурмихи рассыпаны два десятка деревень. Вот здесь, в лесах восточнее села, действует крупный партизанский отряд. Командир – товарищ Разжигаев Прокопий Тарасович, бывший второй секретарь Зубцовского района. Человек проверенный, надежный, наш до мозга костей. До войны я знал его лично. Мы встречались, когда в районе сооружались запасные укрепленные позиции и командные пункты. Отряд довольно крупный. У Прокопия Тарасовича семьдесят штыков. По крайней мере, так было две недели назад, когда он последний раз выходил на связь. Дальнейшая судьба партизан нам неизвестна. Мы надеемся, что отряд продолжает борьбу, а молчание обусловлено поломкой единственной рации, которая там есть.

– Семьдесят штыков, это крупный отряд? – спросил Глеб.

– А ты полагаешь, что в лесах спряталась армия? – резко проговорил майор. – Еще раз повторю, движение разобщено, хромает дисциплина, люди слабо мотивированы. Это гражданская публика с разным уровнем ответственности. Многие даже в армии не служили. В деревнях сильны антисоветские настроения, как ни грустно это признать. Фашистские пропагандисты грамотно муссируют тему партийных ошибок, допущенных в тридцатые годы. Они были, спору нет, и наше руководство это самокритично признает. Многие идут в полицаи из-за страха, кого-то раскулачили, у кого-то родственники состояли в антисоветских группах и участвовали в заговорах. Собрать людей под своим началом, сплотить их вокруг себя в условиях постоянной смертельной опасности не так-то просто, лейтенант. Твоя задача – добраться до этих лесов, установить связь с товарищем Разжигаевым, снабдить его хорошей рацией. Нас интересует Бурмиха. Необходимо собрать сведения о деятельности транспортного узла, выяснить, какое количество войск через него проходит, куда направляются подкрепления, количество живой силы, вооружения. Давненько мы не слышали, чтобы партизаны в этом районе пускали под откос воинские эшелоны. Цель товарища Разжигаева, а значит, и твоя, товарищ Шубин – пакгаузы на станции и арсенал на улице Часовой. В идеале все это хозяйство должно быть уничтожено. Плюс пара диверсий на объектах инфраструктуры и штаб моторизованной дивизии, находящийся на улице Кавалерийской. Это как максимум. Как минимум – установление связи с партизанами, сбор сведений и суматоха во вражеском тылу. Земля должна гореть у оккупантов под ногами. К моменту нашего наступления в их тылу должен царить хаос, транспортные цепочки должны быть разорваны, а подвоз боеприпасов – нарушен. Совместная деятельность твоих людей с партизанами горячо приветствуется. Тебе предоставлена относительная самостоятельность. Ты понимаешь, о чем речь?

– В общих чертах, товарищ майор. Как я должен связаться с руководством партизанского отряда?

– Мы не знаем, что у них произошло за последние четырнадцать дней. Возможно, отряда уже нет. Но будем надеяться, что есть. Доберешься, доложишь, потом решим, какой стратегии тебе придерживаться. Деревня Худяково вот здесь, между лесистыми холмами. Вокруг нее раскинулся Таменский бор, в глубине которого расположена база товарища Разжигаева. До Бурмихи по прямой километров шесть. Вторая изба к западу от деревенского медпункта, во дворе уродливая рябина. Связного зовут Порфирий Савельевич. Раньше он работал завскладом в колхозе, подозрений у немцев вроде бы не вызывает. Пароль: «Вам привет от старосты Купрейко». Отзыв: «Низкий поклон Павлу Никодимовичу». Старосты Купрейко, если что, в природе не существует. Человеку, давшему правильный ответ, можно доверять. Прибудет партизан из леса и сопроводит вас на базу.

– Понятно, товарищ майор. Я все запомнил.

– Готовьте людей, Шубин. Рейд на неделю. Надеюсь, этого времени вам хватит на все. Возьмите у связистов рацию, сухой паек берите на двое суток. Выйдете к партизанам, встанете у них на довольствие.

