# Паутина лжи

Олег Юрьевич Рой

Однажды две женщины спорили о том, кому из них принадлежит ребенок. Соломон предложил разрубить дитя пополам и поделить между несогласными.

Обманщица охотно согласилась, а мать, заплакав, сказала: «Лучше отдайте его ей живым». Правда открылась немедленно. Это было много веков назад. А предмет спора между тем не канул в Лету. Только вот нет среди нас Соломона! Александру Кравчуку пришлось пройти через горнило испытаний, чтобы доказать, что его сын – это их с Юлей ребенок.

> Памяти моего сына Женечки посвящается


> Все имена и фамилии вымышлены. Совпадения случайны, за что автор ответственности не несет.


## Часть I. Трагедия

В большом холле клиники было на удивление светло и красиво, даже как-то празднично. Красивые картины на нежно-бежевых стенах, льющийся через большие кристально-чистые окна солнечный свет, густая сочная зелень комнатных растений. Все это радовало глаз – но только не ему. Ему казалось, что он находится в темной и мрачной, полной ужаса пещере, той самой пещере из его сна. Саша стоял, прислонившись плечами к стене, и все пытался осмыслить те страшные слова, которые только что услышал от врача.

– Мой сын… – бормотал он. – Мой сын… Что с ним?

– Господин Кравчук, я вам уже в который раз говорю, – терпеливо отвечала бесцветная женщина в белом халате. – Случилось несчастье, мы еле успели…

– Мой сын… – повторял он. И с трудом, словно слова собеседницы пробивались к нему сквозь вату, слышал:

– Диагноз… Редкий случай… Медицина бессильна… Ваша жена… Теперь вне опасности… Ребенка… Не удалось… Мне очень жаль…

### Западное мышление в советской стране

Дальнейшего своего разговора с врачом Саша не помнил. Не помнил и того, как покинул клинику. Просто в какой-то момент вдруг осознал, что больше не стоит в ярко освещенном больничном холле рядом с этой врачихой, как ее, Раисой Николаевной, кажется, а сидит в своем автомобиле и мчит неведомо куда, не разбирая дороги и даже толком не понимая, где находится.

Очнулся он удивительно вовремя – как раз в ту минуту, когда обнаружил, что пытается обогнать ползущий впереди микроавтобус и уже поворачивает руль, чтобы, презрев все правила безопасности движения, выехать на встречную полосу. Еще несколько секунд – и столкновение было бы неминуемо. Опомнившись, Саша, конечно, тотчас отказался от смертельно опасного маневра, сбавил скорость и, продолжая тащиться за неторопливым микроавтобусом, твердо сказал себе, что за рулем ему сейчас не место. Не хватало еще угодить в аварию!

Придя к этому решению, он сразу тормознул у первого попавшегося ресторана. Судя по всему, фешенебельного, возможно, из лучших в городе, не исключено, что с отличной кухней. Однако сейчас все это было совершенно безразлично. Ступая тяжело, с трудом, точно грузный старик, Саша добрел до первого попавшегося столика, плюхнулся на стул, оттолкнул предложенное меню и потребовал водки – именно потребовал, а не заказал и не попросил. Молоденькая официантка попыталась было что-то говорить про закуску и прочие глупости, но он только отмахнулся. Запоздало сообразив, что находится не в Москве, а в Швейцарии, где спиртное подают этими дурацкими крошечными стаканчиками, дал команду принести сразу всю бутылку. В ответ официантка только сдержанно кивнула, не позволив своему хорошенькому личику отразить удивление или недовольство таким непривычным заказом. Видимо, ресторан действительно был из респектабельных, и персонал тут был вышколен – будь здоров. Не успел Саша моргнуть, как уже подали вожделенную водку, и девушка ловко налила ее в мгновенно запотевшую рюмку. Едва дождавшись, когда она уберет руку, Саша тут же схватил ее и опрокинул в себя, выпив обжигающую прозрачную жидкость одним глотком. По телу расплылось тепло, и эта невыносимая боль, судорожным спазмом скрутившая его там, в клинике, немного отпустила. Не дожидаясь официантки, Саша сам наполнил рюмку вновь и отправил ее содержимое вслед за содержимым первой.

Стало чуть легче. «Поплачь – будет легче», – так Юля иногда говорила дочкам. Но плакать ему было нельзя. Только пить. Спиртное – это слезы по-мужски. Когда женщине плохо – она плачет, когда плохо мужчине – он пьет. И никак не иначе, ни в коем случае не наоборот. Рыдающий мужчина хуже, чем пьющая женщина. «Настоящие мужики не плачут, это стыдно и недостойно», – догма, внушаемая каждому мальчишке чуть ли не с раннего детства. И Саша Кравчук не был исключением. И отец, и дед всегда учили его сдерживать эмоции, да и бурная юность закалила, диктовала, что если плохо, то кричи, бей, хоть разнеси все и вся вокруг, только не плачь, не проявляй слабость, иначе ею тут же воспользуются враги. Он и не проявлял слабости, не плакал никогда, уже, наверное, лет тридцать с гаком, не меньше. Лишь сейчас, после сорока, Сашка вдруг начал понимать, как глупы стереотипы, как они пусты и безжалостны к людям. Именно из-за них, из-за этих идиотских предрассудков, заставляющих скрывать свои истинные чувства и тупо, как клоуны, улыбаться, что бы ни случилось, люди и превращаются в бездушные манекены…

Саша пил водку и больше всего на свете жалел об одном – что находится сейчас за тысячи километров от своего любимого пруда в Останкине. Было такое чувство, что окажись он сейчас на его берегу, на душе стало бы легче. Ведь обычно так и бывало. Еще в школе, когда их привели на экскурсию в здание музея бывшего крепостного театра, Сашка с первого взгляда влюбился в это удивительное место, где с одного берега можно было любоваться отражением в зеркале воды причудливой и изящной, точно сказочный терем, Троицкой церкви, а с другого – смотреть, высоко задирая голову, на уходящую в облака телевизионную башню. Он привык гулять здесь и всегда приходил к пруду в трудные жизненные минуты, когда нужно было принять важное решение или справиться с душевной драмой. Это теперь, когда в его жизни случилось настоящее несчастье, он осознал, какими ничтожными пустяками было все то, что раньше казалось трагедией, включая проблемы с бизнесом, оба мировых финансовых кризиса и даже реальную возможность угодить за решетку (было в его жизни и такое). Но сейчас, по сравнению со смертью так и не родившегося сына, все былые неприятности выглядели просто туфтой…

Бутылка уже опустела наполовину, водка при этом даже не успела согреться. Саша снова собственноручно наполнил рюмку, поднес ее к губам, опрокинул, даже не замечая, что делает, и вдруг осознал: то, что произошло, – это наказание свыше. Кара небесная за все его, Александра Викторовича Кравчука, грехи. А грехов у него на счету имелось немало.

