Александр Шуйский
Сказки и истории

© Шуйский Александр, текст

© ООО «Издательство АСТ»

Пражские сказки

Стража красного винограда

К черной арке ворот вел мост. Когда-то под ним, видимо, был ров вокруг городской стены, но теперь из пологого склона росли деревья, их золотые по осени листья щедро устилали мостовую. И остатки стены, и ворота густо заплетал виноград.

Сама арка давно уже не помнила ни запоров, ни решеток. Была она двойная, правильными одинаковыми полукругами на рядах массивных колон. Единственным отличием левой арки был знак – круг с перечеркнутым человечком. У правой, приcлонив табурет к полосатой будке, сидела художница. Во всяком случае, в руках у нее были кисти, тряпка и палитра. Завидев путника, она замахала тряпкой: иди, мол, справа, не видишь – знак висит.

Путешественник охотно пошел на приглашающий жест. Всех вещей при нем был только заплечный рюкзак, но куртка и обувь выдавали опытного пешехода, готового к любой погоде. Сейчас, по солнцепеку и штилю, капюшон куртки был откинут, а молния расстегнута. Из внутреннего кармана то и дело высовывалась усатая узкая морда и шевелила розовым носом.

– Привет, – сказал путешественник художнице.

– Привет-привет, – охотно отозвалась она. – Ты в город? Проходи здесь.

– Конечно. А почему там нельзя?

– Потому что там для трамваев.

Путешественник оглянулся. Никаких рельсов в проеме арки не наблюдалось. Он вопросительно глянул на художницу. У художницы было смуглое лицо и половинчатые волосы – видимо, не меньше года назад она их покрасила в рыжий цвет, а потом они отросли, так что рыжина поднималась только до висков, а дальше были черные корни. К тому же, черная часть волос была прямая, а рыжая – вилась мелким бесом. Глядя на его недоумение, художница расхохоталась, да так, что путешественник тоже не выдержал, и улыбнулся.

– Ну, раз ты в город, то плати за вход! – объявила она. – Тебя как зовут?

– Нас, – поправил путешественник и достал из кармана шиншиллу. – Путешественник Феликс.

Художница притихла и протянула руку к розовой мордочке. Шиншилл тут же спрятался – девушка оттирала кисти, и пальцы сильно пахли скипидаром.

– Так ты со зверем, – сказала она. – И кто из вас кто?

– А когда как, – ответил путешественник. – Мы на оба имени отзываемся.

– Ну, значит, сейчас Путешественник будешь ты, а Феликс – он, – быстро решила художница. – Потому что тогда платить за вход тебе, а ему пусть повезет.

– Ладно, – согласился Феликс и полез за кошельком. – Сколько стоит вход?

– Ты можешь отдать пригоршню своей крови, можешь отрезать и отдать волосы, – я это обычно девушкам предлагаю, но раз у тебя такой хвост, можно и так, – быстро перечислила художница. Помолчала секунду, глядя из-под черной челки, и добавила: – А можешь отдать за вход своего зверя. Или ничего не давать.

Феликс так и застыл с кошельком в руках.

– То есть как это?

– Вот так. Как решишь.

– А деньгами нельзя?

Художница закатила глаза к небу.

– Что, все спрашивают? – сочувственно поинтересовался Феликс.

– Нет, деньгами нельзя. Либо то, что твое, либо то, что считаешь своим, либо ничего.

– А если ничего, тогда что?

– Из ничего и будет ничего, – рассмеялась художница. – Входи за так, хорошая гостиница налево от Черного моста через площадь Мальтийцев. Располагайся.

Феликс внимательно оглядел девушку. Она, утратив к нему всякий интерес, вернулась к оттиранию кистей. Может, просто разыграла? Ни официальной таблички, определяющей размер платы за вход и даже вообще необходимость какой-либо платы, ни шлагбаума, ни вертушки. Только полосатая будка в торце ряда толстых колонн между двух арок.

«Разыграла», – окончательно решил Феликс, а вслух сказал:

– Ну, я пошел.

– Хорошо тебе тут погостить, – отозвалась художница как ни в чем не бывало.

Черный мост нашелся сразу – он был пешеходный и явно самый старый из тех пяти, что просматривались с горки от ворот. Рекомендованная гостиница называлась «Старый Рыцарь», на латунной доске у входа красовалось четыре звезды, и Феликс смутился. Не то чтобы у него не было денег, но тут наверняка захотят не меньше 70 евро за ночь, а он привык жить гораздо скромнее. Хотя, с другой стороны, туристический сезон давно прошел, почему бы не зайти и не спросить.

Едва он подошел к стойке, портье выложил перед ним ключ и подтолкнул регистрационную книгу.

– Здравствуйте ваш номер двадцать восемь распишитесь вот здесь, пожалуйста, – в одно слово выпалил он. И добавил уже не такой скороговоркой: – Завтрак с восьми до одиннадцати, бар, кофе и чай – круглосуточно. Если пробудете дольше трех дней, вам полагается от отеля бутылка вина с местных виноградников.

– Простите, – сказал Феликс, когда обрел голос, – но сколько стоит номер на одного?

– Триста евро за ночь или ничего, – без улыбки ответил портье. – Завтрак и напитки включены в стоимость.

– Триста или бесплатно? – на всякий случай переспросил Феликс. Портье кивнул. – У вас тут что, неделя карнавала?

– Да нет, у нас всегда так, – ответил портье. Посмотрел на гостя с сочувствием и предложил: – Если хотите, оставьте вещи, побродите по городу. Номер будет за вами до полуночи. Найдете что-нибудь другое – позвоните вот по этому телефону, отмените бронь и скажете, куда доставить вещи.

Феликс взял белую визитку с мальтийским крестом и пробормотал слова благодарности. Он обошел пешком полмира, бывал во множестве городов и гостиниц, но еще нигде ему не предлагали платить за привычные вещи втридорога или брать даром. Так или иначе, предложение погулять по городу налегке ни к чему его пока не обязывало, поэтому он оставил рюкзак в маленькой кладовой в фойе (там на стеллаже уже были чьи-то сумки и чемоданы), еще раз сказал «спасибо» и вышел.

Река делила город надвое, обычно это означало, что старая часть с непременной пешеходной зоной находится на одном берегу, а новый, современный город – на другом. Но здесь старый город был так велик, что раскинулся на оба берега. Крепостная стена, ворота и замок венчали вершину холма, с него узкие крутые улочки сбегались к Черному мосту, а за рекой снова расходились лабиринтом улиц и площадей. Дома стояли очень плотно друг к другу, жилая их часть начиналась со второго этажа, а цоколь занимали большие галереи, а то и просто арочные проемы, так что часто какая-нибудь боковая улочка начиналась прямо из-под дома, ныряя под анфилады арок. В галереях и дворах располагались сувенирные лавки и рестораны, от них тянуло запахом кофе, свежей выпечки и жареного на углях мяса, и Феликс подумал, что неплохо было бы что-нибудь съесть.

Он выбрал себе кафе поскромнее, уселся в углу и стал дожидаться меню. А, дождавшись, немедленно посмотрел на колонку цен. Еда стоила астрономических денег, но рядом с трехзначными цифрами везде имелась черточка-дробь, а после нее стоял ноль. Феликс пролистал все, вплоть до винной карты (в ней цифры были четырехзначные).

– Готовы сделать заказ? – поинтересовалась над ним девушка в форменном синем фартуке.

– Пожалуйста, кофе и яблочный штрудель, – сказал Феликс. – И, простите, что означает ноль после каждой цифры?

– Можете не платить, – отозвалась девушка.

– Совсем не платить? – уточнил Феликс.

– Конечно. На ваш выбор! Один кофе и один штрудель, верно?

– Да, спасибо.

Девушка ушла. Толстяк за соседним столиком, в белом льняном костюме и щегольской белой шляпе, внезапно подмигнул Феликсу так интимно, что тот поежился.

– Я говорю – первый день в городе, а? – пояснил толстяк.

– Да, – сказал Феликс.

– Халява! – радостно заявил толстяк, ничуть не заботясь о том, что его голос слышен на все кафе. – Тут всюду – халява! Не хочешь – не плати ни цента! Я тут уже неделю живу – и все бесплатно! На всю жизнь бы остался, да виза кончается.

– Спасибо, – сдержанно сказал Феликс. – Я уже понял, да.

– Ну и молодец! Не тушуйся, тут внатуре все задаром. Я первый день тоже стеснительный ходил, а потом – ничё, пообвыкся! Штаны еле сходятся!

С улицы раздался автомобильный гудок.

– О! – сказал толстяк. – Мое таксо приехало. Бывай!

Он подхватил свой плащ, протиснулся к выходу, скрежеща стульями, еще раз подмигнул Феликсу и скрылся за дверью. Девушка принесла чашку эспрессо, сливки, воду и сахар.

– Простите, – сказал Феликс, краснея. – А можно мне заплатить за что-нибудь одно? Потому что на все у меня просто не хватит денег.

– Конечно, – сказала девушка. – Платите, за что пожелаете. Только знаете, на вашем месте я бы все-таки поела. У нас прекрасные омлеты. Хотите?

– Хочу, – согласился Феликс. – Только штрудель тоже. Там орехи, а у меня – вот.

Он отогнул полу куртки и продемонстрировал шиншилла.

– Ой! – обрадовалась девушка. – Ну, орехов-то я ему принесу отдельно!

После сытного обеда шиншилл забрался в капюшон куртки и заснул, а Феликс снова отправился бродить по городу.

Несмотря на середину осени, город был полон туристов. Они толпились перед башней с огромными астрологическими часами, где каждый час над кругом зодиакального циферблата проходили апостолы, а смерть отрывисто звонила в колокольчик, – динь-динь, динь-динь, – пока всех не прогонял петушиный крик. Они заполняли переулки и площади, кафе и магазины. Феликс шел наугад, почти уверенный, что ходит по кругу, но как раз тогда, когда он ожидал снова увидеть перед собой башню с часами, переулок нырнул под низкую арку и вывел его на городской рынок.

Рынок занимал длинную и широкую по меркам старого города улицу. В два ряда стояли зеленые прилавки, на них чего только не было. Фрукты, конфеты, засахаренные орехи; куклы, магниты, керамические кружки с видами города; акварели в цветных паспарту, одинаковые до такой степени, что Феликс заподозрил качественную ксерокопию; мед, кожаные сумки, снова фрукты. И везде на вопрос «сколько» звучала одна и та же фраза: либо называлась несопоставимая с сувениром сумма, либо предлагали брать даром. Кто-то шарахался, кто-то пытался торговаться, кто-то просто глазел, ничего не покупая, а кто-то сгребал, не глядя, в сумку все, что попадалось на глаза. Проходя мимо супружеской пары, только что унесшей половину прилавка кукол и ажурных деревянных конструкций, Феликс услышал женский голос: «Все, больше никак. Двадцать килограмм на чемодан. Может, попробовать посылкой?» Муж молча сопел под тяжестью сумок.

