Марина Медецкая
Перрон для оптимистов

© Медецкая M. M., 2021

* * *

…Я сплю с окошками открытыми,
А где-то свищет звездопад,
И небоскребы сталактитами
На брюхе глобуса висят.

Зачем среди ночной поры
Встречаются антимиры?

Андрей Вознесенский

Предисловие

Я научилась читать. И сразу же радиола «Ригонда»[1] стала не просто машинкой для эфирного хрипа, а волшебным стеклом с названиями знакомых и незнакомых городов. Вот мой Донецк, вот какая-то красавица Варшава – туда (как рассказывал дедушка со стороны папы) уехала его старшая сестра с польским мужем от каких-то страшных давних событий. А вот читаю – и дедушкина детская Винница… Днепропетровск со сказочной аркой с гнёздами ласточек, которые обязательно заберут меня, Дюймовочку, в сказочную страну. Там же, вот прямо на этой же строчке «Ригонды», был и дом маленькой весёлой бабушки Фани с громогласным дедом Колей, которые щебетали друг с другом на идиш, а я, советская девочка, боялась, что мои любимые хохотуны со сказочными морщинками окажутся почему-то французскими шпионами. Каретой из французской сказки мне казалась и повозка Екатерины II в днепропетровском музее. Ведь я уже была большой девочкой и знала, что сказку «Золушка» написал француз Шарль Перро. «Золушка» была моей первой книгой, как говорила баба Роза, «не для чтения, а для знакомства с мещанским роскошеством». Это роскошество было прекрасным дворцом-раскладушкой, который вырастал прямо на центральной странице книжки вместе с золотыми колоннами, лестницами, помпадурскими шторами, сияющими люстрами. Именно этот дворец, Золушка в бальном, принц при параде, хрустальные туфельки были моей детской Настоящей Францией, а не тыква за каретой и не мыши, превращённые в пажей. Но самым главным в сказке для меня тогдашней была атмосфера тайны, ведь за наклеенным звёздным дождём пряталась фея, а из-за раскладного дворцового ковра я могла выдвинуть подглядывающую за Золушкой злую сестру (позже, когда я читала «Гамлета», для меня Полоний был похож на ту самую сестрицу из книжки-раскладушки). Первыми написанными мною словами были «пур этер бэль эльфо суфри» («pour être belle il fout souffrir»). Баба Роза так всегда говорила, когда заплетала мне косы. В переводе с французского – «если хочешь быть красивой – терпи». И эта замечательная абракадабра, записанная русскими буквами, стала полноправной частью французской тайны вместе с рассказами о парижском детстве моей самой тёплой бабушки Нюси с бесконечной вереницей её имен (хотя охотнее всего она рассказывала, как звалась недолго Индустриализацией, потому что так было нужно). Эти истории были моими новыми сказками, частью далёкого неведомого мира наряду с твёрдыми потёртыми фотографиями семьи из парижских ателье и названиями парижских улиц из «Трёх мушкетеров», которых я прочитала зачем-то лет в шесть.

Потом нашлась ещё одна Франция. Она ворвалась в мой мирок голосом Ива Монтана[2] из той же «Ригонды»; папиным беретом и плащом-болоньей, купленным из-под полы у знакомой продавщицы; красавцем Валери Жискар д’Эстеном[3] из телевизора; маминой яркой телевизионной молодостью; вездесущим «Фантомасом[4]»; молодым сногсшибательным принцем Делоном и, главное, мамой, похожей на Симону Синьоре[5] – красивую, независимую, праздничную, сегодняшнюю. А ещё были рядом пионеры и какие-то соратники Розы, заполняющие периодически квартиру моих бабушек; садик с коллективной потерянностью; папина коллекция значков – листы поролона с яркими глянцевыми очертаниями городов; папины же сожаления о том, что никто никуда не едет и нет новых зарубежных и что надо меня научить хорошо плавать, чтобы уплыть подальше… Всё это сливалось в одну причудливую кашу событий и чувств. Я не любила никакую кашу, поэтому всё время что-то спрашивала. Прозрачное спокойствие наступало, только когда меня отправляли к бабушкам выздоравливать от очередной простуды. И в эти длинные болезненные вечера я возвращалась в свой сказочный мир с другими границами или вовсе без них, но с отважным Гаврошем из старой книжки «Дети-герои» с цветными кальками, картинками, с новыми подробностями сбивчивых семейных историй, в которых как будто что-то скрывалось…

И во всём этом многовременном замесе чувствовался вкус тайны и привычного одиночества.

И вот я снова маленькая, стою у окна, жду маму с вечернего эфира, а за окном звёздный океан, который нужно переплыть в одиночку, ведь за ним – Франция.

Роза. Мелитополь. 1908-1909

Роза шла по Петровской, мимо дома Адировича, к кирпичному заводу. Было холодно и скользко.

– Мне теперь нужно быть осторожней: вся ответственность на мне – и за товарищей, и за него… Как трудно без Самсона! Где он? Почему не пишет? Значит, так надо! – отвечала она себе.

Эти внутренние разговоры стали нормой её новой жизни руководителя ячейки.

…

Тогда, в 1903-м, она – ещё совсем девчонка – учила рабочих папиной мельницы грамоте, читала книжки их детям во имя всеобщей справедливости. Тогда же она познакомилась с ним – таким взрослым, таким умным, с весёлой искоркой в глазах. Розе казалось, что этот незнакомец посмеивается над ней, «пигалицей с высоко задратой головой», как называл её отец.

– Вы смелая девушка. Просто Жан-Жак Руссо[6] в юбке. Как вас зовут? – чуть насмешливо спросил он.

– Розалия, – серьёзно ответила она, и тут же вспыхнули щёки, как будто его насмешливая искорка зажгла их.

Они вместе вышли из рабочего городка на Ярмарочную площадь, побрели по саду Шато де Флёр, по Торговой и Бульварной… Знакомый путь домой показался Розе каким-то волшебным книжным путешествием по заснувшему городу, где реальным был только звук ЕГО голоса – своих ответов она не слышала. И не только звук его голоса, но и имя его оказалось волшебным. САМСОН… Так звался он среди товарищей.

И то, что Роза с каждой минутой разговора становилась всё больше посвященной в его тайну, в его новый большой мир, делало её сильной и взрослой, как будто он делился с ней мифологической силой своего имени. Они говорили обо всём: о положении женщин и суфражистках, об идеях Плеханова[7], о просветителях и, главное, о нём самом – о том, как он был вольнослушателем Московского университета, как пострадал за правое дело и уехал, став разнорабочим на мельнице её отца…

Вдруг волшебный мир словно задрожал и как-то скукожился, превратившись в горящее окошко дома – маленького мира её семьи. Они пришли. А так хотелось, чтобы этот разговор длился вечно, чтобы дорога никогда не кончалась.

И уже в 1904-м Роза стала членом РСДРП, «полноправным борцом за общее дело» с тремя задержаниями охранкой, и самым близким соратником Самсона.

…

Пошёл мокрый снег. Мелитополь зимой становился серым, почти чёрным, в редкие ясные дни вспыхивая белыми снежными блёстками.

– Только Лёлику зима нравится: он маленький, ему во всём одна красотища видится, как на рисунках Илюши, – ворчала продрогшая Роза.