Долго он еще сидел так: пил и думал, думал, думал… В процессе брожения мыслей пришел к выводу, что судьба – это нечто вроде географической карты, которая выдается каждому человеку изначально, при рождении. А жизнь – это маршрут. Пункт назначения один, единственный, но прийти к нему можно разными тропами, что называется, импровизируй, но помни о цели. Ведь вместе с жизнью дано право выбора. Что захотите – то и выберете.Выберете. Какое странное слово, в нем словно спрятан иной смысл. ВЫ – БЕРЕТЕ. Да, действительно, для всех нас выбрать означает брать, заграбастать себе. Вернее, хотелось бы взять, да не всегда получается. Каждый из нас, совершая путешествие по лесу жизни с картой в руках, выбирает цветы, грибы, плоды, которыми и наполняет плетеную корзинку своей души. Только почему-то вместо красивого и вкусного в нее иногда попадают мухоморы, горсть волчьих ягод и любовно собранные букеты, цветы в которых на поверку оказываются ядовитыми. И, как ни странно, часто нам это нравится. Видно, такая особенность формируется еще в детстве – когда говорят: «Нельзя, фу, кака, брось!», мы ОБЯЗАТЕЛЬНО это возьмем! А как же? Антиреклама – лучший способ пиара. И сколько Саша таких мухоморов набрал за свою жизнь? Страшно и подумать. Говорить правду тяжело и противно, особенно когда эту правду надо открыть не кому-нибудь, а самому себе. Своей душе, которая кривится и противится, точно отворачивается от неприятного запаха…

Саша пил водку и убеждал сам себя: да, это я во всем виноват. Я сам рассердил свою судьбу, стал превращаться в старуху из пушкинской сказки, доведшую золотую рыбку до белого каления. Ну чего мне еще не хватало, какого рожна? Ведь у меня все слава богу – прекрасная жена, двое чудеснейших детей, хорошие друзья, материальное благополучие, любимое и самое что ни на есть перспективное и доходное дело. Глядя со стороны, можно только позавидовать…

Во многом эти мысли и впрямь соответствовали действительности. Судьба на самом деле всегда была благосклонна к нему. С рождения Саша Кравчук относился к той редкой категории людей, которых называют счастливчиками. Начать с того, что ему необычайно повезло с родителями: отец Саши, Виктор Анатольевич Кравчук, был специалистом по внешнеэкономическим связям. По тем, советским, временам люди подобных профессий чуть ли не приравнивались к небожителям. Зарубежные командировки, да не куда-нибудь в развивающиеся африканские страны или социалистические государства, а в Западную Европу, были для Сашиных родителей обычным явлением, более того, неотъемлемой частью их жизни. Единственный сын Кравчуков появился на свет в Италии, в красивейшем старинном портовом городе Генуе. «Мы с Колумбом родились в одном городе», – хвастался всю жизнь Сашка, показывая знакомым свои детские фотографии на фоне дома великого путешественника. Там, в Италии, на берегу теплого моря, под безоблачным южным небом, среди вечной зелени, прошли первые четыре года жизни Саши. И когда настала пора возвращаться домой, в Москву, переезд чуть ли не погубил его. От резкой перемены климата мальчик захирел, стал то и дело болеть и почти всю свою первую московскую зиму провалялся дома с температурой под тридцать восемь. Родители и особенно дедушка с бабушкой, души не чаявшие во внуке, старались делать для него все, что могли, – но не в их силах было исполнить все желания Сашки, требовавшего то прогулки к морю, то креветок, то жареных каштанов. А где, скажите на милость, все это взять (да еще зимой!) в Москве времен недоразвитого социализма, в которой за обычными апельсинами всегда огромная очередь, а виноград не в сезон можно купить только за бешеные деньги на Центральном рынке возле Старого цирка? Не получая желаемого, Саша страдал, хирел и чувствовал себя самым несчастным ребенком в мире.

На счастье, в этот момент в Сашкину жизнь вмешался случай в лице детского врача – мужчины еще достаточно молодого, но уже опытного. Тот посоветовал растерянным родителям прекратить кудахтать над ребенком и потакать его капризам, а как следует взяться за парня, начать закалять и увлечь чем-нибудь, самое лучшее – отдать в какую-нибудь спортивную секцию. Посовещавшись, Кравчуки остановили свой выбор на фигурном катании. С тех пор Сашка целых три с половиной года по нескольку раз в неделю ездил на тренировки на стадион «Динамо» в сопровождении бабушки, день и ночь грезившей, что ее внук со временем затмит необычайно тогда популярных в народе, особенно у прекрасной его половины, фигуристов Сергея Четверухина и Игоря Бобрина. Ничего подобного, конечно, не произошло, олимпийским чемпионом Саша Кравчук не стал, но спорт действительно пошел ему на пользу. Помимо того, что он стал крепче и здоровее, забыв о насморках и ангинах, Саша научился еще многим полезным вещам, в частности, умению организовывать свое время, сосредотачиваться, преодолевать трудности и превозмогать боль. А если добавить к этому еще и пластичность и редкий для мужчины дар красиво двигаться, в том числе и в танце, можно понять, что, став взрослым, Саша ни минуты не жалел о днях, отданных спорту.