Но были и те, кто платил. Они долго приценивались, выбирали из приглянувшихся вещиц одну, без которой уйти было уж совсем немыслимо, после чего выкладывали деньги и уносили коробку с тщательно упакованной безделушкой. Феликс следил за ними краем глаза. Один, обретя желаемое, внезапно пустился бежать, оглядываясь через плечо. Девочка-подросток, купившая стеклянного ангела, дошла до ближайшей лавочки, достала вещицу из коробки, посмотрела сквозь нее на свет – и вдруг запела по-немецки, высоким бесполым голосом, какой можно услышать только по большим праздникам в кафедральном соборе. Молодая пара, овладев миниатюрной моделью астрологических часов, ушли, тесно прижавшись к друг другу. Феликс проследил за ними до переулка. Завернув за угол, они раскрыли зонт, вместе взялись за ручку и не то убежали, не то улетели с такой скоростью, будто их подхватил ураган.

Феликс вернулся к рынку и купил себе хурмы. Один оранжевый плод обошелся ему по цене клубники в середине декабря, но он и не думал торговаться. Прямо у него за спиной оказался фонтанчик, Феликс вымыл свою добычу и съел ее в три укуса. Хурма была невероятно спелой и сладкой.

В конце одного из переулков прозвенел трамвай, Феликс умылся в фонтанчике и пошел на звук. Трамваев в городе было чуть ли не больше, чем машин, они разъезжали буквально повсюду, то и дело ныряя под низкие арки, проскальзывая под домами, как корабли под мостом. На каждой остановке имелась схема городского транспорта, по ней было так же просто рассчитать нужный маршрут, как по карте метро в каком-нибудь мегаполисе. Феликс долго рассматривал цветные линии, наконец выбрал трамвай, который, если верить схеме, шел через весь старый город, пересекая то один мост, то другой, а конечную остановку имел у замка на холме.

Не успел Феликс обернуться от схемы, как из-под очередной арки веселым дельфином вынырнул синий от рекламных картинок трамвай и встал на остановке, как раз четырнадцатый маршрут. Феликс вошел и немедленно столкнулся с кондуктором.

– Юридический факультет! – пробасил кондуктор. – Следующая остановка – Центральный вокзал. Желаете заплатить за проезд?

На Феликса уставились прозрачные серые глаза. На лбу у кондуктора было темное родимое пятно, а передвигался он немного скованно, каждый жест делая всем телом, Феликсу даже почудилось, что он слышит не то скрип, не то хруст.

– Да, – ответил он. – Сколько?

– Билет на сорок минут – десять евро, на два часа – двадцать, – ответил кондуктор. Голос у него был низкий гулкий, словно ветер дул сквозь горлышко кувшина. – Но можно не платить.

Феликс порылся в карманах и набрал как раз пять монет по два евро. На шее у кондуктора висела большая плоская жестянка с прорезью и сумка с билетами двух цветов. Он, как клешней, зажав синюю картонку между большим пальцем и краем ладони, выдал Феликсу билет, принял в плоскую горсть монеты и ловко высыпал их в жестянку. А потом, похрустывая при каждом шаге, направился к кабине вагоновожатого. Феликс переложил шиншилла из капюшона в карман, сел у окна и принялся глазеть на город. Трамвай мчался по улочкам, закладывая лихие виражи на поворотах, и Феликс не сразу заметил, что он не делает остановок, а в салоне, кроме него самого, никого нет. «Видимо, тут остановки по требованию», – подумал Феликс, и в тот же миг трамвай резко затормозил.

– Ваша остановка! – прогудел кондуктор.

– Но ведь сорок минут еще не прошло, – возразил Феликс.

– Билет действителен на все маршруты, – ответил кондуктор. – Еще полчаса. Но эта остановка – ваша.

Феликс кивнул и встал. Ему было даже интересно, куда это привез его синий трамвай. Он вышел, за спиной закрылись двери, трамвай тренькнул и сгинул за углом.

Никакой остановки здесь не было и быть не могло. На узкой улице умещалось только два ряда трамвайных рельс да кромка тротуара, где взрослый человек мог пройти чуть ли не боком, прижимаясь к сплошной стене. Стена тянулась справа и слева, без единого окна, с редкими ребрами контрфорсов. Такими стенами огораживались когда-то городские монастыри. Но со стороны тротуара в стене были ворота – кованые, ажурные, на тройных массивных петлях. Одна створка была открыта, а за воротами просматривался сад, так что Феликс, недолго думая, пошел по дорожке из мелкого белого гравия.

Дорожка упиралась в круглый лабиринт из живой изгороди. Вдоль боскетных кустов росли платаны, на них, несмотря на октябрь, еще были листья, зеленые, но уже сухие. Время от времени в сад залетал ветер, и тогда листья шуршали с таким звуком, будто кости стучали о кости. Шиншилл проснулся, вылез из кармана и забрался хозяину на плечо, забившись под волосы.

Феликс шел по кругу в зеленом лабиринте, время от времени узкий проход расширялся в круглую площадку, в центре которой стоял отдельный куст, подстриженный в виде сложной фигуры. Здесь были дамы в бальных платьях, кавалеры в пышных париках, зеленые львы, припавшие на передние лапы. Лабиринт, видимо, завивался по спирали, потому что ни одна фигура не повторялась дважды.

Внезапно кусты расступились, и Феликс оказался в розовом саду. На мгновение у него закружилась голова от сильного, густого запаха роз, заполнявших каждую пядь маленькой круглой площади. Солнце садилось, сад накрывала тень, но розы пахли так, будто вокруг стоял июльский полдень. Они росли кустами, они карабкались по решеткам и аркам, они обвивали деревянный павильон в центре площади. Вокруг не было ни души, только слышался птичий щебет да время от времени где-то рядом душераздирающе кричал павлин. Феликс, как зачарованный, шел среди роз.

В павильоне кто-то сидел. Грузная фигура, закутанная в темное бесформенное пальто или в шаль, было не разобрать. Феликс заметил ее слишком поздно, когда подошел уже почти к самым ступенькам. При его появлении фигура шевельнулась и превратилась в старуху. Седые вьющиеся пряди выбивались из-под ее платка, лицо цвета старого дерева покрывала сеть тех морщин, которые образуются только за долгую, очень долгую жизнь, полную звонкого смеха, поэтому когда ведьма махнула ему – подойди, мол, – Феликс улыбнулся и подошел. Когда она ему махала, у нее на запястье звякнул колокольчик.

– Леденцы! – сказала старуха. Глаза у нее были ясные и очень светлые, словно выгоревшее синее небо. – Леденцы на палочке. Возьмешь штучку?

Она и в самом деле сжимала в руке букет из цветных, как витражные стеклышки, леденцовых ключей. Они сияли, как драгоценные камни и пахли самым лучшим запахом детства – ванилью и жженым сахаром.

– Сколько же стоят ваши леденцы? – спросил Феликс, надеясь, что ему это по карману. Он даже уже выбрал себе один – ярко-рубиновый ключ, точную копию того, который был изображен на гербе города.

– Один поцелуй молодого принца, – рассмеялась старуха. – Или бери так.

Феликс остановился.

– Я не могу, – сказал он.

– Не можешь, так не можешь, – ответила старуха, будто согласилась – да, действительно, не можешь, что ж поделаешь. – Но тогда тебе нужно идти очень быстро. Через десять минут сад закрывается. А тебе еще через лабиринт. Знаешь, что? Если ты пойдешь вон по той аллее, – она махнула рукой с леденцами, – ты выйдешь ко вторым воротам, они гораздо ближе. Ну, беги!

Феликс почему-то послушно развернулся и побежал. Вслед ему раздался звон колокольчика – динь-динь, динь-динь, – и Феликс еще успел подумать, что он где-то уже слышал этот звук. Аллея провела его через все круги лабиринта насквозь и закончилась у небольшой калитки все в той же стене. Солнце село, на город быстро опускались сумерки, и когда Феликс оглянулся на сад, тот был уже неразличимой темной массой зелени. Феликс пошел вдоль стены, и шел до тех пор, пока в конце улицы не показались фонари. Он пошел на свет и оказался на большой площади, сразу за ней начинался мост, и Феликс сообразил, что вышел совсем близко от «Старого рыцаря». Шиншилл завозился у него на плече и осторожно укусил за мочку уха.

– Пойдем-ка, брат, в гостиницу, – сказал ему Феликс. – Интересный у нас с тобой получился день.

Утром, едва позавтракав, Феликс отправился на поиски вчерашнего сада. На стойке в фойе ему выдали карту. С одной стороны на ней был весь город, а на другой – укрупненный план старых районов. Водя пальцем по нарисованным улицам, Феликс пришел к выводу, что под сад с розами могут подходить по крайней мере три места. Все три зеленых пятна были расчерчены дорожками, но ни один из рисунков даже приблизительно не был похож на круглый лабиринт.

И тем не менее, стоило ему сойти с торной «туристической тропы» и свернуть к первой же глухой стене, как он нашел едва заметную калитку, а за ней – сад с лабиринтом. Как и вчера, в саду никого не было, но, с другой стороны, не знай Феликс, что калитка открыта, а за ней – городской сад, он бы, наверное, прошел мимо низкой деревянной дверцы.

Уже вступив в лабиринт, Феликс увидел, что за ночь сад изменился. Кусты казались ниже, вчерашние площадки заполняли геометрические фигуры из живой изгороди, любопытные, но не более того. Ничего общего с королевским двором, встретившим его на закате. Розарий, хоть и цвел поздними осенними розами, но тоже был гораздо меньше и беднее. Никакого павильона посреди него и в помине не было.

Феликс обошел розарий, присел на скамейку, разложил карту и прикинул кратчайший маршрут до ворот на холме. По всему выходило, что либо над ним шутил весь город, либо художница и не думала его разыгрывать. Оставалось надеяться, что она сидит у полосатой будки каждый день, а не оказалась там случайно.

Художница действительно сидела у полосатой будки и деловито смешивала оттенки красного на огромной деревянной палитре. Она явно пыталась добиться яркого, сочного цвета и результат ее явно не устраивал, потому что она все давила и давила на тюбик с кармином, постоянно подмешивая его к общему тону и озабоченно цокая языком.

Завидев Феликса, она замахала ему, как старому приятелю.

– Эй, Путешественник и Феликс!

– Здравствуй, – сказал Феликс, подойдя поближе. – Что ты делаешь?

– Пытаюсь подобрать цвет для винограда. Он должен быть красный, а не серо-буро-малиновое черт-те что.

– Я тут бродил по городу, – осторожно сказал Феликс. – И, знаешь, все предлагают либо брать так, либо назначают очень высокую цену. Даже слишком высокую. Вот как ты мне сказала, когда я спросил, сколько стоит вход, помнишь?

– Конечно, помню.

– Но почему еда и сувениры – за деньги, а вход – за кровь или волосы?

– Потому что сувениры – это просто сувениры. А за еду и ночлег как-то нечестно кровь требовать, правда? Но все настоящее имеет свою цену, и это – не деньги, иначе какое же оно настоящее.

– Значит, пока я за что-то не заплачу, оно не настоящее? – рассмеялся Феликс. – И город тоже?

– Ну, скажем так, настоящее – это настоящее. Настоящий город немножко отличается от просто города. – Она прищурилась и с удовольствием добавила: – Совсем немножко. Есть то, что есть, и есть то, что есть на самом деле. Чувствуешь разницу?

– Не очень, – признался Феликс.

– Ну, может, еще почувствуешь.

Феликс замялся.

– Слушай, а вот если бы я согласился заплатить за вход, то, ну, скажем, на что вот тебе моя кровь?

