Андрей Гуртовенко
Цельсиус

© А. Гуртовенко, 2021

© «Время», 2021

Он

Все пошло не так с самого утра.

Сначала наш самолет почти час не мог вылететь с Мальты, каждые десять минут преувеличенно бодрый голос пилота возникал в притихшем салоне и зачем-то делился с пассажирами все новыми и новыми подробностями возникших проблем. По прибытии же в Пулково выяснилось, что мой багаж закатил истерику во время регистрации и был высажен с рейса или – говоря суконным языком распечатанного в двух экземплярах заявления – утерян. Впрочем, заявлением дело не ограничилось, пришлось заполнять бесконечные бланки и описи под присмотром скорбящего вместе со мной представителя авиакомпании. И все это лишь для того, чтобы спустя сорок минут я шагнул в международный терминал Пулково ходячей иллюстрацией человека не от мира сего: телефон, ноутбук и дурацкая растерянная улыбка. И вот теперь я сидел напротив Хуторянского, многозначительного, одутловатого и мутного, который, позабыв про сестру таланта, растягивал наш с ним разговор до звенящих в ушах нехороших предчувствий. Многословное искусство ходить вокруг да около было сдобрено неплохим французским коньяком, которым худрук угощал посетителей в это время суток, но вместо привычного тепла каждый новый глоток почему-то отдавался во мне мурашками и ознобом. Приняв очередную порцию коньяка и высокохудожественного режиссерского словоблудия, я начал уже было размышлять над тем, сможет ли запущенный в стену бокал заставить заслуженного деятеля искусств перейти наконец к делу, как вдруг дверь в кабинет отворилась и на пороге возникла величественная фигура Оксаны Кочубеевой. Ведущая актриса театра посмотрела на меня, на Хуторянского, покачала головой и, не извинившись, вышла из кабинета. И тут худрук стал вдруг лаконичным и болезненно прямолинейным:

– Ты извини меня, Никита, но пьеса твоя новая, – Хуторянский сделал нарочито драматизирующую паузу. – Пьеса твоя новая – говно.

Заныл шрам на шее под воротом свитера, пропал рукоплещущий зрительный зал вместе с низвергающимися на сцену потоками тепла, и я провалился, рухнул сквозь прогнившие театральные подмостки в скучную, ничем не примечательную жизнь среднестатистического человечка. И уже оттуда, из выгребной ямы несбывшихся надежд и разрушенных наполеоновских планов, дослушивал необязательные объяснения худрука.

– Видишь ли, Никит, твоя первая пьеса так прогремела, что мы просто не имеем права обмануть ожидания зрителей. Да, публика, безусловно, повалит сейчас на любой спектакль с твоим именем на афише. Но новая пьеса у тебя откровенно не получилась, и лучше ее вообще не показывать – ты же не хочешь поставить крест на своей дальнейшей карьере, правда?

Хуторянский выжидающе замолчал, словно действительно ожидал от меня ответа. Словно, скажи я: «Да, именно этого я и хочу, Константин Николаевич, я хочу поставить большой жирный крест на своей карьере», он тотчас, без промедления приступил бы к постановке моей новой пьесы.

– И если честно, мне кажется, что ты чересчур торопишься. Загоняешь себя. Творец должен иметь возможность выдохнуть. Возможность сделать паузу. Я бы на твоем месте вообще прекратил на какое-то время писать. Занялся бы чем-нибудь совершенно другим, – худрук помедлил на мгновение, будто оценивал, достаточно ли уже сказанного. – Влюбился бы, наконец.

Ага, влюбишься тут с тобой… А про гонорар, я так понимаю, можно даже не заикаться – как бы меня вообще не заставили теперь аванс возвращать. Бедный Гришаня, сколько там я ему уже должен? Так недолго и по миру брата пустить.

Сидящий в стилизованном под трон кресле Хуторянский внимательно наблюдал за моей анемичной реакцией, его лицо раскраснелось, но не равномерно, а какими-то пятнами, пунцовый чередовался с бледно-розовым, словно сочувствие к промахнувшемуся начинающему драматургу боролось в нем с монументальностью театрального титана.

– И помяни мое слово, Никита, когда-нибудь ты сам поймешь, насколько несовершенна эта твоя новая пьеса. Когда-нибудь ты еще скажешь мне спасибо…

– Зачем же тянуть, Константин Николаевич? – сказал я, поднимаясь на окоченевшие ватные ноги. – Спасибо я и так могу вам сказать. Прямо сейчас. Жаль только, что чемодан мой мальтийцы похерили, а то бы презентовал вам средиземноморской халвы из молотого миндаля. Чтобы в следующий раз у вас было чем подсластить пилюлю начинающему автору. Или нет, извиняюсь, не пилюлю, а – как вы там выразились? – говно.

Подготовка к вечернему представлению уже проступила испариной на бугристой лысине помрежа, он методично отлавливал снующих по этажу людей и короткими емкими фразами уточнял траектории их движения. Театральный механизм поскрипывал и вздыхал, то жалуясь на болезнь актеров из основного состава, то сетуя на непредвиденную поломку декораций и перегоревшие прожектора, но все, включая обитавшую в темном и пыльном закулисье кошку, прекрасно знали, что представление состоится при любом раскладе: билеты на сегодняшний спектакль были распроданы еще две недели назад.

Я наблюдал за происходящим, сидя на широком, со следами признаний в любви и просроченных сплетен подоконнике, – посторонний, обманом проникший в святая святых профессионального лицедейства. Вуайерист-неудачник, вместо возбуждения способный испытывать сейчас только стыд и дезориентацию в пространстве обесцеленной жизни. Время от времени театральная суета сгущалась знакомыми лицами, люди подходили ко мне, здоровались, хлопали по плечу, удивлялись моему загару, и это почему-то еще сильнее оттеняло мое недавнее фиаско в кабинете худрука.

Наконец уровень дофамина упал до минимума, маятник качнулся в обратную сторону, и я написал бесцветными чернилами из желчи и слез прямо на подоконнике: «Я, Никита Дашкевич, обманом втерся в доверие к художественному руководителю театра и под видом актуальной современной пьесы пытался протащить на легендарную сцену мутное унылое говно. Число, подпись». Затем мысленно поджег кабинет худрука вместе с его семидесятилетним обитателем, спрыгнул с подоконника и отправился искать Кристину.

В гримерке Кристины не оказалось, в реквизитной – тоже, я уже достал было телефон, но передумал – пусть себе вживается в образ и ни о чем не волнуется: что-что, а плохие новости не прокиснут. Я прошел по коридору к выходу из здания и у самой лестницы опять наткнулся на Кочубееву. Оксана была уже загримирована для вечернего представления, от ее полного округлого лица с открытым лбом и зачесанными назад волосами исходило спокойное ровное тепло. Я непроизвольно замедлил шаг, прислушиваясь к незнакомым ноткам ее обволакивающих разогретых потоков.

– Привет, Оксана. Затянулась моя рана.

– Привет, – Оксана улыбнулась одними уголками губ, как показалось, немного встревоженно. – Ты чего такой довольный?

– Ну а как же? Как и всякий, кого поимел художественный руководитель нашего замечательного театра, испытываю сложный букет самых разнообразных чувств, среди которых – не скрою – есть место и удовольствию. А ты чего такая красивая?

– Только заметил?

– Да брось ты, я уже который год по тебе сохну. Кристину видела?

– Нет.

– Врешь?

Оксана пожала плечами, откинула за спину толстую реквизитную косу. Я снова почувствовал что-то новое в ее облике, что-то такое, чего в ней не было, когда я видел ее в последний раз, за пару дней до отъезда на Мальту.

– То есть все-таки врешь?

Оксана хотела было что-то сказать, но я сделал быстрый шаг вперед, подойдя к ней вплотную, совсем как тогда, после премьеры моей пьесы, в которой она сыграла главную женскую роль. Не знаю, что со мной в тот момент случилось, постпремьерная эйфория и слепящее счастье не позволяют полностью восстановить события того дня, но только вместо дружеского объятия-поздравления за кулисами я вдруг прижал ее к себе и поцеловал. Она ответила на поцелуй, ее губы оказались требовательными и солоноватыми на вкус, но продолжения не последовало, Оксана оттолкнула меня и ушла, а я…

А я понял наконец, что же нового появилось в ней за те два с половиной месяца, что я ее не видел: разлитое под кожей сладковатое топленое молоко.

Я резко отступил назад, посмотрел на ее растерянное лицо и сказал:

– Гложет меня обида, пожалела мне Оксана либидо.

Поздно вечером, после спектакля ко мне приехала Кристина. Впорхнула в квартиру, стремительно провальсировала по ней, словно позабыла оставить в гримерке свой искрящийся сценический образ. С порога завалила меня вопросами: почему я не отыскал ее сегодня в театре, почему не позвонил (отличный загар, я тоже такой хочу), соскучился ли я по ней, что с моей новой пьесой, поставил ли уже Хуторянский мой спектакль в план… Но я отказался с ней разговаривать. Наотрез. Вместо этого я впился в ее нетерпеливый рот и не позволил ей сказать ни слова, пока не раздел.

Когда все закончилось, дважды закончилось – я совершенно забыл, какой эффект производит на меня поперечный шпагат в исполнении обнаженной балерины, – мы долго лежали обнявшись, и тепло Кристины, густое и вязкое, постепенно расходилось по моему благодарному телу. Начавшийся за три тысячи километров отсюда день потихоньку подбирался к финалу, и прижавшееся ко мне хрупкое и горячее тело Кристины растопило последние воспоминания о происшедшем в кабинете худрука. На сегодня мне оставалось совсем немного – просто заснуть, но именно это у меня не получилось.

– Ник? – Кристина приподнялась на локте, потрепала меня по волосам. – А, Ник?

Я сделал вид, что сплю.

– Ник, что сказал Хутор? Ник?

– Кристин, давай уже завтра, – я все еще лежал с закрытыми глазами, надеясь отсрочить разговор до утра. – У меня сегодня был такой день – длинный-длинный-предлинный…

– Ну почему завтра-то, Ник? Это же самое важное, – Кристина резко отстранилась, встала, и мне пришлось открыть глаза.

– Ну хорошо, не самое, – поправилась Кристина, поймав мой взгляд. – Но все равно, это нас обоих с тобой касается. Разве нет?

Она принялась расхаживать по комнате, между делом пытаясь отыскать свои трусы и бюстгальтер, я же смотрел на ее маленькую грудь и безупречные точеные ноги и размышлял о том, как бы побыстрее затащить ее обратно в постель. Так и не найдя белья, Кристина встала прямо передо мной и сложила руки на груди:

– Так что сказал Хутор? Когда запланирована премьера?

– Послушай, Кристин, давно хотел тебя спросит: зачем ты продолжаешь брить лобок? Ты же больше не танцуешь в кордебалете…

Я встретился взглядом с Кристиной и сел на кровати.

– О’кей, о’кей. Мне просто не слишком приятно вспоминать сегодняшний разговор с худруком, только и всего.

– Почему неприятно? Что-то случилось?

– Да нет, ничего. Никто не умер. Я живой, ты живая. Даже Хуторянский – и тот живой. Только вдумайся – ему уже семьдесят лет, а он все как огурчик…

– Ник, что сказал Хутор?

– Хутор сказал: говно.

– В смысле?

– В прямом. Сказал, что пьеса моя новая – говно. И что ставить ее театр не будет.

Кристина присела на краешек кровати.

– Подожди, это он про «Музыку»? Про тот вариант, что ты присылал мне с Мальты?

Я кивнул.

Кристина уставилась куда-то в пол, я терпеливо выждал пару минут, но она так и сидела, не шевелясь.

– Да ладно тебе, Крис, – я осторожно погладил ее по плечу. – Я что-нибудь новое напишу. Еще лучше. У меня даже название уже есть: «Окалевала. Уфимский эпос». Как тебе?

Кристина повернулась ко мне, в ее глазах стояли слезы.

– Мне смеяться сейчас, да? Это все шуточки, по-твоему?

Она вскочила, размазала слезы по щекам, принялась натягивать на себя джинсы, прямо как была, без белья.

– Эгоист проклятый. Думаешь только о себе. Сначала трахнул меня, а потом про пьесу решил рассказать?

– О как. А я думал, мы оба тут трахались. А оказывается – я один. И знаешь, может это покажется тебе странным, но я тоже расстроен. Это, между прочим, моя пьеса, я над ней три месяца сидел…

– Наша. Наша пьеса, – Кристина всхлипнула, ее пальцы тряслись, она бросила бороться с пуговицами на блузке, подняла на меня заплаканное лицо: – Мне уже двадцать семь скоро. Двадцать семь! А у меня ни одной главной роли, так и сижу на всяких подпевках с подтанцовками. Единственный реальный шанс был с этой пьесой, и то ты умудрился все просрать.

Уже одетая, она сделала еще одну попытку отыскать бюстгальтер и трусы, не отыскала, сердито прошагала через всю квартиру к выходу. Щелкнул замок, Кристина обернулась на пороге, посмотрела на меня с презрением, чуть ли не с брезгливостью:

– И знаешь, Хутор совершенно прав. Пьеса твоя новая – говно.

Она

Апрель мужского рода, а весна – женского. Вот и вся разгадка. Он думает, что возьмет ее напором. Думает, что продемонстрирует ей свое аномальное тепло и дело сделано. Как бы не так. Что бы он там про себя ни думал, ей все равно. Она его не хочет. Ни его, ни остальных его одиннадцать братьев. К тому же в этом году апрель слишком уж спешит. Чересчур торопится. А потому вообще рискует закончиться раньше срока. Рискует не дотянуть до мая. Обернуться умиротворяющей утренней изморозью на тротуарах.

Интересно, как так получилось – что ни месяц, все он и он? И только время года – это женщина. Ну разве что кроме лета. Но лично я предпочла бы обойтись без лета. Совсем.

Машина намертво встала в пробке на Тучковом мосту. Аэродинамически выгнутые стальные поверхности, примитивный плиточный орнамент. Если смотреть сверху. В салоне чуть слышно работал климат-контроль, но сегодня этого оказалось недостаточно. Торопливый, словно подросток, апрель все-таки вынудил меня реагировать. Я поставила сумку на колени и достала солнцезащитные очки.

Раньше было проще. Раньше лобовое стекло тоже было тонировано. И я знать не знала всех этих мудаков по именам – апрель, май, июнь… Кому они вообще интересны? Но пару месяцев назад меня остановил патруль ГИБДД. Нарочито суровый, на грани своих полномочий инспектор замерил уровень светопропускания. Затем выписал штраф и принялся скручивать номера с машины. Я стояла рядом и мешала. Альтернативный визуальный центр, безупречные длинные ноги в телесного цвета колготках. Шли минуты, а он все никак не мог попасть отверткой в нужное место на пластине номерного знака. Наконец я отошла в сторону. Достала телефон и позвонила нашим юристам. И Руслану. После чего вызвала такси. Пусть скручивает. Машина все равно принадлежит бюро, юридический отдел разберется.

Номера мне, конечно, вернули. Но тонировку с лобового стекла пришлось снять. Осталась только узкая полоса сверху. Четырнадцать сантиметров шириной, все по закону. Четырнадцать сантиметров, золотое сечение ГИБДД.

В холле бизнес-центра было прохладно. И здесь совсем не чувствовался апрель. Я с облегчением сняла очки, машинально оценила окружавшее меня пространство. Равновесие было сбито. Едва заметно, но все-таки смещено: слишком мало людей в дальнем конце холла, за турникетами. Так всегда бывает, когда с первого этажа только-только ушел лифт.

Поднявшись в бюро, я миновала белую, имитирующую ледяной кристалл стойку со светодиодной подсветкой. Кивнула сидевшей на ресепшен Саше и прошла в приемную.

Вероника была уже на месте. Ожидаемо. Руслана нет, дверь в его кабинет приоткрыта. Тоже ожидаемо. Понедельник не предвещал сюрпризов. Уже неплохо.

Я взяла со стола Вероники список звонивших мне людей. И еще один лист – сегодняшние встречи. И через час, ровно в 11:30 уже сидела в переговорной, отделенной от окружающего пространства тремя стеклянными стенами.