Жили Кравчуки на Ордынке, в новом элитном доме улучшенной планировки, в народе такие с иронией называли «дома развитого социализма». Публика здесь обитала вся сплошь респектабельная – и престарелый маршал Советского Союза, и главврач одного из филиалов так называемой Кремлевской больницы, и знаменитый актер Ярослав Мирский, красавец и кумир советских женщин, и несколько дипломатических работников. Среди последних был Мартин Эггер, сотрудник консульства, швейцарец, женившийся на русской женщине. С их детьми – сыном Стефаном, который был старше Саши на пару месяцев, и дочкой, младше их на три года, Иоганной, которую русские дети тут же перекрестили в Ваню, Сашка подружился уже в первый год по возвращении в Москву. Их дружба невольно прерывалась зарубежными поездками с родителями – но все школьные годы, проведенные в России, Сашка и Стефан просидели за одной партой. И хотя Саша номинально был младше своего друга, в этом дуэте он явно играл роль лидера. Характер у Стефана был мягкий, покладистый, неконфликтный, в детстве он был спокоен, сдержан и даже малость трусоват. Сашка же, наоборот, обладал нравом горячим, столкновений не только не избегал, но и сам провоцировал их и в случае чего всегда готов был постоять за себя и за друга. Дрался он всегда отчаянно, как-то не по-детски жестоко, каждый раз до крови противника. За это его боялись, а страх в этом возрасте, как известно, неразрывно связан с уважением. Уже к десяти годам Сашка Кравчук был авторитетом для сверстников – и в своей спецшколе с английским уклоном, и на улице, среди ребят из соседних, неэлитных домов.

Очередная отцовская командировка в Италию вновь кардинально изменила жизнь Саши. Однако если пребывание в Генуе повлияло на его здоровье, то жизнь в Милане оказала воздействие на внутренний мир, заставив впервые задуматься над тем, как устроен мир. Тринадцать лет – это не так уж и мало, в этом возрасте человек уже многое способен понять, если, конечно, даст себе труд включить голову. Сравнивая жизнь в Советском Союзе и в Италии, задавая вопросы взрослым, вникая в их не всегда уверенные ответы и размышляя над увиденным и услышанным, Саня пришел для себя к нескольким выводам. Первый из них состоял в том, что СССР по всем статьям проигрывает Западу, второй – что причина этому кроется в социалистическом устройстве советского общества, которое, что бы ни врали по телевизору и ни писали в газетах, во всем уступает капиталистическому. Третий же вывод сводился к тому, что он, Сашка Кравчук, волей-неволей вынужден жить в Союзе, и других вариантов у него нет. Правда, последний вывод появился не сразу, ему предшествовали длительные разговоры с отцом. Санька интересовался, почему батя не попросит политического убежища за границей и не переберется жить в Италию или какую-нибудь другую «нормальную» западную страну, ведь так делают некоторые их соотечественники. Хотя бы тот же балетный танцовщик, оставшийся в США после гастролей Большого театра, об этом недавно столько говорили… На что Виктор Анатольевич резонно отвечал, что подобное сравнение просто неуместно. Александр Годунов – талантливый артист, а он, Виктор Кравчук, всего лишь экономист средней руки. И если первого в любой точке мира примут с распростертыми объятиями, то второй явно нигде не нужен, кроме своей родины. «Нам, сынок, не бежать из страны надо в поисках лучшей доли, а стараться сделать жизнь лучше в собственной отчизне», – поучал отец. Впоследствии Сашка много раз вспоминал эти слова и с удовольствием при случае цитировал, но на тот момент, со свойственным юному возрасту максимализмом, он понял их по-своему. И попытался, если можно так выразиться, внедрить капиталистические отношения на советскую почву. В одной, отдельно взятой судьбе.

Нетрудно догадаться, что материальное положение Саши Кравчука было значительно лучше, чем у большинства его сверстников, если не брать в расчет Стефана с Иоганной и еще нескольких ребят из их круга. Саша давно замечал, что приятели ему завидуют. Завидуют его зарубежным поездкам – еще бы, ведь две трети ребят его класса, да что там ребят, их родителей, никогда не пересекало границы СССР! Завидуют его модной, купленной в итальянских бутиках, одежде, его велосипеду последней модели, его коллекции музыкальных записей и той шикарной технике, которая имеется у них дома: японскому двухкассетнику, телефону с автоответчиком, большому телевизору и почти невероятному для того времени чуду – видеомагнитофону. И эта зависть дарила Саше сладкое ощущение власти. Он хорошо понимал, что его дружба и даже просто его внимание престижно. За возможность побывать у него дома, посмотреть на видео мультики про Тома и Джерри, послушать записи «Оттаван» и Майкла Джексона, угоститься жвачкой иимпортной конфетой или одолжить для дискотеки или свидания джинсы, водолазку или батник на кнопках многие ребята были готовы практически на все. И Сашка этим пользовался. Ему можно было бы вообще не делать уроки – желающих дать списать или подсказать было хоть отбавляй. Но все-таки полностью Санька Кравчук не расслаблялся, понимая, что на чужом горбу далеко не уедешь. Жить надо своей головой.

Эта самая работа головой подсказала, как в его положении можно делать деньги. А деньги лет в четырнадцать понадобились позарез – в этом возрасте Саша уже вовсю интересовался девушками. Видимо, сказывались гены предков по материнской линии, играла в жилах горячая южная кровь (мамин отец был крымским греком). Обычно в таком возрасте мальчишки только видят эротические сны да хихикают на уроках над тем, что покажется им хоть намеком на сексуальную тему – а Сашка Кравчук в эти годы уже имел опыт отношений с противоположным полом. На дискотеках девчонки млели от шикарно одетого, уверенного в себе и отлично танцующего (спасибо фигурному катанию!) парня, от одного его взгляда становились в шеренгу и готовы были рассчитаться на «первый-второй». Что и говорить, на внешность Саше было жаловаться грех. Высокий, плечистый, со спортивной фигурой – одним словом, типичный герой девичьих романтических грез. Была в его облике и одна деталь, буквально сводящая слабый пол с ума, – небольшой шрам над правой бровью, последствие одной жестокой детской драки, превратившийся со временем в символ надежности и силы, умения постоять и за себя, и за даму в непредвиденных ситуациях.