Она подняла повыше воротник и повернула в сторону городского сада. Так можно было срезать дорогу до моторного завода. Сумка была тяжёлой. Сегодня в писчебумажном магазине Лившица она выбрала три самых больших толстых книжки: «Коринну», «Дельфину» мадам де Сталь и «Трёх мушкетеров» Дюма-отца. «Воскресение» любимого Толстого взять не решилась.

– Розочка! Что значит воспитание! Какая вы приличная девушка, что интересуетесь настоящей французской литературой; вот бы жену такую моему Давидику! – проорала хозяйка магазина Бэлла Исаковна.

На её крик из соседней кондитерской лавки Хейфеца выбежал Давидик, с которым Роза росла ещё в Прилуках. Он держал в дрожащих руках как будто заранее заготовленный пакетик с любимыми Розочкиными профитролями.

– По французскому рецепту, – отчаянно краснея, пробормотал незадавшийся жених.

Роза поблагодарила и выбежала из магазина, второпях разрывая пакетик из кондитерской.

Надо было отказаться, но почему-то сегодня отчаянно хотелось сладкого. «Теперь ещё и отцу расскажут, что я заходила», – подумала она раздражённо.

С отцом отношения совсем не ладились. Вот и сейчас, когда лужи городского сада частично переместились в старые дырявые ботики, Роза только ускорила шаг, подумав, что не возьмет отцовских денег на новую обувку. Ветки чёрного старого дерева зашевелились от внезапного порыва ветра, напомнили отца, укоризненно качающего головой.

– Девушка на выданье должна дома книжки читать и вышивать, на крайний случай в нужные гости ходить, а не по собраниям ночью шастать, – часто ворчал он, когда Роза задерживалась.

…

Замёрзшая рука неуверенно выдала условный стук. Дверь открылась – товарищи её давно ждали. Пока Роза отогревалась у печки, достали из сумки книги. Под массивными переплётами французских романов прятались листовки, отпечатанные на гектографе.

– Это из Полтавы? От Короленко[8]? – перебивали друг друга молодые подпольщики.

– Да, тяжёлые! Давайте чаю выпьем и пойдём. – Она с сожалением поднялась с нагретого огнём кресла.

– Роза, извини, позавчера курьер «Голоса социал-демократа» доставил новые номера и письмо от Самсона. Боялся лишний раз к тебе заходить, решил – сегодня передам, – смущённо сказал Коля Трофимов.

Роза схватила конверт и стала гладить его, не вскрывая, как будто этот бумажный четырёхугольник был заряжен той особой жизненной энергией, без которой она уже не могла жить.

Коля деликатно вышел в соседнюю комнату к товарищам. Буквально через минуту все они вернулись с горячим самоваром и чашками, стали как-то долго и старательно готовиться к чаепитию.

– Что-то случилось? Рассказывайте! Что вы глаза прячете? Что? – она непривычно для всех закричала.

– Роза, Самсона взяли. Он в Москве, в Бутырской. Но я успел передать новый паспорт. Теперь он полтавский мещанин Берко Мордухович Сомин с первым задержанием, – сообщил, собравшись с духом, всё тот же Коля.

– Берко Мордухович Сомин, – медленно проговорила Роза, словно читая по слогам новые слова из книжки. Она себе напомнила своих учеников из рабочих семей, которые уже могли складывать слова из букв, но совершенно не понимали их значения.

– Бер-ко Мор-ду-хович Co-мин, – повторила она, как будто именно эти незнакомые звуки были шифром для новой её жизни.

…

В дверь постучали, и этот настойчивый чужой стук словно вывел всех из оцепенения.

– Охранка! – Иосиф уже стоял у окна и видел тёмные фигуры на крыльце.

Вася в один прыжок оказался у крышки погреба и уже спускался туда с бланками новых паспортов для товарищей. Роза открыла печку и вместе с Трофимовым стала заталкивать туда листовки, в предательски ярком отблеске огня она увидела силуэт Миши Гендлера, который как-то тихо, по-кошачьи, двигался к двери. И в этот самый момент подгоняемое пламенем время словно снова остановилось, и тяжесть неожиданной догадки сковала руки. Ветер первым из непрошенных гостей ворвался в комнату, помогая огню прятать листовки вместе с непрочитанным письмом Самсона.

– Ну что же, товарищи революционеры, разрешите представиться: начальник Таврического губернского жандармского управления, подполковник Спиридович Александр Иванович. А ваши имена, полагаю, нам известны: Рисин Иосиф Израилевич – Мстиславский мещанин, стоит во главе Мелитопольского комитета партии социалистов-революционеров, подозревается в составительстве плана покушения на жизнь мелитопольского уездного урядника летом сего года; Печкин Василий Алексеевич – крестьянин Харьковской губернии, подозревается в укрывательстве разыскиваемых правительством лиц и снабжении их нелегальными паспортами; Трофимов Николай Егорович – крестьянин Новоладожского уезда Санкт-Петербургской губернии, активный член Российской социал-демократической партии, подозревается в распространении запрещенной литературы и политических листовок. А вы, барышня, стало быть, новоявленный руководитель Мелитопольского комитета партии социал-демократов Йоффе Розалия… – жандармский полковник медленно и подробно разглагольствовал, словно издевался.

– Я – Розалия Хайкелевна Сомина, мещанка города Прилуки Полтавской губернии, замужем за полтавским мещанином Берко Мордуховичем Соминым, – нервно перебила его Роза.

– Занятно! Ну, этими матримониальными деталями мы займёмся позже, а вот доказательства по существу дела уже пожаловали, – жандарм удовлетворённо кивнул.

Полицейские внесли в комнату бланки и печати для изготовления паспортов и стопку свежих экземпляров цюрихского журнала «Голос социал-демократа». Спиридович, брезгливо поморщившись, перчаткой выхватил из печки обгоревший кусочек листовки.

– Ну, формальности, пожалуй, соблюдены. Вы арестованы. Наденьте на господ революционеров наручники, а барышне – предупредительные связки. Что же мы, звери какие-нибудь? Вот так. И отправимся с Богом. – Полковник старательно играл роль заботливого дядюшки.

Розу везли отдельно. Судя по ухабам и ямам, на которые в темноте окраинных улиц натыкалась полицейская карета, ехали в Нижнюю тюрьму, прямо в «медвежью берлогу» (так называли это место товарищи, по имени грозного начальника острога Медведева). Но это почему-то нисколько не заботило. Роза только отчаянно сжимала и разжимала ладони, как будто это простое движение могло вернуть ей обладание самой важной ценностью – так и не прочитанным письмом Самсона. Очередная яма вернула ощущение тошноты и какой-то неосознанной тревоги. Миша Гендлер… Восторженный, шестнадцатилетний… Пришлось привлекать к партийной работе учеников её рабочей школы. После разочарования в революции 1905-го людей отчаянно не хватало! Миша не был готов… И снова навалилась тяжесть догадки: в момент ареста Миши в комнате уже не было. Тяжёлые ворота заголосили бабьим отчаянным стоном, карета въехала в тюремный двор.