Пять проектов – пять презентаций. Ничего сверхординарного, обычная рутина. Рабочие моменты. Текущее состояние дел. Все проекты были в стадии реализации. Это взлет и посадка требуют ручного управления. Но как только набор высоты завершен, можно включать автопилот. И лишь время от времени бросать взгляд на показания приборов. Чем я сейчас и занималась.

В самом конце совещания неожиданно возникли проблемы с проектом Ксении. За выходные она внесла изменения в уже утвержденную декоративную схему. И теперь пыталась заручиться одобрением руководства и коллег.

Сидящие внутри стеклянного куба переговорной молча рассматривали отрендеренные изображения апартаментов, над отделкой которых работала Ксения. Стены гостиной лишились воздушной геометрии и строгой прямолинейной перспективы. Они выглядели теперь изогнуто-волнообразными. И к тому же обзавелись растительным орнаментом из удлиненных лепестков. Еще Ксения что-то сделала с колористической схемой, только я пока не понимала что.

– Ну как? – Ксения обвела присутствующих взглядом победителя, ее глаза светились гордостью.

Все продолжали молчать. Иван, менеджер проекта Ксении, озадаченно потирал шею.

– А можно показать предыдущий вариант? – попросила я. – Тот, что был до этих изменений.

Ксения щелкнула длинным пальцем с матово-красным ногтем по клавиатуре и на двухметровом экране для презентаций возник узнаваемый, геометрически выверенный дизайн R.Bau. Что же она все-таки сделала с цветом?

– Давайте я резюмирую. Главное отличие – параметрические стены и орнамент. Так?

– Ну в общих чертах, да, – кивнула Ксения.

– Во-первых. И это самое простое. Орнамент нужно убрать.

Ксения открыла было рот, но я ее остановила.

– Это будет обсуждаться, только если кто-нибудь из присутствующих сможет сказать, когда в дизайне R.Bau использовался орнамент. Тем более с такими вот лепестками.

Катя Лайтунен улыбнулась, остальные ведущие дизайнеры и архитекторы покачали головами. Менеджеры проектов, как и полагалось, держали паузу. Концептуальные вопросы дизайна находились вне их компетенции.

– Кроме того, орнамент в данном конкретном случае является еще и грубой стилистической ошибкой. Абстрактный геометрический рисунок, который был использован для пола, делает его активным. Поэтому стены и потолок просто обязаны быть нейтрально-спокойными, что исключает использование орнамента.

Ксения молчала. Было видно, что она лихорадочно пытается выстроить контраргументы.

– Давайте еще раз посмотрим на ваш вариант, – попросила я, и Ксения послушно щелкнула по клавиатуре. – Теперь, если вы мысленно уберете орнамент и вернете на место старую декоративную схему, то сразу увидите, насколько нелепо смотрится здесь эта параметрическая стена.

Наступила пауза. Ксения, а с ней и все остальные сосредоточенно проделывали в уме манипуляции с геометрией пространства.

– Если для вас это слишком сложно, откройте проект в «Тридэмаксе» и проведите эти изменения прямо на экране.

– Мне не сложно, – насупилась Ксения.

– Ну так что? Вы не согласны?

Ксения молча смотрела на экран. Наконец она произнесла:

– С орнаментом все прекрасно работало.

– Я с этим и не спорю. Но про орнамент я вам все уже сказала.

Ксения поджала губы.

– И еще. Мне кажется, здесь еще что-то поменялось. Помещение как будто уменьшилось в размерах, – я в задумчивости вернулась к изображению на экране.

– Цвет, – подала голос Катя Лайтунен, – Ксения изменила колористическую схему.

Катя развернулась к экрану, демонстрируя безупречно ровное каре.

– Изначально холодный голубой цвет Ксения смешала с теплыми бежевыми и желтыми оттенками. А поскольку потолки здесь довольно низкие, использование теплого цвета привело к иллюзии уменьшения пространства.

Люди за столом согласно закивали. Я тоже кивнула, в вопросах цвета я всегда полагалась на своего лучшего дизайнера.

– И вы считаете, что это нормально? – вдруг сказала Ксения.

Присутствующие в переговорной разом притихли.

– Что нормально, Ксюш?

– Никаких экспериментов, никакой новизны, никакой свободы творчества? Ничего свежего?

– Ну орнамент, положим, не является свежим решением уже несколько столетий. А по поводу экспериментов – да, вы совершенно правы. И мне жаль, если вы до сих пор не поняли одну очень простую вещь: бюро не место для экспериментов. Хотите экспериментировать, занимайтесь этим в свободное от работы время, в своих персональных проектах. А у R.Bau есть собственный, выработанный годами стиль. Стиль, который знают. И за которым заказчики, собственно, и приходят в наше бюро. Поэтому моя работа, помимо всего прочего, заключается в том, чтобы по возможности держаться в рамках этого стиля.

Вздрогнул и завибрировал лежащий на столе телефон. Я взглянула на экран и поднялась.

– То есть вы даже мысли не допускаете, что дизайн Руслана Константиновича может устареть? – не унималась Ксения. – Что он может взять и потерять актуальность?

– Хотите обсудить это непосредственно с Русланом Константиновичем? – я продемонстрировала Ксении экран звонящего телефона. – Нет? Я почему-то так и думала.

Мы договорились встретиться в ресторане. Руслан сказал, есть разговор.

Была мысль взять такси. Но в салоне чужого автомобиля сегодня наверняка будет слишком жарко и душно. Плюс неизбежные запахи. Так что я поехала на своей машине. Хоть и пришлось потратить на поиск парковки пятнадцать минут. Зато я в который раз убедилась в неизменности свойств Большого проспекта и окрестностей: продолжительность обеда равна удвоенному времени, потраченному на парковку. Я называю это Петроградской пропорцией.

Парковку я, кстати, так и не нашла. Так что машину пришлось поставить вторым рядом прямо на Большом, напротив ресторана. Если ее начнут эвакуировать, я услышу. Очень уж не хотелось блуждать по узким, перпендикулярным Большому проспекту улицам. Последовательность которых я так и не смогла запомнить, как ни пыталась. Четыре фамилии на букву П: Подрезов, Подковыров, Полозов, Плуталов. И затесавшаяся между ними улица Бармалеева. Думаю, поляков совсем не обязательно было заводить в болото. Их можно было привести на Петроградский остров и здесь бросить.

Руслан сидел на втором этаже, за столиком у несущей стены, в которой зачем-то был пробит окулюс. Место было выбрано специально для меня: сюда совсем не проникало солнце.

Мы поздоровались.

– Отлично выглядишь, – сказал Руслан.

Я улыбнулась: знаю.

Мы заказали напитки. Я – апельсиновый сок со льдом. Руслан – бокал красного вина.

Я достала папку с документами на подпись генеральному директору. И пока Руслан занимался бумагами, сидела и рассматривала его. Все-таки стиль – очень тонкая вещь. Невесомая. И это никакие, конечно, не шмотки. Иначе все было бы слишком просто. Ведь даже вот этот вот светлый, нарочито помятый пиджак на Руслане. Надень его на кого-то другого – и эффект тотчас пропадет.

И вообще Руслан сегодня весь светился. И очень приятно светился. Ровно. Не ослепляя.

Наконец с документами было покончено. Руслан пригубил вина и перешел к делу.

Завтра вечером открытие выставки графического дизайна в галерее его друзей. Будет фуршет, куча приглашенных, Руслан тоже обещал прийти. Еще месяц назад обещал, слово дал.

– Слово дизайнера? – уточнила я.

– Архитектора, – вернул мне усмешку Руслан.

В общем, он обязательно должен быть. Но он не может. Совсем.

– Жанн, выручишь меня, ладно? Нужно, чтобы от нашего бюро кто-то там появился, не хочется Богданова обижать. А тебе он будет только рад. Между прочим, – Руслан наклонился ко мне и заговорщически понизил голос, – он давно уже к тебе неравнодушен, сам мне говорил.

Я вспомнила этого Богданова и усмехнулась. Метр семьдесят, лиловый угреватый нос, живот и жирные волосы. И почти всегда две девицы из службы эскорта. Завидный кавалер.

– А сам-то ты чего? – я с удовольствием допила ставший ледяным сок: риторические вопросы – мой конек.

– Жанн, у меня дела. Срочные. Их нельзя отложить. Никак нельзя, понимаешь?

Я кивнула. И снова улыбнулась. Конечно, я понимаю. За четыре года работы с Русланом я хорошо его изучила. Мне достаточно было мельком взглянуть на его лицо. Он опять влюбился. Чего здесь непонятного? Я посмотрела на его покрытые аккуратной щетиной скулы и подбородок. Встретилась с его просящим выжидающим взглядом. Породистый сильный зверь на задних лапах у моих ног. И вдруг почувствовала что-то вроде укола непонятно откуда взявшейся ревности. Даже непроизвольно выпрямила спину.

– Конечно, Руслан. Не вопрос. Сделай мне пару дополнительных приглашений. И закажи еще сока. Со льдом.

Назавтра пришлось уйти из офиса задолго до окончания рабочего дня. Нужно было заехать домой переодеться к выставке. Сменить строгий офисный костюм на шелковое коктейльное платье. И еще заскочить в салон. Сделать укладку. И маникюр.

Даша с Мариной радостно согласились составить мне компанию. Другого я от них и не ожидала. Они были моим тайным оружием. Навязчивых попыток озабоченных псевдоинтеллектуалов познакомиться все равно было не избежать. Но я предпочитала, чтобы под расслабленные разговоры о тенденциях в современном графическом дизайне они раздевали глазами моих подруг, а не меня. Тем более что те были совсем не против.

Фуршет был похож на десятки других. Богданов лично встречал гостей на входе в галерею. Сегодня он обошелся всего одной проституткой, зато очень красивой. После короткого разговора с организатором и переданных ему ритуальных извинений от Руслана я прошлась по залам. В принципе, неплохо. Идеально белые стены и потолок. Нейтральный пол. Много света – несколько десятков галогеновых спотов. И все это для того, чтобы выделить висящие на стенах черные прямоугольники, на которых и располагались сами работы. Рекламные плакаты. Книжные обложки. Логотипы. Даже несколько вычурных, с трудом читаемых шрифтов. Неплохо, да. Но в целом довольно скучно. Чересчур предсказуемо.

Я поправила на стене пару криво повешенных черных рамок. Сделала замечание официанту за нагревшееся шампанское. Тот попытался меня проигнорировать, и я спросила, как зовут распорядителя. Состоялась короткая бессловесная дуэль – одними глазами. «Сука», – думал, глядя на меня, официант. «Халдей-дегенерат», – ласково парировала я и коснулась локона над правым виском. Официант ушел и через пять минут принес мне бокал прекрасно охлажденного шампанского.

В одном из залов я с удивлением обнаружила стулья Egg. Похожие формой на яичную скорлупу, творения Арне Якобсена нежно-голубого цвета стояли в каждом углу. Очень опрометчивое решение, надо сказать. Потому что на их фоне совершенно не хотелось смотреть на какой-либо графический дизайн. Я подошла к одному из стульев. И попыталась ущипнуть обивку. Но не смогла – стулья были настоящие. А вообще забавно было бы поймать Богданова на китайской реплике. Я наклонилась, коричневый ярлычок тоже был на месте. Republic of Fritz Hansen. Все-таки не зря я сегодня пришла на эту выставку.

Даша с Мариной были нарасхват. У обеих художественное образование. С Мариной я вообще училась в одной группе в университете. Правда, их работа не имеет никакого отношения к архитектуре и дизайну. А потому подруги используют любую возможность, чтобы «окунуться в среду».

К тому же сегодня они обошлись без самодеятельности в макияже и выглядели почти на пределе своих возможностей: в салоне неплохо знали свое дело. Впрочем, у Марины лицо красивое и само по себе. Чего не скажешь про чересчур вытянутую, по-мальчишески худую фигуру, недостатки которой она так и не научилась скрывать. А вот в то, что привлекательность со склонной к полноте, невысокой Даши снимается всего за пять минут с помощью ватных дисков и лосьона, временами даже мне трудно было поверить.

Подруги мастерски замыкали на себя летящие в мою сторону похотливые взгляды. Сегодня их было как-то особенно много. Весна, наверное. Чертов апрель.

Как всегда, среди приглашенных отыскалось несколько клиентов R.Bau. Дольше всего мне пришлось общаться с Александром Грановским. Полгода назад мы делали ему дизайн двухуровневого пентхауса на Крестовском.

Банковский бизнес Грановского процветал, и на этом основании он всерьез полагал, что является интересным собеседником. Я же смотрела на его непримечательное, слегка вытянутое лицо. Из тех, что забываешь сразу же, как отводишь взгляд в сторону. На короткие жесткие волосы с проблеском рано проступившей седины. И терпеливо ждала подходящего момента.

Наконец к нам подошла улыбающаяся довольная Даша. И я с облегчением сдала ей Грановского. А сама незаметно ретировалась.

Через час мне наскучило наблюдать за подругами и их флиртом. Слишком уж все это предсказуемо. Подогреваемое шампанским гормональное давление. Недвусмысленные интонации с претензией на что-то большее. Две перпендикулярные прямые всегда пересекаются, тоже мне откровение.

Я ушла в самый дальний зал анфилады. Здесь был приглушен свет, на стенах висело несколько раритетных плакатов. Стояли диван и круглый фуршетный столик с закусками. Я поставила бокал, опустилась на диван. Мягко гудел кондиционер, укутывая мои плечи заботливой прохладой. Я помассировала переносицу. С облегчением откинулась на мягкую спинку. Машинально достала зеркальце: все в порядке.

И тут в помещении появился он.

Без интереса посмотрел на плакаты на стенах. Продемонстрировал аккуратно подстриженный затылок. Безупречный дорогой костюм. Неброские наручные часы. Стоимостью больше, чем такси бизнес-класса, что привезло меня сюда.

Я внутренне подобралась.

Человек повернул голову в мою сторону. Сделал несколько шагов. Еще немного, и я увижу его взгляд. Что бы ни придумывали одноклеточные, в их глазах всегда плещется похоть. Всегда. Пусть даже совсем немного. На самом дне.

Но иногда, очень редко, я вижу вот это. Полностью выключенное нутро. На тебя смотрят, словно ты даже не вещь, нет. Ты трофей, добыча. При этом совершенно неприкасаемая. Для кого-то намного более сильного. Для кого-то могущественного настолько, что ему по карману нанимать таких вот цепных псов. У которых нет своего «я», они умеют его выключать. Абсолютная преданность. Редчайшее в наше время свойство. Я с трудом отвела глаза.

– Жанна Юрьевна? – мужчина остановился напротив меня.

– Допустим.

– Я присяду?

Не дождавшись ответа, человек опустился рядом со мной на диван. Какой все-таки хрупкий этот мир. Нашелся кто-то, кто не посмотрел на твою грудь, и все.

– Меня зовут Станислав. Я надеялся увидеть здесь Руслана Константиновича.

– Вы договаривались о встрече?

– Нет, но я был уверен, что он появится сегодня на выставке. Мне необходимо поговорить с ним об одном деле.

– Деле?

– Да, – сухо отчеканил Станислав. – О заказе.

– О заказе? – я почувствовала разочарование.

– Об одном очень крупном заказе. Который не может его не заинтересовать.

И тут я едва не рассмеялась. Лишь в последний момент остановила поднимающуюся изнутри упругую пузырящуюся волну. Наверное, это шампанское.

– Звоните в бюро, договаривайтесь о встрече, – я поднялась и наконец заставила себя посмотреть на незнакомца.

При взгляде сверху было видно, что волосы на его голове заметно поредели. Невыгодный ракурс. Станислав торопливо встал с дивана. Наверное, был прекрасно об этом осведомлен.

– Я бы позвонил. Но у вас, говорят, лист ожидания на два года вперед, – сказал мужчина и отработанным элегантным движением протянул мне визитку.

– Знаете, люди много чего говорят. И вы совсем не похожи на человека, который верит всему подряд.

Я обворожительно улыбнулась. Два года – это только для тех, кого мы знаем, крутой. А для козлов вроде тебя очередь и через двадцать лет не подойдет. С Русланом ему надо встретиться, молодец какой. Я определенно была разочарована.