– Виноград покрашу, – ответила художница и мотнула головой в сторону густых плетей на стене. – Подмешаю к этому убожеству и покрашу наконец. Октябрь заканчивается, а он все зеленый.

Феликс вдруг разозлился.

– Я серьезно спрашиваю. Если бы я знал, что…

– Что твоя кровь пойдет в фонд страдающих детей Африки, то немедленно выдал бы мне два литра? – ехидно поинтересовалась художница. – Ты вот что. Если хочешь не спросить, а услышать какой-то конкретный ответ, ты меня, пожалуйста, предупреди. Так и говори: хочу знать, что моя жертва послужит благородным и гуманным целям. Я что-нибудь придумаю.

– И все равно покрасишь виноград? – рассмеялся Феликс.

– Как получится. Это ведь будет не совсем плата за вход. Ну то есть что-то и пойдет на дело, но большая часть пропадет на вранье. На вранье вообще много уходит, так что я стараюсь не врать по возможности.

Сзади послышался звон, и Феликс обернулся.

К левой арке подъехал трамвай. Художница тут же бросила палитру, вскочила на ноги и побежала к передней двери. Трамвай снова оглушительно зазвенел, и о чем привратница говорила с вожатым, Феликс не расслышал, да и не старался.

Он решительно направился к вагону и заглянул ему под колеса. Колеса стояли на рельсах. Феликс дошел до конца вагона, разбрасывая листву – под трамваем виднелась блестящая, накатанная колея. Она продолжалась еще какое-то время после вагона, а потом исчезала, сливаясь с узором на темной брусчатке. Узор изображал две стежки, выложенные белыми камнями, как раз по ширине рельсов, так что невозможно было различить, где кончается камень и начинается металл. Трамвай прозвенел еще раз, вздрогнул, закрыл двери и уехал в арку ворот. Порыв ветра взбил листву под ногами, сверху свалился целый ворох свежих золотых листьев, перемешался со старыми в маленьком вихре. Когда все улеглось, Феликс снова раскидал листья. Никаких рельсов не было, только мостовая из черных и белых каменных квадратиков. Феликс распрямился. Рядом, засунув руки в карманы короткой курточки, стояла художница.

– А с трамваев ты тоже берешь плату за вход? – спросил Феликс.

– Конечно, – ответила та. – Но у тебя этого нет.

Она с интересом посмотрела на него, а потом спросила:

– Что, ты все-таки за что-то заплатил? Хотя бы деньгами?

– А как ты определяешь?

– Ну, трамвай-то ты видел. И рельсы.

– А что, если бы не заплатил, то не увидел бы?

– Вряд ли.

Феликс помолчал, покачался с носка на пятку.

– Слушай, а вот если бы… если бы я отдал тебе при входе моего зверя? Что бы я увидел в городе?

– Годзиллу, – почему-то устало ответила художница.

– Я серьезно.

– Ах, серьезно. Ладно, серьезно. Скажи-ка мне, что за выставка в галереечке сразу у моста?

– Выставка? – задумался Феликс. – Что-то я там не помню никакой выставки.

– Ну, может, музей.

– А! Музей! Там какой-то лаз под башню, и большой плакат: «Музей истории пыток». И нарисовано что-то душераздирающее. Я не пошел, уж больно несерьезно все это выглядит. Как в луна-парке.

Художница отвернулась. Ее лицо совсем скрылось за завесой волос, как за рыжей тучей.

– Не буду я тебе говорить, что бы ты увидел, – сказала она через плечо. – Я не люблю брать зверей. Но не спросить не имею права. Раньше, бывало, и детей отдавали. Не отдал – и молодец. Проехали.

Феликс снова помолчал, потом пожал плечами, пробормотал «извини», – и пошел обратно в город. Небо затянуло тучами, в деревьях промчался ветер, и Феликс подумал, что лучше ему поторопиться, если он не хочет промокнуть.

Дождь нагнал его у замка, Феликс поспешно перебежал площадь и нырнул под какую-то арку. От арки уходила вниз улица-лестница с массивными перилами ровно по середине. Феликс огляделся в поисках кафе, но, увидев вывеску книжного магазина, свернул к нему.

Магазин оказался самый обычный – пирамидка новинок, стеллажи с книгами на всех языках мира, словари, альбомы. На полке с видовыми книжками и путеводителями Феликс нашел небольшой сборник: «Двадцать две легенды Города». Содержание обещало истории об алхимиках, рыцарях и котах-оборотнях, но никаких сведений о цене не стояло ни на задней стороне обложки, ни внутри. Феликс взял книгу и подошел к кассе.

За кассой сидел молодой человек в футболке с названием магазина. Он читал журнал, полный ярких фото последних новинок авторынка.

– Вот, – сказал Феликс, показывая книгу.

– Пожалуйста, – кивнул продавец, не отрываясь от журнала.

– Я хочу ее купить, – сказал Феликс с нажимом на слове «купить».

Молодой человек поднял голову.

– Ее цена – ваш сегодняшний сон, – предупредил он. – Или берите так.

Феликс растерялся.

– Но я не помню свой сегодняшний сон, – сказал он.

И тут же понял, что хорошо помнит.

Он стоял на самом верху башни с часами, перед ним расстилалось море черепичных крыш с островами башенок и шпилей, а внизу, с площади, поднимались вверх огромные воздушные шары, какие иногда запускают над городами по большим праздникам или чтобы прокатить туристов. Все шары были цветные, полосатые и радужные, но у всех, от гондолы к куполу, поднимались дополнительные треугольные полотнища, как косые паруса от бушприта. Полотнища крепились к реям у гондолы, где по три, где по пять-шесть, отчего шары были похожи на взлетающие корабли. И эти треугольные паруса были черные, как крылья воронов. На фоне цветных шаров это смотрелось особенно торжественно и празднично. В одной из гондол сидела художница. Ее шар плыл вверх от площади, она кидала вниз целые охапки золотых листьев, и листья разлетались вокруг, пока не заполнили весь воздух и площадь внизу, а художница бросала все новые и новые охапки. Внизу играл духовой оркестр, музыка, шары и листья плыли над городом. Феликс подумал еще, что шары означают праздник, а паруса – траур, так и подумал, цитатой: «Со смешанными чувствами печали и радости, с улыбкой и в слезах», – и на этой цитате проснулся.

– Ну как, вспомнили? – спросил продавец.

«Да, – подумал Феликс, – я вспомнил. Это был самый прекрасный сон в моей жизни». Он кивнул, сглотнул слюну, скопившуюся под языком, и спросил:

– Если я его отдам, я забуду?

– Да, – ответил продавец, и Феликс, глядя на него, решил, что не так уж этот человек и молод, как показалось на первый взгляд.

– Хорошо, – сказал Феликс. – Я согласен. Я хочу эту книгу за ее цену.

Дождь так и моросил, и Феликс присел в одно из плетеных кресел у входа – в хорошую погоду они, видимо, стояли снаружи. Ему не терпелось посмотреть, что же он такое купил за то, чего уже не помнил. На мгновение его охватил приступ паники, такой сильной, что кровь зазвенела в ушах. Он раскрыл книжку, где придется, но ничего не мог разглядеть: текст и картинка сливались в пестрое пятно.

– Хотите кофе? – сказал продавец. – Покупателям бесплатно.

– Хочу, – кивнул Феликс, все еще глядя в разворот.

Звон в голове прошел, и Феликс понял, что смотрит на карту города. Карта была одновременно похожа и не похожа на ту, которая лежала у него в кармане. Красными знаками, с виду зодиакальными, были помечены определенные места, они располагались почти правильной окружностью, но их было гораздо больше, чем дюжина. Один из таких знаков приходился в точности на сад с лабиринтом, показанный на карте во всех подробностях.

Запах черного кофе отвлек Феликса от карты. Продавец поставил чашку на полку пирамиды с новинками, ободряюще кивнул и исчез за книгами. Феликс посмотрел на обложку. Название книги изменилось. Теперь оно гласило «Двадцать два ключа от Города». Содержание предлагало 22 главы, ни коты-оборотни, ни алхимики никуда не исчезли, но перестали быть главными персонажами. Углубившись в первую же историю, Феликс догадался, что каждая будет – либо об одном из ключей, либо самим ключом.

Феликс нашел историю о саде с лабиринтом (она была первой), где розы и фигуры из живой изгороди представляли императорский двор, внимательно прочел ее, но старухи с леденцами не обнаружил. В истории ключ вручался герою кустом-императором вместе с легендой о знаменитом алхимике-еврее и его глиняном монстре. Феликс перечитал историю еще раз, и отметил, что герой входит в сад на закате, в какой-то день «в разгар осени».

Получалось, что трамвай привез его прямо к одному из ключей. А Феликс отказался его выкупить, и кто знает, будет ли ему дана вторая попытка. С другой стороны, ключей обычно надо три, а то и вовсе один-единственный, может быть, это был просто не его ключ? Феликс посмотрел на стеклянную дверь магазина: дождь перестал.

Надо бы проверить остальные адреса, решил Феликс. Он допил кофе, отнес чашку к пустой конторке с кассой, сказал в пространство «До свидания, спасибо», – и пошел искать библиотеку, которая находилась, если верить карте, чуть ниже замка на холме.

Но на террасе, с которой должен был открыться вход в библиотеку, он нашел только небольшой ресторан. Феликс прошел через него насквозь и оказался в винограднике. Мощеная дорожка уводила вверх по холму, Феликс пошел по ней и в конце концов оказался у крепостной стены. В стене была новая дверца, очень похожая на калитку из розового сада, и Феликс вошел. Сразу от дверцы начинались ступени, они привели в башню. Башня действительно была заставлена книгами на всех ярусах, Феликс поднимался все выше, пока не оказался на круглой площадке. Когда-то она, видимо, была открыта всем ветрам, но теперь пространство между колоннами перекрывали застекленные рамы, превращая площадку в фонарь. В центре этой очень светлой комнаты стоял огромный, метра три в диаметре, глобус. Одно из окон было открыто, перед ним, на латунной колонне, смотрел в небо небольшой телескоп. Феликс выглянул наружу – тучи разошлись, выглянуло солнце. Сверху открывался великолепный вид на виноградники и крыши до самой реки. Феликс постоял еще, потом присел на подоконник и взялся за следующую легенду. Она отсылала на старое еврейское кладбище.

Так прошло еще три дня. Феликс ходил от одной отметки на карте до другой, и везде находил места, не обозначенные ни в одном из туристических атласов. Это были таинственные, полные загадок дома, расписанные призрачными фигурами внутри и снаружи, это были темные аллеи с одиноким фонтаном в самом дальнем конце, а один раз Феликс забрел на старую винодельню, в подвале которой глухо ворчали огромные дубовые бочки. И нигде ему не встретилось ни одной живой души. И ни одного ключа он так и не нашел, хотя изображения их видел почти повсюду – на городских люках, на гербах и вывесках, на дверях и воротах, на картинах и фотографиях, которыми торговали художники на Черном мосту.

Странствуя в поисках неуловимых ключей, Феликс поначалу чувствовал азарт, будто попал в игру, правил которой еще не знает, но узнает очень скоро. Но правила так и оставались непонятны, тайники оказывались пустышкой, и азарт сменился недоумением, а потом и раздражением. Потерпев очередную неудачу, Феликс вернулся в то кафе, где завтракал в первый раз, – с тех пор он бывал здесь чуть ли не каждый день, и знакомая официантка уже приносила ему меню сразу с чашкой эспрессо.

