Дэвид Филипс
Белая магия любви

Вкус к сладкому

Когда тетя Роджера Уэйда, Белла, умерла, она оставила ему сорок тысяч долларов в пятипроцентных железнодорожных облигациях и шестьсот девяносто акров дикой природы, простирающейся от окраины деревни Дир-Спринг до восточного берега озера Уошонг в северной части Нью-Джерси. Она ухитрилась поссориться и порвать со всеми остальными своими родственниками. Это было нелегкое предприятие, и в его успехе была дань ее силе характера; ибо каждый из этих родственников знал о ее имуществе, тосковал по нему, надеялся на него и был готов терпеть, даже приветствовать любое оскорбление, которое она сочла бы нужным совершить. Роджера она не видела четырнадцать лет—с тех пор, как он, восемнадцатилетний юноша, художник по происхождению, длинный и худой, с копной темно-каштановых волос и мечтательными серо-карими глазами, покинул свой родной Олений источник, чтобы учиться в Париже. Они с ней не общались ни прямо, ни косвенно—счастливое для него обстоятельство, поскольку несколько самых ожесточенных ссор Арабеллы Уэйд начались и переросли в непоправимый разрыв по почте. Помимо того, что она не знала его, у нее была еще одна причина выбрать его своим наследником: за год до своей смерти и за неделю до своего последнего завещания она случайно прочитала на первой странице нью-йоркской газеты восторженную заметку о его картинах и его успехе в Париже. Поэтому облигации и земля перешли к нему, а не к миссионерскому обществу.

Большая часть американских газетных пустозвонств об американцах за рубежом – это чистое изобретение, предназначенное для того, чтобы дать нам дома приятное представление о том, что мы захватываем землю. Но в этом замечании о карьере Роджера Уэйда была правда. Для такого молодого человека дела у него шли необычайно хорошо. Его чувство цвета и формы было поднято до гениальности воображением и оригинальностью. Его способности не имели недостатка в дешевой и мелочной, и вопиющейэксцентричности, которая так часто входит в состав оригинального и смелого воображаемого темперамента, чтобы омрачить его достижения и замедлить признание его заслуг. Таким образом, он быстро занял достойное место. Он мог рассчитывать на то, что продаст достаточно картин, чтобы получать от пятнадцати до двадцати тысяч франков в год; и эта сумма была примерно столько, сколько он, простой во вкусах, беззаветно преданный своей работе и равнодушный к позе и притворству, мог найти время и возможность потратить. Он знал, что через несколько лет ему будут навязаны гораздо большие деньги, чем ему нужно,—перспектива, к которой у него хватало здравого смысла относиться с недоверием, когда он вообще думал об этом. Пожалуй, единственное, что стояло у него на пути, – это его внешность. Как сказал один из его друзей, Бертье, чьи панно будут восхищать до тех пор, пока сохраняется бледное, таинственное великолепие их неуловимых цветов, один на один, – Роджер, ты так похож на гениального человека, что трудно поверить, что ты настоящий.

Большой – это слово, наиболее близко выражающее его необычную внешность. Он был высок, широкоплеч и силен. Черты его лица были крупными, смелыми, красивыми. Темный цвет кожи, волос и глаз усиливал впечатление огромного роста. Отчасти дело было в реальных размерах, но только отчасти. Не самый случайный взгляд мог бы сообщить о суждении о простом объеме. Он казался большим, потому что его лицо, все его тело казалось усилием Природы адекватно выразить большую природу. Герберт Спенсер сказал о самом превосходном комплименте, который когда-либо делал один человек другому, когда он сказал о Джордж Элиот, что она предложила “большой интеллект, свободно движущийся”. В Роджере Уэйде было это качество большой птицы, парящей высоко в голубом эфире над грязью и ничтожеством обычной жизни. Его внешность причинила ему немало неприятностей, о которых он ни в малейшей степени не подозревал. Ибо большая часть его очарования заключалась в его детской неосознанности – черта, менее редкая у художников и скульпторов, чем у любого другого класса гениальных людей, вероятно, потому, что их работа заставляет их постоянно концентрироваться на людях и вещах, на их внешности, никоим образом не связанной с их собственным эго. Если бы Роджер был физически тщеславен, несомненно, его привлекательная внешность погубила бы его. Зависть мужчин и увлечение женщин сделали бы побег невозможным. Как бы то ни было, он делал свою работу, игнорировал своих врагов и не был порабощен женщинами, которые появлялись в его жизни и снова исчезали. К счастью для мужчин, особенно для мужчин, стремящихся к карьере, женщины воспитаны на слабости цели и предпочитают, чтобы их любили, а не они, чтобы ими восхищались, а не они.

Его долгое пребывание за границей и успех там затронули его американизм только для того, чтобы идеализировать его. Мечтой всей его жизни по-прежнему было построить карьеру дома. Он был слишком способен поддаваться глупостям оптимизма. У него не было иллюзий по поводу трудностей, с которыми он столкнется и которые будут его преследовать. Он заметил, что тем американцам, у которых были деньги на покупку картин, обычно не хватало широты, чтобы оценить свою собственную страну, они считали ее “грубой и коммерческой”, что бы это ни значило, и предпочитали иностранных художников и иностранные сюжеты. Но, как и многие другие талантливые американские художники, он стремился внести личный вклад в изменение национальной гордости и уверенности, которые рано или поздно должны были произойти. Поэтому, когда тетя оставила ему наследство, он почувствовал себя свободным и ввязался в опасное американское приключение. Через два месяца после того, как он унаследовал свое небольшое состояние, он приземлился в Нью-Йорке, а его парижская карьера закончилась инцидентом; несколько дней спустя он поселился в старом фермерском доме на краю своего поместья в дикой местности, в миле от почтового отделения и железнодорожной станции в Дир-Спринг. На холме у озера Уошонг, в конце его поместья, холме , который казался горой по сравнению с крутыми склонами, окружавшими его со всех сторон. Он поспешно попросил деревенского плотника построить для него дом из одной большой и высокой комнаты, свободно пропускающей свет через большие окна в стенах и сделать огромное окно в крыше. Такое небольшое впечатление, какое произвело его возвращение, было полностью ограничено его родным Оленьим источником. Там ходили слухи, что, не сумев заставить Искусство платить, он вернулся домой, чтобы “бездельничать” и жить на деньги своей тети. Поскольку он испытывал отвращение к обсуждению своих планов, те из жителей деревни, которым удавалось втянуть его в более длительные переговоры, чем вежливый обмен приветствиями, не услышали ничего, что противоречило бы сплетням.

Ближе к концу апрельского дня, вскоре после того, как студия была закончена, Роджер добрался до нее в разгар страшной бури с дождем и ветром. Как раз перед тем, как он укрылся за северной стеной, налетевший порыв ветра швырнул ему в лицо тяжелое облако древесного дыма, поэтому, когда он вошел, он был не совсем готов к зрелищу, которое предстало его глазам, когда он утерся от воды и дыма. В камине у южной стены щедрыми руками развели огонь. На длинной низкой скамье, параллельной внешнему краю широкого очага, лежал незваный гость, который, несомненно, искал единственное убежище в радиусе мили, когда полчаса назад внезапно разразилась буря. Роджер предполагал, что он найдет мужчину, но он не был сильно удивлен, увидев, что это была женщина, для которой его крыша сделала такой хороший поворот.

Сняв промокшую шляпу и непромокаемую куртку, он добродушно сказал, – я рад, что вы чувствуете себя как дома!

Ответа не последовало, и фигура не шевельнулась. Он бросил свои накидки на один из тяжелых простых стульев, которые вместе со скамьей составляли всю мебель, которая у него была или которую он хотел. Он подошел к углу камина, чтобы взглянуть на своего гостя. Это была девушка, молодая крепко спящая девушка. Ее голова удобно покоилась на тонкой круглой руке и сложенном жакете. Ее милое, здоровое нежное лицо было обращено к огню и раскраснелось от его тепла. У нее были густые желтые волосы, длинные ресницы немного темнее, очаровательный решительный рот, очень светлая кожа. С такой кожей женщина, в остальном гораздо менее хорошенькая, чем она, могла бы чувствовать себя в безопасности от любого вердикта невзрачности. Его натренированные глаза сказали ему, что она выше среднего роста и что у нее хорошая фигура, руки, ноги и тело хорошо сложены и находятся в правильной пропорции относительно друг друга. У нее были, по текстуре кожи, по виду волос, по рукам, те небольшие, но безошибочные признаки того, что она была воспитана в дали от труда и от тех волнений и беспокойств по поводу основных жизненных потребностей, которые так рано и так сильно воздействуют на тела масс человечества. Даже ее платье указывало на то, что она возвышается над обществом, хотя фетровая шляпа, небрежно приколотая на голове, простая блузка, короткая юбка из синей саржи, кожаные леггинсы и туфли – все это было сильно изношено. Есть разные способы состариться; путь дорогой одежды так же отличается от пути дешевой одежды, как путь дорого питаемых тел отличается от пути тел, плохо снабженных плохой пищей.

Он постоял несколько минут, наслаждаясь захватывающим зрелищем, наслаждаясь им и как художник, и как человек. Затем он подошел к огромному шкафу в западной стене, где хранил под крепким замком все ценное, что у него было в студии. Он сменил сапоги на ботинки. Достал и открыл складной столик, бесшумно поставив на него кастрюли и тарелки, включая спиртовку и две чашки с блюдцами. Он приступил к приготовлению шоколада. Когда все было почти готово, он открыл упаковку печенья и наполнил им тарелку. Все это было проделано с мастерством старой, опытной экономки-холостяка. Он подвинул стол к очагу, в угол, поближе к ее ногам, и сел. Удача была на его стороне. Едва он устроился поудобнее, как ее глаза, серые глаза, открылись. Она увидела стол, дымящуюся кастрюлю с шоколадом. Она приподнялась на локте и увидела его. Он встретил ее изумленный взгляд с улыбкой, совершенно свободной от дерзости.

– Шоколад готов, – сказал он. – У меня нет чая. Видишь ли, я не знал, что ты придешь.

В его голосе звучал шутливый намек на старую и близкую дружбу, на разговор, продолженный после короткого перерыва.

Она провела рукой по глазам и снова уставилась на него, на этот раз немного дико. Выражение его лица – добрые глаза, рот без намека на жестокость или коварство, дружелюбная улыбка без фамильярности – сразу успокоило ее. Веселая улыбка скользнула по ее чертам – очаровательным, симпатичным чертам, хотя и не красивым.

– Ты же знаешь, я терпеть не могу чай, – сказала она. – Кроме того, я голодна.

– Я приготовил достаточно для двух больших чашек, – заверил он ее. – Но у меня было только сгущенное молоко. В стране трудно найти другое.

Она взяла чашку, в которую он налил сначала, попробовала.

– Великолепно! – Воскликнула она.

– Я уже много лет славлюсь своим шоколадом, – самодовольно сказал он.

– Если бы ты не был таким тщеславным!

– Все тщеславны. У меня хватает смелости высказаться.

– Я не тщеславна, – ответила она. – Если бы это было так, мне было бы стыдно, что ты застал меня в таком состоянии.

И она взглянула на свой мятый и грязный наряд.

– Возможно, ты настолько тщеславна, что тебе все равно, – возразил он. – Ты сказала, что голодна, но не попробовала печенье.

Буря выла, стонала и грохотала по дому; огромный огонь изливал свои великолепные волны цвета и тепла, бросал таинственное и фантастическое сияние на серо-белое полотняное покрытие грубых стен, украшал лицо огромного молодого человека с копной черно-каштановых волос и стройной белокурой девушки с золотисто-желтой короной. И они смеялись и шутили, продолжая притворяться старыми знакомыми. Пили шоколад и ели печенье.

– Какая странная у тебя идея – жить совсем одному в этой комнате, – сказала она.

Роджер не стал ее разубеждать.

– Ты должна признать, что это удобно, – сказал он.

– Только … Я не понимаю, как ты спишь.

Он махнул сигаретой в сторону шкафа.

– Я все держу там, – объяснил он. – Что касается моей ванны – ванна всего в полумиле отсюда – озеро Ваучонг.

Она задумчиво посмотрела на него.

– Да, тебе понадобится большая ванна, – сказала она.

Он видел, что она полна любопытства, но не хотел разрушать чары их старой дружбы.

– Что ты сейчас делаешь? – Спросила она (небрежный вопрос старого друга после короткой разлуки).

– Все тоже самое, – сказал он.

– Это хорошо, – сказала она, и оба рассмеялись.

Она внимательно огляделась, заметила окно в крыше, полотняную драпировку, наконец, сломанный мольберт, брошенный в угол.

– Как продвигается картина? – Спросила она, в ее глазах читалось восхищение ее умом.

– О, так себе, – ответил он, бросив взгляд на большой световой люк, затем на сломанный мольберт, чтобы показать, что он не считает ее проявление детективного таланта ошеломляющим.

– Жаль, что ты никогда не рисовал меня.

– Ты же знаешь, что я не стал бы браться за портреты, – строго упрекнул он. – Я оставляю это ребятам, которые хотят заработать деньги.

– Но почему бы не заработать денег? – Настаивала она. – Мне нравятся деньги, а тебе?

– Я женат на своем искусстве, – объяснил он. – В браке единственный шанс сохранить любовь живой и теплой – это бедность. Покажите мне богатого художника, и я покажу вам бедного.

Он говорил легко, но было очевидно, что он имел в виду то, что сказал.

На девушку это не произвело никакого впечатления.

– Лучше бы тебе никогда не влюбляться, – засмеялась она, состроив очаровательную гримасу. – Ты не найдешь ни одной женщины, которая честно вышла бы за тебя на таких условиях.

– Какая у тебя плохая память …, – упрекнул он. – Разве я не говорил тебе, что никогда не должен этого делать?

– Я прекрасно помню, – ответила она. – Но я всегда отвечала, что ты не можешь быть уверен.

– О да, я могу, – сказал он с раздражающей, вызывающей уверенностью. – Как я уже сказал, я уже влюблен. И я самый постоянный человек, которого ты когда-либо знала.

– Это ничего не значит, – сказала она, проницательно глядя на него. И серые глаза, лишенные всей мягкости сна, теперь были скорее проницательными, чем добрыми. – Ты молод, несмотря на серьезный вид, и, полагаю, романтичен. Художники всегда такие. Ты влюбишься.

– Не исключено, – согласился он.

– И женишься, – заключила она с таким видом, словно доказала свою правоту.

– Если бы я любил женщину, я бы не женился на ней. Если бы я не любил ее, то не смог бы.

– Это похоже на головоломку—загадку. Я сдаюсь. Каков ответ?

