Сергей Калинин
Там, где твое завтра

* * *

Асфальтовая дорожка шла вдоль высокого берега озера. Обрыв, уложенный бетонными плитами, спускался почти до самой воды. Там, внизу, устраивались рыбаки близлежащих домов, вырвавшиеся не столько за трофеями и уловом, сколько за возможностью отдохнуть и попить пиво на свежем воздухе. На набережную эта дорожка тянула весьма условно, но пользовалась большой популярностью у любителей вечерних прогулок и бегущих от лишних килограммов жителей района.

– Помнишь, я тебе говорил, что мы обязательно вернемся. – Мужчина обернулся к спутнице, которая крепко держала его под руку.

– Помню. – Женщина неловко отмахнулась, словно отгоняя нахлынувшие чувства. – Лучше бы не ехали.

Пара не спеша прогуливалась вдоль озера и с любопытством осматривала окрестности, словно видела их впервые. Хотя этот маршрут когда-то был до боли привычен.

– Смотри! Вон мой класс! Третий этаж. Я помню, как смотрел на это озеро весной и надеялся, что вода поднимется еще хотя бы на метр и школу затопит. Эх, ни разу не затопило. Чуть-чуть не хватало. – Мужчина показывал на старое кирпичное здание.

Школа расположилась метрах в ста от озера. По странному стечению обстоятельств она находилась на самом краю района. Участок между школой и озером назвать лужайкой мог только очень большой оптимист. Скорее, это был пустырь. Масленица, купалле, день города – здесь отмечали все мероприятия, которые попадали в ведомство района.

– Ты мне рассказывал это сто раз.

– Ну и что. Это же было давно. А я как раз у окна сидел. За второй партой.

– Помню. И с тобой сидела девчонка симпатичная и все время улыбалась.

– Ну, так это когда было? Мало ли, кто кому улыбался? Ты что, ревнуешь?!

– Да к кому тебя уже ревновать. Старый ты уже.

– Ну не такой уж и старый! Глянь, твоя черемуха. – Мужчина махнул в сторону ближайшей девятиэтажки, где под балконом нелепо раскинулся весенними голыми ветками большой куст. – Помнишь! Я всегда боялся, что на нас ругаться будут, а ты рвала огромный букет.

– Ты всего боялся. – Женщина украдкой смахнула слезу.

– Ну, не правда. Просто я никогда не знал, какие веточки тебе нравятся.

– Пушистые. Это была очень сложная задача. – В голосе мелькнул тонкий сарказм.

– Смотри, а спасательная станция еще стоит. Надо же. – Они вышли на пляж, который, казалось, совсем не изменился. – А вон там мы попугайчика хоронили. Помнишь?

– Ай. Нашел, что вспомнить. И так не по себе.

– Пойдем. – Мужчина потянул спутницу за собой. – Помнишь, я тебе говорил, что однажды подойду к нашему подъезду и буду там совсем чужим.

– Помню. – Женщина крепче прижала руку мужа.

Старый, совсем не изменившийся Дом культуры, пункт приема вторсырья, куда когда-то я отнес шестьдесят килограммов макулатуры, в надежде получить «Графа Монте-Кристо». Увы, талон оказался утерян, а книгу я купил сам и значительно позже. Жаль, но того чувства обладания заветными томами уже не было. Показался угол дома, и сердце вдруг замерло, а на глаза накатились слезы. Они старались не смотреть друг на друга, словно стесняясь своих чувств.

Остановились у подъезда. Такой знакомый, по-прежнему родной, словно и не изменившийся за столько лет. Шестой этаж.

– Неужели наша рама еще стоит? – Мужчина близоруко всматривался.

– Наша. – Женщина выдохнула не то с досадой, не то с болью.

Тогда перед отъездом они только начали ремонт, успев заменить огромную раму балкона и окна. Но завершить его так и не успели.

– А помнишь, ты всегда выходила на балкон провожать меня? И махала мне рукой, когда я уезжал. А я всегда оборачивался и на остановке высматривал твой силуэт.

Ответом был лишь короткий кивок.

– Может, встретим кого. – Мужчина озирался вокруг.

– Зачем? Пойдем. – Спутница потянула его за руку.

К машине, которую они оставили у магазина, шли молча. Авто моргнуло сброшенной сигнализацией, словно приветствуя хозяина.