Феликс глотал кофе и листал книгу, выкупленную за забытый сон. Он уже прочел ее раза три, поэтому сейчас просматривал страницы по диагонали, вглядываясь больше в картинки, чем в текст. Двадцать две истории рассказывали о двадцати двух ключах, ключи возвращали героя домой, в детство, из зимы – в лето. «Каждый камень мостовой, каждое окно пробуждало воспоминания», – прочел Феликс подпись под картинкой, на которой по сумеречному городу бежал кот-оборотень, а каждый дом смотрел ему вслед и каждый камень имел собственный облик.

Феликс внезапно почувствовал, что он тоже хочет знать эти камни по именам, слышать ворчание книг в пустых библиотечных залах, знать, о чем сплетничают розы за зелеными стенами лабиринта. Что даже по тайным городским тропам он до сих пор ходил туристом, тем, кто приходит всегда не вовремя и не видит того, что не описано в его путеводителе, даже если этот путеводитель – книга, купленная за сон. Что он хочет понимать, а не думать, что понимает.

– То, что есть, и то, что есть на самом деле, – сказал он вслух.

Феликс расплатился за кофе и отнес шиншилла в свой номер. Книгу он оставил на кровати. Карту тоже не стал брать. Выйдя из гостиницы, он пересек Черный мост, поднялся на холм с замком, перешел через площадь и вышел к двойной арке ворот. У ворот, сунув руки в карманы куртки, сидела художница и жмурилась на осеннее солнце. У нее на коленях дремал черный кот, – точно такой, как на картинке в книжке.

Феликс подошел к ней.

– Здравствуй, – сказал он.

– Привет, – отозвалась та. – Какие новости?

Феликс снял куртку и, стыдясь пафосности собственного жеста, стянул к локтю левый рукав свитера и закатал манжет рубашки.

– Я пришел заплатить за вход, – сказал он.

Страница рукописи в день

Я вспоминаю все квартиры, в которых жил, как, бывает, вспоминают женщин. Эта смеялась так, будто в ней жил солнечный зайчик, та была немного мрачновата и строга, как монахиня, зато ее кухня всегда была полна изумительных запахов, окна можно было не мыть никогда, а одежда в шкафу лежала так, что никакого утюга не нужно. Еще одна, в далеком детстве, вспоминалась мне старухой, может быть, и бабушкой, но время от времени забывающей, что я – ее внук. Она бывала уютной особенным пожилым уютом, но бывала и чужой и страшной, с резким запахом лекарств и привкусом пыльной взвеси.

– Скажите, пожалуйста, вы писатель?

Я обернулся. Надо же, так увлекся, что не заметил, как мой текст читают через плечо. Вообще-то, когда я сажусь писать в кафе, я стараюсь устроиться так, чтобы в экран невозможно было подсмотреть. Но сегодня с утра за столиками на улице не было вообще никого, и я сел как попало, лишь бы экран не бликовал. И не заметил, как ко мне подсел этот дедок. Вопрос он задал очень вежливо, почти церемонно, и, когда я на него обернулся, разглядывал меня, а не экран моего лаптопа. Писал я по-русски, и вопрос, заданный мне, прозвучал тоже по-русски, хотя и с небольшим акцентом – ударение на первый слог и растянутые гласные. Но я уже привык к тому, что старшее поколение Праги почти поголовно очень хорошо знает русский язык. Поэтому ответил я тоже по-русски:

– Как вам сказать. Пишу я, во всяком случае, много.

Я взялся разглядывать его в ответ, сначала не без злорадства – обычно люди смущаются, когда их самих ставят в неловкое положение, – а потом с интересом.

Низенький, полноватый, седая шевелюра, гладко выбритое лицо. Белый льняной костюм по летнему времени. Загорелое лицо, множество мелких морщин – и ни одной глубокой, кожа сухая, как пергамент, очень чистая. И потрясающие, цвета июньского неба, глаза. Обычно с возрастом цвет глаз бледнеет, будто выгорает, особенно, если они серые или голубые, здесь же плескалась чистейшая синева, точно такая, как небо у нас над головами.

– Простите мое нахальство, но мне нужно было знать. Вот такое много пишете? – Он двинул головой в сторону экрана.

– Да, – ответил я, все еще глядя ему в глаза.

– Ничего особенного, лимон и погода, – сказал он фразу, которую я совсем не понял, поэтому переспросил:

– Погода?

– Конечно. Прекрасный летний день, на небе ни облачка, и вы уже второе утро сидите в этом кафе с ноутбуком, хотя раньше я вас тут никогда не видел. Приезжий?

– Да вот, путешествую.

– У вас очень хорошо про квартиры написано, – сказал он. – Вам есть, где жить?

То ли у этого человека очень интересная логика, подумал я, то ли чрезвычайно сложные ассоциативные ряды. Во всяком случае, обычно после фразы «вот это очень хорошо написано» следовал вопрос «а вы где-нибудь печатаетесь?» – или еще что-нибудь такое же банальное про писательскую кухню. Я настолько обрадовался и заинтересовался его неожиданным подходом, что решил ответить.

– Мне есть, где жить, – сказал я. – На ближайшие два дня я остановился в одном пансионе у Народного театра, – я махнул рукой в сторону реки. – Потом либо уеду, либо придумаю что-нибудь. У меня творческий отпуск, я птица вольная.

– У Народного, – фыркнул он. – Небось, модерн на набережной? Башенки-лепнина?

– Гораздо проще, кирпичная пломба. Но чисто и самый центр. Меня устраивает. Не всем же жить на Малой Стране.

– А хотели бы?

Я даже растерялся от такого напора. И насторожился. Видимо, у меня сделалось соответствующее лицо, потому что синеглазый старик поспешил меня успокоить:

– Я не аферист. Просто так получилось, что у меня есть ключи от мансарды вот в этом доме – и обширные полномочия от хозяйки. И даже, если хотите, просьба – поселить хоть ненадолго пишущего человека. Недели, скажем, на две. А тут я вдруг вижу вас в этом кафе. Я не мог не спросить.

Он еще с минуту смотрел на меня – в кои-то веки я совершенно не знал, что ответить, – и добавил с ноткой снисхождения:

– Вы не беспокойтесь, я профессиональный риелтор. Вот на первом этаже моя контора. Если вы опасаетесь, мы можем составить договор по всем правилам, с печатями и прочим.

Я поднял глаза – действительно, в одном из окон первого этажа красовался стенд с предложениями купли и съема жилья. «Белая мельница» – перевел я название фирмы.

Две недели в квартире практически на Градчанах. Да еще и в мансарде. Ну, о цене-то я по крайней мере могу спросить, прежде чем отказываться?

Я открыл рот, но он меня опередил.

– Нет, не за деньги. То есть если хотите, можете оставить залог, я не буду против. Но на самом деле я хочу, чтобы вы там писали. Причем не как-нибудь, а от руки. Хотя бы страницу в день.

– Я буду жить за страницу рукописи в день? – переспросил я со всей иронией, на какую был способен. И даже бровь заломил вопросительно для пущего эффекта. Но мой потенциальный ленд-лорд оказался крепким дедом.

– Да, – просто сказал он. – Знаете, это практически традиция. В Париже на чердаки лезут, чтобы рисовать, а у нас – писать. Такой город. Вы знаете, что на Златой уличке долгое время снимал каморку Кафка? Нарочно приходил туда писать. Я-то вот поостерегся бы пускать к себе такого писателя, но этим, на Златой уличке, сам черт давно не брат, все впрок идет. Ну, что скажете? Что надо подумать?

Я молча кивнул.

– Это правильно. Да и съезжать вам рано еще, пансион-то оплачен, небось? Вот. Вы подумайте и приходите. Я тут целыми днями, если не здесь, то в конторе. Только писать надо будет обязательно от руки.

Через два дня я уже втаскивал свой чемодан по очень узкой лестнице с крутыми округлыми ступенями. Я, конечно же, зашел в контору «Белая мельница» и получил свой экземпляр договора, – но сделал это скорее для очистки совести. Почему-то я был совершенно спокоен насчет обмана. К ноутбуку у меня был специальный шнур, которым можно было пристегнуть мой рабочий инструмент к батарее, как велосипед на стоянке. Всю важную информацию я залил на флешку. Паспорт и деньги были всегда при мне. В самом деле, что с меня взять? Футболку и старые джинсы?

В договоре на двух языках было прописано, что ближайшие пять дней я занимаю студию по такому-то адресу, арендная плата – не менее одной рукописной страницы стандартного размера. В крайнем случае, начну вести дневник, решил я. Но вообще-то за мной было несколько статей: две колонки на вольную тему и по крайней мере одна статья о Праге, причем что-нибудь интересное, а не то, что пишет каждый второй сайт путешествий, редактор мой мне так и сказал: «О пиве и Кафке не пиши, не возьму». Так что по крайней мере на несколько дней мне есть что записывать, а там посмотрим, решил я.

Пан Иржи – у моего синеглазого знакомца оказалось громкое имя, Георгий, – проводил меня в студию, выдал ключи и постельное белье, заверил, что на невысокий мой третий этаж добивает интернет из кафе, и оставил обживаться. Я сел за маленький стол при кухне и огляделся.

На самом деле мне несказанно повезло. Студия представляла собой совсем небольшую квартирку под самой крышей, кровать стояла так, что я заранее знал: утром с непривычки непременно стукнусь головой о скошенный потолок. Кладовка-гардеробная была больше ванной комнаты, на потолке чернели балки, черная же деревянная колонна торчала прямо посреди комнаты, подпирая перекрытия. Кухня вдавалась в крохотную нишу, а толщина стен была такова, что на подоконнике можно было устраивать диван, если забросать его подушками. И, самое главное, терраса. Она была чуть ли не больше самой комнаты, с нее открывался потрясающий вид на Кампу и кусок Карлова моста. Я немедленно вытащил на террасу два складных стула. Буду тут жить, решил я. Нужна страница – ладно. Хоть три.

Я съездил до магазина – ближайший был довольно далеко, но это вечный минус центра, ничего не поделаешь, – запасся кофе, йогуртами, хлебом, еще какой-то снедью, благо теперь у меня были плита и холодильник. Не то чтобы я люблю готовить, особенно в поездках. Но возможность сварить кофе в любое время дня и ночи – вещь бесценная. В этом смысле я маньяк, вожу с собой маленькую джезву и баночку специй, даже когда предполагаю жить в гостинице. Могу же я надеяться на лучшее, верно?

Я сварил себе первую порцию, сел за стол, раскрыл новую, купленную в том же супермаркете тетрадку и задумался. Одна из колонок, собственно, должна была быть о кофе, вернее, о том, где выпить кофе в Праге, и что это может быть за кофе. У меня на примете было уже три-четыре кафе, в одном просто хорошо варили все, во втором можно было взять превосходный эспрессо и вылить его в очень хороший шоколад, а в третьем варили кофе сразу с шоколадом и специями. И я взялся строчить. За годы работы на компьютере я совершенно отвык писать руками, и первые полчаса у меня ныл локоть и чуть ли не сводило пальцы, но потом все как-то наладилось, я писал быстро, без помарок, нахваливал любимый напиток так и эдак, прокладывал маршруты по узким улицам, щедро сыпал корицу и тростниковый сахар, словом, увлекся и не заметил, как исписал пять страниц.