– Я прожил во Франции несколько лет, – сказал он, – и усвоил здравый смысл их брачной системы. Любовь и брак не имеют ничего общего друг с другом.

Серые глаза широко раскрылись.

– Ничего общего друг с другом, – спокойно продолжал он. – Любовь – это сплошное волнение; брак должен быть спокойным. Брак означает дом, семью, место для воспитания детей в мире и спокойствии, безопасную гавань. Любовь – это богема, брак – буржуа. Любовь – это безумие; брак – это здравомыслие. Любовь – это болезнь; брак – это крепкое, флегматичное здоровье.

– По-моему, эти идеи просто ужасны! – Воскликнула она.

Он смеялся, глядя на нее своими глазами. Насмешливым тоном он сказал, – а ты, кто любит деньги, ты говоришь, что ты собираешься выйти замуж по любви? Просто по любви? Исключительно по любви?

Она отвела взгляд. Он громко рассмеялся. Она опустила глаза.

– И ни одной мысли о его перспективах получения дохода? – Он насмехался.

Она оправилась от своего замешательства, рассмеялась в ответ на его признание, что она была справедливо поймана на утонченном, женственном лицемерии. Женщина – официально верховная жрица сентиментальности.

– Но я не оправдываю себя ни в малейшей степени, – воскликнула она. – В лучшие минуты мне стыдно за себя.

– Не стоит, – весело сказал он. – Ты просто человек. И никогда не нужно извиняться за то, что ты человек.

Она пристально смотрела в огонь.

– Ты бы … женился на девушке … скажем, ради … ради денег? – Спросила она и раскраснелась не от жара огня.

– Как я тебе уже говорил, – ответил он, – я бы ни за что не женился, даже ради девушки.

– Разве ты не презирал бы любого, кто сделал бы такое?

Она по-прежнему избегала смотреть на него.

– Я не презираю, – ответил он. – Каждый из нас стремится к тому, чего он больше всего хочет. Я, посвятивший свою жизнь своей эгоистичной страсти к живописи, кто я такой, чтобы презирать кого-то другого за то, что он посвятил себя своей страсти к чему угодно: к комфорту, роскоши, снобизму – если это никому не вредит?

– Ты ведь не так уж стар, правда? – Задумчиво спросила она. – Ты выглядишь и говоришь, как человек с опытом. И все же … Я не верю, что ты намного старше меня. Тебе не тридцать четыре! – Воскликнула она в искреннем смятении.

– Нет, но мне тридцать два. Значит, ты на десять лет моложе меня. Я догадался, что ты моложе, чем есть на самом деле.

– Да, мне двадцать два. Но в нашей семье мы хорошо держимся, то есть мама.

Эти открытия в отношении возраста, казалось, доставили обоим живейшее удовлетворение. Она сказала, – ты выглядишь моложе и говоришь моложе.

– Это потому, что я не притворяюсь. Люди думают, что любой, кто все еще откровенен и прост, должен быть очень молод и очень глуп.... Я отсутствовал четыре года. Неужели я кажусь тебе невежественным и неинтересным?

– Нет … очень откровенно … наивно.

Она улыбнулась, покраснела и застенчиво посмотрела на него.

– Знаешь, я чувствую, что знаю тебя лучше, чем кого-либо в своей жизни, даже лучше своих братьев!

– Все говорят, что со мной легко познакомиться, – сказал он, – я практичный и неблагодарный.

Она выглядела разочарованной, но настаивала.

– Я чувствую себя свободнее в разговоре с тобой. Я бы сказала тебе все, что думаю, но никогда не осмеливалась.

– Таких вещей не бывает, – сказал он, поспешно удаляясь от личного. – Человек не может сказать всего, что он действительно думает.

– О, это ни капельки не правда, – воскликнула она. – Я думаю о многих вещах, которые не осмеливаюсь сказать, точно так же, как я хочу сделать много вещей, которые не осмеливаюсь сделать.

– Но на самом деле, то, что ты говоришь и делаешь, – это твое настоящее "я".

Она вздохнула. – Мне неприятно в это верить.

– Да. Неприятно отказываться от лестного представления о том, что наши великие мечты – это наши настоящие "я", и что наши подлые маленькие планы и действия – это просто случайность или дьявол или кто-то еще, кроме нас самих.

Она посмотрела на него, и он с удивлением увидел, что в ее глазах стояли слезы.

– Не надо … пожалуйста! – Взмолилась она. – Не усложняй мне то, что я должна сделать.

– Ерунда.

– Нет, в самом деле, – сказала она очень серьезно. – Помни, я женщина. И женщина должна делать то, чего от нее ждут.

– Как и мужчина, если он слабый.

Он изучал ее с выражением сочувствия, граничащим с жалостью, но без малейшего снисхождения; напротив, с излучением равенства, сочувствия, что, возможно, было его величайшим очарованием.

– Не обращай внимания на то, что я сказал, – продолжал он самым добрым, самым дружелюбным тоном. – Я не в состоянии разговаривать с молодыми девушками. Я прошел обучение в мире, где нет молодых девушек, а есть только опытные женщины того или иного рода. Ты была воспитана в определенном образе жизни, и единственное, что тебе нужно сделать, – это жить этой жизнью. Я говорил про кредо моей жизни, и оно так же отличается от твоего, как дикая утка от домашней.

Он встал, бросил многозначительный взгляд в сторону окон, через которые было видно ясное небо и вечерний свет. Она скорее почувствовала, чем увидела его намек, и тоже встала. Она огляделась и как – то странно усмехнулась.

– Я проснулась или все еще сплю? – Спросила она. – Я чувствую себя или говорю или веду себя совсем не так, как обычно.

Она снова рассмеялась немного цинично.

– Мои друзья меня не узнают, – она посмотрела на него и снова рассмеялась, без тени цинизма. – Я не узнаю себя в настоящем, – добавила она. – Такого никогда не было, пока я не приехала сюда.

Но Роджер не выказал ни малейшего желания отвечать на ее кокетство. Он сказал будничным тоном, – ты далеко живешь? Не лучше ли мне отвезти тебя домой?

– Нет, нет! – Закричала она. – Мы не должны ее портить.

– Что портить?

– Романтику, – засмеялась она.

Он выглядел удивленным, как человек гораздо старше, которому нравятся причуды ребенка.

– О, я понимаю! Однажды я ехал в поезде в Альпах, направлявшемся в Париж, и он остановился рядом с поездом, направлявшимся в Константинополь. Мое окно оказалось напротив окна девушки из Сирии. Мы проговорили полчаса. Затем … мы пожали друг другу руки, когда поезда отошли друг от друга. Это должно быть так? Хорошая идея.

Она слушала и наблюдала с почти возбужденным интересом.

– Ты больше никогда не встречал ту сирийскую девушку? – Спросила она.

Он беззаботно рассмеялся и пожал плечами. – Да, к сожалению.

Лицо девушки омрачилось. – Ты любил ее?

В его откровенных мальчишеских глазах блеснула добродушная насмешка над ее серьезностью.

– Как видишь, я выжил, – сказал он.

Она нахмурилась.

– Ты меня очень разочаровываешь, – сказала она. – Ты совсем не романтичен, не так ли?

– Я все это приберегаю для своей картины.

Она со смехом протянула руку. Они пожали друг другу руки; он проводил ее до двери. Она сказала, – я бы хотела, чтобы у меня было имя, чтобы запомнить тебя. – И она посмотрела на него с искренним и дружеским восхищением его красивым ростом. – Не твое настоящее имя. Это было бы совсем не романтично, а, как видишь, я без ума от романтики. – Она вздохнула. – Наверное, потому, что я ее никогда не получаю. Не смейся надо мной. Ты не можешь понять моего пристрастия к сладкому, потому что с тобой это все равно что держать кондитерскую.

– Да, это правда, – сказал он, глядя на нее с новым, более личным дружелюбием и сочувствием.

– Итак, – сказала она с задумчивой улыбкой, – назови мне имя.

Он задумался. – Можешь звать меня Чанг. Это было мое прозвище в школе.

– Чанг, – сказала она. – Чанг. – Она одобрительно кивнула. – Мне это нравится.... Меня звали Рикс, прежде чем я выросла.

– Тогда … до свидания, Рикс. Спасибо за чудесный час.

– До свидания, Чанг, – сказала она с вымученной улыбкой и болью в глазах. – Спасибо за … огонь и шоколад … и … – Она заколебалась.

– Не забудь про печенье.

– О, да. И за печенье.

Когда она неохотно ушла, он закрыл дверь и, отойдя подальше от окна, наблюдал, как она грациозно спускается по склону холма. Когда она уже почти потеряла из виду маленький домик, она обернулась и посмотрела назад. Она не могла его видеть, так далеко он был, но она махнула рукой и улыбнулась точно так, как будто он был на виду, и махал ей.

У художника появляется модель

Озеро Ваучонг – это венец очарования всей дикой природы северного Нью-Джерси, хотя и богатой разнообразием водотоков, с которыми трудно сравниться в истинной красоте: одинокие горы, с величественной и благоговейной крутизной; участки каменистого запустения и мрачного, наполненного горечью болота, которые кажутся подходящей границей ада. На юго-западной оконечности озера в него впадают воды ручья через небольшой водопад. Весной, особенно ранней весной, когда на водопаде больше всего воды и когда листва самая свежая, самая зеленая, ранние утренние солнечные лучи превращают этот маленький уголок озера в своего рода эссенцию и воплощение прекрасного детства Природы.

На следующее утро, всего через одно после приключения в студии во время шторма, Роджер усердно рисовал вид этого водопада, его холст стоял на мольберте, перед которым стоял он. Он всегда стоял за своей работой. В поле его зрения попало каноэ, в котором стояла на коленях девушка и с искусной грацией орудовала веслом. Он мгновенно узнал ее.

– Привет! – Дружелюбно окликнул он после странно взволнованного момента замешательства и восстановления.

Она повернула голову и улыбнулась. Одним ловким прыжком она обогнула каноэ так, что оно вылетело на берег в нескольких футах от того места, где он стоял.

– Доброе утро, Чанг, – сказала она. —Ты скучала по мне вчера за чаем или, скорее, за шоколадом?

– Я тебя не ждал, – ответил он.

– Ты не пригласил меня.

– Это было невоспитанно, не так ли? Но нет, я забыл. Мы попрощались навсегда, не так ли? Что ж, безопаснее готовиться к худшему в таком неопределенном мире, как этот. Не слишком ли рано?

Она выглядела немного смущенной.

– Первые несколько дней после приезда в деревню я очень энергична, – объяснила она. – Кроме того, в последнее время я ужасно беспокойна.... Ты работаешь?

– Так и было.

– О, я тебе мешаю, – она сделала движение, чтобы оттолкнуться. Он уклончиво улыбнулся, но ничего не сказал. Она не скрывала своего недовольства обращением, к которому, по-видимому, не привыкла.

– Ты мог бы, по крайней мере, проявить вежливость и сказать "нет". Я бы не воспользовалась этим,—сказала она, упрекая его шутливо за грубость.

– Я кое о чем думал.... Ты нужна мне на картине. Но позирование – утомительная работа.

Она просияла.

– С удовольствием. Ты позволишь мне? Я так хочу быть тебе полезной. Сколько времени это займет?

– Недолго … то есть недолго в одно прекрасное утро, – извиняющимся тоном заверил он.

– Ты имеешь в виду – несколько дней с утра? – Сказала она, и в ее выразительных чертах смешались тоска и нерешительность.

– Я работаю медленно.

Чем больше он размышлял над этим вопросом, тем более необходимой она казалась для его картины. В нем проснулся эгоизм художника.

– Я уверен, что ты не будешь возражать, – сказал он, намеренно используя тон, который сделал бы отказ трудным, нелюбезным.

Странное напряженное выражение появилось в ее глазах, когда она задумалась.

– Я … я … не знаю, что сказать.

– Ты думаешь, я требую слишком высокую плату за свое гостеприимство?

– Нет—нет, в самом деле, – горячо запротестовала она. – Не могу сказать, о чем я думала.

Чем больше он обдумывал идею, которую навело на него ее появление в той грациозной позе в каноэ, тем больше это казалось вдохновением. Теперь он смотрел на нее только глазами художника. Она оперлась на весло, погрузившись в задумчивость; вид у нее был самодовольный, избалованный. Американская девушка исчезла с ее лица; солнечные лучи бросали золотой блеск на ее желтые волосы и нежную кожу. Он видел заманчивые возможности идеализировать ее лицо в центре и кульминации мечтательного романа, который он собирался сделать из своей первой американской картины. Его первоначальное желание избавиться от нее как от бесполезного, возможно, вызывающего беспокойство незваного гостя полностью исчезло. Он был полон решимости заполучить эту провиденциальную модель.

– Я не хочу быть неприятным, – сказал он, – но ты мне действительно нужна. Это было бы … услугой, – он улыбнулся,—искусству.

Она, казалось, не слышала. Наконец она сжала губы и вызывающе посмотрела на него – странный взгляд, который почему-то на мгновение встревожил его.

– Куда ты хочешь, чтобы я себя поместила? – Спросила она, садясь в каноэ.

Они провели полчаса, пробуя различные позы, прежде чем он получил именно то, что хотел. Его безличный способ обращения с ней, его откровенные комментарии, некоторые из которых были лестными, другие наоборот, очень забавляли ее. Но он так же не осознавал ее веселья, как и ее личности или своей собственной. Она повиновалась ему без возражений, терпеливо выдерживала позу, которую он просил,– выдерживала целых пятнадцать минут. У него был способ, способ человека, который знает, что он делает, который внушал ей уважение и заставлял ее чувствовать, что она чего-то стоит.

– Прекрасно, – сказал он наконец. – Ты, должно быть, устала.

– Я еще немного выдержу, – заверила она его.

– Ни секунды. На сегодня достаточно. И я не хочу тебя отпугнуть. Я не должен искушать тебя бросить меня в беде, исчезнуть и никогда больше не появляться.

– Я обещала, – сказала она. – Я сдержу свое слово. Кроме того, она покраснела, глаза ее заблестели, улыбка была веселой, но смущенной, я делаю это не просто так.

– Мы еще не говорили о делах, не так ли? – Спросил он, ничуть не смутившись. – Ты можешь получить все, что захочешь, в разумных пределах.

Она рассмеялась.

– Мне нужно больше, чем деньги. Мне нужно твое драгоценное время. В обмен на мои услуги в качестве модели ты должен развлекать меня. Мне одиноко и скучно, и полно вещей, которые я хочу забыть.

– Сколько веселья за позу? – Спросил он.

– О, я не буду жесткой. Скажем – час.

– Сделка закрыта.