– Я знаю. Ты не любила этот город. – Мужчина завел двигатель и посмотрел на жену. – А я так не могу. Столько лет не был.

– Не надо было сюда ехать. – В ответе женщины не было злости. Скорее, таким бесхитростным способом она пыталась скрыть собственную тоску. – Нам еще на кладбище. И потом тоже дорога дальняя.

– Может, здесь переночуем?

– Нет! Я не хочу здесь оставаться еще на день. Твоих навестили. Поехали. К ночи будем.

– Хорошо.

Автомобиль медленно тронулся.

– Давай еще разок по кругу объедем. – Мужчина свернул к озеру. – А потом вдоль дома. Знаешь, мы ведь, наверное, уже никогда сюда не вернемся. Пятнадцать лет. Даже не верится. Ностальгия.

– Кому мы здесь были нужны? Какая ностальгия!? О чем?!. О том, как ноги вытирали? Как работал сутками? Я помню! Я все помню. – Последние слова женщина сказала, не скрывая слез.

– Да нет. Хотя, знаешь, и об этом. Здесь то, что навсегда останется в сердце.

– Никогда! Никогда мы не были нужны ни этой стране, ни этому городу!

– А там нужны?

– Мой дом сейчас там. Там дочка, внучка, там жизнь. Там у тебя работа, уважение. Там ты человек. А здесь? Здесь даже подъезд за столько лет не покрасили! – В сердцах женщина махнула рукой и теперь, уже не таясь, вытирала слезы.

Он проехал вдоль бывшего «Дома быта», на месте которого сейчас расположился супермаркет, свернул во двор. Мелькнул подъезд, где жила его первая любовь. Интересно, где она сейчас? Впрочем, наверное, оно и не имеет уже значения. Просто воспоминания, которые нахлынули неожиданно. Неужели все это когда-то было? Жизнь, разделенная на до и после. Он проезжал мимо подъезда, где прошли, как теперь казалось, самые лучшие годы жизни. Вдруг явно и удивительно отчетливо он увидел того мальчишку, который в распахнутой куртке и с «дипломатом» под мышкой не спеша шел из школы домой. Взъерошенная, вечно непослушная прядь волос, горящие глаза и мечты, которые не давали уснуть и уносили в далекие миры героев и их невероятных побед.

Машина уже выехала за город. Женщина, казалось, задремала, а он по-прежнему видел те картины из прошлого, которые внезапно всплыли из встревоженной памяти.

Часть 1. Все еще впереди

– Где шапка? – Голос прозвучал сзади, заставив вздрогнуть.

В школе уже все ходили без шапок, но на меня мама ругалась, а спорить с ней было бесполезно. Проще было просто снять эту дурацкую шапочку за углом, а перед домом надеть. Но сегодня мама шла из магазина и заметила меня раньше, чем получилось привести себя в состояние послушного сына.

– Мам, забыл. Но я же бегом бежал. Тут замерзнуть не успеешь. – Я подхватил ее сумку с самым виноватым видом.

– Ярослав, я тебе столько раз говорила, заболеешь – я за тобой бегать не буду. Сейчас такой грипп. Не думаешь о себе, так подумай о нас. Хочешь всех заразить?

Если бы шапка была единственной проблемой – это было бы замечательно. Первая неделя последней четверти перед окончанием школы начиналась почти катастрофически. К двойке по физике добавилась двойка по русской литературе. И вины-то особой не было, но как объяснить, что физичка, Шлейфман Людмила Борисовна, почему-то страшно меня невзлюбила. А по внеклассному чтению не хватило в библиотеке книги. Почему задают то, что и найти невозможно? Я любил читать, и здесь уж точно проблем не было бы. Но если уж не везет, то не везет во всем. Самое обидное, что и читала-то только зубрилка Грачева, которая вообще непонятно, как умудрялась первой оказываться в библиотеке, но двойку поставили только мне. Нет справедливости в этой жизни. Но дома об этом сегодня лучше не говорить.

– Ярик! В футбол идешь? – мимо пробегал Васька Сафонов, который уже забросил портфель домой и несся на школьный двор.

– Он Ярослав. Сколько вам всем говорить. Ты когда научишься не отзываться на эти клички? – Мама опять переключила внимание на меня. – Не пойдет он никуда. Не ел еще. И уроки надо учить. Выпускной класс.

Осталось только вздохнуть и пожать плечами. Поиграть в футбол было бы здорово, но сегодня шансов уже нет.