Дело между тем шло уже к вечеру, я перечел написанное, остался доволен и решил пойти поужинать. Можно даже к тем самым итальянцам, у которых водится пресловутый мезо-мезо – кофе на шоколаде. Помимо кофе у них были очень неплохие омлеты, а мне не хотелось ничего тяжелого.

Я поднялся с Кампы на мост, вышел людной улицей на маленький пятачок площади, зашел в кафе, сел, сделал заказ и в ожидании еды от нечего делать взялся разглядывать остальных посетителей. Их было немного.

И очень скоро я обнаружил, что смотрю, почти не отрываясь, на девушку в светлом, в крупный коричневый горох платье, с длинными пшеничного цвета волосами и лицом с плакатов Мухи – был у него одно время такой женский тип, широкие и высокие скулы, очень четко очерченный почти прямой низ лица, большие глаза, широкие темные брови и маленький нос с хорошо вылепленными ноздрями. Эти лица трудно причислить к классически красивым, но они запоминаются. Девушка занимала стол в самом углу кафе, там, где диванчик вдоль стены образует уютный закуток человек на шесть, за такими, как правило, сидят большие компании, но эта девушка была одна.

Перед ней в ряд стояло четыре разнокалиберных чашки, при мне официантка принесла еще две. Девушка с самым серьезным видом отпивала из каждой, как будто пробуя и сравнивая. Во всех чашках был кофе, можно было не сомневаться. Одна из чашек, стеклянная, была явно с латте. Девушка отпила из нее, облизнула губы, потом взялась за самую маленькую чашку, внезапно подняла на меня глаза и с живейшим интересом спросила на очень чистом немецком:

– Как вы думаете, что будет, если вылить эспрессо в шоколад?

Я ошалело осмотрел батарею чашек и бокалов и внезапно выпалил:

– Это нужно делать не здесь, а в «Кафе-кафе». Это на Старом месте, через мост и к Прикопу.

– И там варят кофе-кофе? – улыбнулась она. И с той же улыбкой добавила: – Представляете, я всю жизнь живу в Праге, и ни разу не была по ту сторону от моста.

– Там варят прессо-прессо с шоко-шоко, – отозвался я. Потом хорошенько вдохнул и предложил: – Хотите, я вас провожу?

– Хочу, – сказала она очень просто.

И мы пошли через мост на Старое место, разумеется, самым кружным путем, какой я мог придумать. Мы взяли по бумажному стаканчику ристретто в крошечном «Ебеле» недалеко от набережной, углубились в город и продегустировали прессо в «Кофе феллоуз», качество которого определялось еще со взгляда на стойку: там, где на выбор есть корица, мед, шоколад и два вида сахара, уж точно знают толк в кофе, – и только после этого дошли до «Кафе-кафе», где и намешали эспрессо с шоколадом. А заодно и воздали должное их клубничному супу, «суп-суп без мяса-мяса», прокомментировала моя новая знакомая.

И болтали, болтали, болтали. Вежка – мою спутницу звали Вежка, и ей удивительно подходило это имя, произносишь – как будто охапку пшеницы в сноп вяжешь, – была местной уроженкой, всю жизнь прожила на Малой Стране, но превосходно знала немецкий, а я, признаться, предпочитал его вездесущему английскому.

Во-первых, на немецкий меня с трех лет натаскивала бабушка-немка, урожденная фрау Траум. Узнав, что ее ненаглядный фриц жив и сидит в Ленинграде военнопленным на работах, она помчалась к нему, да так и осталась в Советском Союзе, хотя участь ее жениха в итоге была незавидна. Поэтому говорить по-немецки для меня означало вспоминать бабушку, и я делал это так часто, как мог. А во-вторых, это был мой жест протеста против засилия английского. На нем хуже или лучше говорили практически все мои знакомые, и я чувствовал, что просто обязан отличаться от остальных. Я вообще люблю отличаться.

Домой я возвращался уже в темноте. Вежка рассталась со мной у того самого кафе, где мы встретились. «Приходи еще, – сказала она, – я часто здесь бываю», – помахала рукой и скрылась в темной арке. А я, уставший и ошалевший, поплелся к себе в мансарду, и только когда сел на террасе с ночной чашкой кофе, понял, что ноги гудят, спина болит, а глаза слипаются, потому что я провел весь вечер на ногах – и едва это заметил.

Дело в том, что я терпеть не могу далекие прогулки. Больше всех экскурсий, всех рассказов, всех улочек и башен в поездках я люблю сидеть дома, пусть это дом всего на неделю. Я смотрю новости, болтаю с друзьями в чатах и на форумах, пишу свои небольшие статьи, пью кофе, иногда выхожу, чтобы пообедать в какой-нибудь приглянувшейся забегаловке. Зато уж дом этот должен быть в самом сердце города – чтобы доносились выкрики из ближайшей господы, чтобы вокруг черепичные крыши и запах дыма от печных труб. Таков для меня идеальный отпуск. (Идеальная работа отличается от него только тем, что вместо статей я пишу коды и таблицы, а болтаю с сотрудниками. В работе я домосед еще больший – хотя бы потому, что в моем родном городе погода куда хуже, чем в большинстве городов Европы.)

А тут я крутил по городу четыре часа кряду, не чувствуя усталости. Да еще и со спутницей, которую видел впервые в жизни.

Все дело было в том, как Вежка слушала. Она вскрикивала, смеялась, восхищалась, размахивала руками. Ее серо-синие глаза горели, как у ребенка, которого взяли в Диснейленд. Она впитывала каждое слово, изумлялась тому, сколько я знаю, ни разу не выказала скуки или усталости. Ей было интересно решительно все, она шла по городу, как в сказке, доверчиво цепляясь за мой локоть и ахая именно там, где мне хотелось услышать восхищенное аханье.

Надо признать, что кружить с нею по Праге оказалось упоительно. У нее было поразительное чутье на всяческие тайные проходы и дыры, она безошибочно определяла, какая арка выведет на соседнюю улицу, через какой двор можно пройти и какой переулок не кончится тупиком. Я увидел больше двориков и тайных садов, чем за все приезды в этот город, а ведь бывал здесь уже раз восемь или даже десять. Хотя, конечно, больше сидел в отеле, чем бродил по городу. Забавная из нас получилась пара туристов, думал я, засыпая: два домоседа, – она ведь сама сказала, что никогда не бывала по ту сторону реки, – которые внезапно взялись исследовать полузнакомый город и обнаружили в нем столько чудесных мест за один вечер, как будто оба приехали впервые.

Утро выдалось пасмурным. Я и в солнечные дни встаю долго, долго просыпаюсь, долго варю кофе, долго читаю всякую ерунду, которую успели понаписать за ночь и утро в соцсетях, кое-где оставляю остроумные, смею надеяться, комментарии – и только часа два спустя чувствую, что день действительно начался, хотя время обычно уже к двум, а то и к трем. А уж в пасмурный день мне требуется не меньше трех часов, чтобы сесть наконец за работу. Но сегодня дело пошло сразу.

Вчера, ныряя по дворикам и подворотням, я как раз придумал неизбитую тему по Праге: дома с необычными рисунками на фасадах. Дело в том, что в Средние века нумерации домов, а тем более квартир, не существовало, и адрес дома определялся по рисунку на его фасаде. Особенно интересными, конечно, были фасады двух цветов: черный фон и белая штукатурка, процарапанная до фона, иногда в несколько слоев. Такой способ росписи фасадов называется сграффито, он был очень популярен в эпоху Возрождения, и в Праге сохранилось несколько уникальных образчиков. Вот по этим росписям домам и давали названия, самым известным был «У минуты» на Староместской площади, его знали буквально все, но вчера я заметил еще несколько. Тематикой таких рисунков может служить что угодно, но, как правило, это мифологические или библейские сюжеты, иногда – средневековая символика, в которой я неплохо разбирался.

Так что я для верности немного порылся в гугле, а потом сел за статью. Начал с дома «У минуты», продолжил галереей на Тынской площади, где «Суд Париса» соседствовал с историей Грехопадения и злоключениями Авраама, потом перешел к зданию дворца Шварценбергов, у которого расписаны даже печные трубы, так что кажется, будто все здание заплетено кружевами до самых карнизов и выше. Упомянул солнечные часы на Нерудовой – сова, петух и зловещее «Hora ruit» – время мчится. Поставил себе в заметки посмотреть найденный в гугле Мартиницкий дворец и еще одно здание, где-то на Градчанах, старый павильон для игры в мяч, судя по фотографиям, расписанный сверху до низу.

Вот и маршрут для сегодняшних прогулок, подумал я, глядя на исписанные страницы. Время уже было к пяти часам, я проголодался и решил проверить, действительно ли Вежка каждый день бывает в том кафе. Если ее там нет, думал я, что ж, пройдусь один.

Но она была. Как будто действительно нарочно поджидала именно меня.

Мы выпили по чашке кофе, я галантно расплатился за обоих, и на пороге Вежка решительно взяла меня под руку.

– Вчера меня водил ты, – сказала она. – А сегодня поведу я. На Градчанах есть один дом, тебе непременно надо его увидеть.

И она повела меня прямо на Градчаны, к залу для игры в мяч с потрясающими сграффито, напичканных самой разной символикой вплоть до коммунистических серпа и молота, добавленных к ренессансному зданию шутниками-реставраторами в пятидесятых годах двадцатого века.

Вчера, когда я, написав о кофе, нашел Вежку за дегустацией моих рецептов, я не удивился, просто обрадовался, я люблю такие совпадения, они любят меня, психологи называют это «синхронистичностью», когда окружающий мир подсовывает тебе нечто очень созвучное тому, чем ты занят. Со мной это бывало сплошь и рядом, я уже относился к таким вещам как к чему-то естественному, с кем же еще и говорить этому миру, как не со мной, с такими, как я, готовыми пять раз до завтрака поверить в необычное.

Но второе совпадение за два дня? От градчанских садов мы пошли к Мартиницкому дворцу, на стенах которого Самсон и Геракл обращались со львами одинаково небрежно, хотя один был библейским персонажем, а второй – героем языческого пантеона, а феникс соседствовал с пеликаном, и по дороге я осторожно расспрашивал Вежку: как она думает, чем я вообще занимаюсь? Чем зарабатываю на жизнь? Какое отношение имею к архитектуре и не пишу ли часом путевые заметки?

Она рассмеялась.

– Ты еще вчера сказал, что пишешь, вот я и решила тебе немного помочь.

И я с облегчением выдохнул. Совпадения совпадениями, но не до такой же степени. Скорее всего, решил я, я вчера где-то обмолвился о том, что готовлю статью, и сам не заметил, просто думал вслух. Решил – и выкинул это из головы. До самого вечера.