Она причалила к берегу, села на бревно неподалеку от него и отдыхала, пока он заполнял свои записи. Через несколько минут он взглянул на нее, хотел что-то сказать, но вместо этого удовлетворенно хмыкнул и принялся рисовать ее лицо, потому что мысли, позолотившие ее грезы, придали ее чертам именно то выражение возвышенной, неземной тоски, которое он хотел вложить в лицо на своей картине. Он лихорадочно работал, надеясь, что она не сдвинется с места и не развеет заклинание, пока он не получит то, что ему нужно.

Ссора между двумя малиновками из-за никчемной веточки, которую никто из них не хотел, испугала ее, согнал духовный взгляд с ее лица.

– Но я уловил, – сказал он. – Спасибо.

Она вопросительно посмотрела на него.

– Второй раз ты позировала гораздо лучше, потому что ты этого не осознавала.

Его внезапная тревога выдала глубоко скромного человека, обеспокоенного достоинствами своей незавершенной работы.

– Пока нет, – решительно ответил он. – Подожди, пока будет на что посмотреть.

– Очень хорошо, – согласилась она.

Какая-то нотка в ее голосе заставила его рассмеяться. – Тебя нисколько не волнует картина, не так ли?

– Да, волнует, – запротестовала она. Но попытка скрыть, что он докопался до истины, была далека от успеха. Она и сама это поняла. – Меня волнует только плата, – призналась она.

– Мы можем говорить, пока я работаю.

Она запротестовала.

– Нет, это нечестно. Я уделила тебе все свое внимание. Ты должен заплатить таким же образом. Ты должен сделать все возможное, чтобы развлечь меня. – Иди сюда и сядь на это бревно.

Он повиновался.

– Ты заслуживаешь лучшей оплаты, – сказал он. – У меня никогда не было профессиональной модели, которая вела бы себя так хорошо.

– Знаешь, я никогда в жизни не делала ничего так послушно, – заявила она. – Я сама себя не понимаю.

За веселым взглядом, который она бросила на него, скрывалась серьезность.

– Я немного боюсь тебя. Я почти верю, что ты меня гипнотизируешь. Ты, кажется, усыпляешь мое обычное, повседневное "я" и будишь того, кто обычно спит, того, кого я знала до … до недавнего времени, своего рода беспокойный призрак, который время от времени преследует меня.

Он, думая о своей картине, лишь наполовину обращал на нее внимание.

– Но ты выйдешь замуж за человека с деньгами, все в порядке, – рассеянно сказал он.

Она вздрогнула.

– Как ты узнал? – Спросила она. – Ты выяснил, кто я?

– Разумеется. Ты Рикс, модель для Чанга.... Нет, я пошутил. Я знаю только то, что ты сказала мне вчера или, скорее, то, о чем ты позволила мне догадаться.

– И ты одобряешь мой такой брак?

– Я вряд ли был бы виновен в дерзости одобрения или неодобрения.

– Откровенность не была бы дерзостью между нами. По крайней мере, я так к этому отношусь. Ты действительно одобряешь … брак по … по другим причинам, кроме любви?

– От всего сердца.

Долгое молчание. Затем она с усилием добавила.

– Когда я вернулась домой позавчера вечером, все, что там произошло, казалось нереальным, абсолютно нереальным, как сон.

– Даже печенье и шоколад?

– Даже ты, – ответила она.

Ее тон заставил его рассеянное внимание сконцентрироваться, заставил быстро взглянуть на нее.

Она улыбнулась.

– Не волнуйся, – сказала она. – Нет ни малейшей причины.

– Уверена? – Шутливо осведомился он. – Видишь ли, я не привык к молодым девушкам-американкам. Ты говоришь так свободно. Если бы я не был американцем, я бы неправильно понял.

– Какое это имеет значение, если ты так и сделаешь? – Возразила она.

– Конечно, это не имеет никакого значения, – признался он. – Продолжай.

– Если бы мое знакомство с тобой таким образом не казалось бы таким нереальным, не частью моей жизни, я бы не осмелился прийти. Так вот, не пойми меня неправильно. Это не значит, что я влюбляюсь в тебя, по крайней мере, я так не думаю, – добавила она мечтательно, – нет, я так не думаю.

– Удручающе, – сказал он с неловкой попыткой пошутить.

Ему не нравились эти откровенные черты его модели, эти тревожные уклонения от темы, которую он не хотел обсуждать или рассматривать ни с одной женщиной. Это было интересно, освежающе интересно, этот неслыханный, прямой способ решения вопроса, неизменно игнорируемого незамужней девушкой, достигшей брачного возраста, то есть, насколько он знал, его игнорировали, но, возможно, в Америке, выросшей во время его отсутствия, да, эта интересная дерзость была тревожной.

– Нет, я все тщательно обдумала, Чанг, – продолжала она. – Я не боюсь влюбиться в тебя. Просто то, что ты есть, то, за что ты делаешь, взывает к моему другому " я "—тому "я", которое я скоро заверну в саван и уложу в могилу —навсегда.... Приезд сюда для меня – своего рода развлечение. Но я не потеряю контроль над собой.

Она утвердительно кивнула, и в ее глазах мелькнула проницательная искорка.

– Я тебя поддержу, – сказал он. – Так что тебе не о чем беспокоиться. Влюбляться – это совершенно не по моей части.

Он видел, что она верит в это не больше, чем любая другая женщина. Ибо, хотя он мало что знал о женщинах – о реалиях, касающихся женщин, о тонкостях женщин, – он не преминул узнать, что каждая молодая или моложавая женщина считает себя экспертом в том, как заставить мужчин любить, как некий победитель всякий раз, когда она хочет приложить усилия, чтобы победить.

– У тебя своя дорога, у меня – своя, – продолжал он. – У них нет ничего общего. Так что нам не нужно тратить время на беспокойство о невозможном.

– Это правда, – воскликнула она с энтузиазмом.

Он сменил тему на более безопасные вещи, ведя себя так, как будто весь вопрос их отношений был решен. Но на самом деле он был глубоко встревожен. Если бы замысел его картины не захватил его так крепко (захват, который заставляет художника, перед лицом любого долга перед последствиями, какими бы тяжелыми они ни были), он бы ухитрился избавиться от нее в тот день раз и навсегда. Он пережил слишком много приключений, чтобы не знать об опасностях, подстерегающих весной в лесу молодого человека и молодую женщину, которым некому помешать. Ему не нравился собственный интерес к ней; его мало успокоили ее объяснения относительно ее интереса к нему, хотя он сказал себе, что должен быть осторожен, чтобы не судить американских девушек по иностранным стандартам. Но картина должна быть закончена, и она была незаменима.

Ясная погода держалась несколько дней. Каждое утро художник и модель встречались возле водопада и работали и разговаривали попеременно до обеда. Она приходила все раньше и раньше, пока не пробило шесть, когда ее каноэ выскочило из-за поворота, который превращал этот конец озера в небольшую бухту. Он всегда был там раньше нее.

– Ты проводишь здесь ночь? – Спросила она.

– Что ж, для меня это уже поздно, – ответил он. – Я завтракаю до восхода солнца и поднимаюсь в студию, чтобы поработать час, прежде чем спуститься сюда. Видишь ли, свет—солнечный свет—для меня очень важен. Поэтому я ложусь спать с цыплятами.

– Ты не живешь в студии?

Потом она покраснела и поспешно закричала, – нет, не отвечай. Я забыла.

По ее предложению они были осторожны, чтобы не проговориться о вещах, которые могли бы выдать их личность во внешнем мире. Это стало для них фетишем, как будто раскрытие разрушит очарование и положит конец их дружбе.

– У меня никогда в жизни не было ничего похожего на роман, – сказала она. – Наверное, я кажусь тебе очень глупой, но я хочу сделать все, что в моих силах. Ты ведь будешь потакать мне, правда?

И он согласился с высокомерной улыбкой на ее глупость, улыбкой далеко не такой искренней, как ему казалось, потому что, как и все мужчины его круга, он все еще был мальчиком и будет им всю свою жизнь.

Хотя она приходила раньше, она задерживалась подольше. Наступал полдень, прежде чем она медленно отплывала в своем изящном каноэ с высокими изогнутыми концами. Его беспокойство по поводу того, что творилось у нее в голове, прекратилось с ее вторым визитом, потому что она больше не заговаривала о личных вещах и обращалась с ним очаровательно, по-товарищески, что успокоило бы подозрения большего эгоиста, чем он. Она заставляла его вести большую часть разговоров о живописи и скульптуре, о книгах и пьесах, о мужчинах, которых он знал в Париже, о его любопытных или забавных впечатлениях в отдаленных частях Европы. Было лестно иметь такую красивую слушательницу, такую неутомимую, такую заинтересованную; ее многочисленные вопросы, изменения в ее выразительном лице, тонкое чувство сочувствия, которое она излучала, – все это убедительно доказывало ее желание слушать, ее восторг от того, что она слышала.

Через много дней—не так уж и много,—когда их дружба достигла стадии близости, она начала пытаться разговорить его на тему женщин. Поначалу она делала это ловко. Во время умелого перекрестного допроса задавались вопросы, кажущиесь наиболее тривиальными, в тоне, кажущемся наиболее небрежным, с глазами, кажущимися самой невинностью. Но она напрасно расставляла свои ловушки. О любовных похождениях других мужчин он говорил, проявляя даже больше, чем необходимо, осторожности, чтобы избежать вещей, которые молодая девушка не должна была знать или понимать. О своих собственных любовных похождениях он ничего не говорил – ни слова, ни даже намека на то, что романтика когда-либо радовала его юность. Этот случайный намек на таинственную сирийку был его первой и последней неосторожностью, если что-то столь неопределенное можно было назвать неосторожностью. Поэтому она отказалась от тактики коварства и откровенно напала на него.

– Ты, безусловно, заслуживаешь доверия, – сказала она. – У тебя замечательное чувство чести.

– В чем дело? – Спросил он, не зная хода ее мыслей.

– Женщины, – объяснила она.

– О, женщины, – повторил он. – Пришло время снова приступить к работе.

– Не раньше чем через двадцать минут. Ты заставил меня работать сверхурочно десять минут, и согласись, что я должна получить двойную плату за сверхурочную работу.

Он снова сел, немного рассерженный.

– Как я уже говорила, – продолжала она, – ты никогда не рассказываешь о себе и женщинах, за исключением сирийской девушки. Ты был ужасно влюблен в нее?

– Это было так давно. Я не помню.

– Я уверена, что она была без ума от тебя, и что ты устал от нее и разбил ей сердце.

Он рассмеялся. – Она замужем за моим другом и весит целую тонну. У них магазин ковров, и они обманывают богатых американцев! Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, как двое мужчин в Париже купили ковер за одиннадцать тысяч франков и продали его американцу за…

– Почему ты всегда уворачиваешься? Ты действительно ненавидишь женщин?

– Не я. Как раз наоборот.

– И ты был влюблен?

– Да, был.

Ее улыбка продолжала храбро красоваться на лице, но тон был не совсем таким, как когда она сказала “Действительно влюблен?”

– Безумно. Много раз.

– Я не это имела в виду. Я имею в виду один единственный раз. Я почему-то чувствую, что в твоей жизни была великая любовь, любовь, которая опечалила тебя, заставила тебя вычеркнуть женщин из своей жизни.

Он откровенно смеялся над ней.

– Какой ты романтик! – Воскликнул он. – Совершенно очевидно, что у тебя нет никакого опыта. Если бы он был, то ты бы знала, что это совсем не путь любви. Любой, кто может пройти его один раз, сможет пройти его любое количество раз. Это болезнь, говорю тебе. Ты хочешь влюбиться, и ты продолжаешь это делать, беря того, кто окажется удобным.

Это, казалось, удовлетворило ее.

– Я вижу, ты никогда не был влюблен, – сказала она. – У тебя просто был опыт. Мне это нравится. Я ненавижу человека, у которого нет опыта. Не то, чтобы я когда-либо думала, что ты не … Нет, в самом деле. В первые пять минут нашего знакомства я сказал себе: "Вот человек, который прошел путь". Я поняла это по тому, как ты держался.

– Уловила! – Крикнул он.

– Вот так … завладел—заставил меня полюбить тебя … заинтересовал.

Он выглядел неловко … взглянул на часы.

– О, с тобой столько всего случилось. А со мной никогда ничего не случалось, ничего, кроме этого, – вздохнула она.

– Но это! – Засмеялся он. – Разве ты не считаешь, что это приключение быть тайной моделью художника? Подумай, как ужаснулось бы твое чопорное, порядочное, благочестивое окружение, если бы узнало!

– Как ты думаешь, из какого сословия я родом? – Спросила она, вопросительно глядя на него.

– Это табу, – ответил он. – Я никогда не размышлял об этом. Когда твое каноэ огибает вон тот изгиб, я никогда не следую за ним. Ты начинаешься и заканчиваешься на повороте.

– Не понимаю, как ты можешь не интересоваться, – задумчиво произнесла она. – Я очень много думаю о тебе. Не то чтобы я хотела что-то знать. Я бы предпочла удивляться, воображать это, как мне заблагорассудится. Каждый день по-разному. Видишь ли, мне не о чем думать – немного интересного. Честно говоря, ты совсем не интересуешься мной?

– Я всегда так относился к своим друзьям, – ответил он и искренне объяснил, – они интересуют меня только такими, какими кажутся мне. Почему я должен беспокоиться о том, что они значат для других людей—людей, которых я не знаю и не хочу знать?

– Разве это не странно? – Задумчиво произнесла она. – Ты действительно так думаешь? – Она покраснела и поспешно добавила, – конечно, я знаю, что ты имеешь в виду. Ты не должен обижаться на мои слова. Видишь ли, люди, которых я знаю, совершенно другие. Вот почему я чувствую, что все это – нереально – сон.... Ты действительно не заботишься о богатстве и социальном положении и обо всем этом? Ни капельки?

– А с чего бы мне? – Равнодушно спросил он. – Это не в моей игре, а человека волнует только то, что в его игре.

– Та, другая игра … Она кажется тебе очень плохой, не так ли?

Он пожал плечами.

– Да, я знаю, что это так. Мне так кажется, когда я … здесь … и даже когда меня здесь нет.

– Зачем беспокоиться о таких вещах? – Сказал он тоном, который указывает на полное отсутствие интереса.

После паузы она сказала:

– Ты можешь не поверить, но я ужасный сноб—там, снаружи.

– Но не здесь. Здесь не из-за чего быть снобом, слава Богу!

– Да, я настолько отличаюсь от других, насколько это возможно, – продолжала она. – Есть люди, которых я ненавижу, но с которыми я мила из-за того, что они занимают социальное положение. Я, как и все остальные девушки, без ума от социального положения и люблю пренебрежительно относиться к людям.