Настроение ни к черту, и дома, закрывшись в комнате, пришлось делать вид, что старательно учу домашнее задание. Стол, заваленный учебниками и тетрадями, скрывал самое главное – роман Ремарка «Три товарища». Вообще-то по внеклассному чтению задали «Плаху» Чингиза Айтматова, но, как обычно, книги в библиотеке уже разобрали. Даже в читальном зале оказалась очередь. Вторая двойка была бы уже не просто перебором, а крахом надежд на все счастливое будущее в целом, но оставалась надежда, что во второй раз Джемма все же войдет в положение.

Я всегда был твердым хорошистом. Было время, когда от меня ждали большего и рассчитывали, что смогу я, тихий и спокойный, вытянуть на круглые пятерки. Но по каким-то причинам этим ожиданиям сбыться оказалось не суждено. А когда мы переехали в другой район и пришлось пойти в новую школу, мечтать нужно было уже о том, чтобы не нахвататься за четверть троек. С этой задачей вполне можно было бы справиться, но неожиданно подвели самые любимые раньше предметы: физика и русская литература. Наверное, прежде всего, это было связано с тем, что ни с учительницей литературы, ни тем более с физичкой, отношения не сложились. Кто-то скажет, что отношения здесь ни при чем, нужно просто учить, и все будет хорошо. Скорее всего, в этом есть смысл, но перебороть неприязнь я никак не мог, и ничего, кроме страха, перед уроком не испытывал.

С сожалением Ремарка пришлось отложить и достать учебник физики. Двойку, полученную на последнем уроке, нужно было исправлять, тем более темы были как раз те, которые мне нравились больше остальных. Уж что-что, а работу транзистора я знал хорошо. И в учебно-производственном комбинате не зря выбрал электротехнику. Паять любил, схемы понимал, а уж все эти р-п-переходы смогу рассказать без труда. Всего-то и нужно – обновить в памяти.

Обычный вечер. Ужин, с разговорами о начале дачного сезона и обсуждение самого важного мероприятия весны – посадки картошки. По телевизору показывали «Шерлока Холмса», но папа грозно напомнил, что учиться за меня никто не будет. Без особого сожаления закрылся в комнате и достал Ремарка. «Не наелся – не налижешься», – я всегда успокаивал себя папиными же словами.

– Итак, – Джемма Викторовна, учительница русского языка и литературы открыла журнал, – кто у нас поделится впечатлением о прочитанном.

Сердце вот-вот обещало выскочить из груди. В классе повисла тишина, и почему-то очень хотелось закрыть глаза. Мелькнула мысль, что если нагнуться, чтобы Джемма не видела даже макушки головы, то, может быть, и повезет. Единственная мысль, которая не давала покоя, это непонимание, как можно проводить два внеклассных чтения подряд. Ведь можно же было дать домашнее задание из обычной программы, по учебнику, и я обязательно почитал бы дома и не сидел бы сейчас с трясущимися коленками.

– А вот Земцов наверняка жаждет исправить недоразумение прошлого урока. Ярослав, выходи-ка к доске и покажи нам, как ты горишь желанием исправить двойку. Дневник сразу бери.

По классу пронесся выдох облегчения, и десятки глаз с интересом провожали меня, нерешительного и потерянного, идущего к доске, как на плаху, которую я благополучно не читал. Получился каламбур, над которым в другой ситуации можно было бы посмеяться. Шансов на спасение не было никаких, и лишь маленькая надежда, что добивать второй двойкой подряд в последней четверти выпускного класса не будут, билась в груди, как спасительный маячок.

– Джемма Викторовна, я не читал. – Учительница сняла очки, медленно положила их на журнал, что предвещало начало пламенной речи, и, хорошо понимая, что будет дальше, пришлось поспешно, униженно добавить: – Я бы прочел, но нет книг. Нигде нет. Я в две библиотеки ходил.

– Есть еще городская. Есть областная. Кто ищет, тот всегда находит. Нужно готовиться и думать заранее, а не объявлять в последний момент. Не готов – нужно до урока предупредить. – Она посмотрела на Корытько Галю, отличницу и старосту класса, которая в искусстве выживания равных не имела.