…

– Розалия Хайкелевна! Будьте благоразумны! Не в вашем положении запираться! Завтра суд. Идите и подумайте, что вы можете сообщить по существу дела. Уведите подследственную. – Следователь с облегчением выпроводил упрямую арестантку из допросной.

– Не в вашем положении… Да, в моём положении нужно думать о ребёнке, – почти беззвучно прошептала Роза, когда дверь за конвойным захлопнулась. Эти тихие разговоры с самой собой стали частью борьбы с одиночеством тюремной камеры.

– Я и думаю о нём! Ну вышлют в Сибирь на поселение, а мы там вдвоём Самсона дожидаться будем. Да, малыш? – Она уже привычным движением прикоснулась к округлившемуся животу и почувствовала ответное движение. – Ты согласен? Вот и хорошо.

…

Утро началось с крика надзирателя.

– Заключённой камеры номер 5 – пять минут на сборы!

Из-за двери камеры послышались ещё голоса и шум какого-то переполоха. Розу вели по тюремному коридору, в который прибывала вода.

…

Река Молочная, впадающая в Молочный лиман Азовского моря, была спокойной и даже ленивой весь год, а весной, в половодье, выплёскивала на город вредный свой характер – становилась бурной и непокорной. Вот и сейчас Розу везли в судебный департамент на лодке; улицы нижней части Мелитополя были затоплены, восставшая вода тащила за собой острые грязные льдины, которые бились о борт с угрожающим грохотом. Сквозь этот шум Роза слышала ещё какие-то протяжные звуки. В рассветных сумерках она увидела людей на временных берегах разбушевавшейся реки. Вот баба по колено в воде голосит о каре божьей, какой-то мужичонка тащит на себе мешок к дому и отчаянно орёт матерными словами. Розе вспомнилась детская сказка о молочных реках с кисельными берегами, с неожиданным появлением принца, спасающего прекрасную принцессу, и обязательной счастливой развязкой. И в это самое время вдали, за обезумевшими льдинами, она увидела знакомые силуэты отца, мамы, сестёр и маленького Лёлика. Они стояли не двигаясь, одной застывшей группой, с протянутыми вперёд руками, как будто хотели остановить лодку с Розой, плывущую посреди водного буйства навстречу новым катаклизмам.

…

В зале суда было холодно. Хотя, может быть, Розе так только казалось: промокли ноги, застыли руки, отчаянно знобило. Всё, что говорили на суде, было продолжением какофонии звуков взбесившейся реки.

– Из сведений о представляемом к административной высылке… Сомина Розалия Хайкелевна, урожденная Йоффе… согласно докладу Таврического департамента полиции… за подписью губернатора… Особым совещанием… по 34-й статье Положения о государственной охране… утверждаемого министром внутренних дел… выслать Иосифа Рисина, Василия Печкина, Николая Трофимова, Розалию Сомину под гласный надзор полиции… Рисина, Сомину – в Архангельскую губернию на три года, а остальных – в Вологодскую губернию на два года каждого…

Роза потеряла сознание.

…

Холод ушёл, растворился вместе со скрежетом обозлённых льдин. «Они испугались маленького солнечного лучика, что щекочет мне щёки», – подумала Роза и открыла глаза. Вокруг были белые стены, а над ней – лицо отца.

– Розочка, детка, очнулась! – отец говорил каким-то быстрым шёпотом.

– Где я?

– В тюремной больнице, дочка. Как же ты так? Как соседям в глаза смотреть? Ну, зато хоть у нас надежда появилась. Похлопочу…

– Не надо! Я сама. Мне совершенно всё равно, что скажут твои обыватели!

– Господин Йоффе, вам нужно уходить, сюда урядник направляется! А вы, Розалия Хайкелевна, не нервничайте. Силы необходимо копить: они ребёнку понадобятся. – Тюремный врач в два прыжка оказался у кровати и сделал укол.

Роза увидела ссутулившуюся спину отца в дверном проёме и снова закрыла глаза.

…

Этот солнечный луч принёс ощущение тепла и покоя. Казалось, что все несчастья остались в прошлом. Сегодня, 18 июня, в тюремной больнице Роза родила дочь. Девочка была здоровой, с сильным басовитым криком, как будто все испытания только закалили её. Добрый тюремный врач, правда, написал в заключении, что ребёнок недоношен и слаб, поэтому девочку разрешили тут же принести матери для кормления.

– Маленькая моя! Мы должны быть сильными. Куда бы нас ни отправили, нас обязательно найдёт твой папа. И всё будет хорошо! – шептала дочке счастливая Роза.

…

Через две недели в здание лазарета новой мелитопольской тюрьмы зашёл судебный пристав для зачтения решения судебной палаты о замене ссылки в отдалённую губернию империи на высылку из страны Соминой Розалии Хайкелевны в связи с рождением ребёнка. Розе за одни сутки предстояло решить, куда она отправится вместе с дочерью.

– Мы отправимся с тобой в Париж, к дяде Илье. И там будем ждать Самсона. Всё будет хорошо! – Розе показалось, что дочь сознательно наморщила лобик и согласно улыбнулась.

…

Июнь 1909-го был необычно холодным. Когда Роза с ребёнком на руках в сопровождении жандармов вышла в тюремный двор, пошёл сильный дождь. Он барабанил по крыше полицейской кареты мелодию старой еврейской колыбельной, которую мама Реза пела всем своим детям:

Что же деревце одно
Во дворе томится?
Ведь с ветвей его давно
Разлетелись птицы.

…

Когда подъехали к вокзалу, малышка спала.

Варшавский поезд, к которому вели Розу, дал первый гудок. В вокзальной толпе она увидела отца с корзиной в руках. Он что-то кричал ей, но поезд заглушил его двумя предупредительными. «Через минуту отправление», – подумала Роза и прибавила шаг. У вагона жандармы приказали всем расступиться, но, как только высылаемое лицо оказалось в своём купе, опаздывающие пассажиры забегали по вагону, спешно занимая свои места. Поезд тронулся. Роза положила дочь и выглянула в окно. По перрону вдоль вагона бежал отец, что-то кричал, упал, встал, опираясь на трость, снова кричал что-то. Его летнее пальто, которое он сам называл дородным, было испачкано чем-то белым.

«Как будто в сахарной пудре от маминых кугелей», – успела подумать Роза. Здание вокзала стало совсем маленьким, фигура отца скрылась в облаке пара. Роза отвернулась от окна. В купе сидел младший брат Лёлик, рядом с ним стояла корзина маминых кугелей с корицей и яблоками.

Илья. Париж. 1909

Илья стоял в центре зала Восточного вокзала и наблюдал за искусной игрой света и тени. Лучи наглого июльского солнца прорвались через металлостеклянный свод, налету захватив отблески витражей и цветных афиш. Илья почувствовал себя соавтором этого причудливого летнего танца, захотелось срочно перенести его на бумагу. В такие минуты он особенно любил Париж, ощущал себя внутри художественной круговерти этого прекрасного сумасшедшего города. Не портило настроение даже странное письмо отца с грустными новостями. Да, сюда едет Роза, одна с ребёнком, но это же лучше, чем ссылка в архангельскую деревню! Да, отец решил спрятать Лёлика от страшных русских погромов – значит, найдём занятие Лёлику, в конце концов, парню уже четырнадцать! И даже новость о том, что папа продал свой пай от мельницы, чтобы выкупить Розу, не очень омрачила сегодняшний день. Ведь отец остался на мельнице управляющим. А главное, что они везут сюда деньги, которых так не хватает.