Я взглянула на визитку: какой-то Вальдемар Котомин, яхт-клуб в качестве адреса и прямой городской номер мобильного.

– Вы же сказали, что вы Станислав.

– Это визитка человека, которого я представляю.

– Понятно.

Я повернулась и направилась к выходу. Какой все-таки дискомфорт – знать, что кто-то стоит у тебя за спиной и не смотрит ни на твою попу, ни на ноги. Фу.

В соседнем зале я увидела пьяную Марину, возле которой увивался некрасивый стареющий мужчина в голубом пиджаке. Даши нигде не было видно. Наверное, кто-то ее уже увез. Загадка, которую я пока так и не смогла решить: Марина красивее, но Даша удачливей.

Я попрощалась с Богдановым и вышла из галереи на прохладную вечернюю улицу. Возле входа стояла футуристического вида урна-пепельница из хромированной стали. Я разорвала визитку и выбросила ее в урну.

Он

В этом году акклиматизация оказалась безболезненной, контраст с Мальтой практически не ощущался, и пусть я все еще не выходил из дома без верхней одежды, накинутая сейчас на плечи куртка не столько грела, сколько служила необязательной страховкой от внезапных перемен в погоде. Вот уже четвертый год подряд я убирался из города – не дожидаясь крещенских морозов – на самые холодные зимние месяцы, но только в этот раз было ощущение, что мне удалось прыгнуть из середины января прямиком в эпицентр лета. Я жадно вдыхал теплый воздух, разбавленный запахом оживающего после спячки города, прикасался ладонями к шершавому камню не прогревшихся еще до конца фасадов. Снова и снова удивлялся интенсивности молодого апрельского солнца, прислушивался – затаив дыхание, чуть ли не по-воровски – к движению соков в немногочисленных в этой части города деревьях. Временами мне даже казалось, что я действительно могу ощутить, как поднимается вверх разогретая сладковатая жидкость – от самых корней через ствол к голым ветвям и дальше, к еще не проснувшимся почкам, к упругим зародышам клейкой листвы.

После разговора с художественным руководителем театра прошло три дня, а мое самолюбие так и не залечило до конца порезы и ссадины. Наоборот – мне постоянно открывались все новые и новые последствия, как будто чертов кристалл моего фиаско бешено вращался в лучах закатившейся славы, отражаясь во мне неведомыми доселе гранями. Кристина мне больше не звонила и даже хуже – перестала отвечать на сообщения. Так что привезенный для нее с Мальты подарок – небольшая ваза из дымчатого синего стекла, возвращенная мне авиакомпанией вместе с остальным багажом, пылилась теперь на письменном столе грустным памятником ушедшей в ночь балерине. Туда же рисковала отправиться и моя кредитная история: невыплаченный гонорар за пьесу обрушил мои акции и долговые расписки, и если бы не Гриша, мне наверняка пришлось бы пойти по миру, читай – просить денег у родителей. Нет, глобально все было не так уж и плохо, в перспективе я был богат, оглушительно богат; моя заявка на телесериал – восемь сорокаминутных серий – проходила сейчас последние согласования в продюсерской компании. Плюс мне что-то полагалось за первую пьесу, она все еще шла в театре, хоть и довольно редко. Но вот прямо сейчас мне пришлось звонить Грише и вновь обманывать его ожидания, как, впрочем, и не оправдывать свои: он думал, я верну ему деньги, я же рассчитывал залезть в братскую долговую яму еще глубже, но ничему этому не суждено было сбыться. Гриша не получил от меня ни рубля, но и я не увидел от него ни копейки – все, на что он согласился, это сделать минимальный платеж по моей обнуленной пребыванием на Мальте кредитке, а вместо денег в долг брат предложил мне работу.

«Один мой приятель», – сказал Гриша. Это, кстати, самая частая фраза, которую он произносит: у меня есть знакомый, один мой приятель, мне тут один человек говорил. В общем, у него есть знакомый, инженер в компании «Цельсиус», и там только что открылась вакансия. «Компания занимается поставками отопительного оборудования, – сказал Гриша и, увидев выражение моего лица, уточнил: – Но вакансия у них в отделе продаж». Типа слишком кисло? Ну тогда давай поперчим. «Это быстрые деньги, что ты так на меня смотришь? Прямые продажи. Тебе дают список контактов, ты его обзваниваешь, назначаешь встречи и заключаешь контракты. Потом забираешь свои три процента с оборота, и все. И не волнуйся, никто не пытается обманом заставить тебя работать по специальности, хотя отец был бы счастлив».

Отец, отец… Мне захотелось встать и уйти. Но я остался, решив проявить свою принципиальность как-нибудь в другой раз и где-нибудь в другом месте.

«А то, что у тебя опыта продаж нет, – фигня, – продолжал Гриша. – Зато есть профильное для компании “Цельсиус” образование. И опыт на телефоне в кол-центре. Так что ты просто идеальный кандидат. Я б тебя взял». Я посмотрел на Гришу, на его безупречный костюм топ-менеджера энергетической компании, на свое вполне узнаваемое, хоть и генетически преломленное в брате лицо и сказал спасибо. Он действительно несколько раз пытался меня «взять», устроить непутевого брата к себе в контору, но с годами у меня развилось почти волчье чутье на сепаратные семейные сговоры за моей спиной. Так что брат оставил эти свои попытки, по крайней мере на какое-то время, и за это я тоже был ему благодарен.

Собеседование было назначено на три часа дня.

Петроградская сторона, петляя и путаясь, шаг за шагом подводила меня к одному из своих бизнес-центров, исподволь обращая беглого мальтийского солнцепоклонника в ортодоксального патриота лучшего города на Земле. Наконец я увидел нужное мне здание – облицованный белой плиткой фасад, из углов которого выпирала бликующая на солнце стеклянная коробка, словно отделочный материал закончился в самый неподходящий момент, а денег на новую партию так и не нашли – смешно, если все так и было на самом деле.

Я вошел в вестибюль, получил временный пропуск и, пройдя через турникеты, оказался среди ожидающих лифта работников офисного труда. Низкие и высокие, толстые и худые, молодые и пожившие – все это словно было стерто с людей безжалостным корпоративным ластиком. А дресс-код завершал тоскливую картину, лишая офисных невольников остатков индивидуальности и свободы.

Отличное начало, ничего не скажешь – я даже не добрался еще до компании «Цельсиус», а меня уже ощутимо подташнивало: только сейчас, оказавшись внутри бизнес-центра, я вдруг с тоской осознал, на что собираюсь подписаться. Наверное, следовало поискать какие-то альтернативные варианты, но как-то они не особо просматривались, вернее – не просматривались вообще, так что мне оставалось только надеяться, что это действительно «быстрые деньги», как обещал Гриша. В конце концов, подумалось мне, в отличие от окружавших меня пиджаков, жакетов и юбок меня здесь ничего не держит, совсем ничего, и, если захочу, я могу уйти отсюда в любой момент. Даже прямо сейчас могу – мне нужно всего лишь развернуться, миновать просторный, красиво подсвеченный вестибюль и шагнуть в опьяневший от солнца и избытка градусов Цельсия апрель. Эта мысль неожиданно меня успокоила, я перестал крутить головой и прислушиваться к отдающим мертвечиной канцелярита обмылкам окружавших меня разговоров.

Наконец приехал лифт, послышалась негромкая мелодичная трель, и в этот момент резко, без предупреждения распахнулась дверь в обморочный, хрустящий снегом январь. Нечеловеческий, невозможный холод коснулся моего лица, проник в меня сквозь одежду, дыхание оборвалось на полувдохе, заныли шея и плечи: она вышла из лифта прямо на меня. От всего огромного разноцветного мира в один миг осталось только лицо приближающейся ко мне девушки: безупречная белая кожа высоких скул и лба, холодные сине-зеленые глаза, плотно сжатые губы и взгляд – вымораживающий до самого дна и при этом смутно знакомый. Я так и не понял, каким образом мы не столкнулись, – она просто оказалась позади меня, словно бестелесный морозный призрак, и я, не отдавая себе отчета, механически, как истукан, повернулся и посмотрел ей вслед – вощеные матовые икры длинных ног, изгиб бедер под темно-синей юбкой, подчеркнутая пиджаком талия, светлые волосы, шея… Господи – шея!

Спустя двадцать минут я сидел в офисе «Цельсиуса», в глухой, без единого окна переговорной комнате, напротив перебирающей какие-то бумажки комиссии. Большую часть этих двадцати минут я провел в мужском туалете, то отогревая окоченевшие ладони под теплой водой, то окуная их в гудящий реактивный поток горячего воздуха из электросушилки. Так что сейчас мои покрасневшие кисти ощутимо саднило, но по крайней мере я избавился от онемения во всем теле – обычной реакции моего организма на внезапное и чересчур быстрое переохлаждение.

В комиссии было три человека, вернее два с половиной – невнятная брюнетка, представившаяся руководителем отдела маркетинга, была задвинута в дальний угол. Главными же здесь были Валерия Леонидовна, красиво стареющая директор по персоналу с замысловатой конусообразной конструкцией из волос, и собственно руководитель отдела продаж, назвавшийся Борисом Сергеевичем, – худой нервный мужчина под пятьдесят с преувеличенно длинными, словно бы ходульными, конечностями. Именно он вчитывался сейчас в мое резюме с таким видом, словно был очень близок к тому, чтобы понять наконец, в чем же здесь подвох.

– Ну хорошо, э-э-э… – Борис Сергеевич скосил глаза в бумаги на столе, – Никита. Давайте начнем. Почему мы? Почему вы? Почему мы должны взять именно вас? У вас три минуты.

Я посмотрел на худое и узкое, изможденное продажами лицо Бориса Сергеевича, встретился с чересчур пристальным взглядом директора по персоналу, затем повернулся назад и внимательно осмотрел стену переговорной у себя за спиной.

– В чем дело? – повысил голос Борис Сергеевич.

– Не, ни в чем. Извините. Просто я подумал – может, вы здесь сериал снимаете? Где-то я все это уже слышал.

Валерия Леонидовна рассмеялась.

– Шутим, значит? Ну-ну. Не слишком удачная линия поведения на собеседовании, – Борис Сергеевич взял со стола лист бумаги. – Хотя, судя по резюме, клоуном вы как раз не работали. Зато работали осветителем в театре, курьером, барменом, доставщиком пиццы, ночным продавцом, сотрудником кол-центра. Что-нибудь еще?

Я скорбно покачал головой: увы.

– Никита, – Валерия Леонидовна перехватила инициативу, ее голос оказался вкрадчивым и бархатистым, – Борис Сергеевич просто хочет понять, сможете ли вы справиться с работой в отделе продаж. Сегодня у нас еще пять кандидатов. И завтра семь. Так что вам нужно постараться нас убедить. Представьте, что мы ваши клиенты, которым вы должны что-нибудь продать.

– Что продать?

– Ну для начала – самого себя.

Я кивнул, взял лежащую рядом куртку, отыскал во внутреннем кармане синюю книжечку политеховского диплома и передал ее Борису Сергеевичу. Высшее образование по специальности «теплотехника» заставило того нахмуриться и еще раз перечитать мое резюме – клоуном я не работал, это он уже выяснил, а вот как насчет фокусника? Валерия Леонидовна вслед за руководителем отдела продаж заглянула в мой диплом, закрыла его и с интересом на меня посмотрела.

– Ну что же, неплохо. Очень неплохо. Профессионально донести до клиента особенности работы систем отопления вы, безусловно, сможете. Думаю, вы только что обошли большую часть конкурентов. Но, боюсь, этого может быть недостаточно. Нужно что-то еще.

– А еще, – я вернул ей заинтересованный взгляд, отметив про себя грудь и неплохо сохранившуюся фигуру (сколько ей может быть – сорок? за сорок?). – А еще у меня самая сильная мотивация, которая только бывает на свете.

– Да? И что же это, если не секрет? – спросила эйчар.

– Мне очень, очень нужны деньги.

Борис Сергеевич кашлянул, Валерия Леонидовна повернулась в его сторону, и он, наклонившись, что-то сказал ей на ухо.

– Ну что же, Никита, – Валерия Леонидовна поднялась и протянула мне руку. – Мне лично вы понравились. Мы с вами свяжемся.

Я тоже встал. Ладонь директора по персоналу оказалась мягкой и обволакивающе теплой, она улыбнулась и на пару лишних мгновений задержала мою руку в своей. Руководитель отдела продаж остался индифферентно сидеть, темноволосая женщина-маркетолог, не глядя, кивнула мне из своего угла.

Ага, свяжетесь вы со мной, кто бы сомневался… На секунду я снова увидел немигающие сине-зеленые глаза, услышал рев вьюги, заметающей следы здравого смысла и тревожную подслеповатую память, и мое обмороженное занывшее сердце тяжело ухнуло в низ живота.

Она здесь.

Она работает в этом здании, бывает здесь каждый день. Каждый день она паркуется перед бизнес-центром, здоровается с охранниками, заходит в лифт – каждый день. У нее в офисе наверняка промерзшие, покрытые инеем стены, она наверняка ездит на большой белой машине, а главное – она умеет превращать мужчин в ледяных истуканов одним своим взглядом. Я никогда в жизни не видел ничего подобного. И даже не подозревал, что такое бывает.

– Послушайте, – проговорил я, обращаясь главным образом к Валерии Леонидовне, – я понимаю, что у вас регламент и так далее. Понимаю, что вам нужно посмотреть всех кандидатов и выбрать лучшего. Но что если вот он я, уже нашелся – самый лучший?

Все три члена комиссии уставились на меня, я же лихорадочно вспоминал, что мне вчера рассказывал про продажи Гриша.

– Просто испытайте меня. Прямо сейчас. Это ведь вас ни к чему не обязывает, – я перевел взгляд на Бориса Сергеевича. – Вот сколько ваши сотрудники делают звонков в день?

– По-разному, – руководитель отдела продаж даже немного раздулся от собственной важности. – В среднем от ста пятидесяти до двухсот.

– Борис Сергеевич! – эйчар покачала головой, ее высокая прическа опасно накренилась, но почти сразу опять обрела равновесие.

– Ну хорошо, хорошо, – вздохнул Борис Сергеевич, снова худея. – Семьдесят пять – сто.

– Вот и отлично. Просто дайте мне список из пятидесяти контактов, телефон и полчаса времени. Большего я не прошу.

И я посмотрел на Валерию Леонидовну, мысленно превращая свой взгляд в россыпь самых изысканных комплиментов ей и ее неотразимой прическе.

Через сорок минут и полсотни телефонных звонков я предъявил Борису Сергеевичу две назначенные встречи – одна завтра, другая на следующей неделе. Еще через десять минут комиссия, посовещавшись, объявила мне, что я принят на двухмесячный испытательный срок. Валерия Леонидовна, покачивая бедрами, вышла из переговорной, напоследок многозначительно мне улыбнувшись. А мой свежеиспеченный начальник вяло пожал мне руку и выразил надежду, что мы сработаемся.

– Ну, это уж как картридж ляжет, – сказал я и, не дожидаясь, пока глаза руководителя отдела продаж станут как у персонажа аниме, поправился: – Я шучу, Борис Сергеевич. Конечно же, мы сработаемся. А как же иначе?

Она

Это не моя спальня. Я знаю это наверняка. У меня в спальне не может быть ионических колонн. Мне не нравятся колонны. Никогда не нравились. Колонны вообще. А тем более ионические. Я не перевариваю эти дурацкие капители в форме скрученной подушки. Хорошо хоть фриз совершенно гладкий. «Орнамент как преступление». Я напишу это несмываемым маркером на лбу любому, кто скажет, что это не так.

И все-таки это все мое. Несмотря на колонны. Несмотря на чудовищную архаику и помпезность. Потому что на всем вокруг лежит снег. Изморозь. Наледь, иней и наст. А главное – арктический холод. И этот холод постепенно проникает в меня. Прямо из воздуха. Растекается по венам снотворным умиротворением. Сердце замедляет ритм. Работает все медленней. Все медленней и медленней. Еще медленней. Еще.