Кто-то умелый построил школьную программу рассудительно и оптимально. Внеклассное чтение было у всех окрестных школ, причем в одно и то же время. Скорее всего, в паре километров отсюда стоит у доски еще один такой же несчастный, надеющийся на милость преподавателя. С каждой минутой речь Джеммы становилась все пламеннее. Я уже понимал, что апогеем должна стать моя голова, точнее, не голова, но суть не менялась. Финал показательной порки был предсказуем.

– Хорошенькое начало! – Джемма Викторовна аккуратно вывела двойку в журнале и открыла дневник. – Не поняла, а у тебя что, он даже не заполнен?

Заполнять дневник было еще одной большой проблемой. В сущности, ведь и так было понятно, где какой урок. Подумаешь, что домашние задания были напротив пустых клеток. Я-то знал, где что. Правда, незаполненной была уже третья неделя.

– Я его Галине Осиповне покажу. У себя оставлю. Садись. – Джемма тяжело вздохнула, словно я был потерян для общества окончательно и бесповоротно.

День начинался из рук вон плохо. Самое обидное, что спрашивать она больше никого и не стала. Наверное, книга была и правда интересная. Я вполуха слушал о том, как собирали наркотики, что-то про гибель волков, но картинка не складывалась. Ситуация была хуже некуда, и не хотелось даже думать, что будет, если узнает папа.

Последним шансом подсластить пилюлю оставалась физика. Сейчас нужно срочно набирать баллы по максимуму, чтобы прикрыть провал по литературе.

Шлейфман делала вид, что не замечает моей поднятой руки и мольбы в глазах. Пришлось даже сделать то, что никогда себе не позволял.

– Людмила Борисовна, пожалуйста, мне нужно двойку исправить. – Голос, предательски дрожал.

– Иди. – Она скривила рот, словно сделала над собой неимоверное усилие.

Ответ, как мне казалось, выглядел убедительно. Я нарисовал на доске несколько схем подключения, которых не было в школьной программе, стараясь продемонстрировать, что пользовался дополнительной литературой.

– Наговорил тут что-то, нагородил, непонятно чего. – Шлейфман опять скривила рот, что считалось плохой приметой. – Вижу, что готовился, но физику ты не знаешь. Я так думаю, что и тему ты не знаешь. Три. И больше я тебе поставить не могу. – Маленькая, толстенькая, она с каким-то наслаждением рисовала в журнал теперь уже даже не оценку, а полный крах всех надежд сегодняшнего дня.

Это был удар. На глаза накатывали слезы, и от мысли, что это сейчас видит весь класс, становилось еще хуже. Как же ненавидел я себя за этот страх оценок, как боролся с собой, но ничего не получалось. Молча сел на место, раскрыл учебник и уткнулся в него, боясь поднять взгляд. Ничего хуже случиться уже не могло. Вторая часть испытаний ждала дома. Примерный текст я знал и сам: «Не оправдал возложенного доверия, мне созданы все условия, чтобы учиться, а я не думаю ни о будущем, ни о том, как буду жить дальше». Истории о тяжелом детстве папы и о том, как повезло в жизни мне, прочно сидели в памяти, заставляя лишь опускать голову и виновато вздыхать в который раз, когда вырисовывался очередной косяк. Все попытки быть идеальным и не расстраивать родителей имели лишь локальный успех. К сожалению, приходилось признать, что до идеала мне далеко, а ума и таланта явно не хватает.

«Я вырасту и сделаю все, чтобы мои дети никогда не плакали над оценками». От стыда хотелось провалиться сквозь землю, но сейчас можно было поговорить только с самим собой. Даже непонятно, чего было во мне больше: страха, обиды, жалости к себе или горечи о той несправедливости, которая сыграла злую шутку.

Я хорошо играл в футбол и хоккей, но физрук любил лыжи и упражнения на брусьях, где ничего не получалось. Подтягивался, отжимался, но с гирями и прыжками через коня была просто беда. Без усилий решал любые задачи по геометрии, но с алгеброй все получалось значительно хуже. Любил историю и литературу, но папа считал их бесполезными и необходимыми лишь для статистики в аттестате. Вдруг оказалось, что не получается абсолютно ничего, и даже то, что нравилось не имело никакого смысла. Начитавшись детективов, мечтал стать следователем, а лучше судмедэкспертом, чтобы находить отпечатки пальцев, по ране определять тип ножа, а по пуле вид оружия, но конкурс на юридический пугал. Да и слухи о том, что там только свои и по блату, убивали последние, и без того призрачные надежды. У нас в семье блатов не было. Гордиться связями можно было лишь тогда, когда они были. В остальных случаях полагалось с гордостью заявлять, что все в наших руках и каждый сам кузнец своего счастья. Из чего ковать счастье, я не понимал, но все, что мог, – это соглашаться и поддерживать папины взгляды.