Но вечером, дописав в своей мансарде статью по домам – сначала от руки, потом на компьютере, – я задумался. Писал я по-русски, а Вежка еще в самом начале знакомства, спросив, откуда я, сказала, что совсем не знает русского языка. То есть либо кто-то ей пересказывает мои тексты, либо я столкнулся с чем-то совершенно необъяснимым. Имело смысл сделать одну небольшую проверку, контрольный, так сказать, выстрел. С утра и начну, решил я и завалился спать – мы с Вежкой опять пробродили весь вечер, ноги гудели и глаза слипались, я едва нашел в себе силы умыться, и заснул, по-моему, чуть ли не по дороге к кровати.

Новое утро выдалось солнечным и теплым, поэтому я вынес на террасу небольшой стол из ротанга, вооружился третьей чашкой кофе и взялся строчить. Я решил записать что-то такое, чего Вежка никак не могла знать – какую-нибудь историю из моих школьных похождений, к примеру, то, как мы после выпускного не придумали ничего лучшего, чем всей компанией поехать на Новодевичье кладбище, воздавать должное светочам наук и искусств, втайне надеясь на призрака или хотя бы на собаку, которая вылетит на нас из тьмы и напугает до икоты, чтобы остаток ночи можно было потешаться друг над другом.

Ни призрака, ни собаки нам не досталось, фонариков мы не взяли, поэтому около часа бродили среди надгробий и старых семейных склепов, не в силах даже прочесть надписи, не то что опознать памятники. Потом нам это наскучило, а пиво еще оставалось, и мы вернулись к набережной, хотели пройти насквозь весь Невский, но застряли у эрмитажного фонтана, и до утра вылавливали из него мелочь, и между прочим, выловили довольно много, но и вымокли, конечно, с ног до головы. Открытия метро мы уже дожидались, практически засыпая на ступеньках подземного перехода. На выпускной весь город откалывает номера той или иной степени безумия, наши выходки были еще безобидны на общем фоне, так что мы мирно дождались первой электрички, а потом отсыпались чуть ли не сутки.

Все это я записал, как можно смешнее, с кучей подробностей и отступлений, ну и приврал кое-где, конечно. В целом получилось неплохо. Я перечел написанное и понял, что проголодался. Засобирался в уже знакомое кафе и на выходе из квартиры увидел вдруг огромное трюмо – оно стояло сбоку от входной двери так ловко, что в нем отражалась вся комната, разве что без кухонного угла. Я точно помнил, что вчера днем никакого зеркала в прихожей не было. Видимо, днем принесли, решил я. После того, как я ушел. А вечером я мог по усталости не заметить и не такое.

Вежка пришла в кафе как раз тогда, когда я доедал сэндвич.

– Куда сегодня? – спросил я. – Может быть, на Вышеград?

Она охотно согласилась, и мы пошли по набережной до самого края старого города, к огромной крепости, которая до смешного напоминала мне Петропавловку, разве что у собора были две башни, а не одна.

Мы точно так же, как и два дня назад, шли через город и точно так же болтали, но что-то изменилось в моей спутнице. Если позавчера рядом со мной шел восторженный ребенок лет восьми, то сегодня это была молодая женщина, остроумная, иногда даже язвительная, как будто за два дня она повзрослела лет на двадцать. Несколько раз мне показалось, что она отвечает мне с каким-то даже снисхождением, как будто сомневается в том, что я знаю, о чем говорю. Поскольку темой была алхимия – мы же шли по Праге, – мне это показалось особенно досадным, ведь о пражских алхимиках я знал действительно очень много, гораздо больше, чем знает средний обыватель. Я непременно хотел ее удивить и соловьем разливался о трех стадиях магнум опус, когда она прервала меня так резко, как будто долго копила раздражение:

– Стадий было четыре. Ты забываешь о третьей, желтой. И целью был вовсе не философский камень, а полное, невероятное раскрытие собственной сути. Это потом уже все свелось к добыче золота и бессмертия. Когда люди хотят обмануть или обмануться, они всегда теряют какое-то необходимое звено, иначе обман не получится.

Тон у нее был до тошноты нравоучительный, и я бы обиделся, если бы не был так раздосадован сам на себя. Я-то излагал ей популярную версию, такую, какую выдал бы любой девушке, лишь бы заинтересовать. А она, оказывается, и сама неплохо владеет материалом, хотя про «желтую стадию» я слышал впервые. Интересно, подумал я, где она училась, что знает такие вещи.

Я оставил алхимию и завел разговор о школьных годах, она слушала с любопытством, но о себе рассказывать не спешила. Я увлекся, начал вспоминать учителей, а у меня было их много, как явных, так и косвенных, рассказал пару действительно смешных баек. Она хохотала так искренне, что я отругал себя за подозрительность. Вспомнил записанный с утра текст – и взялся его пересказывать, чуть ли не в лицах, гримасничая и меняя голоса.

Вежка вдруг изумленно всплеснула руками, как будто только что вспомнила о не выключенном утюге:

– Надо же! Эту историю про тебя я знаю.

Я замолчал и даже остановился, так что она успела пройти еще пару шагов вперед, прежде чем обернуться и заметить, что я остался сзади. Меня начали злить эти совпадения.

– Откуда? – спросил я. – Откуда ты ее знаешь? Мы видимся всего третий день, я не успел тебе ничего о себе рассказать. Откуда ты можешь знать обо мне такие вещи?

Вежка задумалась, а потом пожала плечами.

– Просто знаю.

Оставалось задать один очень важный вопрос. Я собрался с духом и скороговоркой выпалил:

– Послушай, тебе не кажется, что все эти сведенья как бы, ну, появляются в твоей голове? Как будто кто-то берет и вкладывает все это готовыми кусками?

Она улыбнулась мне так безмятежно, будто я просил, не мешает ли ей солнечный свет.

– Кажется, – ответила она. – Еще как кажется.

– И тебя это совсем не беспокоит?

Она помолчала, явно раздумывая, говорить мне правду или отмахнуться.

– Меня немного беспокоит, что это, видимо, скоро пройдет, – сказала она наконец. – Но совсем немного.

– Но как так можно, – сказал я. – Это же вмешательство в личное пространство. Это неправильно. Так нельзя.

Она повернулась и посмотрела мне в лицо ярко-синими глазами. Я хорошо помнил, что вчера глаза у нее были серые, ну, может быть, серо-голубые.

– Что ж в этом такого неправильного? Все вкладывают что-то друг в друга. В твоей голове разве нет того, что в нее вложили другие люди?

– Мне никто ничего в голову не вкладывал, – сказал я с достоинством. – Я сам себе все вложил.

– И никогда не следовал ничьим советам? Никогда не делал ничего, что тебе просто велели сделать?

Мне нужно было обратить внимание на ее тон, серьезный и немного печальный, но я смотрел только в яркую, невозможную синеву глаз и не мог думать ни о чем, кроме того, насколько это чистый и яркий цвет.

– У тебя цвет глаз меняется, знаешь? – сказал я наконец, даже не расслышав ее последних фраз – что-то о воспитании.

– Это просто погода, – отмахнулась она.

Меня словно холодной водой окатило. Если она сейчас скажет «и лимон», подумал я, я решу, что меня зачем-то очень тщательно разыгрывают. А я, дурак, мистики себе накрутил. Ментальное воздействие, гипноз, дьявольские фокусы. Все оказалось гораздо, гораздо проще. И я спросил как можно небрежнее:

– Вежка, а ты случайно не знаешь пана Иржи, он живет на Кампе, у него еще контора называется «Белая мельница»?

– Конечно, знаю! – отозвалась она весело. – Дедушка Иржи, как же мне его не знать. Можно считать, у него на руках выросла.

Я был зол, я был в ярости. Меня все-таки разыграли. Посмеялись, провели, как ребенка. Даже не считают нужным это скрывать. Конечно же, старый мерзавец просто зашел ко мне, прочел записи, а потом пересказал их Вежке. Вот только зачем? И ведь тогда выходит, что самые первые записи он тоже должен был ей пересказать, а я хорошо помню, что встал, едва дописав, а когда пришел в кафе, Вежка уже вовсю дегустировала кофе. Мобильный телефон? Но ведь от дома до итальянцев два шага, нужно же было еще прочитать, рассказать ей, да успеть заказ сделать, да чтобы еще и принести успели. Мало где официанты настолько неторопливы, как в пражских кафе.

Я не понимал, что происходит, и от этого злился еще больше. Представлял, как они хихикают где-нибудь вдвоем после наших прогулок, обсуждают меня, дурака. «Какой-то гребаный «Волхв», – думал я с непонятной горечью. – Какие-то гребаные эксперименты».

Но над кем на самом деле ставились эти эксперименты? Только надо мной, только над Вежкой или над нами обоими? И каким, спрашивается, образом? Если он просто рассказывает ей то, что я пишу, то только надо мной, но с какой целью? А если она сказала правду и воспринимает мои записи как просто сведенья, которые появляются у нее в голове, то каким образом он это делает? Гипноз, внушение, какие-то техники, о которых я не знаю? Воздействий на человеческий мозг столько, что я могу гадать до второго пришествия – и так ничего и не выяснить.

Оставалось понять, как действовать в этой ситуации. Подыграть им? Сделать вид, что ничего особенного не происходит? Всю дорогу до дома я пытался выбрать линию поведения, от которой мое уязвленное самолюбие пострадало бы меньше всего. И так ничего и не выбрал, только разозлился еще больше.

Поэтому когда за столиком кафе у моего дома я увидел пана Иржи, сидящего с газетой как ни в чем не бывало, я тут же подсел к нему, закинул ногу на ногу, попросил у официанта чашку капучино и только после этого удостоился внимания старого манипулятора. Он опустил газету, всмотрелся и с хорошо разыгранной радостью поздоровался. Ну конечно, подумал я, ты просто не заметил, что я подошел и сел. Ты совсем-совсем не поджидал меня тут весь вечер. И тебе совсем не интересно, как протекает мое совершенно случайное знакомство с твоей почти внучкой.

– Гуляли? – спросил он, оглядывая меня. – Как Прага? День-то вон какой выдался, только и гулять.

– Гулял, – ответил я. И тут мне в голову пришла отличная идея: пусть-ка скажет мне, кто принес в мансарду это гигантское зеркало. Пусть-ка только попробует отпереться, мол, не заходил и не читал мои записи. – Пан Иржи, вы не подскажете, откуда вдруг у меня трюмо в мансарде взялось? Хозяйка заходила? Она не ругалась на беспорядок – я постель бросил и вещи раскиданы?

И с удовольствием увидел, что он растерян и удивлен. Неужели думал, что я не замечу? Правда, оставался еще один вариант: я видел перед собой превосходного актера.

– Зеркало? – переспросил он.

– Да, большое такое, от пола до потолка, в огромной резной раме с полочкой, трюмо. Или это вы поставили?

– Нет, не я. Хозяйка, конечно, больше некому. Трюмо я к вам и не затащил бы, пожалуй, как вы думаете? – К концу фразы он уже улыбался. Эдак понимающе. Ах ты, старый лис, подумал я и решил сыграть ва-банк:

– Ну и ладно. А я, знаете, с такой чудесной девушкой в Праге познакомился. Мы с ней целыми днями гуляем по городу. И знаете, – тут я наклонился ближе и перешел на доверительный шепот, – мне кажется, что она каким-то образом узнает, о чем я пишу. Но ведь так не может быть, правда? Кстати, это ваша знакомая, ее зовут Вежка, и она говорит, что вас знает.