Наличие дома видеомагнитофона и рассказыо загранице помогали проложить дорогу к сердцам самых неприступных красавиц, но Саньке это очень быстро показалось мало. Захотелось шиковать по-взрослому: катать подруг на машине, если не на собственной, то хотя бы на такси, водить по ресторанам, дарить роскошные подарки. Но как это обеспечить? Свой автомобиль (тогда у них еще были «Жигули», новенькая «семерка») отец сыну, разумеется, не доверял, хотя водить уже научил. И давать деньги свыше карманных, жалких пяти рублей в неделю категорически отказывался. «Все необходимое у тебя есть, – говорил он. – На кино и мороженое этого хватит. А на остальное ты пока не заработал». Саньку это бесило. Тем более что он вполне в состоянии был подсчитать, сколько тратят сами родители – мама только на своих портних и парикмахерш с маникюршами выкладывала не меньше трехсот рублей в месяц. Но то мама – а то сын. Как говорится, что позволено Юпитеру, то не позволено быку. Саша решил, что будет делать деньги сам. И занялся тем, что во всем мире называется бизнесом, но при социалистическом режиме именовалось не иначе как фарцовкой или спекуляцией.

Начал он по мелочи – со жвачки, которую родители целыми упаковками покупали ему в продуктовой «Березке», с конфет и шоколадок. Дело пошло на ура – спрос значительно превысил предложение. Из очередной зарубежной поездки, которая подвернулась как нельзя вовремя, Саня уже приехал, изрядно подготовившись – привез на продажу и сигареты, и три чемодана шмоток, и кое-что из техники.

К тому времени вокруг него в Москве уже сколотилась маленькая банда, точнее, не то чтобы банда, но крепкая компания из сверстников и ребят помладше, которые изо всех сил старались держаться Сашки, буквально заглядывали ему в рот и охотно выполняли все его поручения. Сам Санька уже не бегал, пристраивая «товар», – этим занимались помощники. Он общался с людьми гораздо старше себя, среди которых были и несколько криминальных авторитетов района, отсидевших сроки на зоне, и «солидные люди» – из спекулянтов среднего масштаба. Обращались они с ним почти как с равным. Еще бы, ведь к моменту окончания школы Сашка уже ворочал немалыми суммами в рублях и имел дело не только с джинсами и кассетами, но и с антиквариатом, и с валютой, имел и собственных поставщиков, и обширный рынок сбыта. Дела шли успешно – как оказалось, Санька с малых лет проявлял себя как настоящий бизнесмен.

Родители о его заработках ничего не знали. Из постоянных бесед и дискуссий с отцом Саша давно уяснил, что хотя батя и разделяет его мнение о преимуществах капиталистической политэкономии перед социалистической – но только в теории. На деле же ни папа, ни тем более мама бизнеса сына явно не одобрят. Так что дела свои приходилось делать втайне от них – и долгое время это удавалось. А вот лучший друг Стефан был в курсе и горячо осуждал Сашу.

– Алекс, ты подвергаешь себя опасности! – постоянно твердил он.

– Да ладно! – возражал Санька. – Я просто делаю свой бизнес, что в этом такого? Весь мир этим занимается.

– Весь мир – может быть, – не унимался Стефан, – но в этой стране такое запрещено. Мы не в Швейцарии и не в Италии, а в Советском Союзе. Здесь спекуляция уголовно наказуема. Ты же не хочешь сесть в тюрьму?

– Не ссы! – нарочито беспечно отмахивался Саша. – Прорвемся. – Доставал из тайника несколько купюр и отправлялся на свидание к очередной пассии, которые у него очень быстро менялись. Даже не замечая, каким взглядом его провожают вслед из окна… Взгляд этот принадлежал Иоганне Эггер. Ваня была без памяти влюблена в Сашу – но он долгое время об этом даже не догадывался.

А меж тем предсказания Стефана чуть было не сбылись. Саша уже заканчивал школу и готовился к выпускным экзаменам, когда его вдруг вызвали повесткой в милицию. Выяснилось, что один из его взрослых «партнеров по бизнесу» погорел на очередной спекуляции и, стараясь смягчить свою участь добровольным признанием и сотрудничеством со следствием, сдал властям все явки, пароли и имена – включая и имя Александра Кравчука. Тогда, наверное, впервые в жизни Сашка испугался по-настоящему. И не один час провел на берегу любимого пруда в Останкине, размышляя, что делать дальше. Вокруг все цвело и благоухало, весело щебетали птицы, небо, отражавшееся в зеркальной глади, было безупречно-голубым – но Сане было не до весенних красот природы. Он думал о том, насколько все это неправильно… Живи он в другой стране, то с его предприимчивостью и ловкостью уже давно стал бы миллионером и уважаемым человеком – а тут, на родине, за все свои таланты он имеет лишь жалкие копейки и реальный шанс угодить на зону. И думать сейчас ему надо не о том, как несправедливо устроен мир, а о том, что делать, чтобы, как выражались в любимых им американских боевиках, спасти свою задницу. Выход нашелся только один – обратиться за помощью к отцу. Так Саня и поступил, предварительно очень тщательно продумав собственную, почти безобидную версию событий. Дома, конечно, разразился скандал, отец орал, мама литрами пила валокордин, Саня клялся и божился, что больше никогда… В итоге все обошлось. Сработали и отцовские связи, и деньги, и тот факт, что Сашка был еще несовершеннолетним. В результате всего этого Александр Кравчук прошел по делу о спекуляции только как свидетель, а не как обвиняемый. От «бизнеса» он тогда с испугу отказался – но, как показало время, ненадолго. Очень скоро обстановка в стране изменилась – и это дало право Саше впоследствии почти серьезно утверждать, что эти перемены произошли в том числе благодаря и ему. Это заслуга именно таких людей, как он, людей «с западным мышлением», бизнесменов и предпринимателей. Не будь их, Россия до сих пор бы еще прозябала в нищем социализме.