– Не рассказывай мне об этом, – мягко перебил он, но выражение его прямых, честных глаз заставило ее покраснеть и опустить голову. – Мне жаль, что ты становишься такой, когда тобой завладевает черный маг, который правит за изгибом. Но то, что он делает с тобой, не меняет того, что белая магия делает с тобой здесь.

Ее глаза, все ее лицо загорелись.

– Белая магия, – тихо повторила она. После короткого раздумья она вернулась к этой теме и продолжила, – я сказала тебе, потому что мне … мне стыдно обманывать тебя.... Интересно, действительно ли ты такой большой и честный, каким кажешься? Там никого нет. Они подлые и мелочные! Когда видишь насквозь, кем они притворяются, притворяются даже перед самими собой. Я такой же большой мошенник, как и все остальные. И я часто убеждаю себя, что я милая и хорошая и … Если бы я только могла … – Тут она замолчала, оставив свое желание невысказанным, но легко вообразимым.

– Чтобы не обращать внимания на мелочи, нужно заполнить свой разум большими вещами, – сказал он. – Но ты не виновата в том, что ты такая, какой тебя вынуждает быть твое окружение.

– Как ты думаешь, я могла бы быть другой? – Спросила она, затаив дыхание, ожидая его ответа.

– Я не думал об этом, – был его удручающий ответ. – Навскидку я бы сказал, что нет. Ты в том возрасте, когда почти все немного думают. Но это скоро прекратится, и ты станешь тем, кем тебя лепили с младенчества.

– Я знаю, что многого не стою, – смиренно сказала она. – Там, под черной магией, я тщеславна и горда. Но здесь я чувствую, что я просто ничто.

– Ты превосходная модель, – сказал он утешающе. – Действительно превосходная.

– Пожалуйста, не издевайся надо мной. Честно говоря, тебе не кажется, что я банальна?

Он одарил ее своей прекрасной, нежной улыбкой, особенно прекрасной, исходящей от такого крупного, мужественного мужчины. И он сказал, – ничто из того, на что светит солнце, не является банальным.

У нее развилось сильное любопытство к общим аспектам его дел: к его надеждам и страхам на будущее. Ее попытки разговорить его на эти темы забавляли его. Его откровенное признание в том, что он неизвестен в Америке, сбило ее с толку; ей и в голову не приходило, что его могут знать за границей. – – И ты проработал там много лет? – Спросила она.

– Всю свою жизнь.

Она смотрела на него с нежным сочувствием. – Тебя не обескураживает, что тебя не узнают? – Спросила она.

– Ни капельки, – заявил он со всей искренностью. – Все стоящее требует времени. В любом случае, мне все равно. Моя жизнь в безопасности. Видишь ли, я довольно богат.

Ее глаза широко раскрылись.

– Богат! – Воскликнула она. – В самом деле? Я думала … – Тут она замолчала, покраснев.

– О, да. У меня сорок тысяч, не говоря уже о моей земле.

– Сорок тысяч в год! Это очень хорошо. – И по ее лицу было видно, что ее мозг занят и чем он занят.

Он громко рассмеялся. – Сорок тысяч в год! – Воскликнул он. – Нет, две тысячи в год.

Ее огорчение было жалким.

– О! – Уныло воскликнула она. – Мне казалось, ты сказал, что богат.

– Так и есть. Потому что, когда я думаю о том, как я жил на меньше чем две тысячи франков в год, я чувствую себя Ротшильдом. – Он постарался сохранить серьезное выражение лица и серьезный тон, когда добавил, – почему у тебя такой несчастный вид?

– Ничего. Только … Ты меня так потряс! На минуту мне показалось, что ты … ты другой.

Он воспользовался ее скорбной рассеянностью, чтобы вернуться к своей работе. Она была так поглощена, что не заметила, как он “обманывал” ее, хотя все его другие попытки сделать это были быстро обнаружены и пресечены. Время от времени он поглядывал на нее и недоумевал, почему она так мрачна. Наконец он решил прервать ее. В его глазах появилось озорное выражение. Он сказал, – ты подумывала о том, чтобы уйти от этого другого богатого человека?

Ее охватило смущение. Затем она встретила его смеющиеся глаза с храброй попыткой насмешки. – Ну … я лучше выйду замуж за богатого человека, который мне нравится, чем за того, кто мне не нравится.

– Естественно. Но забудь обо мне, пожалуйста. Не забывай, я не кандидат. – Он был рад возможности напомнить ей о своих взглядах на брак.

– Не бойся, – сказала она, выдавив из себя смешок и кокетливо презрительный взгляд. – Мы в равной безопасности друг от друга.

На восьмое утро на рассвете начал моросить дождь, и к тому времени, когда художник и модель должны были быть на работе, шел сильный холодный ливень. Тем не менее, Чанг в своей непромокаемой одежде спустился на берег озера. Ему нужно было прогуляться. Он всегда гулял, независимо от погоды; почему бы не в этом направлении? Когда он приблизился к водопаду, он был поражен, увидев, что каноэ выброшено на берег в обычном месте. И там, съежившись под деревом, такая же скорбная, как дрожащие птицы, стояла Рикс. Он поколебался и тихо пошел обратно тем же путем, каким пришел.

– Нет, – сказал он себе, – она может меня заметить. Тогда она обидится, и что станет с моей картиной?

Поэтому он повернулся, повинуясь этим советам спокойного и непредвзятого здравого смысла.

– Что ты здесь делаешь? – Спросил он с дружеской суровостью, подходя ближе. – Ты простудишься насмерть.

При звуке его голоса ее поникшее тело восторженно выпрямилось. При виде его, выглядевшего еще более потрясающе, чем когда-либо, в большом непромокаемом плаще, она улыбнулась, как солнечный луч.

– Ты ужасно опоздал! – Упрекнула она.

– Поздно! Сегодня мы не можем работать.

– Ты не говорил мне не приходить, если пойдет дождь, – сказала она с убедительным видом невинности. —И … Я не хотела потерять зарплату за день.

Он все еще хмурился.

– Я был очень близок к тому, чтобы вообще не прийти, – сказал он. – Это была простая случайность, что я пошел в этом направлении.

– Но … ты это сделал, – лукаво сказала она.

– Почему бы и нет? – Был его тщательно небрежный ответ. – Я гуляю, идет дождь или светит солнце.

– Я тоже не возражаю против дождя, когда готова к нему, – весело сказала она. – Ты не представляешь, как увлекательно плавать на каноэ под дождем.

Но это его не убедило. Он стоял, мрачно глядя на озеро, как будто видел грозных врагов, приближающихся под покровом густого синего тумана. – Мне нужно идти через несколько минут, – сказал он почти отрывисто. – Я договорился о поездке в город, так как сегодня не могу работать.

– Чтобы продать картину?

– У меня их нет. Тех, что были сделаны за границей, еще нет. В любом случае, я собираюсь показывать только американские работы.

Долгая пауза—неловкая пауза. Затем она сказала в своей бесхитростной, безличной манере, – я думаю, что жена была бы очень полезна художнику.

–Ты имеешь в виду, в качестве подручного? – Яростно перебил он. – Ни один настоящий художник не опустился бы до чего-то столь унизительного для его искусства и для него самого.

– И все же ты рассказывал мне о всевозможных странных схемах, которые ты придумал, чтобы заманить покупателей, – сказала она.

– Художник, который женится, – дурак, и даже хуже, – кисло сказал он. – Если он счастлив в браке, его воображение подавлено до смерти. Если он несчастлив в браке, его зарежут насмерть.

Она слушала сладко и терпеливо. – Сегодня я думаю о свадьбе, – сказала она доверительно и по-детски невинно.

– Это обычно волнует молодых девушек, – сказал он, большой и хмурый.

– Но мои … мои дела близки к кризису, – продолжала она. – И одна из причин, по которой я прошла сквозь дождь, заключалась в том, что мне нужен был твой совет.

Он встряхнул своим большим телом, отчего вода полетела, как от шерсти большой лохматой собаки, после купания.

– Я не даю советов, – сказал он нелюбезно. – Когда вы даете совет, вы берете на себя ответственность за последствия. Кроме того, я недостаточно знаю о тебе, чтобы судить.

Ее взгляд, устремленный на него, был сущностью неявного доверия. —Ты знаешь обо мне больше, чем кто-либо в мире, больше, чем я сама.

Он коротко рассмеялся. – Я ничего о тебе не знаю. Девушки не по моей части.

Ее хорошенькое личико, еще более красивое из-за окружавшей его унылости, теперь приняло выражение оскорбленных чувств. – В чем дело, Чанг? – Мягко спросила она. – Ты сегодня не слишком дружелюбен.

Его лицо не могло не смягчиться перед этим сладким призывом. Он сказал более добрым тоном, – я думаю, тебе следует вернуться домой. Я уверен, что ты простудишься.

Она, казалось, испытала огромное облегчение. – О, так вот почему ты сердишься, не так ли? – Весело спросила она. – Не беспокойся обо мне, Чанг. Мне так сухо и уютно, как только может быть. А теперь будь добр ко мне. Я не представляю, как выйду замуж за Пита, то есть за этого человека. Он славный парень … симпатичный … у него есть все, что я хочу … но … О боги! Он такой мерзавец!

– В чем дело?

– Есть много мужчин и много женщин—гнилушек— людей, которые … ну, вы всегда знаете, что они собираются сделать, прежде чем они это сделают, и что они собираются сказать, прежде чем они это скажут.

– Это звучит как хороший материал для брака. Знаешь, тебе не нужны сюрпризы в супружеской жизни.

– Чанг, как я смогу пережить это? – Уныло воскликнула она.

– Ты говоришь, что он хорош и богат.

– Он действительно очень хорош собой, – продолжала Рикс, наблюдая за ним краем глаза. – И он прекрасно одевается—у него все в порядке. Против него нет ничего, кроме … —И тут она запнулась, как будто не была уверена, есть ли в конце концов возражения против этого человека.

– Кроме … чего? – Спросил он, раздраженный долгой паузой в самом волнующем месте рассказа.

Она втайне радовалась успеху своей уловки. Но она жалобно сказала, – о, тебе это неинтересно. Ты меня не слушаешь.

– Я уверен, что ты ужасно простудилась. Из-за всех этих абсурдных, глупых представлений.

– А теперь не читай мне лекций о здоровье. Я просто не могу этого вынести. Я уже собиралась сказать, когда ты прервал меня.

– Я не прерывал тебя, – запротестовал он.

– Невнимание мешает, – сказала она. – Во всяком случае, сейчас ты меня перебиваешь. Единственное, что я хочу сказать против него, – это то, что я его не люблю.

Это, казалось, развеселило большого, темноволосого молодого человека. С некоторой веселостью он ответил, – но скоро ты это сделаешь. Ты хорошо воспитана, не так ли? Что ж, это означает, что ты—просто девушка—готова быть такой, какой тебя выберет твой муж.

– Это верно для большинства девушек, Чанг,—он вздрагивал каждый раз, когда она называла его этим именем, – но это не относится ко мне, по крайней мере, больше не относится. Ты вложил в мою голову самые разные идеи.

Он испуганно отшатнулся перед ее обвиняющим, укоризненным лицом, таким печальным, таким серьезным.

– Я? Вложил идеи в твою голову? Да ведь ты жужжала и кипела от них, когда я увидел тебя в первый раз.

– Но они ничего не значили, пока ты…

– Это похоже на женщину! – Возмущенно воскликнул он. – Пытаются переложить ответственность на кого-то другого.

– Но ты имеешь на меня огромное влияние.

– Чушь! Я когда-нибудь пытался повлиять на тебя?

– Я не знаю, как ты его получил, – была ее сводящая с ума женская уклончивость.

Он что-то вроде фыркнул.

– В следующий раз ты обвинишь меня в том, что я советую тебе не выходить замуж за этого богатого человека, с которым ты помолвлена.

– Не совсем помолвлена, – поправила она. – Он хочет, чтобы я была. И, – продолжала она с кротким упрямством, – ты не возражал против этого.

– А теперь, Рикс, – почти закричал он, указывая на нее пальцем, – остановись прямо здесь!

– Пожалуйста, Чанг, уйди с дождя. И не говори так громко, это заставляет меня нервничать. Я и так почти в истерике.

Он в ужасе посмотрел на нее. Все, что требовалось, чтобы полностью расстроить его, – это чтобы у нее случилась истерика. Он придвинулся к ней поближе и продолжил успокаивающим, убедительным тоном, – я советовал тебе выйти за него замуж.

– И такие разговоры были недостойны тебя, – сказала она, как укоряющий ангел. – На самом деле ты не это имел в виду. Ты же знаешь, что сам не опустился бы до такого.

На его откровенном лице было совершенно дикое выражение, так взволнован и смущен он был ее быстрыми поворотами и увертками, так встревожен, когда почувствовал приближение ужасной опасности.

– Мы говорим не обо мне. Мы говорим о тебе и твоих делах, или, скорее, ты говоришь о них. Не впутывай меня в это.

– Но как я могу? – Мягко возразила она, с восхищением глядя на него. – Ты стал очень значимым в моей жизни. Если бы я знала тебя раньше, я была бы совсем другим человеком. Даже сейчас я чувствую, что со мной происходят большие перемены.

– Ты простудилась, – перебил он, отчаянно пытаясь пошутить и отвлечь ее. – Ты должна ехать прямо домой.

– Чанг, – сказала она, положив руку ему на плечо, – если бы ты был богатым, а не бедным, ты бы так со мной разговаривал?

– А теперь, Рикс, прекрати эту чушь.

– Не надо, Чанг, – взмолилась она. – Ты не хуже меня понимаешь, что мы совершили ужасную ошибку.

Он не решился ответить.

– Ты понял это, как только увидел меня сегодня утром, не так ли? – Продолжала она. – Да, я видела это в твоих глазах. Я почувствовала это в твоих глазах.

Он вдруг схватил ее за плечи, пытливо заглянул в глаза. – Это совсем на тебя не похоже, Рикс. Что ты задумала?

Она просто смотрела на него— взгляд, который ему было трудно выдержать, и все же он не мог отвести зачарованных глаз.

– Ты пытаешься меня обмануть. Почему? – Спросил он.

– Потому что мы любим друг друга, Чанг, – сказала она просто и ласково, как ребенок.

Он мягко рассмеялся. – Какой ты романтик! К счастью, я мужчина. Я не воспользуюсь ребенком.

– Мне двадцать два.

– И ничего не знаешь о мире, как младенец, – заявил он, как дедушка внуку.