Не о чем беспокоиться. Нечего ждать. Нечего бояться. Все неподвижно. Заморожено. Незыблемо. Неизменно.

Здесь всегда зима. Внутренняя, окаменелая, не подверженная колебаниям климата. С температурой, которая постоянно ниже нормы. Ниже нуля, ниже любых ожиданий, предчувствий и разочарований. Именно поэтому мне здесь так хорошо. Так спокойно. И хорошо.

Я проснулась в семь утра. Светодиодная подсветка, спрятанная по периметру идеально ровного белого потолка, смягчала острые углы спальни. Белые стены. Белые – от потолка до пола – шторы. Белую, со сглаженными выступами мебель. Продуманно-рукотворный отголосок моих снежных снов.

В комнате не было часов. Но я точно знала: сейчас ровно семь. И еще я знала, что сегодня позволю себе десять лишних минут в постели. Такие сны приходили ко мне нечасто, и я хотела насладиться подзабытыми ощущениями. Казалось, ледяной покой все еще был осязаем. Он поселился в воздухе. Поселился во мне. Только что пережитый сон был еще здесь, у моего изголовья. И я совсем не хотела его отпускать.

Если бы только уметь вызывать эти сны…

Несколько месяцев назад я даже записалась на курсы медитации. Надеялась научиться сознательно входить в это состояние. Тайком, с черного хода. Занималась дыхательными упражнениями. Замирала на полчаса в одной позе. Фокусировала мысли на том, что видела в снах.

Все было тщетно. Стражей зимы было не обмануть. В обледенелую комнату с ионическими колоннами не было другого входа, кроме как через сон.

Я глубоко вздохнула и села на кровати. Опустила ступни на мягкий белый ковер. В сущности, даже моя привычка спать голой под тонким одеялом – не больше, чем напряженное ожидание этих снов. Боязнь ненароком отпугнуть от себя обледенелое сновидение.

Я встала, подошла к высокому – во весь рост – зеркалу. Внимательно осмотрела себя. С одной стороны, с другой. Грудь, живот, ноги, попа. В принципе – все неплохо. Ну может, только живот слегка уплотнился. Нужно будет поговорить с тренером. Надеюсь, что обойдусь без дополнительного дня в спортзале. Я и так хожу туда четыре раза в неделю. Хоть грудь у меня и не очень большая, без мышечного корсета все равно никуда.

Я положила обе руки себе на груди, приподняла их. Опустила. Как это, интересно, работает? Всегда хотелось понять. Даже не понять, нет – почувствовать. Увидеть то, что исходит от меня. Увидеть самой, а не по реакции на себя одноклеточных. Но пока я этого не поняла, приходится довольствоваться несколькими простыми правилами. Выделить, акцентировать грудь. Подчеркнуть одеждой разницу между талией и бедрами. Позаботиться, чтобы попа была хорошо очерчена. Убрать волосы на затылок, открыв шею.

Все.

Если после этого вы сможете спокойно пройти мимо меня – значит, вам надо к врачу. Или к молодому любовнику-педерасту.

А мне нужно в душ.

О Руслане ничего не было слышно больше недели. За время работы в бюро я была свидетелем, наверное, десятка его романов. А потому знала: волноваться не о чем. Все в пределах нормы. К тому же встреч, требующих присутствия гендиректора, в ближайшие дни не было. А оперативным управлением компанией Руслан все равно не занимался. Этим занималась я. Однако, придя утром в офис и увидев на столе Вероники стопку требующих подписи гендиректора документов, я все-таки решила ему позвонить. И попросить хотя бы на полчаса заехать в R.Bau.

Я набрала номер Руслана и услышала механический женский голос: его телефон оказался выключен. Я подумала, отыскала в списке контактов еще один номер, который был только у самых близких ему людей: та же история. Я отложила телефон. В принципе, можно было придумать этому сколько угодно правдоподобных объяснений. Но в чем в чем, а в самоуспокоении я не нуждалась – я слишком хорошо знала, что все это значит.

Я вышла в приемную. Сказала Веронике, что не пойду сегодня обедать. Попросила заказать греческий салат и свежевыжатый апельсиновый сок в офис. Подписала несколько счетов. И тут мой телефон зазвонил. Я посмотрела на экран, и у меня скрутило живот. Я торопливо вернулась в кабинет и плотно прикрыла за собой дверь.

Это, видимо, и есть равновесие. Баланс белого и черного. Утром – снежный завораживающий сон. Днем – куча проблем и черт знает еще что.

– Да, мам. Привет.

Она никогда не звонила просто так. Тем более в рабочее время. Сегодня мне только этого не хватало. На непослушных ногах я дошла до рабочего стола, опустилась в кресло перед большим «яблочным» монитором.

Мама начала говорить, и мне стало немного легче. На первый взгляд все казалось довольно безобидным. Но все равно нужно быть предельно аккуратной.

Очередная мамина подруга затеяла очередной большой ремонт. Наняла дизайн-студию. И даже внесла предоплату.

– Жаннуль, студия называется «Смирнов и пространство». Знаешь такую?

– Как, как называется? Извини, я не расслышала. Повтори, пожалуйста, еще раз, – сказала я в трубку, торопливо набирая название дизайн-студии в поисковике.

«Смирнов и пространство». Вот кто вообще обращается в студию с таким названием? Сайт, правда, у них есть. Уже неплохо.

Я быстро пролистала несколько законченных проектов. Лучше бы не было никакого сайта, честное слово…

– Студия «Смирнов и пространство». Жанн?

– Да, да, я поняла. «Смирнов и пространство». В принципе, я о них слышала.

– В принципе?

Я сделала глубокий вдох. Сейчас нужно быть осторожной. Максимально собранной. Если я не хочу, чтобы на меня повесили еще и квартиру маминой подруги.

– Да нет, все с ними в порядке. Немного эклектично, конечно, – я еще раз посмотрела на чудовищную полиуретановую лепнину, вездесущие розетки, орнамент из завитков, и мне стало стыдно, – но это как раз сейчас в тренде. Главное, не увлекаться. Без фанатизма.

– Ну слава богу, ты меня успокоила. А то Зинаида мне уже все мозги проела с этой своей дизайн-студией. Я предлагала ей, кстати, твое бюро, – сказала вдруг мама.

Повисла пауза.

– Мам, у нас очередь на два года вперед, ты же знаешь. И ценник совершенно заоблачный.

– Ценник, ценник… Ты что, для своих не сделала бы разве исключение?

Для своих? Я лихорадочно пыталась придумать, что мне на это ответить. И вдруг услышала в трубке стук и почти сразу звук открываемой двери.

– Да, да, заходите. Я уже освободилась.

Затем мама рассмеялась, сказала несколько фраз по-итальянски, и связь прервалась.

После совещания с ведущими я еще несколько раз набрала Руслана. Глухо.

Нужно было ехать. Теперь уже без вариантов.

В начале пятого я позвонила Евгении Михайловне, домработнице Руслана. Она едва не плакала.

– Вы не представляете, Жанна. Пришла сегодня убираться, а Руслан Константинович меня выгнал. И не просто выгнал – обматюгал да еще и ботинком в меня кинул.

Я не верила своим ушам. Это было слишком даже для Руслана.

– Он был пьян?

– Не то слово, Жанна.

Мы договорились встретиться через час.

Я собралась. Взяла документы на подпись. Веронике решила пока ничего не говорить. Не хотелось пугать ее раньше времени.

В холле бизнес-центра оказалось неожиданно многолюдно. Я посмотрела на часы – так и есть, я очутилась в эпицентре окончания рабочего дня. Мужские взгляды были повсюду. Нужно было, наверное, хотя бы макияж снять. Впрочем, грудь ведь все равно никуда не уберешь. Так что мне оставалось только терпеть. Презрительно, но терпеть. Невозможно идти на каблуках с выпрямленной спиной и смотреть при этом в пол.

Я добралась до дома Руслана быстрее, чем рассчитывала. С трудом втиснулась между двумя внедорожниками у тротуара на Большой Конюшенной. И все десять минут, что я ждала появления Евгении Михайловны, рассматривала дом гендиректора.

Руслан, конечно, не промах. Живет в доме, построенном самим Лидвалем. Этот грубооколотый камень в сочетании с серовато-коричневой, почти оранжевой штукатуркой ни с чем не перепутать. Камнем отделан весь второй этаж и частично цоколь, в камень закованы основания трех эркеров. И даже под самой крышей проходит сплошной пояс из талькохлорита, намеренно уводя центр тяжести здания кверху. Угловой цилиндрический эркер с двойным куполом. Башня скандинавского замка в центре Петербурга. Неодинаковой формы окна, по-разному сгруппированные на каждом этаже. Северный модерн в дистиллированном виде. Какая-никакая, но все же компенсация. За то, что мне сейчас предстоит.

Наконец появилась Евгения Михайловна. Она отдала мне комплект ключей от квартиры. Но подниматься наверх наотрез отказалась. Сумел все-таки Руслан довести и эту свою домработницу. И года не прошло. Жаль, другую такую он вряд ли найдет. Я только спросила, в котором часу она у него была. Евгения Михайловна сказала, что в полдень. На этом мы попрощались.

Я поднялась на третий этаж. Постояла, прислушиваясь, перед дверью. Несколько раз позвонила. И только после этого отыскала на связке нужный ключ и вошла в квартиру.

Тишина и кислый запах блевотины. У меня даже глаза защипало.

Прихожая отделана минималистскими панелями из черного дерева. Очень дорогими. Только для тех, кто в теме. Я положила ладонь на зеркально гладкую поверхность. Благородную и уютную одновременно. Шри-Ланка. Тропический лес. Многодневный ливень. Стопроцентная влажность. Я в теме.

Запах уже не казался таким пронзительным. Я прошла через затемненное помещение к его эпицентру. Приоткрыла дверь в спальню. Мягкий свет струился откуда-то из внутренностей многоуровневого потолка. Руслан лежал на огромной кровати, зарывшись лицом в подушки. Одетый, в джинсах и пиджаке. С одной туфлей. Ну что, уже неплохо. Похоже, что он вырубился сразу после того, как швырнул обувью в домработницу. Получается, пять часов сна.

Я открыла окно. Впустила в спальню звуки центра города. У кровати стояла полупустая бутылка виски «Blue Label». Еще одна опорожненная бутылка валялась на полу возле кровати. На противоположной стене – мокрое оплывшее пятно. Внизу под ним осколки стекла.

Я зашла в отделанную микроцементом ванную комнату с безрамными зеркалами, внимательно ее осмотрела. Чисто. Вернулась в спальню. Взяла бутылку с остатками виски. Прошла на кухню. Вернее, в огромную гостиную с кухонной нишей в стиле хай-тек. Простые и четкие геометрические формы. Глянцевое покрытие, отсутствие выступающих деталей и ручек. Спрятанная от глаз бытовая техника. Рабочие поверхности из стали и алюминия. Плюс видимый лишь посвященным налет иронии – Руслан почти всегда питался вне дома.

Я вылила виски в раковину. Залезла в холодильник. Удовлетворенно кивнула, не обнаружив там спиртного. Достала телефон. Отыскала номер, который с удовольствием удалила бы раз и навсегда из списка контактов.

– Герман Николаевич? Жанна Борген. Да, снова Руслан. Сможете сейчас подъехать? Нет, нужно прямо сейчас – и чем раньше, тем лучше. Да хоть тройной тариф, вы же знаете. Спасибо.

Я вернулась в спальню. Не могло быть и речи, чтобы приводить сюда посторонних. Я вытащила из встроенного шкафа чистый комплект белья, одеяло, подушку. Застелила диван в кабинете. Подумала, уменьшила температуру кондиционера на пару градусов. И только после этого растолкала Руслана.

Он ничего не мог. Совсем ничего. Даже говорить. По стеночке я отвела его в ванную. Принесла из кухни стакан холодной минеральной воды. Заставила выпить. Затем еще один стакан. Деликатно подождала за дверью, пока он блевал. Мучительно, долго и жидко. Проследила, чтобы он умылся. Уложила на диван в кабинете, предварительно сняв с него пиджак.

Герман Николаевич был пунктуален. Именно поэтому его номер до сих пор у меня в телефоне. Хороших наркологов в городе не так уж мало.

Совместными усилиями мы восстановили события последних суток из жизни Руслана. Было важно, что он ничего не употреблял, кроме алкоголя. И не пил последние несколько часов. Герман Николаевич измерил Руслану давление, уровень сахара в крови, снял ЭКГ. И долго колдовал над составом капельницы.

Было уже почти девять часов вечера, когда Герман Николаевич уехал. Оставил номер, по которому можно звонить. Если понадобится – круглосуточно. Под конец он добавил в капельницу седативное. Так что у Руслана начали слипаться глаза. Он даже попытался незаметно уснуть. Но я ему не позволила.

Я поставила рядом с диваном одно из находившихся в кабинете имзовских кресел. И заставила Руслана подписать документы, привезенные мной из бюро. А когда с формальностями было покончено, сказала:

– Руслан, тебе нужно извиниться перед Евгенией Михайловной.

Руслан посмотрел на меня. Потом куда-то мимо меня. Кивнул. И снова попытался заснуть.

– Ты не понял. После вчерашнего она, скорее всего, уйдет. А домработница, которая месяцами терпит твои похождения и пьянки и при этом не ворует, – очень большая редкость.

– Так ведь не бесплатно, – Руслан неохотно снова открыл глаза.

– Но и на то, что на нее будут орать матом и кидать в лицо ботинком, она тоже не подписывалась.

Руслан уставился на меня.

– Только не говори, что ты ничего не помнишь.

Руслан отвел взгляд и ничего не ответил. Мы помолчали.

– Жанн, почему каждый раз одно и то же? Объясни мне, – наконец проговорил он, – почему они меня постоянно бросают?

Я посмотрела на небритое лицо Руслана, на круги под глазами, на проступившие на лбу морщины. В который раз отметила, что его сорокалетний возраст можно увидеть, только когда он с похмелья. Причем с очень тяжелого похмелья.

– А сам-то ты как думаешь?

– Ничего я не думаю. Тут думай не думай…

– Ты хоть их считаешь?

– Кого?

– Их. С начала года это уже третья твоя несчастная любовь. А сейчас только апрель.

Руслан вздохнул.

– Что же я могу поделать? Сердцу не прикажешь, – он грустно улыбнулся, и я даже замерла на мгновение, настолько преобразилось его лицо.

– Может, это не сердце, Руслан? Может, это какой-то другой орган?

Руслан перестал улыбаться.

– Хочешь сказать, ты достаточно компетентна, чтобы это обсуждать?

– Что обсуждать, Руслан?

– Да вот хотя бы орган, которого у тебя нет.

– Ты про сердце?

Руслан не выдержал моего взгляда, отвернулся, прикрыл глаза.

– Жанн, я очень устал. Правда.

– А хочешь, я тебе скажу, от чего ты на самом деле устал? Ты устал от безделья. У тебя слишком много свободного времени. С которым ты совершенно не знаешь, что делать. И поэтому…

– И поэтому сплю с кем попало? – перебил меня Руслан, по-прежнему продолжая лежать с закрытыми глазами.

– Ты прекрасно понял, что я имею в виду.

Руслан не пошевелился.

Ладно, это действительно не мое дело. Пусть спит, с кем хочет. Кто я ему, в самом деле, жена? Моя задача – стабильность компании. Именно для этого Руслан меня и нанимал. Будем считать, что прерывание запоя на дому – одна из моих служебных обязанностей. К тому же де-факто так давно уже и есть.

Я поднялась с кресла, попрощалась и вышла из квартиры.

Когда я добралась до дома, было уже начало одиннадцатого. День подходил к концу. И это был не самый легкий день. Я набрала воды в джакузи. И чуть ли не час отмокала, смывая с себя запой гендиректора.

И все равно он гений. У меня было с чем сравнить. С тех пор как я начала работать в бюро, я познакомилась, наверное, со всеми дизайнерами в городе. По крайней мере, со всеми, кто хоть что-то из себя представлял. И никто из них даже близко не стоял рядом с Русланом. С тем, что он делал.