Тот самый год, 1985-й, в котором впервые прозвучало слово «перестройка», стал годом значительных перемен и для Саши. Он долго не мог выбрать, в какой вуз подать документы, потому что отец советовал Плехановский, где у него была мощная «поддержка», а мама настаивала на МГИМО, поскольку мечтала о карьере дипломата для сына. В результате Саня остановился на варианте «не вашим, не нашим» – выбрал факультет экономики и права в Университете дружбы народов, где нашлись знакомые и у отца, и у матери.

У Стефана, который на тот момент жил в Швейцарии, мелькнула мысль поступать в российский вуз вместе с другом, но все вокруг отговаривали его от этого опрометчивого шага и в конце концов отговорили. В итоге Стефан остался на родине получать более престижное европейское образование, а Ваня с родителями снова приехала в Москву – и только теперь, с большим опозданием, Саша обратил наконец внимание на ее чувства к нему. Как-то так незаметно случилось, что за время очередной поездки семьи в Швейцарию девочка резко подросла и из надоедливой козявки, хвостом ходившей за братом и его другом, куда бы те ни направлялись, превратилась в красивую девушку с длинными, ниже пикантной округлой попки, светлыми волосами, голубыми глазами и матовой кожей, делавшей ее похожей на немецкую фарфоровую статуэтку. Страсть вспыхнула мгновенно, все другие пассии были вмиг и окончательно забыты. Решив, что впервые в жизни влюбился по-настоящему, Саня едва дождался восемнадцатилетия Иоганны и уже на праздновании ее дня рождения сделал предложение руки и сердца. Которое, разумеется, было с восторгом ею принято. Сыграли шикарную свадьбу на двести человек гостей в одном из недавно открывшихся кооперативных ресторанов. В качестве свадебного подарка молодожены получили от родителей невесты серебристую «Тойоту», а от родителей жениха – двухкомнатную квартиру в Крылатском. Правда, в ней они не прожили и года – едва защитив диплом, Саша тотчас уехал с молодой женой к ней на родину, в большой уютный дом Эггеров в десяти километрах от города Лугано. Да и странно было бы не воспользоваться такой возможностью. На тот момент возможность жизни в России Саша даже не рассматривал. Что ему делать тут, в этом «совке», с его-то предприимчивостью и прочими незаурядными деловыми качествами? Зато на Западе он тотчас почувствовал себя как рыба в воде. Перед ним открывалось множество путей, масса возможностей – оставалось только выбрать.

В то время Саше казалось, что он может горы свернуть – и действительно, все задуманное удавалось. Некоторое время он вел (и довольно успешно) небольшой бизнес в Швейцарии, держал свое кафе. А потом пришла в голову смелая мысль заняться внешней торговлей. А почему бы и нет? Ситуация в России кардинально изменилась, и то, за что Сашка всего каких-то несколько лет назад чуть не угодил за решетку, теперь было не только разрешено, но и повсеместно распространено; бизнесом или хотя бы пародией на него стали заниматься все, кому не лень. Конечно, Саня Кравчук, прирожденный предприниматель, не мог остаться в стороне. Вместе со Стефаном, который изучал в университете биохимию, они решили воспользоваться переменами и начать свое дело – открыть совместное швейцарско-российское предприятие. И все получилось, пусть не слишком легко и быстро, но получилось. Конечно, не последнюю роль сыграла помощь отцов с обеих сторон, но все-таки, как считал Саня, главная причина успеха крылась не в родительских деньгах, связях и советах, а в них самих. Саша и Стефан отлично дополняли друг друга, дерзкая энергия русского партнера прекрасно сочеталась с рассудительностью швейцарца. Небольшая фирма, начинавшая, как и многие компании того времени, с поставок в Россию продуктов питания, а из нее – сырья, делала успехи, росла, набирала обороты и через некоторое, не слишком продолжительное время превратилась в холдинг. За какие-то несколько лет Александр Кравчук и Стефан Эггер сделались довольно состоятельными людьми, что, впрочем, было типично для девяностых годов. Забегая вперед, можно сказать, что их со Стефаном заслугой стало не столько создание и быстрая раскрутка компании, сколько то, что и в дальнейшем Саша сумел удержать свое детище на плаву, вовремя предчувствовать грядущие перемены, принять правильные решения и достойно пережить оба финансовых кризиса – и 1998 года, и недавний, случившийся несколько лет назад. Когда «лихие девяностые» закончились и вывоз сырья из России стал на таком уровне уже невозможен, Саша сумел вовремя сориентироваться и изменить линию работы компании. Волевым решением отсек ставшие уже ненужными направления вроде поставок в Москву кондитерки и шоколада и сосредоточился на единственном и, как потом оказалось, самом выгодном направлении – химическом. На рубеже веков в России и странах СНГ наконец-то стало возрождаться производство, и продукцию зарубежных фирм уже стало выгодно не ввозить готовой из-за границы, а производить под своей маркой на месте. Компании, создающие лекарства, продукты питания, бытовую химию и так далее, начали открывать на территории бывшего Советского Союза свои подразделения. Эти заводы и фабрики нуждались в сырье, часть которого еще не умели производить на месте – его-то и поставляла из Швейцарии фирма Александра Кравчука, вовремя успевшего занять эту нишу на рынке и теперь пожинавшего плоды своей предприимчивости.