– Господа встречающие! Поезд «Варшава – Париж» прибывает к первой платформе.

Илья заспешил на перрон.

– Роза, дорогая! Дай мне племянницу подержать. Какая смешная! А как назвала? Надо назвать Анной, между прочим, сейчас самое популярное здесь русское имя. В честь Анны Павловой, балерины, она весной в труппе Дягилева[9] просто покорила Париж! А можно Софией, Софи́ на французский манер, как мою жену. Кстати, дорогие мои! Я же женился! Это всё та же Соня из Одессы. Париж соединил нас узами Гименея! Вы обязательно подружитесь! Лёлик, как ты вырос! С завтрашнего дня начнём покорять культурную столицу мира! – Илья говорил громко и много, стараясь заглушить тревогу от этой непростой ситуации.

– Мне бы ребёнка покормить, – устало выдохнула Роза.

– Конечно покормишь! Мы же на метро поедем. Это самый быстрый вид транспорта на планете. Слышали? Всего два года назад эту линию открыли. – Вскоре зычный голос Ильи растворился в громком гуле парижской подземки.

– Софи, дорогая! Встречай гостей! – Илья открыл своим ключом старинную дверь квартиры в верхнем этаже дома 116 бис по улице Гласиер (rue de La Glaciere, 116 bis).

– Разреши напомнить тебе: мой брат Авель – все домашние зовут его Лёликом, – моя сестра Роза, моя племянница Анна-София. А это – самая просвещённая, самая красивая женщина передовых взглядов, моя супруга Соня! – Илья дурашливо улыбнулся и звонко чмокнул жену в лоб.

Через полчаса после того, как суета улеглась и маленькая Аннушка заснула, все сидели за столом и пили чай.

– Илья! Не вспоминаешь Екатеринослав, Полтаву? Ты был очень полезен общему делу. Конечно, не Париж… – иронично улыбнулась Роза.

– Дорогая моя! Я с удовольствием вспоминаю те дни бесконечных разговоров о будущем, интереснейших споров с Короленко о судьбе России. Но я не мог оставаться просто наборщиком листовок в его типографии. Я – художник, моё место здесь, в самом центре мирового художественного процесса. А от передовых взглядов мы не отказываемся. Вот Софи, между прочим, Цюрихский университет окончила, на философском факультете лекции Плеханова слушала. И кстати, Луначарский[10] в Париже, вам надо обязательно встретиться. Говорят, что и Владимир Ульянов в прошлом месяце приехал. Эренбург[11] тоже здесь и на чём свет стоит Ленина ругает! Так что жизнь кипит! Бросайся в самую гущу! – Илья пытался представить сестре светлую сторону её новых жизненных обстоятельств.

– Я должна дождаться Самсона, – упрямо отчеканила Роза.

Илья вышел на кухню подогреть чаю, это была возможность взять паузу и подумать, что делать дальше. Он услышал лёгкие шаги Сони и тут же почувствовал спиной тепло её дыхания.

– Понимаешь, родная! Роза всегда была такой… жёсткой и целеустремлённой, что ли! А сейчас ещё и одна с ребёнком! Как она собирается Самсона дожидаться? Он же в Бутырке! А Лёлик! Такая ответственность. Его же учить надо. – Только с женой он был по-настоящему откровенным.

– Ты говорил, он неплохо рисует. Адам Каплевич, тот пожилой фотограф, для которого ты рисовал вывеску на рю де Розье в Марэ, ищет специалиста по ретуши. – Как всегда, у Сони рождалось решение.

– Специалиста, Соня! Лёлику только четырнадцать! – воскликнул Илья.

– Знаешь, что по этому поводу есть у Канта: «Человеческое знание опирается на опыт и интеллект. И не всегда первое место принадлежит опыту». – Соня улыбнулась своей замечательной обнадёживающей улыбкой, которая потом поддерживала Илью в дни самых невероятных испытаний на протяжении их долгой жизни.

Лёлик. Париж. 1909-1910

Лёлик привыкал к новой жизни. Каждый день он пешком шёл в квартал Марэ к фотографу Адаму Каплевичу. Каждый день он искал среди нарядных парижских домов хоть чуть-чуть похожие на мелитопольские. Вот здесь, в переулке, если прищуриться, кажется, что ты идёшь по Гофмановской с мамой и отцом. Впереди – карусель и обязательная кондитерская со всем воскресным «выбирай что хочешь». Как они там? Когда совсем становилось грустно, Лёлик рисовал дом и дерево с забытым, припорошенным снегом яблоком. Карандашей здесь было вдоволь. Ведь теперь он учился ретуши. Адам Давидович говорил, что хорошая ретушь – это искусство. И Лёлик иногда чувствовал себя художником, как Илья. И совсем взрослым. А Париж с каждым днём становился всё интересней и привычней.

– Фотопластина этой системы очень технологичная. На стекло наносят зёрна крахмала, окрашенные в основные цвета… – Фотограф очень увлечённо жестикулировал, словно пытался повторить сложный процесс.

Лёлик слушал рассказ Каплевича о цветном фотохроме Люмьеров[12] не очень внимательно: он уже представлял себе огромный воздушный шар, надутый горячим воздухом. Они спешили на открытие выставки воздухоплавания в Гран Пале.

– Фотография – искусство света, а будет она пёстрой или нет – не важно. Главное, оказаться вовремя в нужном месте. А знаешь, Авель, может, именно сегодня осуществится мечта маленького еврейского фотографа: я сделаю снимок века и стану знаменитым. – Каплевич был так увлечён своими мечтами, что не шагал, а подпрыгивал, слегка зависая в воздухе.

…

После выставки работы прибавилось. Лёлик едва успевал развешивать мокрые оттиски в лаборатории, отбирать готовые для ретуши и раскладывать оставшиеся в фотоальбом. Лучшие уносил с собой Адам Давидович – «пристраивать шедевры по редакциям». Это было любимое время Лёлика. Он оставался в мастерской один и снова и снова смотрел на фотовоспоминания о первой в мире выставке летательных аппаратов со всеми её непостижимыми чудесами: чертежами, приборами и кучей огромных воздушных шаров. Лёлику казалось, что фотографии эти оживали. Летательные шары на них недовольно тряслись, словно сердились на купол Гран Пале, который мешал им вырваться на свободу. И в эти минуты зимний Мелитополь представлялся неотретушированным, чёрно-белым, а Париж – глянцевым и цветным.

…

Через год Лёлик уже прилично говорил по-французски. Спасибо Илье, он беседовал с ним только «на необходимом приличному человеку языке», заставлял ходить в мясную лавку и к молочнику «для пополнения словарного запаса».

Только что Париж пережил наводнение. В некоторых кварталах ещё стояла вода, на стенах домов были нарисованы отметки с новыми уровнями взбесившейся Сены. Настроение у фотографа Каплевича было отличное. Он шёл широкими шагами по временным деревянным тротуарам и размашисто жестикулировал.