Минимализм. Прямые линии. Геометрически выверенная визуальная организация. Простота и дыхание пространства. Асимметричное оформление. Целое, не распадающееся на части. Как ни вглядывайся, как ни анализируй. Как ни расчленяй.

Да даже название бюро. Куда уж проще. Ruslan Baurov. R.Bau. Только и всего. Но между R и Bau стоит точка. Не дефис, не тире и не пробел. Именно точка. Сконцентрированная до бесконечности прямая. Это мелочь, конечно. Но это мелочь, которая все меняет.

Я вылезла из джакузи. Надела халат. Дошла до холодильника. Налила себе минеральной воды с лимоном и со льдом. В гостиной уселась за стол. Положила перед собой лист белой плотной бумаги. Формат А3, пейзажная ориентация. Приготовила графитовые карандаши разной толщины и твердости.

Нарисовала с левой стороны листа крупную черную точку. Равновесие тотчас послушно сместилось влево. Асимметрия сделала свое дело, я физически ощутила вносимый ею в рисунок диссонанс. Это и был он, изначальный позыв к тому, чтобы начать что-то делать. Этому меня научили еще в детстве, в кружке живописи. Элементы имеют различный вес. Равновесие же достигается правильным распределением визуального веса по композиции. Точка интенсивно черная, она визуально тяжелая. Но совсем небольшого размера. Моя задача очень проста – уравновесить ее тенью с правой стороны листа. Светло-серой, местами едва заметной. Зато большой, протяженной. Я взяла несколько карандашей и приступила к работе.

Через час рисунок был закончен. Сегодня точку удалось уравновесить почти идеально. Я с удовлетворением рассмотрела свою работу. Повращала лист бумаги под разными углами. Поиграла с освещением. Идеально. На дальней стене гостиной висела специальная пробковая доска для крепления моих идеальных рисунков. Я торжественно добавила к ним еще один. Сняла халат, бросила его на пол. И сонно побрела в спальню.

Руслан позвонил через два дня. Сказал, что собирается уехать на какое-то время. Прийти в себя после всего, что произошло. Спросил, нет ли чего-нибудь срочного в бюро. Чего-нибудь, требующего его вмешательства/участия/одобрения. Я сказала, что нет. И еще подумала, что он совершенно прав. Несколько дней отдыха будут ему сейчас как нельзя кстати.

– Куда ты едешь? – поинтересовалась я.

– Да тут недалеко. Ты не знаешь. Приеду – расскажу.

– О’кей. Помнишь наш разговор про твое сердце?

– Ну помню, – было слышно, как Руслан напрягся.

– Вот и хорошо, что помнишь. Счастливо отдохнуть.

Руслан уехал. А на следующий день я осталась одна в приемной. Рано утром позвонила Вероника. И сказала, что ее близнецы разболелись, а муж в командировке. Так что мне пришлось обойтись в этот день без спортзала.

Уже в девять часов я была в бюро. Переключила телефон секретаря на свой офис. Была мысль посадить на место Вероники кого-нибудь из менеджеров. Но я решила не рисковать. Все-таки у работы с ВИП-клиентурой своя специфика. Позиционирование – это все. Одно неправильно сказанное слово, неверная интонация, недостаточная или, наоборот, излишняя доброжелательность – и весь годами выстраиваемый имидж летит в мусорную корзину. А вместе с ним и наш космический, заоблачный прайс-лист.

А ведь я, получается, и не подозревала, от чего Вероника ограждает меня каждый день. Сколько звонков ежедневно принимает мой секретарь-референт. Скрытая от моих глаз деятельность Вероники оказалась совершенно немыслимого масштаба. Телефон не молчал больше десяти минут. В течение всего рабочего дня и даже после его окончания. И только в нескольких случаях это были звонки, ради которых я решила лично заменить Веронику. Звонки от клиентов бюро, звонки от людей из верхней части листа ожидания. Еще несколько телефонных разговоров касались текущих проектов R.Bau. Все остальное – непрошеные коммерческие предложения. Наивно-неуместные запросы на услуги нашей компании. Реклама, нелепые предложения о сотрудничестве. Один из менеджеров по имени Никита умудрился позвонить целых два раза. Видимо, посчитал, что в первый раз я недостаточно убедительно отказалась покупать у его компании отопительное оборудование. Так что во второй раз мне пришлось достаточно жестко исправлять возникшее недоразумение.

Назавтра весь этот кошмар повторился. Казалось, он стал даже плотней. Интенсивней. Звонки следовали один за другим. И каждый раз, поднимая трубку, я чувствовала, что ступаю на минное поле. Раздражаться нельзя. Выходить из себя тоже. Нельзя показаться грубой, бесчувственной, равнодушной. R.Bau работает только с ВИП-клиентурой. И оказывает исключительно ВИП-услуги.

Под конец второго дня я всерьез задумалась, не увеличить ли Веронике зарплату. Или хотя бы оплачивать ей няню в совсем уж экстренных случаях. Вот как сейчас.

Впрочем, я мучилась эти два дня не просто так. Утром на асфальте проступили следы ночных заморозков. Я стояла у окна и не могла отвести взгляда от ровной засахарившейся поверхности. Иней был тонким, едва различимым. Но это был иней. Я раскрыла настежь окно и полной грудью вдыхала неразбавленный, концентрированный холод. Я же говорила, что ничего у него не получится, у этого апреля. Слишком уж он суетился. Чересчур напирал. Вот и не дотянул даже до первых дней мая.

Вероника наконец появилась в офисе. Поблагодарила, что я вошла в ее положение. Немного располневшая после родов, спокойная, излучающая уверенность. Я с облегчением сняла со своих плеч секретарские обязанности. Подумала, что все-таки подниму ей зарплату. Не сейчас, через пару недель. Чтобы избежать неправильных выводов и ненужных интерпретаций. Но обязательно подниму.

Я внесла это в свой список дел. И впервые за три дня отправилась на утреннее совещание.

А в конце недели в моем кабинете неожиданно появился Руслан. Глядя на него, невозможно было догадаться, в каком состоянии он был всего несколько дней назад. Если бы я своими глазами не видела, ни за что бы не поверила. Здоровый цвет лица. Аккуратно уложенные волосы. Шелковый платок на шее. Пиджак не совсем обычного покроя. И блеск в глазах. Но не влюбленности, нет. Чего-то совсем другого. Нового. Даже запах от Руслана исходил какой-то незнакомый. То ли соли, то ли мореного дерева.

– Привет, Жанн, – улыбнувшись, сказал Руслан, и я вдруг поймала себя на том, что не прочь провести ладонью по его округлившейся небритой щеке.

– Какие люди, – сказала я, поднимаясь из-за стола.

Руслан сделал движение мне навстречу. Даже не движение – намек. Но почти сразу подавил его, остановился.

– И где, интересно, ты так отдохнул? Я тоже хочу.

Руслан снова улыбнулся. На этот раз немного смущенно.

– Ты не поверишь. На яхте.

Я не поверила.

В кабинете вдруг задрожал воздух. Тонко-тонко. И очень тревожно.

– Провели три дня в заливе, почти до Скандинавии дошли. Очень круто, – Руслан посмотрел на меня и добавил: – Правда круто.

– С кем провели?

– Да там… С друзьями… – Руслан неопределенно махнул рукой.

Что-то не сходилось, но я пока не понимала что.

– Знаешь, я тут подумал… О том, что ты мне сказала. Тогда… ну после того, как нарколог ушел. И вообще, – Руслан вдруг сделался серьезным. – В общем, ты совершенно права, так больше не пойдет. Мне в самом деле пора встряхнуться. Хватит уже киснуть.

Руслан сделал паузу.

– В общем, я решил снова начать работать. Решил взяться за большой амбициозный проект.

Воздух стал хрупким, неподвижно-стеклянным. Разбить его можно было сейчас одним-единственным словом.

– Что за проект? – осторожно спросила я.

– Я взял заказ на редизайн яхт-клуба.

Главное было произнесено, и теперь Руслан смотрел на меня спокойно и уверенно. И немного сверху вниз. Так, как не смотрел уже очень давно. Года два, не меньше. Он гендиректор, я заместитель директора, его правая рука.

– Для этого проекта мне понадобятся лучшие из лучших – уверен, ты и без меня это прекрасно понимаешь. С понедельника начинай собирать команду и готовить встречу с клиентом. Вот его визитка.

Я продолжала молчать.

Руслан положил визитную карточку на стол.

– Слушай, как ты здесь сидишь? – он поежился, посмотрел по сторонам. – Кондей, что ли, глючит? Околеть ведь можно…

После ухода Руслана я несколько минут просидела неподвижно. Визитка так и лежала на дальнем конце стола. Мне очень хотелось ошибиться, хотя бы раз в жизни ошибиться. Но я знала – не в этот раз.

Как, интересно, они сумели это провернуть?

Я встала, подошла к окну. Раздвинула жалюзи. Изморозь отступила. По крайней мере, с тротуаров. И с проезжей части. Но именно что отступила. Затаилась до ночи. Укрылась в покрытой тончайшей сахарной пудрой траве. Я подняла глаза: солнца не было. А значит, есть надежда, что ночью опять подморозит. Опять равновесие, да? По-другому никогда не бывает?

Я вернулась к столу, взяла в руки визитную карточку. И прочитала:

Вальдемар Котомин, яхт-клуб.

Он

– Добрый день. Меня зовут Никита. Компания «Цельсиус», умное тепло. Вам удобно сейчас разговаривать?

После этих слов я замолкаю и внимательно слушаю – этот момент самый важный. Что бы ни говорил человек на другом конце провода, интонации невозможно подделать, и в следующие несколько секунд мне все становится ясно. В большинстве случаев холодный звонок полностью, без зазоров совмещается со своим названием, и из трубки веет безразличием, трупным окоченением и вечной мерзлотой. Тогда я извиняюсь, завершаю разговор и тут же перехожу к следующему контакту: набор номера – приветствие – холод в трубке – отбой. Но иногда – два-три раза за утро, не больше – голос телефонного собеседника окатывает меня таким жаром, что у меня потеют ладони и кровь начинает пульсировать в висках. В таких случаях мой разговор с клиентом затягивается на две-три минуты и почти всегда заканчивается назначенной встречей. Или как минимум отосланным коммерческим предложением.

Час ритмичной механической работы, сотня звонков, и с телемаркетингом покончено.

Естественно, мне, человеку с ненароком полученным техническим образованием, пришлось реанимировать свое дипломированное прошлое и вспоминать матчасть, все эти насильно вложенные в меня знания о типах отопительных систем, передаче тепла и теплоизоляции. Вот уж не думал, что это может мне когда-нибудь пригодиться, обучение в Политехе я всегда воспринимал исключительно как жертвоприношение на алтарь сыновьей любви и благодарности. Отец грезил о династии инженеров-энергетиков, так что шансов пройти мимо лучшего технического вуза города у нас с Гришей не было никаких. И все, что мне оставалось, это по возможности отыскать маленькие прелести в негуманной негуманитарной среде. Неожиданно мне удалось это сделать еще до поступления в университет. В день открытых дверей, когда после общего собрания в актовом зале потенциальные абитуриенты разбрелись по лабораториям, я, смешавшись с толпой, толкнул дверь в первую попавшуюся аудиторию. И все – завис, застыл как вкопанный, даже не сел, хотя свободных мест было достаточно, так и остался стоять с открытым ртом, совершенно завороженный демонстрацией экспериментов по теплопередаче. Помню, больше всего меня поразил опыт с излучением. Сотрудник университета поставил на стол радиометр Крукса, вертушку на игле с лопастями, покрашенными в черный и белый цвет с противоположных сторон. Затем он осветил радиометр мощной лампой, и лопасти вертушки немедленно пришли в движение, закрутив последовавшие за этим обстоятельства таким образом, что спустя четыре года в графе «специализация» своего диплома я прочитал: «теплотехника».

Первые дни обитатели опенспейса отдела продаж компании «Цельсиус» настороженно присматривались ко мне, ну а я с нетерпением смотрел в календарь в ожидании обещанной Гришей быстрой наживы. Я уже съездил на несколько встреч и подписал пару контрактов, так что дождь из разноцветных билетов Банка России вот-вот должен был пролиться на мою высушенную мальтийским солнцем платежеспособность.

Я покончил со своим сегодняшним списком контактов и прислушался к происходящему за соседним столом, отделенным от меня невысокой и формальной, словно квадратные скобки в середине предложения, перегородкой. Там сосредоточенно шелестел измятым скриптом продаж Кирилл Булгаков, до дыр протирая свою неприлично литературную фамилию об отказы и возражения не желающих покупать газовые котлы и радиаторы клиентов. Именно Кирилл – или Кир, как все его здесь звали, – с первых дней стал для меня поводырем в отделе продаж, отгороженном от всего остального мира занавесом из специальных терминов и нарочитого новояза преимущественно заокеанского происхождения. Почти весь сленг менеджеров по продажам выглядел так, словно никогда не слышавший о транскрипции неуч пытался запомнить произношение английских слов, на слух записывая их кириллицей в общую тетрадку с портретом Стива Джобса на обложке: адженда, апсайд, инсайдер, ассесмент, ритейл, заапрувить, фидбек, косты, реквест…

От Кира я много чего узнал; например, что руководителя отдела продаж и моего непосредственного начальника здесь все называют РОПом – разумеется, за глаза. Но главное – Кир оказался настоящим информационным хабом, его пытливый, не желающий ничего пропускать ум стягивал к себе невидимые ниточки слухов и сплетен со всех семи этажей бизнес-центра. И когда я заикнулся о высокой блондинке с вымораживающими сине-зелеными глазами, Кир задал только один уточняющий вопрос: «На чем она ездит?»

С тех пор как я начал работать в «Цельсиусе», я видел ее лишь раз, и это опять случилось в вестибюле бизнес-центра. Я вновь стоял, пойманный в ледяной расплох, замороженный и деревянный, и обалдело смотрел, как она неторопливо проходит мимо меня. Мимо превратившихся в дурацких неподвижных истуканов мужчин в холле перед лифтами, мимо застывших вымученными улыбками охранников, мимо почтительно разошедшихся в стороны да так и заклинивших в этом положении автоматических стеклянных дверей. Морозный воздушный поток тянулся за ней, словно шлейф королевского платья, и грациозное покачивание ее бедер отдавалось оглушительным метрономом в моей голове. Я оцепенело проводил ее взглядом, стеклянные двери, натужно скрипнув, сомкнулись за ее спиной, и в тот же миг кто-то словно щелкнул пальцами, разрушая всеобщее ледяное наваждение. Люди в холле снова начали двигаться и разговаривать, меня оглушили их голоса, звонки телефонов, звук прибывшего на первый этаж лифта, мое собственное тяжелое дыхание. Сквозь огромные – от пола до потолка – окна я видел, как она не торопясь подошла к своей машине. Солидно моргнули, повинуясь хозяйке, фары, хлопнула дверца, и через минуту от моего обморожения осталось только незанятое парковочное место на стоянке бизнес-центра – между приплюснутым спортивным «Мерседесом» и угловатым и грубым – словно ему позабыли скруглить края – черным «Рендж Ровером».

– Так на чем она ездит? – спросил меня Кир.

– Белый «Порше Кайен».

– Это Жанна Борген из R.Bau, они занимают весь седьмой этаж, – Кир посмотрел на меня и сочувственно похлопал по плечу. – Никого попроще не мог найти?

– Попроще только святые мощи, – ответил я и отправился гуглить новообретенное знание.

Компания R.Bau оказалась архитектурно-дизайнерским бюро полного цикла, и не просто бюро – это была монументальная распальцованная контора, которая, судя по портфолио («строгие, геометрически выверенные интерьеры, визуально простые и очень дорогие одновременно»), работала исключительно с ВИП-клиентурой – одних только загородных коттеджей я насчитал больше двух десятков. Владельцем и генеральным директором бюро был некто Руслан Бауров, согласно информации на сайте компании – «один из самых известных и востребованных дизайнеров в городе». Поисковик на запрос о нем выдавал множество ссылок и фотографий, в основном с нескончаемых светских мероприятий – выставок, приемов, презентаций: около сорока лет, легкая небритость, фотогеничная внешность профессионального нарцисса, футболка, пиджак и немного уставший взгляд. Один из модных глянцевых журналов даже признал его недавно человеком года в номинации «Дизайн». Я прошелся по фотоотчету с церемонии награждения и вдруг вздрогнул, примерз взглядом к экрану – на одной из фотографий по правую руку от смущенно-счастливого обладателя статуэтки стояла она, в фантастическом синем платье с открытыми плечами, и от молочной белизны ее кожи хотелось зажмуриться и в то же время не хотелось больше вообще ничего. Я с трудом оторвался от фотографии и посмотрел на подпись к ней:

Жанна Борген, заместитель генерального директора компании R.Bau.