– Я знаю, чего хочу, когда вижу это, так же хорошо, как и ты, Чанг, – твердо ответила она. —Лучше … потому что ты заставляешь меня говорить обо всем … что не по—джентльменски с твоей стороны.

Ее глаза наполнились слезами … и они выглядели очень мило … как залитые росой фиалки. – Если бы ты не сдерживался просто потому, что беден, я бы так легко тебя не простила.

Он убрал руки с ее плеч и резко отвернулся. Он подошел к краю озера и стал спорить сам с собой. Когда он вернулся к ней, он был безмятежен, хотя и серьезен. При виде выражения его лица, которого она с нетерпением ждала, она вздрогнула.

– Рикс, – сказал он, и вся искренность и простота его натуры были в его глазах и голосе, – тебе повезло, что я немного пожил, иначе мы могли бы втянуть друг друга в ужасную неразбериху. Ты думаешь, что влюбилась, не так ли?

– Я знаю это, Чанг, – бесстрашно ответила она.

– Ну, я знаю, что ты не влюбилась в меня. Ты просто влюбилась в любовь. Твое воображение было потрясено этим маленьким приключением, которое кажется тебе таким романтичным. И настанет день, когда ты поблагодаришь меня за то, что у меня хватило ума понять тебя и понять, что моя сильная симпатия к тебе тоже не любовь.

– Это то, что я называю любовью, – сказала она, устремив на него серьезный, задумчивый взгляд. – Разве ты не скучаешь по мне и не думаешь обо мне все время, когда мы не вместе, так же, как я? Разве ты не приходишь все раньше и раньше, так же, как я? Разве ты не боролся сегодня против того, чтобы идти под дождем, как и я? Разве ты не боялся, что будешь разочарован, как и я? И разве ты не должен был просто прийти…

Внезапно он вышел из себя. – Это слишком раздражает! – Воскликнул он. – Я поступил неправильно, позволив тебе прийти сюда. Я был достаточно невинен в этом…

– Ты не смог бы удержать меня, – перебила она с каким-то детским ликованием. – Вред был нанесен в первый же день-из-за шоколада. Не так ли, Чанг? Честно говоря, не так ли?

– Ты милая маленькая девочка, но…

– Если бы ты знал, как я боролась в тот вечер и ночь, и весь следующий день и ночь, и как рано я отправилась на поиски тебя. Неужели ты не начал охотиться за мной?

– Нет, – сказал он скорее резко, чем убедительно.

– Тогда о чем ты думал в то первое утро у водопада?

Он виновато покраснел. Действительно, Чанг был очень плох во всех видах обмана, за исключением, возможно, самообмана.

– Я наблюдала за тобой полчаса. Ты рисовал лицо, Чанг, вместо водопада. Чье это было лицо?

– Твое, – признался он, как будто это не имело никакого значения. С улыбкой терпеливой снисходительности он продолжал, – о, если бы у тебя был опыт! Но у тебя его нет. Вот почему ты так себя ведешь. А теперь послушай меня, дитя мое.

– Мне больше нравится Рикс, – вмешалась она.

– Неважно, – сказал он, нетерпеливо отмахиваясь. – Я не люблю тебя. Я не женюсь на тебе. И ты должна перестать делать мне предложение. Я никогда не слышал о таком тщеславии! Что подумают о тебе люди?

– Ты научил меня не обращать внимания на то, что думают люди. Ты сказал, что презираешь…

– Что бы я ни говорил! Что ты о себе будешь думать? Что я буду думать о тебе?

– Что я люблю тебя, – ласково сказала она.

Он безнадежно посмотрел на нее и в отчаянии развел руками. – Ребенок, просто ребенок. Иди домой и повзрослей! – Крикнул он и быстро зашагал прочь, громко хлопая подолами своего длинного плаща и громко шурша потревоженными зарослями дикой природы.

Урок в женщине

На следующий день, ближе к четырем, Уэйд услышал в студии стук в дверь. Он узнал его так быстро, что можно было почти заподозрить, что он ожидал его или, может быть, надеялся на него, что было бы более точной формулировкой? Вместо ответа он на цыпочках прошел по полу, навалился всем весом на дверь, так как там не было ни засова, ни вообще какого-либо крепления, кроме неиспользуемого наружного засова и висячего замка. Если это нападение должно быть отражено, он должен полностью полагаться на свои собственные силы без посторонней помощи. Он не удовлетворился силой своего веса; он напрягся и толкнул.

Стук повторился прямо между лопатками, между которыми была всего лишь дюймовая планка.

Как будто ее красивые костяшки пальцев постукивали его по спине, по спинному мозгу, который, как всем известно, немедленно излучает ощущения во все части даже такого огромного тела, как у Чанга. Он побледнел, потом нелепо по-мальчишески покраснел. Он пробормотал что-то вроде “чертов дурак” – и это, несомненно, было адресовано ему самому.

Стук раздался в третий раз, быстро. Торжествующий стук, как бы говорящий: “Так ты там, не так ли? Ну, сдавайся немедленно!”

Он удивился, как она узнала, потому что он, конечно, не издал ни звука, который она могла бы услышать. С четвертым и самым энергичным стуком он открыл секрет. Он заметил, что его тело, прижатое к двери, заставило стук звучать по-другому. Он поспешно отстранился, уперся руками в дверь высоко над тем местом, куда она, всего лишь человек среднего роста, и притом среднего роста женщины, могла дотянуться. Когда она постучала снова, он почувствовал себя нелепо. Ибо звук, снова глухой, должен был показать ей, что внутри действительно произошло какое—то изменение условий, без сомнения доказывающее присутствие какого-то разумного или, по крайней мере, использующего мозг, существа.

Его плохое мнение о себе и страх перед ее проницательностью были немедленно оправданы.

– Это всего лишь я, – крикнула она. – Значит, ты можешь открыть.

Какая наглость! Как будто ему не терпелось увидеть ее, как будто он тут же откроет для нее! Да она просто бесстыдна, эта милая, невинная молодая девушка. Нет, это было несправедливо. Только потому, что она была невинна, она совершала эти диковинные, возмутительные вещи. И все же, как могла девушка двадцати двух лет, чрезвычайно умная, как она могла не знать, что было прилично и скромно для молодой женщины, имеющей дело с холостяком? Как могла она отважиться, нет, не просто отважиться, а смело взяться за эту тему, на которую девушка никогда не должна даже намекать, пока мужчина не вынудит ее к этому?

– Не понимаю, – пробормотал он. – Она какая-то странная смесь мастерства и невинности. И где начинается одно и заканчивается другое, я буду счастлив, если узнаю. В этом есть какая-то тайна. У нее есть какое-то представление, какое-то ложное представление или что-то еще-Бог знает что. Все, что я знаю, это то, что она должна прекратить преследовать меня, и она не должна входить.

Как будто услышав эти сердитые, но осторожные нотки, она сказала, – ну, Чанг, не будь глупым. Я знаю, что ты стоишь по другую сторону двери. Я поняла это по тому, как звучали стуки. Кроме того, я только что заглянула в щель внизу и увидела твои большие ноги.

Тогда он действительно почувствовал себя ослом! Пойманный, держась за дверь, как десятилетний мальчик, он, большой, огромный, взрослый мужчина, не меньше тридцати двух лет! Тем не менее, из двух абсурдных путей, открытых ему – впустить ее и продолжать преграждать ей путь, – менее абсурдным было последнее. Встретиться с ней лицом к лицу с красным и застенчивым лицом, встретиться с ее насмешливой улыбкой – об этом не стоило и думать.

– Не бойся, Чанг, – усмехнулась она. – Со мной нет священника.

– Беги домой, глупое дитя, – крикнул он. – Я занят, и мне нельзя мешать.

– Я должна увидеть тебя … хотя бы на минутку, – взмолилась она, – такая мольба-это приказ. – Не будь таким тщеславным. Не воспринимай себя так серьезно.

Ее голос, в нем звучали насмешливые нотки. И он, безусловно, ставил себя в положение эгоистически поверившего до крайности ее вчерашним замечаниям, которые, вероятно, были не чем иным, как фантастическим настроением. Но он просто не мог открыть эту дверь и встретиться с ней лицом к лицу. Он на цыпочках отошел от двери на три-четыре шага, потом тяжело зашагал, крикнув тоном грубоватого безразличия, – но не забывай, что я занят. К счастью, он случайно взглянул на картину; у него как раз было время поспешно накинуть на нее штору. Он подошел к камину и занялся огнем, на следующий день после проливного дождя было почти по-зимнему прохладно. Он услышал, как открылась и закрылась дверь.

– Твои манеры просто шокируют, – послышался ее голос.

Он повернулся к ней лицом. Нет, она нисколько не смутилась, как можно было бы ожидать, увидев его в первый раз после ее предложения. Что это значит? Что было в этом трудолюбивом, подвижном уме? Она была одета гораздо лучше, чем когда была его моделью. Ей было очень к лицу серое платье и маленькая серая шляпка в тон. Да, она выглядела красивее, более женственной, но…

– Как тебе мой новый костюм? – Спросила она.

– Очень хорошо, – ответил он. – Но в то время как ты что-то приобрела, ты потеряла больше.

– Я знаю, – призналась она. – Я увидела это в тот момент, когда посмотрел на себя в зеркало, и я чувствовала это всю дорогу сюда. Я потеряла то, что тебе больше всего нравится во мне. То есть я не совсем потерял это, но скрыла. Но оно все еще здесь.

В ее тоне слышалось веселье от удовольствия поддразнивать его.

Он стоял спиной к огню и ждал. Она медленно подошла к нему, останавливаясь на каждом втором шаге. Ее улыбка была загадочной и тревожной. Это была насмешливая улыбка, но что за ней скрывалось? В чем была тайна этого предложения?

– Ну, теперь, я полагаю, ты будешь удовлетворен, – сказала она. – Я помолвлена.

– Мне на это наплевать, – заявил он. – Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Теперь они стояли лицом друг к другу, всего в нескольких шагах друг от друга, и вид ее в таком хорошем расположении духа просто не позволял ему оставаться сварливым или притворяться, что это так. Она продолжала, – я сделала это сегодня утром, вместо того, чтобы прийти позировать тебе. Надеюсь, я не слишком тебя расстроила. Я не могла придумать, как послать тебе весточку.

– Меня там не было, – сказал он. – Я могу закончить картину здесь.

– Значит, я тебе больше не нужна? – Спросила она. И маленькие ручки, которые она протягивала к огню, жалобно опустились по бокам, и она подняла лицо, чтобы печально взглянуть на него.

– Я покончил с моделями в Америке! – Сказал он, смеясь, впрочем, не очень весело.

Ее глаза – сегодня они были невинны, но оставались серьезными.

– Не понимаю, почему тебя расстроило то, что я сказала, – задумчиво заметила она, согревая ладони. – У тебя, должно быть, не было большого опыта общения с женщинами, иначе ты не был бы таким.

Примечательным доказательством фундаментальной простоты характера Чанга было то, что этот обычно уверенный удар по мужскому тщеславию не достиг его, хотя ему было всего тридцать два года. – Ты не женщина, – ответил он. —Ты девочка, ребенок, заблудившийся в детской.

Она покачала головой. – Нет, я женщина. Ты сделал меня женщиной.

– Ну вот, опять! – Воскликнул он. – Обвинять меня!

– Благодарю тебя! – Мягко поправила она. —Но, пожалуйста, не волнуйся из-за … вчерашнего. Как мы можем быть друзьями, если ты начинаешь суетиться и кипеть каждый раз, когда думаешь об этом? На самом деле я не сделала ничего необычного.

Он упал в кресло и от души рассмеялся.

– Я просто сделала тебе предложение, – сказала она.

– Значит, ты считаешь, что это нормально, когда девушка делает предложение мужчине и настаивает на этом, несмотря на его протесты? Ну, может быть, так оно и есть – в Америке.

– Не знаю, – задумчиво ответила она. – Я никогда не делала этого раньше.

– В самом деле?

– Да, – ответила она без улыбки. – Но я уверена, что сделаю это снова,

если захочу. Следующий человек может неправильно понять.

– А ты не знала? – Серые глаза смотрели не вопросительно, а утвердительно.

– Конечно, нет. Я не так тщеславна, и, кроме того, я знала тебя.

– Это имело большое значение, я имею в виду тот факт, что мы так хорошо знали друг друга. Конечно, я не должна была так поступать с совершенно незнакомым человеком. – В ее голосе не было и намека на иронию, на какой-либо юмор. Но ему было не по себе. Она спокойно продолжила, – я полагаю, что любая девушка в тех же обстоятельствах, любая разумная девушка.

– Никогда о таком не слышал, – признался он. Что она имела в виду, говоря “в тех же обстоятельствах”? Казалось, был шанс проникнуть в тайну, но он не осмеливался задавать вопросы. Он ограничился повторением, – нет, я никогда не слышал о таком.

– Естественно, – заметила она. – Девушка не стала бы рассказывать об этом потом, да и мужчина не смог бы, будь он джентльменом. Я уверена, что если кто-нибудь когда-нибудь спросит меня, делала ли я когда-нибудь предложение мужчине, я скажу "нет". И в каком-то смысле это правда. На самом деле, это ты сделал мне предложение, – она медленно кивнула.

– Неужели это была не ты? – Насмешливо воскликнул он.

– Да, ты, – подтвердила она, серьезно встретив его взгляд.

Его глаза дрогнули; он смущенно поискал и закурил сигарету.

– Конечно, – продолжала она, – я никогда бы не сделала этого, если бы не знала, что это будет … приятно.

Это слово "приятно" показалось ему особенно удачным выбором. Он усмехнулся. Ее улыбка показала, что она сама расценила это как риторический триумф.

– Не хочешь ли шоколад? – Спросил он.

– Спасибо, – согласилась она с пылкой благодарностью. – Ты не позволишь мне сделать его?

Он уже был занят. – Я не могу позволить тебе копаться в моем шкафу, – рассмеялся он. – Хотя, видит бог, я чувствую себя здесь как дома.

Это вырвалось у него прежде, чем он осознал, что говорит. Он надеялся, что она не слышала.

Но она слышала.

– Вот оно! – Воскликнула она. – Разве мы не чувствуем себя как дома и непринужденно друг с другом! Я никогда в жизни ни с кем не чувствовала себя так. И у меня есть чувство, что ты тоже никогда так не чувствовал – никогда так сильно.... В чем дело?

Он обернулся в дверях шкафа, мрачно посмотрел на нее, и, он был таким большим и таким темным. Его мрачность действительно была темной —напоминала темноту заколдованного леса.

– После всех моих слов! – Воскликнул он с горечью самобичевания. Он закрыл шкаф. – Никакого шоколада, – твердо сказал он. – Ты должна пойти домой и позволить мне работать.