– Поторопись, Авель! К дамам нельзя опаздывать. Мы идём на улицу Камбон. Кстати, назвали её в честь французского революционера Пьера-Жозефа Камбона – его отец владел текстильной мануфактурой. Прямо как в вашей семье, не без буйных! А сейчас это главная модная авеню Парижа. И мы приглашены к известной модистке. Она открыла шляпный бутик прямо напротив легендарного отеля «Ритц». Предчувствую непростую сессию, – подгонял помощника Каплевич.

Лёлик изрядно запыхался, ведь он тащил всё фотооборудование. Но усталости почти не было. Очень волновался! Ведь раньше он думал, что все портные – это скучные старухи вроде Фиры Львовны, что приходила к маме подшивать платья. А здесь это знаменитости из парижской моды!

В таком волнительном настроении они подошли к дому 21 по рю Камбон.

Входная дверь стремительно открылась, и они услышали:

– Всё отменяется!

Растерянные посетители увидели в глубине фойе стройную женщину с горящим взглядом.

– Я решила снимать только мои модели! Никаких лиц! Проходите, господа! Приятно познакомиться. Я – Коко Шанель[13].

…

В мастерской был накрыт небольшой французский стол. Хозяйка сама наливала чай из удивительно красивого чайника в изысканные чашечки. Вообще, всё в этот день казалось Лёлику удивительным. Он не мог оторвать взгляда от рук мадам. Когда она говорила, руки словно вытягивали нитку из катушки, а когда чашка наполнялась, она резко дёргала носик чайника вверх, как будто заканчивала шов на платье.

– Вы, юноша, из России? Люблю русских, особенно это их «всё моё – твоё». Вы, месье, переводите молодому человеку, судя по всему он не силён во французском, недавно из дома, я не ошиблась? Русские примечательны и талантливы! Какой балет представил нам месье Дягилев! Возможно, я поработаю с ним. А вы, юноша, не стесняйтесь, пейте чай! У вас впереди большая парижская жизнь. Как, вы сказали, вас зовут? Авель? Нет, юноша, это как-то фатально по-библейски. Я буду называть вас Эве́ль, на французский манер. Атеперь, господа, пожалуйте в зал. Очень надеюсь на замечательные кадры. Безусловно, с вашей ретушью, Эве́ль. Месье Каплевич сказал, что у вас способности! – говорила хозяйка салона невыносимо красивым низким голосом.

…

Лёлик вспомнил этот разговор в 1913-м, когда на улицах Парижа появились афиши: «Весна священная» – балет Игоря Стравинского, импресарио Сергей Дягилев, костюмы Коко Шанель.

…

А сейчас начались съёмки. Как-то сразу всё закрутилось, попадало, полетело. Шляпы, казалось, жили своей отдельной летучей жизнью. Но все предметы в этом доме, включая всё принесённое для сессии оборудование, и даже люди, включая умудрённого опытом Каплевича, подчинялись только Мадам – её удивительным рукам и волшебному голосу.

Первый портрет Габриэль Шанель в шляпе собственной модели был издан в театральном журнале Comoedia Illustre 1 октября 1910 года.

Роза. Париж. 1909-1910

Роза брела по Парижу. Дочке нужен воздух, спасибо Илья купил коляску, притащил с Лёликом подержанную. В пасмурном Париже все цвета пропадают, остаётся только чёрный и серый. Так сказал бы Илья… Старший брат всегда казался Розе легкомысленным шутником, а теперь на нём гора ответственности за неё, Лёлика, Соню, маленькую Анну-Софию. Может быть, поэтому в его картинах всё больше тёмных красок и каких-то тревожных вертикальных линий, как во время затянувшегося дождя. И вдруг – звук аккордеона, музыка настоящего Парижа! Подошла поближе – оказалось, играет нищий: слепой, в грязных лохмотьях.

Без Самсона всё плохо! И холодно стало, как тогда в Мелитополе, на взбесившейся Молочной. И в груди давило, словно вырвалось из-подо льда множество рек. Пора было возвращаться, кормить дочь. Срезала угол, вышла на бульвар де Порт Рояль. Здесь Париж величественный, шумный, но чужой, несмотря на обилие плакатов Дягилева с «Русскими сезонами». Это множество типографских копий рисунка художника Серова «Видение розы». А у Розы одно видение – встреча с Самсоном.

Сегодня без него было особенно плохо. Даже руки не слушались, когда вернулась и открывала дверь квартиры. А там – реальный, живой, только небритый и усталый Самсон.

И прямо в прихожей – долгое молчание, уткнувшись друг в друга. Тюремные злоключения, подробности долгих дорог, трудности ожидания – всё это ворвалось в них двоих вместе с дыханием и стуком сердец. Слова были лишними. И даже малышка молчала, оказавшись между ними, в их бурном информационном потоке.

– Товарищи влюблённые! Очнитесь! Анне-Софии пора есть, а для остальных чай остывает! – послышалось из комнаты.

Дурашливый крик Ильи вернул всех в реальность. Самсон взял пищащий свёрток на руки и сказал дочери:

– Анна-София… Как вычурно! Совсем по-европейски. Я буду звать тебя Нюсей. Мы здесь ненадолго.

Когда малышка заснула, все собрались за столом. Никто не решался нарушить молчание, – то ли берегли детский сон, то ли не хотели обсуждать тревожное прошлое и зыбкое будущее… Голос гостя вывел всех из оцепенения.

– В Гадяче, когда меня задерживали, сбежался весь город посмотреть. Как же, важная птица, жандармы из самой Москвы приехали! Потом, уже в Бутырке, Махно[14] встретил. Мы же с ним к девятьсот пятому пришли в революцию, молодыми были, буйными. Потом, правда, прошли разную политическую школу… Так вот, у Нестора ещё остались связи… Раньше жандармы брали взятки до 50 тысяч рублей за человека! А сейчас поутихло всё, и глаза конвойных подешевле закрываются. Когда мне письмо от товарищей передали, Нестор сразу сказал: «Твоё место сейчас в Париже, а не „на киче париться“». А потом – внезапно открытая камера, рассеянный конвоир, граница ночью, пешком… Словом, Нестор Махно – благородный разбойник со связями. И вот я рядом с тобой, Розочка, и нашей Нюсей. Готов жениться! – Улыбка Самсона и умышленно облегчённый рассказ о его злоключениях окончательно разрядили атмосферу за чаем.

– Вот это правильно! У вас, конечно, документы не совсем… Documents pas tres Legaux! (Не очень легальные документы!) Но у меня есть идея. Теперь я беру на себя роль благородного разбойника… или мошенника, – весело подытожил Илья.

Роза. Париж. 1910-1913

Роза готовилась к свадьбе. И хотя она понимала, что это всего лишь формальность для дела, но как-то по-девичьи волновалась и крутилась перед зеркалом, прилаживая нарядный накладной воротничок, сшитый из кружевной маминой салфетки.

За небольшую плату Илья договорился с приходом мормонов выправить документы для нелегала Самсона. Но для этого понадобилась официальная регистрация брака, чтобы внести запись в мормонские книги. И вот убеждённые атеисты Самсон и Роза вышли из молельного дома слегка ошалевшие. Илья с Соней держали в руках букеты цветов, Лёлик – маленькую Анну-Софию.