Я начал с самого – как мне показалось – простого, с того, что было созвучно моей текущей продажной сущности в компании «Цельсиус». Я решил дозвониться до замдиректора R.Bau и попытаться продать ей инновационные системы отопления для коттеджей, интегрируемые в систему «умный дом», – налицо стремительная профессиональная деформация.

Как ни удивительно для компаний такого размера, на мой звонок ответила сама Жанна, но на этом мое везение сдулось и окоченело – из телефона на меня хлынул такой поток обжигающего холода, что к концу нашего недолгого с ней разговора я начал всерьез опасаться, как бы трубка не примерзла намертво к уху. Согревшись и немного придя в себя, я снова набрал номер R.Bau, словно какая-то часть меня так и не поверила в то, что холодный звонок действительно может взять и превратиться в самый что ни на есть ледяной.

Телефонная неудача только раззадорила меня, и сегодня я собирался встретиться с Жанной Борген лично. Главное – отнять у нее фактор неожиданности, заставить его работать на себя, а дальше – дело техники, везения и импровизации. Я вышел в коридор, подошел к окну, через которое было видно стоянку, и убедился, что автомобиль Жанны на месте. После чего на лифте поднялся на последний, седьмой этаж.

Сразу за лифтом я увидел вычурную, как, наверное, и полагается дизайнерскому бюро, стойку ресепшен – светящийся белый многогранник с проступающими буквами R.Bau – и стоящую за ней девушку модельной внешности, преувеличенно кукольную копию Марго Робби. Других офисов на этаже не было, чужие здесь не ходят, так что я поздоровался и без предисловий выложил на стойку все свои крапленые карты: здравствуйте, меня зовут Никита, я двоюродный брат Жанны Борген. Девушка молча моргнула, затем еще раз, ее улыбка, выпестованная ежедневной работой с ВИП-клиентами, начала сползать к идеальной формы подбородку, но я не позволил ресепшионистке далеко отойти от зоны комфорта и быстро ввел ее в курс дела. Я рассказал, что сегодня утром приехал из Москвы, что мы договаривались с Жанной созвониться, но я, как назло, потерял свой телефон с корпоративной SIM-картой, – наверное, оставил в поезде. Естественно, еще на вокзале я купил себе новый (на этих словах я вытащил из кармана пиджака смартфон), но теперь я не могу дозвониться до Жанны, она не подходит к незнакомым номерам… На последней фразе девушка радостно закивала, очевидно отыскав во всех этих словесных завалах, которые я стремительно, не давая ей опомниться, воздвигал, рациональное – а главное, узнаваемое – зерно достоверности.

– Да, это правда, – сказала она мне, – про незнакомые номера. Одну минуту.

Она подняла трубку, дождалась соединения и произнесла:

– Жанна Юрьевна, на ресепшен ваш брат из Москвы.

И тут настала моя очередь удивляться:

– Жанна Юрьевна сейчас подойдет, – сказала девушка.

Серьезно? Так просто? Первая же пришедшая мне на ум дурацкая выдумка неожиданно сработала, оказавшись волшебным ключом к двери в сложно устроенный мир дизайна и архитектуры класса luxury.

– Меня Саша зовут, – сказала девушка с кукольным лицом, заинтересованно рассматривая меня, новообретенного родственника заместителя гендиректора.

Я даже непроизвольно расправил плечи, прибавив к своему росту пару сантиметров – кто его знает, насколько завышенные у нее могут быть ожидания от брата Жанны – извиняюсь, Жанны Юрьевны. «Эх, Саша, жаль, что я не играю в куклы», – я машинально поднял руку и поправил шарф, и тут моего лица коснулся пронзительный арктический холод, заныл шрам на шее, я повернул голову, и сердце ухнуло куда-то вниз: зря я на что-то рассчитывал – к этому было не подготовиться. Жанна стояла в трех метрах от меня, красивая настолько, что у меня заболели глаза, в горле пересохло, я судорожно сглотнул, но лишь оцарапал гортань морозной наждачной бумагой. Пауза затягивалась, нужно было срочно что-то сказать, но я был не в силах даже пошевелиться. К моему удивлению, Жанна тоже молчала, рассматривая меня так, словно я был кустарно выполненной копией одной ей известного оригинала: похож – непохож – или все же похож? Наконец я сделал над собой чудовищное усилие и сложил одеревеневшие лицевые мышцы в улыбку.

– Жанна, Жанна, привет! Сколько лет, сколько зим! Сколько весен, сколько осень. И столетий, мимолетий… Все так же восхитительна и прекрасна. Иди скорей, я тебя обниму.

Жанна не сдвинулась с места.

– Саша, это кто?

– То есть как, Жанна Юрьевна? Это Никита…

– Да, Жанна Юрьевна, то есть как? – я постепенно вживался в роль, и, хотя предательское онемение уже расходилось по телу, драматическая инерция мизансцены заскользила теперь по сюжетной дуге практически без моего участия. – Смотри, я ведь и отцу могу пожаловаться…

На этих словах Жанна вздрогнула, мне показалось, кто-то на секунду приглушил холод ее сине-зеленых глаз, но уже через мгновение притихшая было стужа обрушилась на меня с новой силой.

– Никита, Никита… – Жанна в задумчивости перевела взгляд с меня на Сашу и обратно. – Ах да, компания «Цельсиус»?

– Ну разве она не великолепна? – сказал я, обращаясь к совершенно растерявшейся Саше. – Какой ум, какая сообразительность!

– Поздравляю, Саш, – сказала Жанна, – вас только что обвел вокруг пальца обычный продажник.

– Ну нет, Жанн, – запротестовал я. – Какой же я обычный? Я не обычный. Я совсем необычный. Я…

– Я по телефону все уже сказала, – перебила меня Жанна. – У нас есть свои поставщики, с которыми мы много лет работаем. Поэтому «Цельсиус» и его отопительные системы наше бюро не интересуют. Выход вон там.

– Бюро не интересуют, это я понял. А как насчет тебя?

Собравшаяся уже было уходить Жанна остановилась и снова обернулась ко мне – красивая, господи, какая все-таки красивая.

– Ты ведь даже не выслушала меня. Ни по телефону, ни сейчас. И ведь наверняка понятия не имеешь, что такое девять и шесть десятых микрометра. Ведь не имеешь?

– Нет, не имею, – сказала Жанна и переглянулась с Сашей. – Зато я точно знаю, как именно закончится этот наш разговор.

– Тогда запиши себе скорей или запомни – девять и шесть десятых микрометра. Это то, чем питаются наши тела, это самая вкусная инфракрасная волна во Вселенной. И солнце нам безвозмездно ее отдает, – я увидел, как Саша опустила руку куда-то под белую стойку ресепшен, и ускорился. – Но это лишь половина правды. Наши тела тоже излучают инфракрасные волны. Той же самой длины – девять и шесть десятых микрометра. А значит, каждый из нас тоже может быть солнцем. Для окружающих. Для кого-то другого. А что, если я – твое персональное солнце? Только твое и больше ничье? Разве это не повод со мной пообедать?

– Не думаю, – сказала Жанна, и в этот момент сбоку отворилась неприметная дверь, и к нам присоединился высокий мужчина в строгом черном костюме, вооруженный той разновидностью взгляда, которой можно обзавестись только в специально оборудованных местах вроде стрельбища или клетки октагона для боев без правил.

– Ну о’кей, пусть не сегодня и не завтра. Пусть даже никогда. Но оставь себе хотя бы возможность передумать – возьми мой номер телефона.

Я вытащил из кармана смартфон, но было уже поздно – Жанна развернулась на каблуках и направилась обратно, в дизайнерские недра своего неприступного бюро, передав меня на попечение охранника, с которым совершенно не хотелось о чем-либо дискутировать.

– Как же, наверное, трудно быть Борген, – сказал я все еще находящейся в состоянии легкой прострации Саше и наконец отступил к выходу.

Я покинул R.Bau, на лифте опустил свое непослушное окоченевшее тело на первый этаж и с трудом протащил его через холл бизнес-центра на улицу. Мой любимый инфракрасный излучатель висел высоко над головой в беззвучном, ослепительно голубом небе, но мало чем мог сейчас мне помочь – май есть май, он совсем не июль, а Петербург – ни разу не Мальта. Тем не менее кровь постепенно делала свое незаметное теплое дело, и холод понемногу отступал, прятался куда-то вглубь, размягчая мою одеревеневшую кожу. И вместе со способностью двигаться, жить и дышать ко мне начала возвращаться память. Я вспомнил, что этот ледяной паралич разбивал меня не впервые. И мне не зря все это время казалось, что где-то я уже видел взгляд этих пронзительных сине-зеленых глаз.

Она

Собравшиеся в переговорной встретили меня настороженно. Обычная защитная реакция. Их можно было понять – второе за день совещание. Да еще и непонятно по какому поводу. Утром я специально не стала им ничего говорить. Постаралась до последнего отсрочить момент, когда свалившийся на бюро заказ Руслана начнет влиять на текущие проекты.

Несколько белых S-образных пантоновских кресел пустовало. И от этого сам стол, две перпендикулярные стеклянные плоскости в качестве опоры и овальная столешница из толстого закаленного стекла, выглядел несбалансированным. Несколько перекошенным.

– Давно не виделись, – поприветствовала я присутствующих. – А где Дмитрий и Сергей?

– На объекте, – сказал Егор.

– И в офисе, как я понимаю, сегодня уже не появятся, – закончила я за Егора, но тот лишь пожал плечами: не в курсе.

– Хорошо. Я обойдусь без предисловий. Руслан Константинович берет себе проект, над которым собирается работать сам. Лично. И для этого проекта ему необходима команда.

Люди в переговорной на секунду притихли. Впитывали информацию. Затем в помещении все пришло в движение. Новость запрыгала по головам собравшихся. Зашевелилась во взглядах застарелой надеждой. Которой у них не было уже года два.

Я так и знала. Дай им только возможность. Даже намек на возможность. И каждый из них, не задумываясь, бросит своих клиентов. И свой проект. Все что угодно, только бы поработать с Русланом.

Я подняла руку:

– Одну минуту. Во избежание недоразумений. Речь идет не о присутствующих здесь, все ведущие остаются на своих проектах. Но каждой команде придется отдать Руслану по сотруднику. По одному как минимум. Причем, как вы понимаете, это должен быть не худший ваш сотрудник.

Возбуждение в переговорной тотчас сдулось. Мечтатели превратились в реалистов. В прижимистых прагматиков.

В результате мне пришлось самой забирать людей из проектов. Чуть ли не силой. Ведущие закатывали глаза, заламывали руки. Кто-то даже угрожал. Сорвать сроки, например. Так что я вынуждена была отправить бунтовщиков на Head Hunter. Посмотреть, просто ради интереса, сколько в среднем зарабатывает ведущий дизайнер. Сравнить со своей зарплатой. И заткнуться.

Мы просидели почти два часа. И чем дольше длилось совещание, тем отчетливей я понимала: пространства для маневра очень мало. Механизм отлажен и работает. Он отлажен лично мной. И работает безупречно. Каким, интересно, образом я смогу вытащить из него хотя бы одну шестеренку? Они все нужны, лишних нет. Так устроены правильные механизмы. Чтобы собрать команду для Руслана, придется оптимизировать все остальные проекты. Пять работающих проектов. Это у нашего правительства есть в лексиконе слово «оптимизация». У меня – нет. Оптимизировать значит сломать. А ведь Руслану еще понадобится менеджер. И вот здесь полный завал. Наши менеджеры не могут вести больше одного проекта. Они этому не обучены. Многозадачности не существует. Ты либо делаешь свою работу, либо не делаешь две. Или сколько там еще ты думаешь, что делаешь? Допускаю, что дизайн-студия «Смирнов и пространство» может себе это позволить. Я – не могу. Клиенты не поймут. Репутация очень тонкая и зыбкая вещь. Но именно на ней держится наш неподъемный прайс-лист. И стоит гендиректору на время отойти от дел, как он почему-то сразу об этом забывает.

Во время совещания позвонила мама. Я помедлила какое-то время, но телефон не успокаивался, хоть и оставался совершенно беззвучным. Я извинилась и вышла из переговорной.

– Да, мам, привет.

– Привет, Жанн. Ты чего так долго трубку не берешь? Нам нужно встретиться.

– Мам, я сегодня…

– Да, именно сегодня. Давай через час на Караванной.

– Мам, я не могу сегодня. Совсем.

Мама замолчала, по ее дыханию нельзя было сказать, обижена она или о чем-то размышляет.

– Ну правда, мам. У меня сейчас важное совещание. И я не знаю, когда оно закончится. Мам?

Мама продолжала молчать.

– Давай завтра, а? Я подъеду, куда скажешь.

– Жанн, ты мне все планы рушишь. Как, впрочем, и всегда, – наконец заговорила мама. – У вас на Петроградке есть приличные суши-бары?

Я успела только открыть рот и сделать вдох.

– Ладно, я сама что-нибудь придумаю, – в голосе мамы зазвучали усталые нотки: мне делалось одолжение, причем огромное. – Завтра созвонимся тогда. Пока.

Следующим утром я проснулась с привкусом разочарования во рту. Я почему-то была уверена, что сегодня ночью ко мне придет мой снежный сон. Но этого не случилось. Я провела неутешительную ревизию ледяных кристаллов у себя в груди и отправилась в душ. Встала под плотные, покалывающие струи воды и постепенно уменьшила цифры на встроенном в стену сенсорном экране. С комфортных тридцати четырех градусов до прохладных двадцати двух. И обратно. Затем еще один цикл. И еще.

Я позавтракала и уже стояла в гардеробной, когда позвонила мама. Она спросила, не забыла ли я про нее. Я сказала, что нет. Великолепно, тогда в три часа, ресторан «Две палочки» на Большом проспекте, сказала мама. И попросила не опаздывать. У нее жесткий график. Я пообещала. Сама-то она, конечно, опоздает. У коммерческих директоров совместных российско-итальянских предприятий собственный кодекс поведения. И отступать от него они не привыкли. Первым приезжает тот, кто больше нуждается во встрече. Получается, что я.

Я отложила телефон. Посмотрела на выбранное на сегодня платье и едва не рассмеялась. Я же сегодня встречаюсь с мамой – какие могут быть платья? С ума сошла? Я покрутила головой. Подумала. И достала один из своих старых деловых костюмов. Нужен был комплект, в котором мама меня уже видела. Я критически осмотрела жакет и юбку. Примерила. Прошлась перед зеркалом. В принципе, нормально.

В бюро, незадолго до того, как отправиться на встречу с мамой, я потратила десять минут на то, чтобы снять макияж. Ушла к Руслану в кабинет и все тщательно с себя смыла – гендиректор был единственным, у кого в кабинете была собственная ванная комната. Наложила только солнцезащитный крем. Без него теперь никуда. До самого конца сентября.

Долго рассматривала себя в зеркале. И все-таки вынуждена была признать результат неудовлетворительным. Молодость не мейкап, ее не снять с лица ватными дисками.

Парковалась я опять дольше, чем ехала. И чуть было не опоздала. Но все обошлось. Мамы в ресторане еще не было. Столик у окна был зарезервирован на фамилию Борген. Я уселась и все то время, что ждала маму, рассматривала дом на противоположной стороне улицы. Бутики на первом этаже и офисы на втором. Эклектика с обильной лепниной на фасаде. Свеженадстроенный в порыве алчности мансардный этаж. Плюс узнаваемые последствия недавнего капитального ремонта. Ничего интересного.