– Чего ты боишься? – Воскликнула она, и в ее глазах вспыхнул гнев. – Вчера ты сказал, что не возьмешь меня. А теперь я помолвлена.

– Ты должна идти.

Она топнула ногой, и в позе головы, в изгибе бровей и губ впервые проявилась та властность, о которой она ему говорила. – Если бы ты мне так не нравился! – Воскликнула она. – Будь благоразумна. Ты всегда называешь меня ребенком. Это ты – ребенок.

– Я и сам так думаю, – сказал он более спокойно, но и более решительно из-за ее угрожающей вспышки гнева. – Послушай меня, Рикс. Эта чепуха должна прекратиться. Мы будем держаться подальше друг от друга. Мы не влюблены, и мы не собираемся подвергать себя искушению.

Он укоризненно посмотрел на нее. – Какого черта тебе понадобилось идти и портить все своей вчерашней болтовней? Мы прекрасно ладили, и мысль о том, что ты девушка в обычном смысле этого слова, никогда не приходила мне в голову.

– Ты сам себя не понял, – сказала она. – Женщины мудрее в этих вещах, чем мужчины, самые глупые женщины умнее, чем самые мудрые мужчины. Кроме того, если бы ты знал обстоятельства так, как знаю их я, ты бы не придавал такого значения тому, что было совершенно естественным.

Он на мгновение озадачился этим вторым таинственным упоминанием об “обстоятельствах”, но отбросил его. – Во всяком случае, молоко пролилось, – решительно сказал он. – И ты должна уйти и не возвращаться.

– Но теперь, когда я помолвлена…

– Да будет он повешен! – Яростно воскликнул он. – Я не так глуп, как ты думаешь. Разве я не вижу, что ты проделываешь те же трюки, что и вчера? Что ты под этим подразумеваешь? Что происходит у тебя в голове? Нет, не бери в голову. Я не хочу этого знать. Я хочу, чтобы ты ушла.

Она села на длинную низкую скамью и заплакала.

– Ты жесток ко мне, – всхлипнула она. – Вот я и обручилась, просто чтобы угодить тебе и чтобы мы могли быть друзьями. И теперь ты не будешь другом!

Он нервничал, время от времени сердито поглядывая на нее, пока больше не смог выносить ее несчастья. Он бросился к шкафу и начал греметь кастрюлями и тарелками.

– Ты делаешь из меня осла! – Закричал он. – Я никогда не слышал о такой женщине! Независимо от того, что я говорю или делаю, ты ставишь меня в неудобное положение.... Вытри слезы, и я дам тебе шоколад. Но, имей в виду, это в последний раз.

Она убрала следы горя с быстротой и жизнерадостностью. Она просияла, глядя на него. – Я просто не позволю нам не быть друзьями, – сказала она. – У меня никогда раньше не было друзей. Я не могу обойтись без тебя. Ты так многому меня учишь и даешь такие хорошие советы.

– Что ты и делаешь, – сказал он с ворчливой иронией.

– Все это хорошо, – ответила она. – Ты же не хочешь, чтобы я последовала плохому совету, не так ли, Чанг? Нет, конечно, ты бы не хотел этого.

В конце концов он позволил ей помочь ему приготовить шоколад, направлял ее, когда она исследовала секреты шкафа: мольберты и краски, холсты и бумагу для рисования. А она смеялась над его большими старыми туфлями и настаивала на том, чтобы примерить дырявый рабочий халат, от которого сильно пахло несвежим табаком. Прежде чем он понял, что происходит, он радостно подчинился, пока она расчесывала его волосы по-новому – “образ, который пробудит в тебе художника”. А потом они устроили пикник перед камином, и ни один из них не сказал ни одного слова, которое не прозвучало бы глупо из уст двенадцатилетнего ребенка-глупо, заметьте, не наивно; есть огромная разница между глупостью и наивностью, между глупостью и плоскостью. Они весело провели время, как два привлекательных взрослых ребенка, которыми они были. Оба были полны радости жизни, оба жаждали смеха, как могут только умные, творческие люди, на которых нет ни капли торжественного ложного достоинства. И как они были близки друг другу! Он не просыпался, пока она не закричала, – боже милостивый! Сколько сейчас времени? Шесть часов? Я должна уйти сию же минуту.

– Не торопись. Я отвезу тебя домой, – сказал он. Затем, с внезапной добродетелью, – ты знаешь, это будет последний раз.

Она со смехом покачала головой.

– О, нет. Завтра утром я, как обычно, буду на озере.

– Меня там не будет.

– Тогда я приду сюда.

– Послушай, Рикс, это нечестно.

– Нечестно? По отношению к кому?

– Ко мне … к себе … к тому парню, с которым ты помолвлена.

– Ты боишься влюбиться в меня?

– Нет, ни в малейшей степени, – ответил он поспешно и энергично. – Я совсем не думаю о тебе в этом смысле.

– Ты думаешь, что заденешь мое тщеславие и разозлишь меня.

– Ничего подобного! – Сердито запротестовал он. —Ты просто не можешь вбить себе в голову, что я тебя не люблю, что моя жизнь устроена по-другому.

– Тогда почему бы мне не прийти?

Его рот открылся, чтобы ответить, и снова закрылся. Выражение его лица было глупым.

Она рассмеялась.

– Ты тщеславен! – Воскликнула она. – Ты думаешь, чем больше я буду видеть тебя, тем больше буду любить. О, Чанг, Чанг, какой павлин!

– У тебя есть несомненный талант ставить меня в неловкое положение. Ты…

– А теперь, разве не разумно, – перебила она, – чтобы ты позволил мне прийти и вылечиться от моей романтической чепухи, как ты это называешь?

– Ты мне больше не нужна. Ты только мешаешь мне работать. И мне предстоит тяжелая борьба, чтобы сделать карьеру в этой стране. Я…

– Ты же знаешь, что я тебе нужна. Картина еще не закончена.

– Почему ты так говоришь?

– Я увидела это по твоему лицу, когда впервые пришла и заговорила о картине.

Она поймала его. Картина действительно нуждалась в еще нескольких днях работы с моделью. Он выбрал другую тактику.

– Это подлая шутка с твоей стороны – играть с этим … с тем парнем, за которого ты собираешься выйти замуж.

– Мы с ним понимаем друг друга, – сказала она с достоинством.

– Он знает об … об этом?

– Настолько, насколько это полезно для него. Он не из тех людей, которым можно сказать всю правду. Человек должен быть осторожен, знаешь ли, и судить о характере человека, с которым он имеет дело.

Ее манеры были такими мудрыми и серьезными, что он не мог не рассмеяться. – Боюсь, Рикс … просто немного лжив.

– Ты, кажется, очень заинтересован, – сказала она. – Ну, я тебе все расскажу. Может быть, ты посоветуешь мне что-нибудь получше, если…

Он поднял руки.

– Ни слова! – Крикнул он. – Я не хочу этого знать. Мне на это наплевать.

– Пожалуйста, позволь мне сказать только одну вещь. Если ты позволишь мне прийти…

– Но я не разрешу.

– О, да, ты это сделаешь, – воскликнула она, насмешливо глядя на него, склонив голову набок. – Ты говоришь, что предан своему искусству. Тогда ты не имеешь права жертвовать своей картиной ради собственного тщеславия.

– Мое тщеславие! Что ж, мне это нравится!

– Твое тщеславие. Твоя идея в том, что при знакомстве ты становишься все более и более интересным, а не все менее и менее.

– Я могу позаботиться о картине.

– Разве я не должна позировать, пока она не будет сделана? Честно, Чанг?

Он не мог лгать, когда она говорила ему об этом таким образом. – Ну, я признаю, – с большой неохотой согласился он, – что для картины будет лучше проведение еще нескольких сеансов. Но они не являются абсолютно необходимыми.

– Я тоже имею на нее право, Чанг, – продолжала она. – Мы делаем эту картину вместе. У меня есть доля в этом деле, не так ли?

Он стал тихим и задумчивым. Он кивнул.

– Поэтому я настаиваю на том, что все должно быть сделано правильно.... Ты заметил, что я сегодня ни разу не сказала, что люблю тебя?

– Ради Бога, Рикс, не говори так. Это действует мне на нервы. Это заставляет меня чувствовать себя полным идиотом.

– Но разве я что-нибудь сказала? – Настаивала она.

– Не так много слов, – признался он. – Но…

– Я не несу ответственности за то, что ты, возможно, прочитал в моем взгляде и голосе, Чанг. Знаешь, ты такой тщеславный!… Я ничего не сказал и обещаю не … не действовать тебе на нервы, когда приду позировать.

– Это сделка?

– Пожмем друг другу руки.

И они пожали друг другу руки.

– А теперь мне пора, – сказала она.

Когда он начал готовиться сопровождать ее, она запретила ему тоном, не допускающим никаких обсуждений.

– До заката еще час, – сказала она. – Во всяком случае, я ничего не боюсь.

– Я бы сказал! – Засмеялся он.

– Потому что я тебя не боюсь? О, ты тщеславен!

– До завтра?

– До завтра.

– И больше никаких глупостей?

– Я все продумала вчера вечером, – сказала она. – Я понимаю, что у тебя нет денег, чтобы содержать жену…

– Стой на месте! – Скомандовал он. – Неужели ты никогда не сможешь разобраться в этом? Я не люблю тебя—и ты не любишь меня. Это все.

– Моя шляпа на месте?… Я должна спешить.... Ну, у меня нет времени обсуждать это. Только я восхищаюсь и уважаю тебя за то, что ты не захотел жениться на девушке, так как не можешь ее должным образом содержать. А теперь не красней и не сердись на меня. Я должна идти. До свидания.

И, не дав ему возможности подобрать слова для ответа, она легко и грациозно метнулась прочь.

Перевернутое каноэ

Картина неуклонно прогрессировала. Погода не мешала, и платная модель не была бы такой регулярной, как Рикс. Но прогресс шел медленно. Роджер отчасти винил себя за это; он был медлительным работником, который всегда работал медленнее по мере того, как его работа приближалась к завершению.

– Я никогда не видел, чтобы кто-то так старался, – сказал Рикс. – А ты-полная противоположность во всем остальном, кроме своей живописи. Однако главной причиной черепашьего темпа этой конкретной работы была модель. Рикс приходила рано и задерживалась допоздна, но после их откровенного разговора и соглашения ее силы, казалось, быстро иссякали. Она выглядела все так же; у нее были все признаки совершенного здоровья, но после десяти или пятнадцати минут позирования она настаивала на отдыхе, хорошем, долгом отдыхе. Поскольку он не имел права критиковать или контролировать эту добровольную модель, он не мог протестовать. И, поскольку для картины было важно, чтобы модель продолжала до конца, разве он не просто выполнял свой простой долг перед своей картиной, пытаясь развлечь и заинтересовать ее во время долгих пауз? Не то чтобы разговор с ней был неприятной задачей – нет, действительно, или вообще задачей. Но его совесть, как серьезного человека, стремящегося к карьере, нуждалась в постоянном заверении, что он действительно не растрачивает великолепные огни тех долгих утренних часов, когда он бездельничает с глупой, легкомысленной девушкой, которая заботилась только о смехе, что он не поощряет свою симпатию к ней и не выполняет свой долг как честного человека, как ее друга, чтобы отбить ее симпатию к нему.

– Не сердись на меня, – сказала она однажды утром, когда он во время отдыха впал в явно подавленную задумчивость. У нее была привычка наблюдать за ним. Так женщина наблюдает только за мужчиной, о котором она думает, что он более достоин внимания, чем она сама.

– Я не сержусь на тебя, – ответил он.

– Тогда на себя.

– Ничего не могу с собой поделать. Я работаю так адски медленно. Все медленнее и медленнее.

Ему показалось, что на ее лице промелькнула легкая улыбка. Но он не был уверен; возможно, это было плодом воображения его собственной чувствительности.

– Я где-то читала, – заметила она, – что гениальность – это способность предпринимать бесконечные усилия.

– Я повешусь, если я буду знать, прилагаю ли я усилия, размышляю я или просто бездельничаю, чего я боюсь и что ты думаешь. Тем не менее, мы скоро закончим.

– Ты говоришь это так, как будто радуешься.

– О, конечно, я рад работать в такой очаровательной компании, – вежливо сказал он. На его лице появилось выражение, которое всегда вызывало у нее беспокойство, когда он добавил, – и все же я никогда не теряю из виду свою карьеру.

– В этом нет никакой опасности, – заявила она с убежденностью в голосе, которую в глубине души сочла бы неискренней. – Я никогда не видела никого настолько настойчивого и такого … такого жесткого.

Он рассмеялся над нелепостью того, что она назвала его жестким. Что бы она подумала, если бы знала, каким безжалостным надсмотрщиком он был обычно!

– Как ты думаешь, сколько еще я тебе понадоблюсь? – Спросила она.

– Не так уж много дней. Три или четыре, возможно.

Настала ее очередь впасть в депрессивную задумчивость. Она встрепенулась, чтобы сказать, – не хочешь ли ты использовать меня в другой картине?

Он нахмурился—почти нахмурился.

– Нет, конечно, – сказал он. – Я … то есть я уже достаточно нагрузил тебя.

– Ты сказал так, как будто собирался сказать, что я достаточно навязалась тебе, – упрекнула она с видом обиженного подозрения, которое, возможно, было немного преувеличено.

– Над чем ты смеешься?

– Я? – Воскликнула она с самым невинным видом. – Мне хочется чего угодно, только не смеяться.

Он затих. – Ну, если ты не смеялась, то должна была смеяться.

Она несколько разочаровала его, отказавшись проглотить наживку. Вместо того, чтобы спросить, почему, она вернулась к своей первоначальной точке зрения.

– Тебе не кажется, что картинки с изображенными на них фигурами, особенно женщинами, более интересны, чем просто трава, листья и прочее?

– Несомненно.

– Тогда тебе нужна какая-нибудь модель. Почему не я? Разве я не справилась?

– Действительно, ты справилась. Но я найду модель, с которой не так интересно разговаривать—ту, которая не требует такой высокой оплаты. Время – самая ценная вещь в мире.

– Не для меня. Мое время очень дешево, – вздохнула она. – Я не знаю, что я буду делать, когда ты закончишь, – печально сказала она. – Раньше я всегда была беспокойной. Теперь я вижу, что была права, думая, что это потому, что мне нечего было делать – что-то полезное.

Тема разговора оборвалась. Хотя он был так же неопытен в отношениях с женщинами, как и любой другой сильный мужчина, у него была интуиция, которая более чем заменяла анализ. И было что—то в ее растущей склонности к мечтательности, что заставляло его беспокоиться, что заставляло его задаваться вопросом, не замышляет ли этот праздный ребенок какой-то новый способ украсть больше времени из его карьеры.