– Надо же! Настоящая парижская свадьба! – Роза пыталась за иронией спрятать смущение.

– Ну, тогда перейдём к настоящим свадебным подаркам. Розочка! Товарищи посоветовали недорогую квартирку, я теперь получу работу и смогу её оплачивать. Это на рю Мари Роз, мы с тобой, Роза, обречены на розовую жизнь! – Счастливый Самсон бережно спрятал в карман настоящее свидетельство о браке, легальный французский документ.

Новая легальная семейная жизнь поначалу не баловала. Самсон находил только разовые работы: плотник, маляр, водопроводчик. Заявки, поданные на заводы и в парижские типографии, пока оставались без ответа. Роза вязала детские кружевные чепцы на продажу и переводила на французский меню русских ресторанов.

– Лучше бы переводить газеты или редактировать листовки вместе с товарищами, – мечтала она.

Но казалось, что парижским соратникам по революционному делу сейчас не до этого, все были заняты выживанием.

…

Они шли по парижской набережной, кажется, в самый дождливый и ветреный день года. Самсон обнял Розу, пытаясь защитить от холодных брызг Сены, покинувшей берега. Снова нет работы. Ни одна клиника ему не по карману. Частная акушерка ждала их на улице Шерш Миди (rue du Cherche Midi).

…

– Название этой улицы переводится как «ищи полдень», здесь самые старинные в Париже солнечные часы, здесь у Дюма жил Арамис, так что наш сын родится сердцеедом, – рассказывал Самсон, отвлекая Розу от усиливающихся схваток.

– Лишь бы не священником, как тот же Арамис. – Роза измученно улыбалась.

– Вообще, «ищи полдень» – это как по-русски «ищи вчерашний день». Так что важно, чтобы не родился лентяем! – Самсон с облегчением позвонил в дверь нужного дома.

Когда в квартире у акушерки родилась девочка, Самсон тихонечко прошептал:

– На такой знаменитой улице ты была просто обязана родиться красавицей, назовём тебя Александрина. Ну и пусть будут только девочки, меньше воевать будем.

Роза заснула. Годы спустя, пройдя множество испытаний и невзгод, она вспоминала этот день строчками Ильи Эренбурга:

Над Парижем грусть. Вечер долгий.
Улицу зовут «Ищу полдень».
Кругом никого. Свет не светит.
Полдень далеко. Теперь вечер.

…

Вскоре после рождения Шурочки пришёл ответ от завода «Рено» в предместье Бийанкура к западу от Парижа. Можно было ехать на метро Порт-де-Сен-Клу и пятнадцать минут идти от метро пешком до завода. Эта загородная дорога напоминала Самсону Гадяч. Та же пыль из-под ботинок, птичьи перепалки в придорожном кустарнике. Самсон заметил, что стал сентиментальным, – то ли возраст такой, то ли размеренная семейная жизнь так действует. Нет, конечно, они не совсем обмещанились. По воскресеньям собирались с товарищами у Сони и Ильи, дискутировали о революционных идеях Троцкого, о связи марксизма и фрейдизма.

– Наша нынешняя жизнь подружила реализм и удовольствие. Прямо по Троцкому! – с иронией сказала Роза и открыла конверт с общим подарком ко дню рождения мужа.

Это был билет на галёрку в Шатле Опера. Давали оперу «Князь Игорь» Бородина из оперно-балетных «Русских сезонов» Дягилева.

Роза, уложив детей, встречала мужа у театра. Эту волшебную ночь Самсон вспоминал в самые печальные свои годы, когда, казалось, надежды не было. А тогда они гуляли по ночному Парижу, ели хрустящие багеты с сыром, Самсон восторженно отзывался о Шаляпине в роли Галицкого, о мощной музыке Бородина, о муках князя Игоря на чужбине.

Роза же вспоминала эту счастливую ночь много лет спустя, каждый раз когда резала вдоль «Городскую булку» из советского магазина, чтобы вложить в неё масло и сыр. Она удивляла всех, называя эту булку французской, и грустно приговаривала:

– Не хрустит, не пахнет, не такая.

А в тот миг всё на свете хрустело, благоухало и радовало. Настоящий праздник, только настоящего дела не было.

И оно обозначилось. Товарищи по партии поручили им найти помещение для собрания эмигрантов. Роза с пылом взялась за дело. Она арендовала небольшой ресторанчик «для торжества четы Соминых». Людей на «семейный праздник» собралось больше, чем ожидалось, – сидели на стульях, окнах, столах. Ожидали Ленина, который жил в это время в местечке Лонжюмо, в пятнадцати километрах от Парижа.

Он приехал вовремя, сразу вошёл в центр зала и стал говорить. Это больше походило не на реферат «О сменовеховцах», который все ждали, а на мощную агитационную речь. Ленин ходил по кругу, смотрел прямо в глаза, следил за выражением лиц, словно хотел понять, всё ли точно сказано, всё ли убеждает. Роза долго не могла прийти в себя от внутренней силы этого человека. Они с Самсоном потрясённо молчали, когда убирали арендованный зал после собрания.

Хотя, может быть, такое сильное эмоциональное воздействие этой речи появилось у Розы гораздо позже в отточенных рассказах старой большевички внукам, правнучке и многочисленным отрядам пионеров. А может, такой наплыв чувств случился и тогда в ресторане на улице Дайтан, 8, ведь она ждала третьего ребёнка.

В 1913-м из-за беременности Розы переехали в Верофлей округа Версаль в четырнадцати километрах от центра Парижа. Снимали недорогую часть дома в семейном пансионе, часто приезжал и жил с ними подолгу Лёлик. Роза уговаривала Илью отпустить Лёлика на природу. Вместе ходили в Версаль, гуляли по парку, заходили в музей. Нюся потом всю жизнь вспоминала, как уписалась в Версале у кровати Людовика какого-то.

Здесь же, в Верофлее, у Розы родился сын. Имя, как всегда, выбирал Самсон.

– Он будет Виктор – победитель, – торжественно объявил счастливый отец.

– О-о! Викто́р – это совсем по-французски! – шутливо грассировала Роза.

Илья. Париж. 1911

– Боже мой, Анатолий! Когда ты приехал? Как устроился? Кого уже видел? Чем думаешь заниматься? Я очень рад! – Илья, как всегда, говорил с восторженным напором.

Луначарский щурился отутреннего парижского солнца и не спешил отвечать на вопросы Ильи. Он словно проверял на себе постулат любимого Ницше о важности каждого проживаемого человеком жизненного момента.

– Анатолий! Ты меня совсем не слушаешь! – Для импульсивного Ильи важно было получить ответ на всё и сразу.

– Почему же! Отлично слышу. Приехал вчера как постоянный корреспондент газет «Киевская мысль» и «День». Встретился только с тобой и… да, здесь прекрасный кофе, – Луначарский отвечал медленно и вальяжно.

– Соня вспоминает тебя с благодарностью. Если бы не ты, ей бы ни за что было не одолеть семинары Авенариуса[15] в Цюрихе! – Илья искренне был рад приезду дальнего родственника.