Мама опоздала всего на пятнадцать минут. На ее языке это означало: мне действительно очень нужно тебя увидеть. Мы поздоровались. Обозначили бесконтактный поцелуй в щеку. Я почувствовала какой-то новый аромат. Наверняка что-то приобретаемое исключительно в Италии, в небольших магазинах hand-made косметики. Она расстегнула пуговицу на жакете, сняла с шеи платок. Протянувшийся за ней от самого входа шлейф респектабельности и потенциально больших чаевых привел персонал ресторана в беспокойное движение. Мама взяла протянутое ей меню, даже не взглянув на обладательницу услужливой руки.

– Ты выглядишь уставшей, – проговорила мама.

Она рассматривала меня в упор, внимательно и не скрываясь. Даже слегка склонила голову набок. Я вдруг увидела в женщине напротив одно из своих характерных движений. Было ощущение, что сидишь перед зеркалом. Которое помимо собственно отражения переносит тебя на двадцать восемь лет вперед. Хотя, конечно, не на двадцать восемь – меньше, значительно меньше. Мне даже не представить, сколько мама тратила на центры эстетической медицины. Но, как и многое другое, эти деньги она вкладывала с умом, ничего не скажешь.

– Так все и упорствуешь? – спросила мама: первым впечатлением она, очевидно, осталась довольна.

– В чем именно?

– Межбровье. У тебя там уже вызревают две морщинки.

– Там ничего нет, мам.

– И носогубки тоже. На грани. Ты делаешь что-нибудь с лицом?

– Ну как и все, наверное…

– Что все? Ты – не все. У тебя норвежские корни. Мои норвежские корни. Поэтому смотри в зеркало каждый день по нескольку раз. И повторяй: я – не все. Что ты делаешь с лицом?

Я вздохнула.

– Маски, увлажнение, скраб, ручная чистка…

– В салоне?

– И в салоне. И сама.

– Нет, – мама поджала идеальной формы губы, – я тебе уже много раз говорила. Этого недостаточно. Спохватишься, но будет уже поздно.

– Почему поздно-то, мам? Еще ведь ничего даже не видно.

– Так и хорошо, что не видно. Я за профилактику, я всегда это говорила. У меня есть свой врач, очень хороший. Это я тоже тебе говорила. И потом. Я же не филлеры тебе предлагаю. И не нити. Так… Ботокс в межбровье. И гиалуронку по контуру лица. Не о чем даже говорить.

– Мам, мне двадцать восемь лет.

– Ну и что? Я начала в тридцать три. И знаешь, о чем единственном я жалею?

– О чем? – я старательно контролировала голос, должна же вводная часть когда-нибудь закончиться.

– Единственное, о чем я жалею, – что не начала раньше, – мама торжественно замолчала, давая мне насладиться моментом.

Но тут к нашему столу подошла официантка и все испортила. Посмела поинтересоваться, готовы ли мы сделать заказ.

– Ты знаешь, – громко сказала мама, обращаясь исключительно ко мне и игнорируя официантку, – на Петроградке совсем не осталось приличных суши-ресторанов, один массовый сегмент. Даже не знаю, с чем это связано.

Я пожала плечами.

– Я не люблю суши.

– Чтобы любить суши, нужно хотя бы раз в жизни их попробовать, – наставительно сказала мама. – Я имею в виду настоящие суши. Тигровые креветки темпура, две порции. И чайник чая. Японская сенча.

Она резко повернулась к официантке. Последняя часть тирады, очевидно, предназначалась ей. Девушка озадаченно хлопала ресницами.

– Я сказала – две порции тигровых креветок темпура.

– У нас… Вы знаете… В меню…

Мама с улыбкой перевела взгляд на меня: ну, что я тебе говорила?

– Тогда суп с лососем. Лосось-то хотя бы у вас имеется?

Девушка радостно закивала головой.

– Слава тебе господи, – сказала мама и тотчас забыла про официантку.

Она поставила на колени сумку, вытащила оттуда переплетенный пружиной альбом. Я внутренне подобралась.

– Знаешь, Жаннуль, та дизайн-студия, что ты мне порекомендовала…

– Я порекомендовала?

– Ну да, – мама раскрыла альбом, замелькали чертежи, отрендеренные фотоизображения, таблицы. – «Смирнов и пространство», помнишь? Ты сказала, что с ними все нормально. Что ты их знаешь и все такое? Помнишь?

– Ну.

– В общем, они закончили делать проект, и Зинаиде он не понравился. Совсем. На словах все было прекрасно, а в результате вышло какое-то убожество, – мама постучала ухоженным ногтем по глянцевой странице альбома.

Я взяла в руки альбом и пролистала его. Хотя могла бы этого и не делать.

– И вот что я подумала, – мама сделала паузу, разлила по чашкам чай, горячий настолько, что мне сразу же инстинктивно захотелось отодвинуться подальше. – Раз уж твои протеже так накосячили, ничего, если я попрошу тебя ими заняться? Я имею в виду – косяками. Возьмешься?

Я не выдержала и отставила от себя исходящую паром чашку с чаем.

Все дизайнеры сейчас заняты. По самое не могу. И это мы еще не начали работать с яхт-клубом Руслана. Да и не провести мне этот проект через бюро официально. Денег ведь, как я понимаю, здесь никаких не будет. Остаются только стажеры. Единственный вариант.

Я вздохнула и вытащила из сумочки свою визитку.

– Пусть Зинаида твоя позвонит. Что-нибудь придумаем.

Мама взяла визитку, не глядя убрала ее к себе в бумажник. Мимоходом. Точно я передала ей салфетку с дальнего конца стола.

– Только гонорары R.Bau Зинаиде не потянуть. Надеюсь, это ты понимаешь.

– Что-нибудь придумаем, – повторила я.

Принесли суп. Мама долго принюхивалась к нему. Наконец решилась попробовать. Я тоже решилась:

– Скажи, мам… Ты знаешь, что стало с отцом после отъезда в Москву? Ты никогда мне об этом не рассказывала.

– Не знаю и знать не хочу, – отчеканила мама. – С чего вдруг тебя это заинтересовало?

– Да нет, ничего. Просто я тут подумала: у меня же может быть, наверное, брат или сестра в Москве?

Мама поморщилась и отодвинула от себя тарелку с супом.

– Сегодня в бюро прорвался один продажник, представившись моим братом из Москвы. И знаешь, на какое-то время я поверила, что он действительно может быть…

– Нет, – отрезала мама, – не может. Нет у тебя никаких сводных братьев и сестер, запомни. Как нет больше ни одной женщины в мире, которая бы согласилась завести ребенка от этого… – мама споткнулась, подбирая подходящее слово. Но, видимо, цензурных вариантов у нее не нашлось. А ругаться при мне она не решилась.

Остаток обеда прошел спокойно. Мама рассказала пару баек про хитрых итальянцев. О том, как они быстро приспосабливаются к российским реалиям. Пожаловалась на автомехаников, на днях заменивших в ее «Мерседесе» «какую-то мелкую штуковину» и содравших с нее совершенно неслыханную сумму. В самом конце она все-таки не выдержала и прошлась по моей одежде. Сказала, что мне нужно лучше следить за собой. Что, обладая такой внешностью, я одеваюсь откровенно скучно. И что этот костюм она вообще-то уже видела на мне несколько месяцев назад.

– Не может быть, – в притворном изумлении я не донесла до рта стакан с минеральной водой, которую сумела заказать в перерывах между ее монологами.

– Да. Представь себе, – проговорила мама с плохо скрываемым удовлетворением. – Где-то полгода назад ты обедала со мной в том же самом жакете и юбке. Жаннуль, так нельзя.

После обеда с мамой я немного прогулялась по Большому проспекту. Благо солнце сегодня надежно погребено за облаками. Шла по тротуару и рассматривала дома. Мысленно превращала их в коробки. Это можно проделать практически с любым домом – мне для этого не требуется вообще никаких усилий. Убираешь крышу, балконы, эркеры, все декоративные элементы. И добираешься до сути здания. До его квинтэссенции. И когда ты это делаешь, в девяноста девяти случаях из ста чувствуешь скуку. Есть, кстати, в городе дома, у которых суть совпадает с экстерьером. Реальные бетонные коробки с прямоугольными проемами окон. И больше ничего. Авторы таких домов наверняка считали себя чуть ли не предтечей функционализма. Даже архитектурного авангарда. Но смотреть на такие постройки физически тяжело. Недаром ведь большинство архитекторов навешивают на оконные проемы разное обрамление. Профили. Выступающие консоли. Свисающие замковые камни. Фронтоны с замысловатым барельефом. Колонны и пилястры. Аркады с рустами. Карнизы. Все что угодно, только бы скрыть изначальную родовую скуку пресловутой коробки. Хоть это и довольно трудно. Это тебе не горизонтальное ленточное окно Ле Корбюзье, чтобы додуматься до такого, нужно быть гением.

Незаметно для себя я догуляла до своего самого любимого дома – дома с совами. До здания, способного в одночасье опровергнуть все, что я только что говорила. Хотела бы я посмотреть на человека, который назвал бы этот дом скучным. Даже если с него вообще все убрать. Даже в этом случае останется беспорядок расположения окон. Как и намеренное разнообразие форм оконных проемов. Да и нет на самих стенах ничего. Никаких профилей или орнамента. Цокольный этаж облицован грубофактурным горшечным камнем. И это не просто фирменный лидвалевский контраст с серой штукатуркой. Здесь архитектор пошел дальше. У каменной облицовки нет четкой границы сверху. Она как бы постепенно проступает сквозь отштукатуренные стены. И это создает впечатление природной мощи камня. А массивные ступени трех эркеров, прочертившие диагональ на главном фасаде? А гранитные стрельчатые порталы подъездов? Они настолько монументальны, что стальная современная дверь с домофоном, утопленная в глубине такого портала, смотрится дешевкой и издевательством. Никогда еще финский национальный романтизм не пробирался настолько нагло в самое сердце Петербурга.

И да, я все знаю. Я в курсе, кто и что у кого позаимствовал. Мне известно, что Ипполит Претро, архитектор дома с совами, срисовал свои порталы со зданий Сонка. Но это как расходящиеся во все стороны волны. Претро у Сонка. А Минаш, построивший свой дом совсем неподалеку, на улице Ленина, – уже у Претро. Ипполит Претро посадил возле портала двух филинов, а Минаш окружил окна первого этажа птицами с длинными остроконечными клювами. И это привет даже не от Претро с Лидвалем, а от самого Сонка. Правда, волны заимствований со временем затухают. Приходят в негодность. Иногда в полную. У Претро массивная арка портала покоится на двух невысоких массивных пилонах. Это фактически камни, только обточенные в параллелепипеды. А Минаш зачем-то отшлифовал камень порталов да еще и заменил пилоны колоннами. Коротенькими архаичными колоннами. Ко всему прочему – с дурацким орнаментом в верхней части. Хотя на фоне того, что здание Минаша отвратительно симметрично, это и не столь великий грех. Ну вот какой может быть северный модерн без асимметрии? Без динамического напряжения, без пластики масс?

Так всегда и бывает. Заимствование всегда идет рука об руку с вырождением.

Но все равно, если бы не островки северного модерна, я бы вообще не знала, как жить в этом городе. В городе, где концентрация колонн превосходит все мыслимые пределы. И где со временем у меня только растет список отторгаемых архитектурных стилей. Начиная, естественно, с классицизма. В какие бы одежды он ни рядился. Ранний, строгий, псевдо-, нео-, просто классицизм… Все, что с колоннами. Весь центр города – одни сплошные колонны…

Раньше я как-то не очень понимала, почему все более-менее заметные архитекторы – мужчины. Но теперь мне кажется, я знаю почему. Ведь любое здание, все то, что возвышается над землей, даже просто поставленный вертикально, на тычок кирпич. Все это физическое воплощение эрегированного эго. Их эго. И колонны эти – они ведь тоже символ. Увековеченный сотни тысяч, миллионы раз символ. В камне, мраморе, граните, даже в металле. В этом смысле особенно показательны пилястры. Имитация колонн. Инженерная необходимость в колоннах уже отпала, но одноклеточным все равно не остановиться. Не побороть себя. Не переступить через свою натуру. Им необходимо снова и снова изображать вертикально стоящие столбы. Или хотя бы их контуры. Только зачем же ходить вокруг да около? Зачем так мучиться? Взяли бы и назвали все своими именами. Дополнили бы наконец пять классических ордеров шестым, самым главным. Фаллическим ордером. И дело с концом.

Я еще раз прошлась мимо дома с совами. Мимо серого громадного здания, выходящего сразу на три улицы. Мимо невероятной скандинавской сказки, возведенной в центре Петербурга. Остановилась возле главного портала.

А я ведь и вправду на несколько минут поверила, что тот клоун на ресепшен мог оказаться моим братом. Он даже чем-то похож на меня. Если, конечно, не брать в расчет этот его безобразный загар. Высокий. Симметричное, без изъянов лицо, светлые волосы. Уверенный взгляд. И если бы он не прокололся на первой же своей фразе, я бы так и гадала: а вдруг? Но я точно знала, что раньше с ним никогда не встречалась. И наваждение тут же пропало. Но те мгновения, в течение которых я с замиранием выискивала в стоящем передо мной загорелом продажнике своего брата, никуда не делись. И мне пришлось даже потратить несколько драгоценных ледяных кристаллов у себя в груди, чтобы заморозить начавшие оттаивать воспоминания.

Он

Ни чувства жуткого холода, ни тяжести набухшей мокрой одежды, ни страха утонуть – ничего этого не было в первые мгновения, только молниеносный паралич дыхания. Такая вот короткая пауза, две-три секунды абсолютной внутренней неподвижности и тишины, за которые тысячелетиями бьются бесчисленные медитативные практики, пытаясь нащупать выход в пресловутую нирвану. А все оказалось до смешного просто – достаточно выйти весной на подтаявший лед Невы и угодить в полынью.

Я заказал себе еще одну порцию водки – я начал пить сразу же после бесславного изгнания из R.Bau, с седьмого неба, с не покорившегося мне седьмого этажа. После разговора с Жанной мне нужно было согреться и согреться как можно быстрее, и лучше варианта я не нашел. Нет, я мог бы, наверное, попробовать помириться с Кристиной, но, прикинув шансы оказаться с ней сегодня в постели, решил не калечить еще больше свое и без того уязвленное либидо. Оставался еще Гриша, любитель парилок и крафтового пива, но уговорить его пойти со мной в сауну в середине рабочего дня представлялось совершенно непосильной задачей.

Так что, да, водка. И мне повторить, кстати. Спасибо.

Никто не заметил, как я увязался за ними, – это была Гришина компания, все мальчишки на два-три года старше меня. Они спустились к реке по блестящим от растаявшего снега гранитным ступеням Университетской набережной, я дождался, когда они отойдут достаточно далеко, и двинулся вслед за ними. Нам с Гришей строго-настрого было запрещено выходить на лед, родители снова и снова напоминали об этом, особенно осенью и весной. Но в тот день ни одно из их предостережений не сработало.

До сих пор помню то чувство, когда в первый раз выходишь на мартовский лед, – пьянящее ощущение чего-то запретного, настоящего, взрослого. Даже тело становится как будто легче от чувства близкой и грозной опасности, оно словно пытается выпросить себе гравитационную индульгенцию, свести к минимуму шансы провалиться под ледяной настил, проседающий под ногами. Отголоски этого чувства посещают меня иногда и сейчас. Например, когда, стоя на троллейбусной остановке на Стрелке Васильевского острова, я открываю на смартфоне Яндекс-Транспорт и программа уверенно сообщает мне, что я нахожусь в акватории Невы, прямо напротив Петропавловской крепости.

Они были уже почти на середине реки, когда кто-то из мальчишек обернулся и заметил меня. Гриша что-то закричал и побежал в мою сторону, я же начал непроизвольно пятиться к набережной, предчувствуя грядущую и совсем не братскую взбучку. Не было никаких предвестников, никакого треска, я не услышал ровным счетом ничего подозрительного: вот я делаю шаг назад, не спуская глаз с приближающегося ко мне брата, еще один шаг, а в следующую секунду я в воде.