Снова вздрогнула земля. Артобстрел вроде бы начал утихать и вдруг разгорелся с новой силой. Посыпалась глина с потолка, от взрывов снарядов зазвенело в ушах. На улице кто-то истошно закричал, видимо, был ранен.

Комполка Суслов чуть побледнел, сглотнул, но не поменялся в лице. Майор Измайлов снова смел мусор с карты, с досадой покачал головой. Мол, эти артобстрелы так мешают!

Снова раздался грохот, пошатнулся блиндаж, заскрипели бревна, и из щелей стала лепешками вываливаться земля.

«Сейчас шарахнет по крыше!» – со страхом подумал Шубин и, наверное, поменялся в лице, как-то выдал свой испуг.

Майор Измайлов поднял голову, усмехнулся и сказал:

– Спокойно, лейтенант, обстрел скоро закончится. А вы молодец, умеете держаться, когда страшно. На чем мы остановились? Рекомендую взять всех своих людей. В лесах они вам понадобятся. Пойдете здесь, на стыке моторизованных батальонов противника. Наши артиллеристы отвлекут внимание немцев, и вы этим воспользуетесь. Выступите в полночь. Утром будете на месте. В течение дня ждем от вас радиограмму. Все понятно? Хотелось бы еще сказать несколько слов про нашего общего знакомого. Я имею в виду Амосова. Невелик шанс, что ваши дорожки пересекутся, но чем черт не шутит…

Снаряд упал практически на блиндаж! Взрыв яростно ударил по ушам, дрогнула земля под ногами. Ударная волна вдавила внутрь стену.

В последний момент мелькнуло окровавленное лицо комполка Суслова. Его буквально раздавил рухнувший потолок. Майор Измайлов куда-то отлетел вместе со столом и картой. Ломались бревна, сыпалась земля как из ковша экскаватора!

Отвалившееся бревно ударило по голове лейтенанта, повалило его на колени. Он машинально прижался к осыпавшейся стене, закрыл пострадавший затылок руками. Боль была адская. Сознание Глеба помутилось. Он ждал второго удара, который сплющил бы его, прибил к земле, похоронил. Над головой у него что-то ломалось, перекрестились огрызки наката, создали худой полог. Только это, надо полагать, и спасло Шубина от смерти. Все рушилось, трещало, где-то неподалеку кричали люди.

На него обильно сыпалась земля, перемешанная с камнями. Он повалился лицом вниз, но как-то подтянул под себя колено, яростно работал руками, отгребал землю. Глеб должен был проделать отдушину, чтобы не задохнуться в этой могиле.

Глеб потерял сознание. В какой-то момент отдушина закупорилась, прекратилось поступление кислорода. Но обстрел прекратился, красноармейцы уже работали.

– Здесь комполка! – орал кто-то страшным голосом. – Братцы, откапывайте!

– И наш командир лейтенант Шубин был здесь! – выкрикнул подбежавший разведчик. – Его майор Суслов вызвал! Ребята, кто-нибудь видел Шубина?

Навалились все разом, хрипели, матюгались, растаскивая тяжелые бревна.

– Здесь он! – возбужденно заорал красноармеец Каратаев. – Живой! Сейчас вытащим его.

Бойцы схватили лейтенанта за шиворот, трясли его.

Мозги Глеба еще не омертвели без подачи кислорода. Он пришел в себя, кашлял, задыхался, схватился за горло. Глаза лейтенанта чуть не выскочили из орбит. Бойцы хлопали его по спине, били по щекам, потом схватили под локти, поволокли из груды древесины, перемешанной с глиной. Он скорчился и пытался хоть как-то оценить эти события.

Сам Шубин не особо пострадал. Он получил, несколько ушибов, уж как-нибудь переживет такую беду.

Обстрел завершился. Погибло много людей. Из соседних траншей красноармейцы вытаскивали мертвые тела.

Голова Шубина вернулась на место. Он бросился к остаткам блиндажа. Бойцы как раз выносили офицеров в траншею.

Комполка Суслов погиб, был какой-то тряпичный, ни на что не реагировал. Кровь залила его голову.