– Да… Замечательные университетские деньки! Тебе повезло, мой старый товарищ, не каждому достаётся такое сокровище. Умная и красивая жена – половина успеха.

– А вторая половина – Париж! – подхватил Илья. – Я словно растворяюсь в этом городе. Не понимаю ностальгического воя многих наших. Здесь вся энергия, красота и каждодневная инспирация!

– Ох, Илюша! Ты всё такой же восторженный визуалист. – Луначарский сосредоточился на маленьком солнечном зайчике, который дрожал на блюдце и пропадал, как только чашка становилась на место. – Вся энергия скоро сосредоточится у нас в России. Хотя в чём-то я с тобой согласен. Париж, безусловно, обладает La magie du Lieu (магией места).

– Я художник, Толя. Мне без этого никак, – Илья чуть обиделся на ироничный тон Луначарского.

– Именно поэтому ты мне сейчас необходим. Знаешь фаланстер «Улей», La Ruche, в тупике Данциг? Там живут некоторые русские анархисты, мне надо с ними встретиться, – Анатолий продолжал говорить с прикрытыми от утреннего солнца глазами, как будто речь шла не о делах.

– Уволь меня от этого. Мне хватает уже анархистов! Недавно «материализовался» Самсон, и, какты понимаешь, мне приходится терпеть все эти разговоры о скором торжестве революционной мысли и от него, и от Розы, – Илья отвечал с нарочитым раздражением.

– Но ты же художник. И наверняка знаешь кого-то из обитателей «Улья», – Луначарский знал, чем зацепить Илью.

– Ну, я знаком только с Осипом Цадкиным[16], удивительным скульптором, – он, кстати, из Витебска. Настоящий бунтарь! – Илья хотел продолжить рассказ о художественной жизни нынешнего Парижа, но Луначарский нетерпеливо прервал собеседника:

– Значит, вперёд! Вольёмся в мир современного искусства! А с Самсоном и Розой мне тоже обязательно нужно увидеться! Как говорил великий француз Дени Дидро: «Общаясь с людьми, человеческий разум достигает невероятной ясности. Веди меня, о Аполлон, в чертог богов, искусств и совершенства!»

…

– Вы к кому, месье? – окликнули их по-французски. У входа в «Улей» всегда кто-нибудь дежурил. Так можно было перехватить потенциальных покупателей из любителей современного искусства или получить разовую работу от хозяев кафе и маленьких лавочек: таким всегда требовалось обновить вывеску.

– Нам бы кого-нибудь из журнала «Буревестник», – уверенно заявил Луначарский.

– Шпики, значит! Шпикам входа нет, – насмешливо резюмировали дежурные. Здесь чужаков не любили.

– Я бываю здесь у скульптора Осипа Цадкина. Он мой друг. У него мастерская во втором этаже, – примирительно сказал Илья.

– А-a! К Цадкину… проходите… – разочарованно протянул один из встречающих.

То ли скульптор не был их конкурентом, то ли денег они не почуяли, но Илья с Анатолием через минуту вошли внутрь.

Было темно и пыльно. Гости пробирались по заброшенному зданию Мекки свободного искусства, пристанищу художников всех направлений и национальностей, в надежде найти хоть кого-нибудь. Вдруг Анатолий наткнулся на что-то мягкое, от толчка оно зашевелилось, отчётливо запахло спиртным.

– Твою ж мать! – раздалось по-русски снизу.

– Нам нужен журнал «Буревестник», где это? – спросил Луначарский.

– Анархистов не поддерживаю, – неразборчиво пробубнил лежащий.

– Не скажешь – опохмелиться не дам, – с ироничной угрозой сказал Илья.

– Там, во втором, слева.

На втором этаже было светлей и чище. Посетители открыли левую дверь и оказались в просторной прокуренной комнате с продавленными диванами и облупленными письменными столами. Здесь кипела работа. Увлечённые хозяева не сразу обратили внимание на гостей.

– Пусть скорее грянет буря! – Илья с пафосом продекламировал девиз журнала анархистов.

– К кому? – отозвались от столов.

– Я – корреспондент газеты «Киевская мысль», Анатолий Луначарский. Псевдоним – «Гомо новус», читали?

– Ну.

– Я бы хотел взять интервью у Абрама Гроссмана[17].

– Я – Гроссман. Псевдоним – «А». Говорить не будем, пока не пожрём. Живот подводит.

Гости переглянулись. Через полчаса Илья занёс в редакцию кучу съестного из окрестных лавчонок, не забыв дешёвое вино для страдальца с первого этажа.

К шумному застолью потянулись соседи – художники из России: Натан Альтман[18], Фёдор Константинов[19], Лев Инденбаум[20]. Луначарский получил одно из своих самых острых интервью с радикальным анархистом Гроссманом, а Илья с этого дня стал в «Улье» окончательно своим.

Лёлик. Париж. 1914

Всё-таки белорусский еврей Адам Каплевич чувствовал себя французом. С тех пор как в конце июля во Франции усилились оппозиционные настроения против участия в войне, он, наоборот, был настроен патриотически и во всём поддерживал правительство. В обязанности Лёлика теперь входила доставка фотографу ежедневных газет. Каплевич почти не работал, а только нервно ходил по мастерской, зачитывал новости о создании военных союзов, фронтовые сводки. Был уверен в быстром окончании войны и dans La defaite finale de L’ennemi (в окончательном разгроме врага).

По вечерам Лёлик был свидетелем противоположных разговоров. Илья с Соней, Роза с Самсоном и их товарищи обсуждали, что эта война добьёт Российскую Империю, иронизировали над переименованием Санкт-Петербурга, названного на немецкий манер, патриотичным Петроградом. В общем, были против войны и ожидали новую революцию.

Утром 30 августа Лёлик шёл по рю де Винегрие (rue de Vinaigriers) в 10-м округе Парижа. Он теперь не спешил в мастерскую и всегда выбирал новый маршрут. Главное, принести свежие газеты, опозданий теперь Адам Каплевич не замечал. Во время этих прогулок Авель впитывал в себя изменившийся город и взрослел вместе с ним. Перед самой войной Париж излучал праздничную самоуверенность, маскируя надвигающуюся тревогу. Теперь его тупики, площади, кварталы старались выглядеть строже и незаметней, постепенно счищая с себя остатки ярких афиш, вывесок, нарядов. Лёлик теперь как будто собирал эти признаки прошлой мирной жизни, отмечая про себя, что завтра, возможно, и этого не будет.

Какой-то необычный шум накрыл улицу. В небе показался настоящий военный самолёт. Он летел достаточно низко – можно было разглядеть немецкий крест на фюзеляже. Совсем рядом что-то рвануло, пожилая женщина с корзиной упала на мостовую. Лёлик успел заметить, что фонтан брызг из лужи стал красным.

Это была первая бомбардировка Парижа. Лейтенант Фердинанд фон Хиддесен сбросил четыре ручных гранаты с борта «Румплера ЗС».

Лёлик не купил газет, он вообще не помнил, как добежал до ателье. Его била дрожь, и он не помнил, что говорил Каплевичу.