И уже не дышу.

Водка проникала в кровь, разносила по телу благую весть о глобальном потеплении и вечном лете, и я с удовольствием предавался этому милому самообману, и не потому, что он был каким-то особенно достоверным, – просто я страстно хотел обмануться. Я знал, что, будь я сейчас на Мальте, мне достаточно было бы выйти на полчаса на открытое пространство и все – плотные горячие лучи огромного южного солнца в два счета выбили бы из меня всю эту окоченелую низкотемпературную дурь. Но здесь, в северном хладнокровии так и не поверившего преждевременной весне города, солнце не столько грело, сколько слепило, обрекая меня на алкогольные суррогаты тепла. А потому я все заказывал и заказывал сорокаградусные прозрачные шоты, которые рано или поздно должны были довести температуру тела до привычных тридцати шести и шести десятых.

Тех самых градусов.

Того самого Цельсия.

Шок от мгновенного погружения в ледяную воду прошел, и одновременно со способностью дышать во мне разом очнулись инстинкты самосохранения. Я начал истошно орать, бить по воде руками, я выплевывал обжигающий горло жидкий холод, судорожно извивался, пытаясь сбросить тянувшую на дно тяжеленную разбухшую куртку. Через заливающую глаза воду я смутно различал появившиеся у полыньи человеческие фигуры, слышал какие-то крики, которые то становились громче, то почти пропадали, синхронно с моими погружениями под воду. Кто-то бросил веревку с толстым узлом на конце, она больно ударила меня по голове, и я, не чувствуя уже почти своего тела, что есть силы схватился за нее обмороженными пальцами. Веревка пришла в движение, меня увлекло вслед за ней, навстречу забрезжившей было надежде, и тут я воткнулся с размаху в неровный край льдины, почувствовал – даже сквозь анестезию холода – острую боль. Вода вокруг меня покраснела, я несколько раз глотнул ее, возвращая себе гемоглобин, но, теряя последние силы, пальцы выпустили веревку – не разжались, нет, они больше не могли сжиматься и разжиматься, – просто выпустили веревку, дыхание стало частым-частым, необязательным, совершенно излишним. Тело ушло под воду, я внезапно перестал ощущать, какая она обжигающая и ледяная, и в наступившем безмолвии все, на что я еще был способен, это всматриваться в утянувшую меня глубину. Разглядывать оттенки зеленого, изумрудного и ртутно-синего, которые я до сих пор не замечал. Смотреть на величественное спокойствие, незыблемую бесконечность подводного царства, на его тяжеловесное постоянство, на едва уловимое мягкое течение. На пузырьки бесполезного теперь воздуха, второпях покидающего мои остановившиеся легкие, словно последние матросы идущий ко дну корабль. И в тот момент, когда мне наконец удалось вместить в себя эту глубоководную красоту целиком, я вдруг увидел ее лицо. Ее немигающие сине-зеленые глаза, ее вымораживающий холодный взгляд.

Весь следующий день после разговора с Жанной, после согревающего водочного компресса, сделанного мне великодушным барменом с цветными, как сны, татуировками на руках, я провел на диване перед телевизором – гудящая голова и взбесившаяся сила тяжести сделали прямохождение временно недоступным. Пришлось отмотать эволюцию немного назад, компенсируя неспособность стоять преувеличенно мудрыми мыслями. Мало кто задумывается, что мы пьянеем не от алкоголя, мы пьянеем от времени, мы сгущаем его, концентрируем, заливаем в себя вместе с этиловым спиртом разной степени очистки и крепости. Мы безрассудно тратим свое время на несколько дней вперед, так что неудивительно, что наутро его, времени, практически не остается. Но как по мне, лучше уж похмелье безвременья, чем переохлаждение, прозябание и попеременное дрожание членов. Так что сегодня, даже несмотря на то что я с трудом стоял на ватных ногах, я чувствовал себя намного уверенней. К тому же на диване можно было не только лежать, но и расти, по крайней мере профессионально, поглощая серию за серией телесериалы с оценкой на IMDB не меньше восьми. Моя собственная заявка для телевидения все еще была на рассмотрении, так что совсем нелишне поизучать пока чужие сериальные поделки – в наше удивительное время любой сезон Breaking bad для сценариста полезнее, чем все учебники по драматургии вместе взятые.

Я с удовольствием утонченного ценителя досматривал финал первого сезона «Убивая Еву», когда неожиданно раздался звонок в дверь. Я взял в руки пульт, нажал на паузу и совершил самое энергозатратное действие из того, что мог себе сегодня позволить, – принялся напряженно раздумывать, кто бы это мог быть. Дернулся поставленный на беззвучный режим телефон, я взял его в руки и прочитал: «Открой дверь пожалуйста это я». Пришлось вставать и совершать маленький подвиг – я кое-как добрался до прихожей и открыл входную дверь.

– Привет, Кристина, затянула меня тина.

Кристина посмотрела на меня, поморщилась и, картинно зажав ладонью нос, прошла мимо меня в квартиру.

– Типично мужское поведение, – сказала она, – потерпев неудачу, первым делом пойти и нажраться.

Одетая в приталенную кожаную куртку и джинсы, Кристина стояла посреди комнаты и озадаченно озиралась.

– И что это еще за секрет начинающих драматургов – перегаром разит за версту, а алкоголя ни капли?

Моих сил хватило только на то, чтобы закрыть дверь, – я остался в прихожей и, прислонившись к стене, издалека рассматривал невысокую, призывно утонченную фигуру бывшей балерины.

– Кристин, тебе нельзя ходить в таких обтягивающих джинсах. Ты перезаражаешь полгорода мыслями о собственной неполноценности.

– А ты так и будешь стоять в прихожей?

– Это будет зависеть от тяжести заболевания – ведь я уже инфицирован.

Кристина сняла куртку и бросила ее на диван, оставшись в футболке, ее волосы были собраны сзади в высокий хвост – все это придало мне воодушевления, но не добавило сил. Какая все-таки удивительная способность – за все то время, что мы не виделись после разговора с худруком, она безошибочно выбрала момент, когда у меня даже стоять нет сил. Не говоря уже про что-то более… ресурсоемкое.

– Я все выяснила, – сказала, вернее, чуть ли не прокричала мне в прихожую Кристина. – Это все Кочубеева, это ее козни.

Пришлось отлепляться от дружелюбной вертикали стены и перемещать тело в комнату, вознаградив себя за дерзкий внутриквартирный переход долгожданным воссоединением с диваном.

– Ты знаешь, Кристин, у меня сегодня в голове словно блок какой-то. Но не тот, который поэт, а самый настоящий ступор. Так что извини, но я ничего не понял про Кочубееву.

Кристина вздохнула.

– А тут и понимать нечего. Кочубеева крутит Хутором, как хочет. Думаешь, как она получает все эти свои главные роли? Она увидела, что твоя новая пьеса написана под меня. Увидела, что ей там ничего не светит. И убедила Хутора зарубить пьесу.

– То есть как? Подожди. Как убедила?

– Как, как… – пожала плечами Кристина. – Откуда мне знать? Орально, например.

– Какие дивные сексуальные фантазии… – я попробовал представить себе крупную фигуристую Оксану и семидесятилетнего худрука хоть в какой-нибудь, самой простой совместной позе и почувствовал, как у меня оплывает от дымящегося напряжения и без того разжиженное серое вещество.

– Это никакие не фантазии, – Кристина вдруг посмотрела на меня с непонятной злостью, словно я был причастен к роману худрука с Оксаной Кочубеевой, – это ее обычная тактика, она всегда так поступает. Находит нужного для достижения ее цели мужика и соблазняет его.

Кристина замолчала.

– Ну о’кей, – я попытался собрать в одном месте черепной коробки пошатывающиеся, норовящие разбрестись мысли, – Кочубеева спит с Хуторянским. Не знаю, зачем мне это знать, но о’кей. Дальше-то что?

– А дальше ты пойдешь к Хутору и скажешь ему, что тебе известно про него и Кочубееву. И если он не поставит твою новую пьесу со мной в главной роли, об этом узнают абсолютно все. Вплоть до последнего осветителя.

– Крис, это, конечно, очень наивно и глупо, но когда ты появилась на пороге моей квартиры, я подумал было, что ты действительно по мне соскучилась.

– Так я и соскучилась, Ник, – Кристина наклонилась ко мне, я видел, чего ей стоило не замечать исходящие от меня атомы вони, эти побочные продукты метаболического расщепления этилового спирта, – не зря все-таки обучают актеров на сцене игнорировать людей в зрительном зале. – Но ведь нужно кому-то из нас решать проблемы, не всем же валяться с похмелья на диване перед теликом. Ну так что?

Вообще, конечно, глупая ситуация – нужно что-то говорить, но сказать мне было нечего, в другое время и при других обстоятельствах я бы просто ее поцеловал, но только не сейчас – уж больно мне не хотелось смотреть, как ее передернет от той дряни, что догорала у меня во рту.

– Прости, Крис. Но я пас.

Кристина выпрямилась, взяла в руки куртку и с нехорошей улыбкой посмотрела на меня.

– Знаешь ты кто, Ник? Ты гребаный лицемер. А я, как дура, до последнего на что-то рассчитывала. Но теперь-то я хотя бы все про тебя понимаю. Думаешь, я не знаю про тебя и Кочубееву? Не знаю, как вы там сосались за кулисами после премьеры?

Кристина резко развернулась и вышла из квартиры, напоследок презрительно махнув собранными в хвост волосами – спасибо что не по лицу. А я подумал, что как-то не складывается у меня в последнее время с театром – ни с пьесами, ни с режиссерами, ни с актрисами. Даже с теми из них, кого мне довелось несколько раз довести до оргазма.

Тем временем в «Цельсиусе» я получил свои первые деньги. А также вторые, третьи и те, что были безо всякого номера, но об этих последних лучше открыто не распространяться. Их мне приносил в плотных белых конвертах Кир, как правило после непродолжительной аудиенции со стоящим в холле бизнес-центра банкоматом. Вот и сегодня, как только Кир появился в офисе, по его загадочно-отстраненному выражению лица я безошибочно понял, что еще один наш с ним совместный контракт оплачен. Так оно и оказалось – мы поздоровались, Кир вытащил из внутреннего кармана пиджака аккуратный конверт, который тут же незаметно для окружающих перекочевал ко мне в руки.

– Пересчитай, – сказал Кир.

– Гуманитарии не пересчитывают.

– Ну и зря. Я тут на днях тоже не потрудился пересчитать. Вернее – перечитать. Я тебе не рассказывал?

Я покачал головой.

– Короче. Ездил тут на встречу с одним пассажиром. Так, ни рыба ни мясо, чувак на ритейле сидит, я ему как-то на неделе КП по радиаторам закинул. Ну сидим, перетираем, все путем, клиент все теплее и теплее, я уже губу раскатал, реально. Дошли до модельного ряда, и тут этот пассажир говорит: «Блин, а это чего такое?» Я сразу не врубился даже. А он – радиаторы-то немецкие. Я говорю: «И что?» А он – как что? Ну и начал – День Победы на носу, хуе-мое… Ну, думаю, скидку себе выбивает. Ладно. Делаю печальное лицо, заламываю руки. Говорю, что скидки у нас запрещены. А он, сука, все про немцев, про победу, про национальную гордость. Ватника включил, и ни в какую. Бодались мы с ним, наверное, полчаса, не меньше. Короче, оформил я его. Со скидкой десять процентов.

Кир замолчал.

– Ну о’кей, оформил и оформил. Молодец.

– Ага, молодец, блядь. Я второпях прайс-листы перепутал. Не посмотрел, на что его подписываю. И вместо заряженного обычный ему выставил. И эти десять процентов мне теперь из своих комиссионных придется выплачивать, скидки-то у нас запрещены. Вот тебе, бабушка, и День Победы…

– Какая интересная история.

Мы с Киром обернулись – в двух метрах от нас стоял Борис Сергеевич, его вытянутое, тщательно выбритое лицо исходило желчью с не вполне понятной отдушкой, которую с определенными натяжками можно было принять за сарказм.

– Значит, заряженные прайс-листы, Булгаков? И что дальше – подделка финансовой документации? Проведение леваков мимо бухгалтерии компании? Кеш в конвертах?

Кир покраснел, быстро и неожиданно густо, но РОП, к счастью, уже потерял к нему интерес – его изводили совсем другие заботы.

– Никита, на два слова.

Мы отошли от растерянного Кирилла, и это наше совместное действие носило скорее символический характер, чем имело какой-либо практический смысл, – огромный, открытый всем взглядам и ушам опенспейс плохо совместим с конфиденциальностью разговоров.

– Я сегодня посмотрел на текущие результаты продаж, – сказал мне РОП, – и они вызвали у меня вопросы. Продажи отдела в целом выросли, а ваши личные – упали. Причем довольно сильно упали. Есть какие-нибудь мысли по этому поводу?

Я пожал плечами:

– Бэд лакмус.

– Что?

– Невезение, Борис Сергеевич. Невезение. – Я печально посмотрел мимо руководителя отдела продаж в соседнюю с нашей галактику.

РОП на несколько мгновений подвис, а я подумал: а что еще я мог бы ему сказать? Что я у него в отделе самый умный? Что фактически у него под носом придумал схему, которая приносит мне легкие деньги, правда ценой провисания статистики личных продаж? Да и получилось все это совершенно случайно. Так вышло, что я назначил две встречи на одно и то же время и после некоторых размышлений сделал Киру деловое предложение: я презентую ему пассажира, Кир едет на встречу вместо меня, и если он подписывает клиента, то отдает мне тридцать процентов комиссионных от оплаченного контракта. Это сработало, Кир остался доволен, а я – очень доволен, поскольку понял, как должна выглядеть обещанная мне Гришей работа мечты: ты сидишь час в день на телефоне и через какое-то время специально обученный человек приносит тебе деньги в конверте. Нет, я все еще ездил сам на встречи, нечасто, но ездил, так что РОПу нужно было удивляться не тому, что мои продажи просели, а тому, что я вообще хоть что-нибудь еще продаю.

Борис Сергеевич вышел из ступора, напомнил мне про испытательный срок и отошел, повинуясь притяжению появившейся у нас в отделе Валерии Леонидовны. Они поговорили, но совсем недолго, после чего директор по персоналу компании «Цельсиус» неожиданно подошла к моему столу. Сегодня на ней был зеленый деловой брючный костюм, копна покрашенных в рыжий цвет волос мастерски уложена в небольшой контролируемый взрыв.

– Я все знаю, – сказала эйчар, и я вдруг понял, что чувствуют в момент провала работающие под прикрытием разведчики: ты можешь ждать этого годами, даже десятилетиями, в каждый конкретный миг твоей ненастоящей, придуманной жизни, но все равно это всегда происходит внезапно – раз, и вот уже твоя рука машинально тянется к висящему на шее медальону с припрятанной для такого случая таблеткой (да-да, я посмотрел все шесть сезонов сериала «Американцы», это правда).

– Валерия Леонидовна…

– Можно просто Лера.

– О’кей… Лера…

– Никита, не волнуйтесь, я никому не скажу. И да – я с самого начала, еще с собеседования, знала, кто вы такой.

– Кто я такой?

– Да. Я была на вашем спектакле.

Телефон в ее руке зазвонил, она посмотрела на экран и сказала:

– Извините, мне нужно бежать – генеральный. Давайте как-нибудь сходим вместе в театр, хорошо?

Я кивнул, машинально клюнул носом прилетевший ко мне вопрос-предложение Валерии Леонидовны – говорят, с врачами все норовят поговорить о здоровье, а со мной теперь, видимо, каждый будет считать своим долгом сходить в театр. Круто, чо.

В тот день я задержался в офисе «Цельсиуса» дольше обычного (договора, сметы, счета-фактуры, платежки, акты), стоянка перед бизнес-центром уже давно опустела, я прошел ее насквозь, вышел на улицу и уткнулся в «Порше Кайен» Жанны. Белый внедорожник заместителя генерального директора R.Bau был припаркован прямо у тротуара – видимо, Жанна заехала на работу совсем ненадолго и решила не связываться со шлагбаумом, преграждающим въезд на стоянку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.