Майор Измайлов получил проникающее ранение в область живота и переломы ребер. Он находился в сознании, когда красноармейцы укладывали его на носилки, смотрел на мир широко открытыми мутными глазами. Прогнозы были неутешительные. Сомнительно, чтобы после такого кто-то смог бы встать на ноги. Майор тяжело дышал, пытался приподняться. Из его рта вытекала кровавая пена. Санитары бинтовали грудь, чтобы хоть как-то остановить кровотечение.

– Шубин, ты цел. – Майор схватил лейтенанта за рукав и продолжил невнятно, заговариваясь: – Такая вот незадача у нас сегодня. Хорошо, что ты в порядке. Выполняй поставленную задачу, Шубин. Откладывать нельзя, немцы могут накопить силы. Не смотри на меня с такой жалостью, думай теперь своей головой, сегодня же ночью отправляйся к немцам в тыл. Рацию не забудь! Ты понял меня, Шубин?

Майор терял сознание, глаза его мутнели, он откинул голову, кровь потекла горлом. Санитары подхватили носилки, поволокли раненого в медсанбат.

У Шубина кружилась голова, он держался за бруствер, куда-то ковылял. Потом ноги у него перепутались, он присел, перевел дыхание.

К нему подбежал красноармеец Карабаш, пристроился рядом и спросил:

– С вами все в порядке, товарищ лейтенант? – Голос бойца подрагивал, срывался на высокие ноты. – Вам нужно в медсанчасть, да?

– Со мной все хорошо, просто голова кружится. Сейчас пройдет. Плечо подставь, обопрусь на тебя.

– Беда у нас, товарищ лейтенант, – пробормотал красноармеец как молящийся поп. – Снаряд попал в траншею, где наш взвод укрылся. Мы сразу-то не заметили. Народ кричал, что блиндаж комполка завалило, все туда побежали, а потом, когда вернулись…

Над обстрелянными позициями клубился сизый дым. Чадила подбитая полуторка в овраге. В машине в момент попадания никого не было. Дымилась рощица на склоне, ветер нес от нее гарь.

Из соседнего леска доносились злые выкрики. Вражеская мина раскурочила орудие, и только чудом не детонировал боекомплект.

– В землю зарывайте снарядные ящики! – разорялся молодой лейтенант-артиллерист. – Так хоть какой-то шанс у вас будет!

– Товарищ лейтенант, вы что такое говорите? А вы сами не пробовали эту землю долбить? – ответил на это его подчиненный.

В траншее все было печально. Получил тяжелое ранение в грудь красноармеец Асташкин. Он был без сознания, но вроде дышал. Санитар с сумкой на боку проводил перевязку.

Та же мина сразила сержанта Левитина. Похоже, она взорвалась аккурат между ними. Приводить его в чувство было бесполезно, слишком много досталось парню. Весь его бок был залит кровью, выдрана овчина из полушубка. В последний момент перед смертью сержант испытывал сильную боль. Она осталась на искореженном лице.

Шубин отвернулся, закурил и сразу выбросил папиросу. Рвотный спазм скрутил его горло. Но ему сразу стало легче, вернулось зрение в полном объеме, отчаяние в душе вытеснила злость.

Непонятно откуда взялась Настя в расстегнутом полушубке, без шапки. Она испустила облегченный стон и бросилась ему на шею, игнорируя нормы приличия, не нужные совершенно никому.

Разведчики смущенно отворачивались. Молодой Краев украдкой подглядывал, завидовал.

Настя плакала, что-то бормотала, утирала слезы кулачками.

Обреченность стояла комом в горле Глеба.

«Сколько мне еще осталось? – подумал он. – День, два, может, неделя. Потом мертвое тело накроют брезентом, закопают вместе с другими в братской могиле, а штат подразделения укомплектуют новыми бойцами. Этот процесс будет идти до того дня, пока не переломится хребет у фашистской гадины. Много ли людей, встретивших в окопах утро двадцать второго июня, осталось в действующей армии? Практически никого, только редкие везунчики вроде меня. Но и мое везение когда-нибудь оборвется».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.