Впрочем, как уже было сказано, изменение направления Сашиного бизнеса произошло значительно позднее, уже после его развода с Иоганной и возвращения в Москву. К сожалению, или, как потом понял Сашка, к счастью для обоих, их брак не стал продолжительным. Когда бурная страсть немного поутихла, молодые супруги разомкнули объятия и перестали проводить в постели целые дни, Саня с удивлением обнаружил, что, кроме секса, их с Ваней ничего не связывает. Кроме обсуждения бытовой рутины да воспоминаний о совместных детских проказах, им и поговорить-то оказалось не о чем. Саша был полностью увлечен открытием и успешным стартом своей компании и готов был разглагольствовать о своем бизнесе целыми часами напролет – но Иоганна ровным счетом ничего в этом не понимала и поддерживала мужа лишь потому, что его занятие приносило деньги, которые она с удовольствием тратила. По приезде в Швейцарию Иоганна поступила на медицинский факультет, но, как наблюдал Саша, гораздо больше интересовалась студенческими вечеринками, чем учебой. Тусовки ее всегда продолжались до глубокой ночи, и на следующий день молодая жена дрыхла до полудня – а Сашу, человека занятого и к тому же стопроцентного «жаворонка» по биоритмам, такой образ жизни совершенно не устраивал. Им нравились абсолютно разные блюда, разные книги, фильмы и телепередачи, разная музыка – как правило, то, что смотрел, слушал или ел один, второй терпеть не мог. Неудивительно, что вскоре такая жизнь Саше надоела. Уже с первого года семейной жизни он не был верен своей, тогда еще любимой, супруге, так как не считал измены чем-то предосудительным, скорее, даже наоборот, видел в них проявление мужественности, нормальное поведение для представителя сильного пола. А разочаровавшись в семейной жизни, он и вовсе загулял, стараясь, конечно, чтобы жена не узнала о его «походах налево», – но стараясь не слишком усердно. Однако шила в мешке не утаишь – очень скоро Иоганна стала догадываться о неверности мужа, терзаться подозрениями, закатывать скандалы. Саша, как многие мужчины в его положении, выбрал политику отрицания и держался стойко, как партизан на допросе. Первое время это помогало, жена верила ему, но вскоре начала сомневаться в его честности, а потом и вовсе получила недвусмысленное доказательство, застукав его с очередной любовницей у выхода из ресторана. После этого семейная жизнь, прежде напоминавшая рай (ну, может, и не рай, а первое время сразу после грехопадения, когда Адам и Ева открыли для себя радость быть мужчиной и женщиной), превратилась в ад. Бесконечные сцены ревности, упреки, ссоры и истерики быстро привели молодую семью к разводу. Конечно, Саше разрыв был крайне невыгоден – по горло занятый работой и «активным отдыхом» с другими женщинами, он не успел обзавестись ни собственным жильем в Швейцарии, ни даже гражданством и теперь вынужден был покинуть страну. Однако он смирился и с этим, справедливо рассудив, что лучше вернуться на родину, чем терпеть бесконечные скандалы. С Иоганной, которую он давно уже не любил, Саня расстался без сожалений и опасался только одного – конфликта со Стефаном. Ну как старый друг встанет на сторону сестры, сочтет себя оскорбленным и эта размолвка отразится на делах? Подобного развития событий Сане очень не хотелось. Но Стефан, пусть и не сразу, понял его и простил. Таким уж он был человеком.

### Три разные женщины с одинаковыми именами

Стефан Эггер с удовольствием называл себя «русским швейцарцем». Будучи западным человеком до мозга костей, он тем не менее очень гордился тем, что в его роду были русские, причем по двум линиям сразу – не только по материнской, но и по отцовской. Прабабушка Стефана и Иоганны по отцу, Елизавета Карловна Шульце, ровесница двадцатого века, хоть и была по национальности немкой, но родилась, провела детство и окончила гимназию в Москве, где ее предки обосновались чуть ли не при Петре Великом. После Октябрьской революции, или, как теперь принято говорить, переворота 1917 года, ее родители, зажиточные фабриканты, поспешно перебрались в Европу, немного поскитались по ней и в конце концов прочно обосновались в Швейцарии. Там Лизхен вышла замуж за состоятельного человека и зажила, не зная горя, но память о стране своей юности сохранила навсегда, хотя и понимала прекрасно, что, останься она в России, ее судьба уж точно не была бы такой безоблачной. А здесь, на юге Швейцарии, у самой границы с Италией, в солнечном курортном городе Лугано единственной большой заботой в жизни Елизаветы стала дочь. В восемнадцать лет девушка влюбилась в непризнанного художника-абстракциониста, который тотчас бросил свою подругу, узнав, что она ждет ребенка. Елизавета, как могла, утешила рыдающую дочь, запретила и думать об аборте и, когда на свет появился Мартин, сама взялась за его воспитание, предоставив дочке возможность спокойно заниматься собой и устраивать личную жизнь.

Так и вышло, что бабушка Лизхен, как он ее называл, стала для Мартина самым родным человеком в жизни – ближе матери, ближе всех трех отчимов, сменившихся в течение его жизни, и уж тем более ближе отца, которого он так никогда и не увидел. В детстве Мартин очень много времени проводил с бабушкой и больше всего на свете любил рассказы о ее юности, протекавшей, как уже было сказано, в России. Именно бабушка Лизхен выучила внука русскому языку и привила ему любовь к русской культуре, в частности, к литературе. К ее удовольствию, Мартин не только зачитывался прозой и поэзией, но и сам в юности пробовал сочинять по-русски стихи, по мнению Елизаветы – очень недурные. Став взрослым, будущий отец Стефана избрал дипломатическую карьеру, и никого особенно не удивило, что специализироваться он стал именно на отношениях с Советским Союзом.

Еще будучи студентом, Мартин решил навестить страну своих грез и отправился в туристическую поездку по СССР. Тогда его очаровало все – березовые леса, бескрайние просторы, сказочная красота старинных церквей и русские девушки… Особенно одна, высокая статная шатенка с завораживающим грудным голосом, которая была гидом их группы. Девушку звали Наташей, как жену Пушкина и героиню Толстого, – одно это, по мнению романтически настроенного юноши, заслуживало пристального внимания. Три дня Мартин не сводил с Наташи восхищенных глаз, впитывая, как губка, каждое ее слово. А на четвертый во время прогулки на теплоходе проказник речной ветер растрепал высокую прическу Наташи, бросив тяжелые шелковистые волосы прямо на лицо Мартина – и этого пустячного эпизода оказалось достаточно, чтобы молодой человек почувствовал себя по уши влюбленным. Он дал себе слово, что вернется в Россию и обязательно разыщет Наташу.