– Вежка мне гораздо больше, чем знакомая, – сказал он серьезно. Вот ей-богу, не знал бы, что он морочит мне голову, решил бы, что оказался втянут в череду удивительных совпадений, так комично он поднимал брови и таращил свои синющие глаза. – Зеркало, значит. Ну и ну. Знаете, Дима, я как бы в ответе за эту девушку. Она и в самом деле замечательная.

– Да, – подхватил я. Играть, так играть. – Пересказывает мне мои же истории. Подсказывает, что дописать к статье. Я тут статью писал о домах с фресками, так она мне такой экземпляр на Градчанах показала! Очень помогла.

Он закивал с явно преувеличенным энтузиазмом.

– Вот-вот, дома с фресками. Это замечательная тема, то, что надо. Как хорошо, что вы сами разобрались. А то я уже хотел вам сказать, о чем писать, то есть говорить с ней, ни в коем случае не нужно.

Так, подумал я, дорогая новая жена Синей Бороды, сейчас тебе дадут ключик. И старательно изобразил озабоченность.

– О чем же с ней не нужно говорить? Я бы лучше это все-таки знал, так, на всякий случай. А то вдруг выскочит.

– О человеческих отношениях. Понимаете, она в течение года была вынуждена наблюдать, как расходится одна молодая пара. С кошмарными скандалами, битьем посуды и оплеухами. Она очень переживала, замкнулась, перестала на улицу выходить. Вы не представляете, как я рад слышать, что вы гуляете целыми днями.

После этого он куда-то засобирался, быстро распрощался и ушел. На улице совсем стемнело, я расплатился, не допив кофе, и поднялся к себе.

Как же я был зол.

Кажется, никогда в жизни я не был так зол. Что ж, пане-панове, вы напросились, я вам устрою. Мало того, что я сейчас напишу самую душераздирающую историю развода, какую смогу выдумать, я еще и аккуратно вырву все листки из тетради, сложу их вчетверо и суну во внутренний карман пиджака. Тогда посмотрим, как вы их прочтете. Посмотрим. Даже интересно, что вы будете делать после этого. Был ваш ход, вы посмеялись. Теперь мой, и хорошо смеется тот, кто смеется в самолете, улетая из этого чертового города навсегда.

Я не спал полночи, выпил три чашки кофе и исписал семь страниц. Жили-были муж и жена, когда-то они очень любили друг друга, а теперь вот смертельно надоели. Оставил как-то муж на столе мобильный телефон, а жена возьми да и прочти все его эсэмэски за полгода. И совершенно ясно ей стало, что все эти полгода у мужа бурный роман на стороне, и золотко его новая любимая, и умница, и смеются они за спиной у старой жены вместе, сплетничают и обзывают ее по-всякому. И все бы ничего, вот только жена к тому времени была уже на седьмом месяце. Взыграли у нее гормоны, закатила она вечером мужу несусветный скандал за все его задержки на работе и командировки, он не удержался, да и поколотил ее, сначала за руки хватал, а потом и отвесил пощечину, чтобы в чувство пришла. А она заботы не оценила и начала квартиру громить, посуду бить и подушки вспарывать. Вот тогда он приложил ее как следует, дальше падение, больница, жена осталась жива, а вот ребеночка спасти-то не удалось.

Если бы я не был так зол, я, наверное, написал бы им какой-нибудь выход, сказочный счастливый конец, оставил бы целой посуду и живым – ребенка, но я действительно очень сильно разозлился, а бумага, как известно, все стерпит. Когда я встал из-за стола, уже светало. Я сунул тетрадь под подушку, лег и проспал до полудня.

Утром вся эта история не показалась мне ни лучше, ни забавнее. Я позавтракал кофе и банкой йогурта, перечел записанное и понял, что никогда никому эту запись не покажу, даже если эти двое начнут открыто смеяться мне в лицо. Настроение было самое паршивое. К обеду я уже не знал, чего хочу больше: чтобы попросили прощения у меня или просить прощения самому. Ужасно хотелось просто отсидеться дома, но я решил, что вот этого как раз делать не стану – и пошел все к тем же итальянцам. Тетрадку я, как и решил, взял с собой.

Я прождал Вежку весь остаток дня, вскидывая голову на каждое звяканье колокольчика у дверей. К вечеру мне стало окончательно ясно, что она не придет. Я откуда-то знал, что она в курсе моих записей – ну, может, не знал, а просто чуял. Я пил одну чашку кофе за другой, глазел на прохожих и чувствовал уже не злость, а глубочайшую обиду. В десять кафе закрылось, и мне волей-неволей пришлось идти домой.

На следующий день она тоже не пришла. Это был пятый день моей жизни в мансарде, и наутро мне нужно было съезжать.

Я собрал чемодан, застелил кровать, проверил везде, не забыл ли чего. На выходе из мансарды посмотрел в трюмо – в полутьме коридора в нем отразилось какое-то смазанное белое пятно вместо моего лица. Я постоял, глядя в мутное стекло, а потом, оставив чемодан у двери, решительно спустился вниз. Я был уверен, что пан Иржи меня там уже поджидает.

Он действительно сидел за одним из уличных столиков, с неизменным пивом и газетой, но, завидев меня, тут же свернул большой лист. Я молча сел, и какое-то время мы просто смотрели друг на друга. Вид у него был какой-то поблекший, даже глаза утратили пронзительную синеву, – собирался дождь, давление падало, так что даже я ощущал себя разбитым и невыспавшимся, хотя проспал часов десять, не меньше.

Наконец он сжалился и заговорил.

– Вы очень хорошо держались, – сказал он самым сочувствующим тоном, и я сразу понял, что сейчас будет «но», – но под конец не то чтобы все испортили, но, скажем так, исключили для себя участие в финале.

– Послушайте, – взмолился я, – сделайте что-нибудь. Соврите мне или наговорите утешительной ерунды, я совершенно извелся и постоянно думал о том, что принял участие в каком-то бесчеловечном эксперименте. И мне очень плохо жить с этой мыслью, понимаете?

– Вот замечательно, – рассердился он. – Как будто все эксперименты непременно должны быть человечными. А остальным что – пропадай?

Я, видимо, так и застыл с открытым ртом, потому что Иржи смягчился, похлопал меня по руке и добавил:

– Но все-таки этот эксперимент нельзя назвать совсем уж бесчеловечным. Вы-то в нем участвовали, и вы – несомненно человек.

– Вы меня нарочно запутываете, да? – сказал я. Мне было уже все равно – что полузнакомый человек видит меня таким жалким и сбитым с толку, что ответа на свои вопросы я, видимо, не получу и что Вежку больше никогда не увижу. Но одновременно мне почти до слез хотелось объяснения и я точно знал, что не уйду, пока его не получу.

– Я совсем не хочу вас запутать, – сказал он прежним мягким тоном. – Наоборот, всем будет лучше, если вы распутаетесь. Вы думаете, что вас разыграли, что над вами посмеялись и все это время водили за нос, но это не так. Я не сказал вам ни одного слова неправды. Просто я – дом. Вот этот дом. А Вежка – мансарда, в которой вы жили.

Он показал прямо на знак над центральным входом: там красовался барельеф из раскрашенной лепнины, святой Георгий, побеждающий дракона.

– И зовусь я «У Иржи», хотя раньше звался иначе. И про Вежку я вам не соврал. Вы, кстати, угадали до самых мелочей, вот только месяц был не седьмой, а шестой, а так все – слово в слово.

Я так и сидел с открытым ртом. И только и смог, что прохрипеть: «Как?»

– Как я прочел то, что вы никому не показывали? Я не читал. Но я говорил с Вежкой, она мне пересказала. Вы, пожалуйста, знайте: все у вас получилось. Видимо, вы все-таки настоящий писатель, раз все получилось всего за четыре дня, я-то думал, и недели не хватит.

Понимаете, – продолжал он, – это типично пражский способ, местная, так сказать, специфика: хочешь что-то оживить, вложи в него текст. В других городах иначе – а у нас вот так, что ж поделаешь. Мне-то уже больше четырехсот лет, видел я и пожары, и наводнения, я все переживу. А Вежку всего двести лет как надстроили, она молодая у меня совсем. Эта пара, про которую вы написали, здесь уже пятнадцать лет не живет. И никто не живет, Вежка никого не пускала. И сама не выходила, но штукатурка-то сыплется, я же вижу. Этой весной первый кирпич из карниза выпал. Ей бы жильцов – да никто не задерживался, все съезжали через месяц-другой. Вот я и начал пишущего человека подыскивать. И когда наткнулся на вас, подумал, что такую удачу упускать нельзя. Но всегда следует учитывать, что у этого города свои способы развлекаться, так что все пошло немного иначе, чем я предполагал. Во-первых, вы встретились. Вы пробудили в ней прежде всего любопытство, и это было замечательное начало. Но вы встретились, и она начала впитывать не только то, что вы пишете, но и то, что вы говорите. Когда вы сказали, что у нее появилось огромное зеркало, я очень забеспокоился – она уже взяла от вас очень много, но если человеку простительны плохое воспитание и дурной характер, то для дома это совершенно недопустимо.

– Что значит – плохое воспитание… – начал было я, но Иржи оборвал меня, и довольно резко:

– Сами на досуге подумайте, зачем человеку зеркало и на что он его использует. А еще подумайте о том, что как только вам что-то не понравилось, вы очень сильно разозлились. Сразу, не выяснив, что происходит. Выслушали меня – и сделали ровно так, как я просил не делать. А теперь представьте, что Вежка полностью оживает и начинает вести себя точно так же. Как вы думаете, что может натворить дом, который сразу очень злится, если ему что-то не нравится. Особенно, тот дом, в котором в данный момент живете вы. Вы причинили ей боль раньше – и это ее спасло. Но также это спасло и вас. Проснулись бы в горящей постели, например. Или балка сорвалась бы прямо вам на голову.

– Но ведь вы знали, – сказал я с горечью. – Вы же знали, что я так и сделаю.

– Я знал, что вы сделаете одно из двух: либо напишете нарочно, либо не станете писать об этом и напишете что-то другое. Я не очень разбираюсь в людях, с домами мне проще. Но начатое нужно было непременно закончить, а тут был вариант беспроигрышный: если вы напишете нарочно, желая причинить боль, Вежка опомнится и перестанет хотеть быть похожей на вас. А если удержитесь и напишете что-то другое, то, значит, не так уж плохо ей будет походить на вас, она, если что, тоже сумеет удержаться. Самое-то главное уже шло полным ходом – она стала живая, веселая, какой давно не была. Настоящие чудеса тем и хороши, что просто злостью их не спугнешь. Себя из них выкинешь, что правда, то правда, но тут уж что поделаешь. Так что наше чудо от вас сбежало, как некрепкий сон, а при ней-то осталось, она и сейчас бродит где-то в городе, говорила, что хотела с Анежкой о перекрытиях поболтать.

– Анежка – это Анежский кластер? – уточнил я, чтобы сказать хоть что-нибудь.

В одном я оказался прав: меня действительно водили за нос. Использовали. Втянули в игру, не рассказали правил, барахтайся, как сможешь. Я по-прежнему злился, но как-то вяло. Ведь мог бы сейчас бегать по городу в компании мансарды и монастыря, а вместо это сижу и злюсь тут. И самолет уже через четыре часа.

Иржи кивнул.