Сейчас фотограф отпаивал потрясённого юношу горячим чаем и разглагольствовал:

– Это вызов! Какая наглость! Какое кощунство! Бомбить Париж, культурную столицу мира! Во Франции только официально зарегистрировано больше тридцати пяти тысяч подданных Российской Короны! И никто не идёт на фронт! Где союзнический дух? Где готовность к самопожертвованию? Одни пацифисты кругом! Стыд какой!

Лёлик выбежал из мастерской.

…

Илья нашёл младшего брата уже ночью, на скамейке неподалёку от пункта призыва.

На фронт Лёлика не взяли: не хватило трёх лет до призывного возраста.

…

– Ну вот. Слава богу, нашёлся. А то мы уже заволновались. – Илья понимал, что все его дежурные слова всего лишь попытка успокоить брата, не отдалиться от него.

Лёлик молчал, глядя в одну точку.

– Ты понимаешь, чтобы быть нужным сегодня, не обязательно воевать. Война – дело временное. Ты очень способный человек, ты прекрасно работаешь с фотографией, хорошо рисуешь… – продолжал Илья, обняв Авеля, – и главное, ты – прекрасный брат. Мы без тебя не справимся. Ну честное слово!

Лёлик поднял глаза, полные слёз.

– Пойдём домой. Мне ещё завтра к Розе в Верофлей ехать, – примирительно сказал неслучившийся солдат, шмыгнув носом, совсем как в детстве.

Нюся. Париж. 1915

И снова из Верофлея они всей семьёй возвратились в Париж, сняли скромную квартирку на улице Данциг, 49 (rue de Dantzig, 49). Мама Роза по ночам шила детям обновки, иногда перелицовывала старые, ещё мелитопольские свои наряды. Лёлик договорился, и теперь они все шли в фотоателье к Каплевичу в новеньких пальто с муфточками. После фото мама убежала на очередное собрание политэмигрантов, домой детей привёл Лёлик.

Нюся повзрослела, поэтому вечером она вслух читала младшим детям книжку, большую, красную, с золотым тиснением. Это роман писательницы Жюли Гуро «Сесиль, или Маленькая сестричка», прекрасный подарок от тёти Сони, жены Ильи, ещё на рождение Шурочки.

Нюся не только хорошо читала, она даже подписала готовую фотокарточку на французском! Неровным детским почерком вывела: «Ma cher cousine Marie. Sophie. Alexandrine. Victore». A справа, как положено: «Мадмуазель Йоффе», – и адрес. Можно было написать и своё полное имя, Анна-София, но уж очень спешила и сократила до Софи. Это фото для кузины Маруси. Она маленькая, но уж точно не будет называть старшую сестру Нюсей. Её родители, Соня и Илья, всегда звали племянницу полным красивым именем Анна-София.

Вскореудетей появилась няня (мама стала шить по ночам нетолько для своих, но и на заказ). Няня была француженкой с чудесным именем Полин. Она приходила два раза в неделю, гуляла с детьми, чтобы дети учили французский, а мама в это время могла ходить на собрания. Нюся любила Полин: она была доброй и весёлой. Водила их в Люксембургский сад, пела им песенки, улыбалась. Другие няни сидели на скамейках, чистили горох и совсем не смотрели за детьми. Это нравилось маленькому Вите, он – шалун и всё время убегал от няниного внимания.

Как-то Нюся увидела длинную процессию девочек в белых прекрасных платьях. Полин сказала, что у этих девочек важный день – они шли на конфирмацию в церковь. Вечером Нюся попросила маму сшить ей белое платье и повести в церковь. А ещё купить пасхальную курочку с шоколадными яйцами – они видели такую с Полин в витрине кондитерской Эрме.

– Ну какая церковь, какая Пасха! Мы же атеисты, – отвечала дочери Роза. – Белое платье ты сможешь сшить себе сама, я тебя научу.

А шоколадные чудесные яйца в нарядной фольге мама всё-таки купила и Нюсе, и Шурочке, и Вите.

Илья. Париж. 1915-1917

Илья теперь всё больше времени проводил в «Улье», даже арендовал там небольшую студию, чтобы влиться в художественный процесс, не отвлекаясь на быт. Младший брат теперь всегда был с ним, помогал в мастерской, иногда выполнял мелкие поручения других художников. «Максимально полезная художественная единица» – так в шутку назвал Лёлика скульптор Осип Цадкин.

В это время в «Улье» стало особенно многолюдно: война заставила многих художников затянуть пояса и переехать в крошечные студии с символической платой. Вечерами здесь завязывались жаркие споры об искусстве, которые иногда заканчивались нешуточными драками, но за ними всегда следовало примирение.

В мастерскую Ильи постоянно кто-то забегал, чтобы попросить юного русского принести ветошь с соседней свалки или бутылку вина из лавчонки, торгующей в кредит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Радиола «Ригонда» – стационарный ламповый многодиапазонный радиоприбор первого класса, производившийся в Риге, самый популярный бытовой радиоприёмник в СССР 60-70-х гг. XX века.

Вернуться

2

Ив Монтан (1921-1991) – французский актёр, шансонье, популярный в СССР в 50-60-х гг. XX века.

Вернуться

3

Валери Жискар Д’эстен (1926-2020) – президент Французской Республики в 1974-1981 гг.

Вернуться

4

«Фантомас» – шпионская комедийная кинотрилогия (Франция), популярная в СССР в 1960-х.

Вернуться

5

Симона Синьоре (1921-1985) – популярная французская актриса, обладательница премии «Оскар».

Вернуться

6

Жан-Жак Руссо (1712-1778) – франко-швейцарский философ, писатель, мыслитель эпохи Просвещения.

Вернуться

7

Г. В. Плеханов (1856-1918) – теоретик марксизма, философ, основатель РСДРП.

Вернуться

8

В. Г. Короленко (1853-1921) – украинский и российский писатель, правозащитник.

Вернуться

9

С. П. Дягилев (1872-1929) – русский антрепренёр, организатор «Русских сезонов» в Париже.

Вернуться

10

А. В. Луначарский (1875-1933) – революционер, публицист, переводчик, с 1917 по 1929 гг. первый нарком просвещения РСФСР.

Вернуться

11

И. Г. Эренбург (1891-1967) – журналист, писатель, переводчик, общественный деятель.

Вернуться

12

Огюст и Луи Люмьер – изобретатели техники «синематограф», создатели первых кинофильмов (конец XIX века).

Вернуться

13

Коко Шанель (1883-1971) – французский модельер, основатель легендарного модного дома Chanel.

Вернуться

14

Н. И. Махно (1888-1934) – украинский анархист и революционер, в 1917-1922 гг. командующий Революционной повстанческой армией Украины.

Вернуться

15

Рихард Авенариус (1843-1896) – швейцарский философ, профессор философии Цюрихского университета.

Вернуться

16

Осип Цадкин (1890-1967) – скульптор, гравёр, поэт.

Вернуться

17

Абрам Гроссман – русский анархист, автор и редактор журнала «Буревестник» в Париже.

Вернуться

18

Натан Альтман (1889-1970) – русский и советский живописец, художник-авангардист, скульптор, театральный художник.

Вернуться

19

Фёдор Константинов (1882-1964) – русский и советский живописец, ученик М. Врубеля и К. Коровина.

Вернуться

20

Лев Инденбаум (1890-1981) – французский художник и скульптор.

Вернуться