Вернуться довелось скоро, уже через несколько лет. По окончании обучения в университете Мартин был командирован в Москву, где получил скромную должность в консульстве. Жизнь в России, точнее, в СССР, уже не казалась ему столь прекрасной, как во время первого визита, но дело есть дело, а выполнять должным образом свои обязанности бабушка Лизхен учила внука не менее настойчиво, чем обучала русскому языку. Так или иначе, Мартин прижился в Москве, обзавелся знакомыми и даже приятелями и чувствовал себя если не счастливо, то более или менее благополучно.

Однажды он ужинал с одним из знакомых в ресторане гостиницы «Националь» и вдруг услышал за спиной низкий мелодичный женский голос, показавшийся смутно знакомым, и от этого ощущения вдруг отчего-то защемило в груди. Мартин обернулся – и сразу узнал Наташу. Ту самую Наташу, чьи развевающиеся по ветру волосы он столько раз видел во сне. Она ничуть не изменилась, все так же работала с группами интуристов, и даже это голубое мини-платье из синтетики он видел на ней четыре года назад. Ни минуты не раздумывая, Мартин торопливо извинился перед приятелем, поднялся и направился к Наташе…

Им долго не удавалось получить разрешение на брак, все тянулись бесконечные проверки и сборы документов. Но Наташа справилась. Шутя, что ходит в КГБ уже регулярно, как на работу, она моталась по Москве, с кем-то встречалась, проходила беседы, больше похожие на допросы, получала какие-то справки – и в конце концов добилась своего. Мартину оставалось только восхищаться настойчивостью и практичностью своей невесты и радоваться тому, что их международная любовь получила наконец одобрение властей. Молодожены поселились сначала в холостяцкой казенной квартире Мартина, а потом переехали в отличную четырехкомнатную на Ордынке, где быстро завоевали и навсегда сохранили репутацию прекрасной дружной семьи и произвели на свет двух отпрысков.

Обычно дети в семье «распределяются» так: девочки – «папины», а мальчики – «мамины». Однако у Эггеров все получилось с точностью до наоборот, и внешне, и по характеру каждый из детей больше походил на родителя своего пола. Иоганна (которую, как уже говорилось, русские подруги звали Ваней, и это имя со временем перекочевало и в домашний обиход) взяла от отца только белокурый цвет волос, во всем же остальном была точной копией матери. Стефан же пошел в отцовскую родню: та же широкая кость, те же круглые, чуть навыкате, глаза, та же белесость – сколько раз бабушка Лизхен жаловалась на то, что, рисуя ее портрет, природа явно пожадничала и пожалела красок. Аналогичное сходство наблюдалось и в характерах: Стефан – мягкий, впечатлительный, такой же романтичный и сентиментальный, каким был и Мартин в юности (а во многом и остался), а Иоганна – решительная, волевая, целеустремленная – вся в маму. Чуть не с первых дней жизни младшая сестра командовала старшим братом. Удивительно, но трехлетнему Стефану почти не пришлось объяснять, что новорожденная сестричка требует бережного отношения к себе – он, казалось, сам все понимал и трогательно пытался заботиться о ней. Став постарше, Иоганна все равно сохранила непоколебимую уверенность, что Стефан должен слушаться ее во всем. И тот всегда шел у нее на поводу. Бывало, они с другом Сашкой соберутся идти гулять во двор – и Ваня непременно увяжется с ними.

– Да оставь ее дома! – сердился Сашка. – Она нам только мешать будет. С ней ни в войнушку поиграть, ни в футбол погонять!

– Но как же… – виновато пожимал плечами Стефан. – Она ведь расстроится, плакать будет.

– И пускай себе. Поревет – перестанет.

– Нет, это нехорошо. Она маленькая, а маленьких обижать плохо. Я тогда тоже не пойду.

– Ну, вот еще! – фыркал Сашка.

И в итоге компания отправлялась на прогулку втроем.

Дети Эггеров с малых лет привыкли к тому, что их жизнь протекает одновременно в двух, попеременно меняющихся, странах. И если Иоганна, плохо переносившая самолет, иногда капризничала по этому поводу, то Стефана подобное положение вещей вполне устраивало. И там, и там ему было хорошо, везде находились свои плюсы, свои радости. В Швейцарии его ждал большой дом с прекрасным видом на озеро и горы, старенькая, но все еще энергичная и заботливая бабушка Лизхен, к которой мальчик был привязан не меньше, чем его отец, и любимец всей семьи – бульдог по кличке Черчилль. А в Москве были лучший друг Сашка, веселая компания приятелей и вкуснющее мороженое-эскимо за одиннадцать копеек. И зима. Хоть Швейцария и славится зимними курортами и центрами горнолыжного спорта, но все это сосредоточено в основном в Альпах – а в Альпы их семья выезжала редко. Жили Эггеры на самой границе с Италией, в раю, с нежарким летом и теплой зимой. Даже в Рождество столбик термометра тут обычно не опускался ниже плюс пяти градусов, а снег был большой редкостью. И потому Стефану очень нравилась русская зима. Нравились морозы, от которых он нисколько не страдал, потому что родители одевали их с сестрой в теплые и яркие горнолыжные комбинезоны и куртки, очень удобные для игр в снежки и катания с ледяных горок. Нравились сугробы, в которые так весело и мягко было падать с разбега, нравились метели и медленно парящие в воздухе снежинки, нравились зимние праздники, продолжавшиеся больше трех недель, потому что вслед за швейцарским Рождеством наступал Новый год, а после него оставалось еще целых десять дней школьных каникул. Но больше всего Стефану нравился хоккей. Когда по телевизору показывали игру, например, на приз газеты «Известия», мальчика было не оторвать от экрана. В это время весь остальной мир для него переставал существовать. Однажды ему довелось оказаться на трибуне во время игры полуфинала. Чехи проигрывали, дрались яростно, били по нашим воротам, не жалея клюшек, и множество шайб тогда улетело к зрителям. Одна такая шайба досталась Стефану. Она прилетела на трибуну уже на излете, и Стефан вскочил на сиденье, подпрыгнул и достал ее в полете! Теперь изрядно побитая шайба с улыбающимся снеговиком, держащим вратарскую клюшку, навсегда поселилась на письменном столе Стефана, став своего рода талисманом. Тогда швейцарский хоккей, в том числе и клуб его родного города, еще не был в лидерах, и во время международных чемпионатов Стефан обычно болел за СССР, как и все его друзья. И если «наши» вдруг проигрывали чехам или канадцам, то мальчик несколько дней ходил смурной, и вывести его из этой печали могло только предложение сыграть в хоккей самому. В то время в Москве чуть ли не в каждом большом дворе имелся собственный каток – огороженный деревянным забором с сеткой пятачок, которые дворники с приходом холодов заливали водой из шланга, превращая асфальт в ледяное зеркало. Каток был любимым местом зимних игр приятелей. До самой весны, пока лед не начинал таять, а лезвия коньков – цепляться за показавшиеся из-под него островки асфальта, мальчишки гоняли клюшками шайбу от одних криво сколоченных из фанеры ворот к другим и воображали себя знаменитыми хоккеистами. У Сашки, который отлично катался на коньках, в хоккей играть получалось лучше всего.