На следующий день папу вызвали в школу, предъявив оценки и как апогей всего случившегося дневник. Именно его и сунул мне под нос родитель, вернувшись домой. На голой странице красовались огромная, ярко-красная двойка по русской литературе и аккуратная тройка по физике.

– Что скажешь? – Вопрос папы не имел ответа, и я опустил голову, с одной тупо сверлящей мыслью: «Скорее бы закончился этот ужасный день». А лучше оказаться сразу лет через десять впереди, чтобы работать, быть самостоятельным и не бояться уже ничего. – Ты помнишь, что класс выпускной? Да ладно литература! Тебе физику сдавать! Мне сказала ваша Штейман.

– Шлейфман. – Я, не думая, поправил и тут же пожалел.

– Да какая разница! Хоть Штуйман! Ты физику не знаешь! Даже транзистор не выучил! Толку, что паяешь хрень разную.

– Я учил.

– Плохо учил. – Папа слегка успокоился. – Нужно больше учить. Ты как думаешь? Как жить собираешься? На стройку пойдешь? Штукатуром?

Сейчас я с огромным желанием ушел бы штукатуром, каменщиком, сантехником – кем угодно, только чтобы сбежать отсюда.

Весь вечер пришлось готовить доклад по физике. Это был самый надежный вариант получить хорошую оценку. Как-то по счастливому случаю довелось достать книгу о природе шаровой молнии. Она была настолько интересной, что я перечитывал ее раза три.

Каждое утро начиналось с напоминания о том, что класс выпускной и нужно думать о поступлении в институт. Эта мантра сидела в голове и вызывала озноб. От одной мысли, что сейчас решается судьба и будущее зависит от этих нескольких предметов, оценок и экзаменов, становилось страшно. Страшно, что родители могут не пережить моего провала. Страшно, что поступят одноклассники, а я нет. Страшно, что я окажусь тем неудачником, на которого будут показывать пальцем и говорить что-то в духе: «Слабак! Так мы и знали». Страшно, что многочисленная родня смотрит на меня с нескрываемой надеждой и не ждет ничего, кроме успеха. Не поступить – означает сорвать планы всей семейной корпорации.

На следующий урок физики я шел, как на последний бой. Доклад – это проще, чем решать задачу или отвечать параграф. Ах, как же нравилась мне эта тема. Похоже, весь класс слушал с интересом. Примеры выглядели невероятными, а сама шаровая молния вызывала неподдельный интерес.

– Откуда информация? – Физичка с любопытством просматривала реферат.

– У меня книга есть. – В груди шевельнулась гордость. Я видел, что физичка заинтересовалась. – Там еще много чего.

– Принеси посмотреть. – Голос Шлейфман был необычно мягким.

– Да. Конечно.

– Но хочу отметить, что пять я тебе все равно поставить не могу. Доклад интересный, но только четыре. На пять ты, Земцов, физику не знаешь.

Из параллельных классов потом рассказывали, что мой доклад Шлейфман ставила в пример и даже что-то из него цитировала. Это могло бы быть утешением, но уж очень слабым.

Через два месяца, когда четвертные оценки были выставлены и, вполне предсказуемо, по физике вышла тройка, я набрался смелости и решил напомнить о книге, которую дал почитать.

– Людмила Борисовна, – боже мой, знал бы кто, как я волновался, я боялся ее настолько, что даже напомнить о книге было настоящим испытанием, – а вы мне книгу когда вернете?

– Какую книгу? – Физичка посмотрела удивленно и, как показалось, даже раздраженно.

– Про молнии. Я вам почитать давал. – Я чувствовал, что вспотели даже ладошки.

– Не давал ты мне ничего. – Она отвернулась, уставившись в журнал.

Этот урок был одним из первых в цепи познания жизни. Оказалось, что даже те, кому доверять нужно по умолчанию, умеют замечательно, непринужденно и очень даже неожиданно врать. Ответ лишил не только дара речи, но и развеял некоторые детские заблуждения о нравственном облике учителя. Вечером, прогуливаясь около школы, я безумно хотел швырнуть в окно физички камень, но храбрости так и не хватило. Через неделю это сделал кто-то другой. Справедливость пыталась пробиваться даже такими, совсем не стандартными методами.