– Ее остановят, если это так, – сказал он себе. Но он продолжал испытывать угрызения совести. Она была хитра, эта невинная девушка; она всегда заставала его врасплох.

В его работе наступил такой этап, когда уже не имело особого значения, есть у него модель или нет. Тем не менее, он позволил ей продолжать приходить в то время как он разрабатывал, как лучше всего осуществить расставание. Он был уверен, что она просто использует его, чтобы коротать часы досуга, которые в противном случае наскучили бы ей; и все же вежливость требовала, чтобы, избавляясь от нее, он проявлял к ней уважение. В конце концов, она была для него самой ценной, помогла ему сделать то, что, как он надеялся, будет считаться лучшей картиной, которую он когда-либо создавал. – Никогда больше! – Торжественно поклялся он. – Никогда больше я не буду работать с кем-то, с кем не смогу расплатиться и уволить. Бесплатная рабочая сила-самая дорогая. Что-то дармовое снимает рубашку с твоей спины, когда ты приходишь платить.

Она позировала в своем каноэ, далеко от берега. Он трудился над эффектом светящейся тени, которая лучше проявила бы поэзию, которую он пытался вложить в выражение ее лица. Легкий звук заставил его взглянуть на другой берег озера. Примерно в двухстах ярдах от него, в маленькой бухте, в том месте, где его модель стояла к ним спиной, двое молодых людей стояли и смотрели на нее. Выражение их лиц, их тел делало их живой картиной фразы: “Приросшие к месту”. На первый взгляд его возмутила их дерзость; но тут же пришло предчувствие, что вот-вот произойдет что-то из ряда вон выходящее. Быстро на интуицию последовала ее реализация. Один из молодых людей—тот, что пониже, гораздо ниже ростом—закричал голосом, полным гневного изумления:

– Беатрис!

Этот крик подействовал на модель Роджера, как выстрел из пистолета, который он так настойчиво предлагал. Она оглянулась через плечо и потеряла равновесие. Ее руки дико взметнулись вверх; с криком ужаса она самым нелюбезным образом скатилась в воду. Ее летящие каблуки дали опрокинутому каноэ такой удар, что оно скользнуло и подпрыгнуло в дюжине ярдов от них. Роджер, не теряя времени, изумился внезапной и нелепой трансформации безмятежного спокойствия этой сцены. Девушка опустила голову; ее возбужденные каблуки были не просто нелепыми, они были сигналом опасности. Он бросил палитру и кисть, бросился на мелководье и быстро зашагал туда, где Рикс пыталась привести себя в порядок. Вскоре он подошел, протянул руку, схватил ее за плечо и поднял ее правый бок. Она плескалась, брызгалась и задыхалась, прижимаясь к нему, он держал ее в своих объятиях. Невозможно было бы узнать в этой потрепанной и струящейся фигуре прелестную и очаровательную модель, которую он видел две минуты назад. И все же было очевидно, что для Роджера в этом было еще больше очарования, чем раньше. Он крепко держал ее и выказывал взволнованную радость по поводу ее безопасности, несоизмеримую с опасностью, в которой она находилась.

– Какой кошмар! – Воскликнула она, как только смогла произнести хоть слово. – Где эти двое?

Он окинул взглядом залив, увидел, что они бегут вдоль берега, делая широкий крюк, необходимый, чтобы добраться до того места, где он стоял, рисуя ее. – – Они идут, – сказал он. Он хрипло заговорил и попытался высвободиться.

Все еще прижимаясь к нему, она очистила глаза от воды и посмотрела.

– Да, понимаю, – выдохнула она. – Как холодно! Тот, что впереди, – мой брат. Единственное, что он может сделать, – это спринт. Так что он доберется сюда первым. Ты должен вести себя так, как будто знаешь его, должен называть его Гек – это сокращение от Гектора. Я ему все объясню.

– Да ладно тебе. Давай выберемся на берег.

Он снова попытался освободиться от нее.

– Глубина воды не более четырех футов.

– Не отпускай меня, – умоляла она. —Я немного слаба … И ужасно замерзла!

И она крепче сжала его.

Он не спорил и не колебался, но выбрал самый быстрый путь на берег. То есть он поднял ее на руки так легко, как будто она весила тридцать фунтов вместо почти ста тридцати, не принимая во внимание сто фунтов или около того воды, которую она несла в своей одежде. Как она и предсказывала, Гектор обогнал своего более высокого и тяжелого спутника и прибыл намного раньше него. Когда он, тяжело дыша, приблизился примерно на сотню ярдов к тому месту, где она отжимала юбки, Роджер пропел достаточно громко, чтобы его голос достиг ушей все еще далекого другого юноши, – привет, Гек. С ней все в порядке.

“Гек” остановился в изумлении. Затем он двинулся дальше, но более медленной походкой.

– Кто вы? – Спросил он Роджера.

Рикс оторвалась от отжима одежды. – Зови его Чанг, – спокойно сказала она брату. – Хэнк не должен знать.

– Какого черта … – начал было Гек.

– Заткнись, черт возьми, – приказала Беатрис тоном, которым члены одной семьи не стесняются обращаться друг к другу в моменты крайней необходимости. – Не пытайтесь думать. Ты же знаешь, что не можешь. У тебя, конечно, достаточно здравого смысла, чтобы понять, что Хэнка нужно заставить поверить, что вы с Чангом старые друзья. – Она добавила еще более низким тоном, – брось этот взгляд "удар по голове". До него не больше десяти секунд.

У Гектора едва хватило времени на безразлично успешную, но сносную перестановку выражения лица, когда к нему подбежал Хэнк, пыхтя, весь в заботе. —Тебе не очень больно, дорогая, правда? – Задыхаясь, спросил он.

Мистер Чанг, мистер Вандеркиф, – перебила Беатрис.

Вандеркиф, большой и тяжелый, красный и запыхавшийся, машинально поклонился. Усилие этого условного жеста, казалось, внезапно напомнило ему состояние души, приостановленное катастрофой. Он одарил большого художника вторым, более долгим и неприятно острым взглядом. Роджер ответил ему вежливым приветливым взглядом. – Надо развести костер, – сказал он, – и высушить эту юную леди. Ну же, Гек давай.То, как “Гек” поморщился, казалось, доставило ему удовольствие, и они с Беатрис обменялись одним из тех взглядов украдкой сочувствующего удовольствия от тайной шутки, которые провозглашают высокую степень близости и понимания. Роджер обратился к напряженному и встревоженному “Хэнку”:

– Вы поможете, мистер Вандерсниф?

– Мистер Вандеркиф, – поправила Беатрис. – Пока вы трое будете разводить костер, я спрячусь в кустах и выжму из озера все, что смогу.

Чтобы глаза Хэнка не сверкнули ревностью, а глаза ее брата-гневом, и так, чтобы никто из них не услышал, она ухитрилась сказать Роджеру: “Ты поможешь мне, не так ли?”

– Конечно, – сказал он. – Но меня зовут Роджер Уэйд, а не Чанг.

– А меня зовут Беатрис Ричмонд.

– Этого достаточно, чтобы продолжить. А теперь спрячься в кустах. Мы должны поторопиться с огнем. И он крикнул Хэнку, – давай, Вандеркиф!

У мисс Ричмонд стучали зубы, но она задержалась достаточно, чтобы на минуту отвлечь брата. – Его зовут Уэйд, а не Чанг.

– Боже правый! – Пробормотал Гек. – Что все это значит? Беатрис, кто, черт возьми, этот парень? Да ты даже не знаешь, как его зовут!

– Не лезь не в свое дело, – спокойно сказала Беатрис. – Он твой старый друг … мой … из нашей семьи … художник, с которым мы познакомились в Париже. Не забывай об этом.

Гек сжал кулаки и нахмурился, что выглядело бы опасным, будь его подбородок сильнее. – Я этого не потерплю. Я собираюсь отвезти тебя домой.

– И поручить Хэнку все это дело? И расторгнуть помолвку? И опозорить меня? И себя? И семью?

Все это были причины, по которым Гек не мог отказаться от сговора, она подчеркнула это легким смешком. Она закончила, – о, я думаю, что нет. Меня это волнует меньше, чем тебя. Будь осторожен, или я сам его сдам. Это было бы так весело!

Гектор, несмотря на свой гнев, одобрительно усмехнулся, потому что у него было чувство юмора.

– Веди себя прилично, – сказала Беатрис. – Иди, помоги достать дрова.

– Но что скажет мама и отец! Святые небеса! Как отец будет кричать!

– Не волнуйся. Делай свое дело!

И Беатрис исчезла среди кустов и огромных ледниковых скал.

Роджер выполнил свою роль в обмане с большим отличием. Он был так занят тем, что собирал огромные куски дерева и нес их к центральной куче, которую они складывали на открытом пространстве, что у него не было ни дыхания, ни времени для разговоров; и так как двое других мужчин не могли не последовать столь достойному примеру, не было сказано ни слова. Кроме того, одного взгляда на лицо большого Хэнка или маленького Гека было достаточно, чтобы понять, как усердно они думали. Один раз Хэнк, оказавшись рядом с картиной, начал осторожно оглядываться, чтобы взглянуть на нее. Он думал, что Роджер занят где-то далеко. Он буквально подпрыгнул, когда голос Роджера, властный, совсем не дружелюбный, бросил ему, – эй ты! Держись подальше от этой картины! Я никому не позволяю смотреть на мои незаконченные работы.

– Я … я прошу прощения, – запинаясь, пробормотал Вандеркиф, поспешно вставая там, где против него не могло возникнуть даже подозрения на попытку подглядывания.

Огонь превратился в чудовище. Роджер и Беатрис разговаривали и смеялись в самом приподнятом настроении, не забывая о мрачности молчаливого, слушающего брата и жениха, но определенно наслаждаясь этим. Наконец Беатрис повернулась к брату и сказала, – я убедила мистера Уэйда принять приглашение матери.

Роджер любезно улыбнулся. – Не совсем так, мисс Ричмонд, – парировал он так искусно, как будто удар не последовал без малейшего предупреждения. – Знаете, я не уверен.

Беатрис посмотрела на настороженного Вандеркифа—красивого парня, почти такого же крупного, как Роджер, но с узорчатым видом модного человека, а не с видом Роджера, лишенного индивидуальности.

– Чанг – трудящийся отшельник, – сказала она. – Маме приходится изрядно потрудиться, чтобы уговорить его прийти хотя бы на ужин. Она повернулась к Роджеру. – Ты должен прийти, на этот раз, Чанг, – умоляла она. Вполголоса она добавила, – ты должен мне помочь.

– Этому нельзя сопротивляться, – сказал он, но не скрыл своего недовольства.

Ревность Вандеркифа больше не позволяла ему молчать. Он выпалил, – я не понимаю, почему вы раздражаете мистера …

– Уэйда, – легко подсказал Роджер.

– Я думал, Чанга, – сказал Вандеркиф с легкой усмешкой.

– Так оно и есть, – весело воскликнула Беатрис. – Но только для немногих избранных, с которыми мистер Уэйд признает дружбу. Ты же знаешь, что он не такой, как ты и Гек, Хэнки. Он настоящий персонаж. Он может многое.

Хэнки выглядел так, как будто ему ничего не хотелось бы ни на земле, ни на Небесах так сильно, как получить шанс на эту большую, впечатляюще выглядящую тайну с голыми кулаками и без судьи. – Я хотел сказать, – продолжал он, – что стыдно раздражать такого занятого и важного человека приглашениями.

Роджер посмотрел на него широко и снисходительно, что явно обрадовало Беатрис.

– Премного благодарен, Вандеркиф, – сказал он. – Но я люблю Ричмондов, и мне доставляет удовольствие нарушать ради них свое правило, – просиял он, глядя на Гека. – Я рад снова видеть тебя! – Воскликнул он. – Я не осознавал, как сильно скучал по тебе, пока не увидел тебя снова. Разве это не похоже на старые времена?

– Ну, я думаю, – сказал Хек с широкой улыбкой. – Это старые времена!

– Но сейчас тебе лучше отвезти сестру домой. Проводи ее быстрым шагом до самого дома. В самом деле, ей надо бежать.

– Нет, – ответила Беатрис. – Я возвращаюсь туда, откуда пришла.

– Но кто войдет в эту ледяную воду за твоим каноэ? – Спросил Роджер. – Во-первых, не я.

– Конечно, нет, – воскликнула она. – Я сказала, не подумав. Я пошлю за ним одного из слуг на лодке.

– А теперь поторопитесь, – сказал Роджер, – и идите побыстрее. И если я решу прийти на ужин, я пришлю записку сегодня днем.

Беатрис смотрела на него с упреком, но, поскольку Хэнк наблюдал за ней, она не осмелилась возразить.

– Увидимся завтра утром, – сказала она.

– О нет, не трудись приходить. Я дам тебе знать, когда ты мне понадобишься.

– Так вот где ты проводила каждое утро? – Сказал Вандеркиф.

– Некоторые из них, – ответила Беатрис. – Это должно было стать сюрпризом. И все же… Ты не позволил им увидеть это, не так ли, Чанг?

– Ни капельки, – заверил он ее.

Напряжение Вандеркифа несколько ослабло. Роджер восхищался невинной мисс Ричмонд. На самом деле она демонстрировала гения обмана, чье искусство заключается в том, чтобы сказать достаточно и предоставить собственному воображению обманщика выполнять тяжелую работу обмана. Расставание прошло в полном порядке, и Вандеркиф проявил склонность быть извиняюще вежливым с Роджером теперь, когда он убедил себя, что ошибся в своих первых ревнивых предположениях. – Если вы хорошо поработаете с мисс Ричмонд, – любезно сказал он, – я позабочусь о том, чтобы у вас все сложилось.

Роджер поблагодарил его простой благодарностью, которая привела его в отличное расположение духа. После того, как все трое отправились в путь, Беатрис прибежала обратно.

– Ты спас меня, – сказала она. – Мне так стыдно, что я втянула тебя в такую историю. Но ты должен сделать еще одну вещь. Ты должен прийти на ужин.

– Не могу, – сказал Роджер. – Здесь я сойду.

Это, казалось, удивило ее. Она посмотрела на него с сомнением, была так взволнована выражением его лица, что поспешно воскликнула, – о нет, ты меня не бросишь. Я признаю, что это моя вина. Но ты не будешь настолько недружелюбен, чтобы втянуть меня в неприятности!

– Как я могу втянуть тебя в неприятности? Это просто другой путь. Если бы я пришел к вам домой, это создало бы путаницу, которую увидел бы даже Вандеркиф.