Не только в хоккее, во многом другом Стефан ощущал превосходство друга. Сашка был смелее, ловчее, отчаяннее, выступал заводилой всех приключений и проказ, Стефану оставалось только следовать за ним. Но, как ни странно, в его душе не было ни зависти, ни ревности. Интуитивно он понимал: все люди разные, у каждого есть свои особенности и достоинства. Да, Саша лидер и всегда в центре внимания, он, Стефан, вечно остается в тени своего друга – но это совсем не отменяет его собственных добродетелей. А их у мальчика тоже имелось немало – сдержанность, ответственность, усердие и способности сразу во многих областях знаний. В России он обучался в спецшколе, то есть к немецкому, русскому и итальянскому языкам (в Лугано в основном говорят по-итальянски), которые он знал с детства, добавился еще и английский, но и с ним Стефан справлялся весьма успешно. При этом он не был гуманитарием по складу личности, скорее естественником, любил химию, физику и биологию, но и с математикой не испытывал трудностей. Словом, учился Стефан и в русской, и в швейцарской школе почти на «отлично», только по истории у него иногда бывали четверки. Этот предмет был для него скучноват – не сам по себе, а в том виде, в каком его преподавали. Все время казалось, что школьные исторические курсы с их сухими фактами и номинальными датами какие-то выхолощенные, обезличенные, лишенные жизни. То ли дело книги! Читать Стефан очень любил, и знание языков необычайно помогало ему в этом, ведь знакомиться с классическим произведением гораздо лучше в оригинале, а не в переводе. Саша увлечения друга литературой не разделял, ему гораздо больше нравилось кино. Стефан тоже любил кинематограф, но предпочитал фильмы глубокие, заставляющие задуматься – Сашка же смотрел преимущественно приключения и боевики.

Впрочем, разногласия во вкусах не мешали их дружбе, приятелям всегда было интересно вместе. И когда подросший Сашка начал много времени проводить с девушками, Стефан в глубине души почувствовал себя покинутым. Умом он, конечно, понимал, что все происходит так, как должно быть, но в душе все-таки было немного обидно. И оттого он чуть резче, чем стоило бы, осуждал друга за легкомыслие в общении с противоположным полом. Для него Сашкин принцип «сегодня с одной, а завтра с другой, а параллельно с этими двумя еще и с третьей» был неприемлем. Стефан-подросток считал себя человеком серьезным, по пустякам не разбрасывался и ждалнастоящей любви.

Настоящая любовь пришла к нему тоже в Москве. В шестнадцать лет, весной, в конце девятого класса. Избранницу Стефана звали редким для России тех лет именем Елизавета, но одноклассники именовали девушку не иначе, как Элис – в честь героини песни «Living next door to Alice» весьма популярной тогда у молодежи группы «Smokie». Элис никак нельзя было назвать красавицей – из-за среднего и даже ближе к небольшому роста, плотного телосложения, коротковатых ног и курносого носа. Зато она обладала роскошной, в руку толщиной, золотисто-каштановой косой, женственной фигуркой, напоминающей песочные часы, необычайно обаятельной улыбкой и задорным смехом. А если прибавить к этому, что Элис была очень способной девочкой, великолепно писала сочинения и прочла кучу книг, о многих из которых одноклассники даже и не слышали, то совсем не покажется удивительным, что Стефан обратил внимание именно на нее. Когда она с увлечением отвечала у доски на уроке литературы или читала стихи на английском, он не сводил с нее восхищенных глаз и только недоумевал, где же был раньше – ведь они учились вместе аж с четвертого класса? Как же он раньше ее не замечал? Конечно, не все школьные годы были проведены в России, но все равно – как он, Стефан, мог не обратить внимания на Элис, когда жил в Москве? Как такую девушку вообще можно не заметить?

В школе они дружили, ходили вместе в кино, обменивались книгами и потом подолгу горячо обсуждали увиденное и прочитанное во время прогулок. Стефан иногда решался взять Элис за руку, а дважды, в большие праздники, даже отважился поцеловать ее в щечку. Но дальше этого дело не заходило, что вызывало постоянные приступы иронии у Сашки.

– Ну что ты такой робкий? – подначивал он друга. – Будь смелее, девчонки это любят! Сделай первый шаг и увидишь – она сама упадет в твои объятия.

– А если нет? – мучился сомнениями Стефан. – Если я ей не нравлюсь?

– Ты? – недоумевал Сашка. – Да как же ты можешь не нравиться? У тебя папа швейцарец, ты из-за бугра не вылезаешь, вон как упакован с ног до головы! От такого ни одна девчонка не отказывается. Подари ей какую-нибудь шоколадку да шмотку импортную и посули еще – она тут же будет твоя.

– Ты что говоришь? – возмущался Стефан. – Она совсем не такая!

– Да брось ты. Все они одинаковые.

Но Стефан так и не последовал совету друга. Он решил действовать по-своему, набрался смелости, пригласил Элис на свидание, вручил букет пахучих алых пионов и, мямля и заикаясь, все-таки признался в своих чувствах. Девушка выслушала его с печальным выражением на курносом лице.