Я хотел еще спросить, ну почему же он не сказал мне сразу, и даже набрал воздуха, а потом махнул рукой.

– Я пойду, – сказал я. – У меня скоро самолет. Вы, пожалуйста, передайте Вежке…

И запнулся. Что тут можно передать? Что мне очень жаль, что все так получилось? Вот так по-дурацки? Что я не дом, а человек, что я действительно был уверен, что меня разыгрывают, и если уж на то пошло, даже сейчас до конца в этом не разуверился.

– Сами ей напишите все, что хотите передать, – сказал пан Иржи почти сурово.

– Да, – сказал я. – Я сам. Спасибо. За все.

Он важно кивнул, я тоже отвесил придворный поклон, развернулся и пошел на Кармелитскую. Все это время вели, как овцу на поводке, но теперь-то я точно могу что-то сделать от себя. Раз уж все равно все получилось.

Я шел вверх по Нерудовой, облака расступились, я смотрел на дома и невероятную синеву, отраженную в десятках окон, намытых с лимоном и уксусом, и с каждым шагом на душе у меня становилось все легче и легче. Потом я купил столько роз, насколько хватило оставшихся денег, поднялся в мансарду, оставил их на столе, забрал чемодан и уехал в аэропорт.

Колодец желаний

Зубная фея была немного сладкоежкой, а потому костюм был ей маловат на размер-полтора. Зато на бархатном корсаже переливались синими огнями камешки, газовая юбка походила на пышное, расшитое облако, а диадема сверкала алмазами. И, конечно, крылышки. Крылышки были изумительные, слюдяные, стрекозиные, каждое утро Зубная фея мыла их не менее тщательно, чем лицо, уши и шею. Зубная фея была чистюля.

Стояла она редко, но всегда на одном и том же месте. В центре было полно «живых статуй», в последнее время в моду вошли Золотые и Серебряные люди, они особенно хорошо смотрелись парой. В хорошую погоду статуи приходили на площадь, на главную туристическую траншею, на вторую площадь перед бульваром, – но ее место было всегда свободно. Чуть в стороне от основного потока туристов, у старого колодца, закрытого огромной каменной плитой. Здесь Зубная фея с комфортом располагалась на своей блестящей складной лесенке, вооружалась фарфоровой зубной щеткой, ставила у лесенки керамическую чашку – и стояла по два, по три часа, пока чашка не набиралась доверху. Монетки так и сыпались в керамику, малышня норовила залезть на лесенку, а самых храбрых Зубная фея сажала себе на колени и говорила: «Ну-ка, улыбнись! Ага, уже скоро. Не забудь положить его под подушку, и не засовывай слишком глубоко, ужасно не люблю шарить в темноте».

Очередное воскресенье выдалось теплым и солнечным, но на дворе стоял ноябрь месяц, Зубная фея долго собиралась и раскачивалась, так что вышла к своему колодцу сильно после полудня. И даже выругалась с досады: на ее месте стоял конкурент.

Золотоволосый, в белой ночной рубашке с оборочками, босой Ангел. Ноги у него явно зябли, он стоял на картонке и время от времени переминался с ноги на ногу. Он с глупой улыбкой что-то ворковал подбегающему ребенку, приседал перед ним, кивал в объектив родителям, потом долго махал ребенку вслед – и тут же поворачивался к следующему. Крылья у него были совсем небольшие, зато из настоящих перьев. Но лучшей деталью костюма был, конечно, нимб. Во-первых, было совсем не видно, каким образом он крепится над головой. А во-вторых, он светился. Это было почти незаметно среди бела дня, и все же некое золотистое свечение исходило от тонкого обода, парящего над кудрявой шевелюрой. Перед Ангелом стояла деревянная миска, почти полная тяжелых, весомых монеток и некрупных бумажных купюр. Зубная фея стояла поодаль еще минут десять, притопывая ножкой в бальной туфельке и дожидаясь бреши в потоке детей. И когда она подошла, тон у нее был не самый дружелюбный.

– Это мое место, – сказала Зубная фея. – Откуда ты здесь взялся?

Ангел посмотрел на нее и улыбнулся одновременно лучезарно и растерянно. Нимб мягко светился, как ночник в детской, и фея тоже почувствовала себя лучезарно и растерянно. И чтобы не терять боевой настрой, она немедленно пересчитала все зубы в ангельской улыбке. Тридцать два, без малейшего изъяна.

– Это мое место, – повторила она. – Нечего мне тут улыбаться и сверкать… нимбом. – Она сняла пальто, высвободив облака голубого газа и расправила примятые крылышки. – Тебе – забава, а мне работать надо. Хочешь развлекаться – поищи свободный участок.

– Я бы с радостью, – ответил Ангел. – Но больше меня нигде не видно.

– Это как? – изумилась фея.

– Это единственное место в городе, где меня видят люди, – пояснил Ангел с соответствующим терпением. – А мне обязательно надо набрать мелочи. Мой человек потерял сегодня кошелек. Вернее… – Ангел замялся.

– Вернее, его кто-то вытащил, – с удовольствием заметила Зубная фея.

– Я не видел, – уклончиво ответил Ангел. – Но там были последние деньги в доме, а гонорар ему опять задерживают. Он у меня немного рассеянный, – пояснил Ангел и быстро добавил: – Но очень, очень хороший.

Он слез со своей картонки, быстро перетащил ее ближе к краю колодца и предложил:

– Вставай рядом. Я скоро закончу, у меня уже почти пятьсот крон. Люди очень добры сегодня. Даже вот картонку мне принесли и велели стоять только на ней.

Зубная фея покосилась на его босые ноги. С ее точки зрения, такое было слишком даже для «живой статуи», но зеваки, видимо, воспринимали это как часть костюма или вовсе не замечали. Она пожала плечами и принялась расставлять свою стремянку. Ангел с интересом смотрел на ее приготовления.

– А зачем тебе стремянка? – спросил он.

– А как я, по-твоему, на двухъярусные кровати залезаю? – отозвалась она. – Думаешь, эти крылья поднимут такую корову? – Она взмахнула слюдяными крылышками, подпрыгнула, как неловкая балерина, и грузно приземлилась на мостовую.

– Ты совсем не корова, – быстро сказал Ангел. – И выглядишь как настоящая фея. Смотри, к тебе дети бегут.

В ноябре темнеет рано, а на закате теплый день стремительно превращается в холодный вечер, поэтому когда колодец совсем накрыла тень дома через улицу, они решили, что на сегодня хватит. Миска Ангела была полна с горкой, еще и пришлось собирать то, что упало на мостовую. У феи тоже оказался удачный день. Похоже, рядом с Ангелом люди в самом деле становились щедрее, чем обычно. К вечеру фея сменила гнев на милость. Она сложила стремянку, пересыпала монеты в карманы пальто и, глядя на босые ноги ангела, спросила:

– Ты не замерз? Выпить чего-нибудь горячего не хочешь?

– Спасибо тебе, но нет, – отозвался он, стараясь не расплескать свою миску. – Как только я уйду отсюда, я перестану быть виден. Так что никто мне ничего горячего не продаст. Да и мне бы поскорее к моему человеку вернуться. Как бы он там в грех уныния не впал, мне же отвечать потом.

Фея на мгновение задумалась.

– Ну-ка, – сказала она, – пройдись до конца улицы. Хочу кое-что проверить.

Ангел послушно кивнул и пошел. Прохожие огибали его, кое-кто оборачивался, кое-кто даже показывал пальцем. Фея быстро нагнала его и забрала из рук миску с деньгами. И тут же какой-то толстяк, обходя ее, шагнул прямо в ангела, прошел насквозь, только слегка запнулся, но решил, что все-таки задел девушку в костюме феи, буркнул извинения и поспешно ушел вперед.

– Все ясно, – сказала фея. – А я-то думала, что это оттого, что я день среди людей простою.

– Объясни? – попросил ангел. Его совершенно не беспокоило, что сквозь него шли люди, но фее совсем не нравилось это зрелище, и она потянула его за рукав сорочки обратно к колодцу.

– Меня тоже люди видят после того, как я тут день проторчу, – пояснила она. – Можно даже зайти в магазин и купить шоколадку. И даже съесть ее по дороге домой. И я думала, что это из-за того, что я тут стояла у всех на виду. Что это все потому, что я хотела быть увиденной и собрать монеток. Что я на это время как бы густею, а потом оно проходит, и меня снова никто не видит, и можно работать. А дело, оказывается, в том, что деньги в руках.

Ангел слушал ее с большим интересом.

– А когда ты монетки под подушки кладешь, у тебя разве нет денег в руках?

– Ну, видно, это другое. Это, наверное, работа, и тогда деньги – часть работы. Я же их дома в схрон кладу. Они там как новенькие становятся, а если подольше подержать, так даже чеканка меняется.

– А как ты раньше…

– А раньше кладов было полно, – отрезала фея. – А теперь все перекопали, поди найди хоть монетку, как мне работать-то? Они думают, у меня кроны на деревьях растут… Тут другое интересно. Как меня угораздило выбрать именно это место? И как сюда принесло тебя?

Она сунула ангелу его миску и тщательно оглядела тот пятачок, на котором они стояли. Даже обошла вокруг колодца. Но ничего необыкновенного не обнаружила. Обычная кладка, серые плиты облицовки, сбоку – остатки ворота, сверху – тяжеленная каменная крышка.

– Меня, пожалуй, именно принесло, – сказал ангел. – Как будто притянуло. Я же совсем не знал, что делать, мой и так недоедает, а тут еще и пропажа… Я думал к Тынской Святой деве зайти, может, осенит. А у ратуши ангел стоит, ну, в смысле, такой, не настоящий. И я подумал: вот бы меня было видно, как всех остальных людей, я бы мигом набрал хоть сколько, а потом подсунул бы моему как-нибудь, в ящик стола или в старый кошелек, или просто на улице бы подкинул монетку под ноги. На пятьдесят крон кое-где и пообедать можно.

– Ну, ясно, – перебила его фея. – А потом ноги сами сюда вынесли. А миску где взял?

– Да она прямо тут, на крышке стояла. Я подумал – вот как удачно, потом верну.

– Понятно.

Свою керамическую кружку фея точно так же нашла на каменной крышке колодца. Потом, после первого денежного дня, она зашла в лавку напротив и купила другую, а ту, с которой стояла, вернула на колодец. Может быть, все дело в колодце?

– Послушай, может быть, все дело в колодце?

Ангел с сомнением посмотрел на проржавевший ворот.

– Ну, может быть… Я действительно немного необычно себя здесь чувствую.

– Тогда ты, может, что-нибудь разузнаешь? По своим… ну, каналам? Интересно же, что это такое за место. Сможешь? Мне-то спросить вовсе не у кого.

– Я попробую, – кивнул ангел. – Спрос – не грех. Приходи сюда в следующее воскресенье. Придешь?

– Приду. Но лучше… Давай у ратуши, а то тут опять работать придется. И слушай, надень что-нибудь на ноги. Я понимаю, что тебе не холодно, но я просто не могу на это смотреть.

К ратуши ангел явился в белых шерстяных носках с узором, отдаленно похожим на меандр.

– Святая Пятница связала, – похвастался он. – Правда, красивые?

– Ты пошел к святой Пятнице, чтобы она связала тебе носки? – изумилась Зубная фея.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.