– Нет—нет, в самом деле, – запротестовала она. – Я не могу остановиться, чтобы объяснить сейчас. Не будь таким подозрительным, Чанг. Я буду здесь завтра утром … нет, в студии. Пит, то есть Хэнк, может последовать за мной сюда. И теперь, когда ты знаешь, кто мы такие, разве ты не видишь, что нет никаких причин для…

Она кокетливо рассмеялась и умчалась, прежде чем он успел повторить свой отказ. Окликнуть ее означало бы предать.

На следующее утро, когда он работал на обычном месте возле каскада, она наткнулась на него со стороны студии. – Как ты меня напугал! – Воскликнула она, падая на траву в нескольких ярдах от него. – Я поднялась в студию, как и обещала.

Он поклонился ей с некоторой формальностью. Его тон был отчетливо жестким, когда он ответил, – моя работа вынудила меня быть здесь. Во всяком случае, мисс Ричмонд, мне ясно, и вам должно быть ясно, что наша дружба должна прекратиться.

– Ты не смотришь на меня, когда говоришь это, – сказала она, явно не впечатленная всерьез.

– Мне неприятно говорить вам такие вещи, – ответил он. – Но ваш приход снова, когда вы не должны этого делать, заставляет меня быть откровенным.

– Почему? – Спросила она, обхватив колени руками. – Почему наша дружба должна прекратиться?

– Есть много причин. Одной достаточно.

– Какой ты противный сегодня утром, Чанг!

Он укрылся в тишине.

– Ты, конечно, не ревнуешь к Хэнки? – Спросила она с дерзким озорством.

Он проигнорировал это.

– Не смотри так кисло. Я просто пошутила. Ты сердишься, потому что я заставила тебя помочь мне сказать… то, что было не совсем так?

– Мне не нравятся такие дела, – сказал он, неубедительно усердно орудуя кистью.

– Мне тоже, – сказала она. – Но что мне было делать? Знаешь, ты заставил меня обручиться с ним.

Он прервал работу и уставился на нее. Свет или что-то в этом роде в то утро больше всего подходил ей, маленькой, стройной, желтоволосой эльфийке, наиболее тревожно подходил.

– И если бы я не приехала сюда, чтобы стать твоей моделью, у меня не было бы неприятностей. И, войдя, что оставалось делать, как не выйти, как можно меньше повредив чувства бедного Питера?

Затем она посмотрела на него невинными глазами, как будто произнесла неоспоримое.

Роджер смотрел на нее с восхищением.

– Ты-предел! – Воскликнул он. – Предел!

– Но разве то, что я сказала, не правда? – Настаивала она. – А что еще я могла сделать?

– Правда? Да, верно, – сказал он, делая жест покорности. – Я признаю все-все, что угодно.

– Ну, будь же благоразумен, Чанг! – Упрекнула она. – Где это неправда?

– Если я позволю себе поспорить с тобой, то через пятнадцать минут буду бегать по лесу. Скажи, кто-нибудь в твоей семье или среди твоих знакомых когда-нибудь спорил с тобой?

Она задумалась, игнорируя иронию в его тоне.

– Нет, – сказала она, – я не думаю, что они так делали. У меня есть свой собственный путь.

– Я бы поклялся в этом, – воскликнул он.

– Ты единственный, кто когда-либо противостоял мне, – сказала она.

– Я? О, нет. Никогда! Но в одном я должен. – Он стал серьезным. – Рикс, я не буду иметь никакого отношения к тому, что ты обманываешь этого милого молодого человека. Это категорично и окончательно.

– Ну разве он не милый! – Воскликнула она. – Он мне всегда нравился с тех пор, как был маленьким мальчиком в школе танцев, с такой вежливой, тихой манерой шмыгать носом. Он терпеть не может сморкаться. Ты знаешь, есть такие люди. Я бы ни за что на свете не обидела его чувства. Видишь ли, все не могут быть такими суровыми и жесткими, как ты. Теперь ты получаешь позитивное удовольствие, говоря неприятные истины.

– Я не лжец, – коротко ответил он.

– Мне это в тебе нравится, – воскликнула она с энтузиазмом. – Это заставляет меня чувствовать такую уверенность. Ты единственный человек, которого я когда-либо знала, которому я верила.

Он посмотрел на нее с откровенным удивлением и подозрением.

– К чему ты клонишь? – Спросил он. – Ну, не смотри так невинно. Долой это!

– Я не понимаю, – сказала она, улыбаясь.

– Прошу прощения, но ты знаешь, точно. Чего ты добиваешься?

– Как мы можем быть друзьями, – взмолилась она, – если ты все время подозреваешь меня?

– Мы не будем друзьями, – решительно ответил он. – Это здесь и сейчас – конец.

Было очевидно, что его слова повергли ее в шок, странный шок удивления, как будто она ожидала совсем другого приема от своего предложения. Однако после недолгого размышления она, казалось, пришла в себя. – Как может такой умный человек, как вы, быть таким глупым? – Возразила она. – Ты прекрасно знаешь, что мы просто не можем не быть друзьями.

– Друзья—да, – признал он. – Но мы не увидимся.

– А что я скажу Питу?

– Что-нибудь умное и приятное. Кстати, как тебе это сошло с рук, когда ты добралась до дома?

Она радостно рассмеялась. Она выглядела самой невинной, самой юной.

– О, было такое! – Воскликнула она. – Мама … Ты не знаешь маму, поэтому не можешь оценить. Но ты поймешь, когда узнаешь ее. Это был треугольник : Гек, мама и я. Гек засиял перед тобой, так что он действительно был наполовину на моей стороне. Я рассказала, как познакомилась с тобой, всю историю, только не сказал всей правды о картине.

Ее взгляд был таким странным, что он встревоженно спросил, – что ты рассказала о ней?

– Мы поговорим об этом позже, – ответила она, и его знание ее методов не позволило ему спокойно воспринять это поспешное требование отсрочки. —Мама хотела знать, кто ты, и, конечно, я не могла ей сказать ничего такого, что удовлетворило бы такую женщину, как мама. Она запретила мне когда-либо видеть тебя снова. Я сказала ей, что, напротив, увижу тебя сегодня утром. Она бредила, боже, как она бредила! – И Рикс разразился хохотом. – Ты должен был слышать! Она такая обычная. Она обвинила меня—но ты можешь себе представить.

– Да, могу, – сухо ответил он. —И она права, абсолютно права. Мы больше не увидимся.

– О, но она хочет тебя видеть, – возразила мисс Ричмонд. – Ей самой не терпится увидеть тебя. Она ужасно боится, что ты не придешь.

Роджер позволил своему абсолютному недоверию отразиться на лице. Где-то должны быть границы тому, чего может достичь эта находчивая и решительная молодая девушка. Ее утверждения выходили за эти рамки—далеко за их пределы.

– Так оно и было, – продолжала мисс Ричмонд с невинным, но глубоким удовлетворением от собственной сообразительности. —Я сказала ей, что, если я не пойду к тебе и не продолжу позировать, Хэнки – это Питер Вандеркиф -поймет, что я дико флиртовала с незнакомым мужчиной, которого подобрала в лесу, и разорвет помолвку. И мама настроена на то, чтобы я вышла замуж за Питера. Поэтому сегодня утром она сама отослала меня и взяла на себя заботу о Питере, чтобы он был в безопасности. Разве я не умна?

– Мне нечего добавить к тому, что я уже сказал по этому поводу, – мягко заметил Роджер. – Я действительно ошеломлен!

– И мама тоже, – сказала она с невинным, юным торжеством. – И она использовала именно это слово. Вот тебе записка от нее.

Мисс Ричмонд достала из кармана пиджака письмо и протянула ему. Он не сделал ни малейшего движения, чтобы подойти и забрать его у нее. Вместо этого он сделал жест, который был началом осуществления мальчишеского порыва заложить руки за спину.

– Хочешь, я встану и принесу его тебе? – Спросила она.

– Я не хочу иметь с этим ничего общего, – холодно сказал он. – Я не знаю твою мать. Я не сомневаюсь, что она достойная женщина, но у меня нет времени расширять круг моих знакомых.

Мисс Ричмонд снова, казалось, была поражена этим безошибочным доказательством намерения с его стороны окончательно покончить с их дружбой. Она недоверчиво посмотрела на него, потом вопросительно, потом надменно. Она положила записку в карман, поднялась и встала очень прямо и с достоинством.

– Это невежливо, – сказала она.

– Да, это невежливо, – признал он. – Но ты не оставила мне выбора. Есть только один способ избежать вовлечения в обман, который мне наиболее неприятен.

Она посмотрела на него, словно оценивая его волю. Она не видела никаких признаков уступки.

– Ты презираешь меня, не так ли? – Спросила она снова дружелюбным тоном.

– Я не берусь судить тебя. У тебя своя схема жизни, у меня – своя. Они разные—вот и все. Я не прошу тебя принять мою. Ты не должна просить меня принять твою. Ты не должна, не должна, впутывать меня в свои дела.

Она прислонилась к дереву, задумчиво глядя на радугу, появляющуюся и исчезающую на маленьком водопаде. Когда она вернулась к нему, ее лицо было милым и печальным. Он оторвал взгляд от своей работы и поспешно снова уставился на нее.

– Ты прав, абсолютно прав, – сказала она. – Я всегда поступала так, как мне нравилось. И все вокруг меня: семья, слуги, гувернантки – все ублажали, ласкали меня и поощряли идти своим путем.

– Я понимаю, – сказал он. – Чудо в том … – Но он счел разумным не говорить, что это за чудо.

– Ты действительно не можешь винить меня, Чанг, не так ли, за то, что у меня вошло в привычку думать, что все, что я хочу сделать, правильно?

– Конечно, я не виню тебя, Рикс, – мягко сказал он. – Учитывая, через что ты, вероятно, прошла, ты потрясающая. В тех же обстоятельствах я был бы не в состоянии жить.

– Ты не презираешь меня? – С жаром спросила она.

– Презирать тебя? Да я и не мог никого презирать. Это просторный мир – комната для всех видов.

– Я тебе нравлюсь? Не любовь, – поспешила объяснить она.

Он улыбнулся своей самой дружелюбной улыбкой.

– Конечно! Ты, пожалуй, самая милая девушка, которую я когда—либо встречал – когда захочешь.

– Спасибо, – сказала она со слезами на глазах и снова погрузилась в задумчивость, а он продолжил свою работу. Между ними возникла долгая пауза—пауза, заполненная пением птиц, толпящихся в листве над ними и вокруг них, и мягкой музыкой падающих вод.

– Иногда мне кажется, что это ужасно плохо для людей иметь столько денег, сколько они хотят, – быть богатыми, – задумчиво сказала она. – Это одна из проблем нашей семьи.

– Ты же говорила, что выходишь замуж из-за денег, – удивился Роджер. Он ненавидел лжецов; ему не хотелось верить, что она солгала ему.

Она выглядела ужасно смущенной.

– Ты не совсем понял, – поспешно ответила она. – И я не могу объяснить, не сейчас. Ты не должен спрашивать меня.

– Спрашивать тебя? Это не мое дело.

– Я не хотела … я не хотела тебя обманывать, – взмолилась она. – Но … я не могу сейчас объяснить.

– Не думай об этом больше, – сказал он, небрежно взмахнув одной из своих длинных кистей. Не было ничего нового в том, что люди, считавшиеся богатыми, просто боролись на краю пропасти бедности.Бедное дитя, приносящее одну из тех отвратительных жертв на алтарь снобизма! Или, скорее, приносящееся в жертву, потому что она была слишком мала, чтобы в полной мере осознавать, что она делает. Тем не менее, Питер Вандеркиф не так уж плохо оценивался, как материал для мужа.

Молчание длилось несколько минут; она снова сидела и изучала его сильное, красивое лицо с его сосредоточенным, поглощенным выражением—сосредоточенным, властным. Она не решалась заговорить, пока он случайно не взглянул на нее с отсутствующей улыбкой. Затем она ласково спросила:

– Могу я спросить тебя кое о чем?

– Давай.

– Не будешь ли ты так любезен прийти завтра к нам на ужин? Вот о чем мамина записка. Это было бы для меня большим одолжением. Это все уладит. Тебе больше не придется обманывать.

Он продолжал свою работу. Через некоторое время он спросил, – твой Питер думает, что ты его любишь?

Краска залила ее щеки. Но она ответила с оттенком правды, – он знает, что это не так.

– А если бы я приехал, мне не пришлось бы обманывать его относительно того, что ты о нем думаешь?

– Нет, клянусь честью.

Он посмотрел на нее. – Нет, этого вполне достаточно, – сказал он таким тоном, что она затрепетала от гордости. – Я думаю, что ты говоришь правду.

– И я … с тобой, – сказала она, и выражение ее лица было самым лучшим. – Мне было бы стыдно лгать тебе. Не то чтобы я всегда была очень—очень болезненно точна…

– Я понимаю. Мы с тобой имеем в виду одно и то же, когда говорим правду.

– Ты придешь?

– Да. Где вы живете?

Она рассмеялась.

– Ну, мы же Ричмонды. Разве ты не догадался?

Она кивнула, как будто для нее прояснилась какая-то тайна. – О, теперь я понимаю, почему ты вел себя совсем не так, как я думала, когда узнал.

Он слабо улыбнулся. – Полагаю, мне следует знать. Но я здесь чужой. Когда я был здесь мальчиком, городские юристы и торговцы не имели привычки приезжать сюда и снимать на лето фермерские дома. Вы живете в пансионе или у вас есть собственное жилье?

Она сильно покраснела и опустила голову. Очевидно, она сильно страдала от смущения.

– В чем дело, Рикс?

– Я … я думала … после вчерашнего … ты вроде как … понял нас, – пробормотала она.

Он ободряюще рассмеялся.

– Господи, не будь снобом, – воскликнул он. – Какое мне дело до того, где ты живешь? Я выбираю своих знакомых не по тому, что у них в карманах, а по тому, что у них в голове. Некоторое время назад ты сказала, что богата, а потом сказал, что нет.

– О, я так расстроена, – перебила она. – Не обращай внимания на то, как я себя веду. Мы живем на Красном холме. Дом там, наверху, принадлежит отцу.

– Этот большой французский загородный дом? – Удивился Роджер. – Я видел его. Я буду рад увидеть его поближе. – Он рисовал несколько минут. – Я полагаю, ты там очень стильно одеваешься. Ну, у меня где-то в сумке есть вечерний костюм. Я иногда надевал его в Париже, но не часто. Париж не занимается формальностям, по крайней мере, не тот Париж, который я знаю.... Во сколько ужин?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.