В аттестате красовались две тройки. К физике добавилась русская литература, что стало сюрпризом даже для меня. Увы, сотни прочитанных книг не помогли написать сочинение без ошибок. Еще одна аксиома о том, что много читающие люди пишут без ошибок, мною была опровергнута окончательно и бесповоротно. Судя по тому, как начинался жизненный путь, моя миссия заключалась в том, чтобы из чего-то правильного и логичного создавать исключения. По словам папы, провал был полный и окончательный. На семейном совете решили единогласно: поступать нужно на «Промышленную электронику». Специальность перспективная, для парня в самый раз. Но, как оказалось, даже физику я учил напрасно. Уже на первом экзамене по математике случился конфуз в виде двойки. Вступительная кампания оказалась завершенной, не успев толком и начаться. Что делать дальше, не знал даже папа. Странно, но только когда я оказался в полной заднице, мне разрешили думать самому. Мой мозг еще не создал теорий, которые однажды составят платформу мировоззрения, но почему-то в памяти плотно зафиксировалось понимание того, что, когда все совсем хреново, спокойствия и покоя чуть больше, а советов несоизмеримо меньше.

– Пойду в училище. Если по профильной специальности красный диплом получить, то направление дадут. Как-никак дополнительный балл. А там еще раз поступать буду. – Я неожиданно почувствовал, что вот сейчас действительно завелся. Злость это была или задетое самолюбие, уже не имело значения. – Стипендия опять-таки будет. На курсы запишусь подготовительные. За год подготовлюсь.

Ситуацию сгладило и то, что никто из ближайших друзей никуда не поступил. В заочном соревновании родителей за самого умного сына вышла ничья. Это то, о чем не принято говорить, а если и говорят, то делают беззаботный вид, словно шутка у нас такая:

– Как там ваш Вася?

– Не повезло нашему Васе. Пролетел мимо МГИМО.

– Эх, а наш Петя учил-учил, а тоже не повезло. – Примерно так мог бы выглядеть этот диалог, и оставался лишь один вопрос: «Какая радость больше – собственный успех или неудача соседа?» В данном случае в пролете все, а потому эйфории ни у кого не прибавилось.

Ничто так не объединяет, как общая неудача. И Славик Казанцев, и Женька Тороп, друзья детства и соседи по старому району, где сейчас жил дед и куда семьей перебирались на лето, когда начинался дачный сезон, оказались в точно таком же положении. Узнав, что я уже подал документы в училище на электромеханика, вопрос «Что делать?» у них автоматически отпал.

В училище пришлось удивиться еще разок: в группе из двадцати трех человек – три медалиста и шестнадцать человек без троек в аттестате. Балл моего аттестата был третьим с конца. Конкуренция даже здесь оказалась нешуточная. Столько красных дипломов училище не потянет. «Черт возьми, наверное, ход моих мыслей слишком банален, раз уж опять оказался в толпе неудачников с такими же надеждами и планами», – мысленно я уже видел, как весь этот коллектив сидит на вступительных экзаменах того же института. Но где-то в глубине души все же понимал, что соревноваться нужно не с ними, а с самим собой.

Много лет спустя, пытаясь восстановить в памяти этот год, я с грустью сделал вывод – жизнь давала уроки, которых вполне могло бы и не быть. Месяц, проведенный в колхозе на уборке картошки, недвусмысленно дал понять, что трудоспособность и ответственность еще не гарантируют премию. Ее получили те, кто умел быть на виду и кто смог понравиться преподавателю нашей группы. Это даже не правило – это почти закон, по которому строится работа государственного предприятия, но в то время поверить в это было невозможно. Тогда этот факт показался случайностью. Воспитанный на идеях социализма, справедливости, равенства и веры в то, что завтра может быть только лучше, чем вчера, я пусть и расстроился, но вскоре забыл этот неприятный эпизод.

Отличники и толпа хорошистов не впечатляла. Они, как это бывает не так уж и редко, оказались дутыми и производились в школе для статистики и показателей. Уровень их знаний запредельным не выглядел, а порой вызывал смех. Но даже на их уровне держаться было тяжело. Можно было бы сказать, что этот год я как никогда сидел над математикой и физикой, забросив книги и практически не подходя к телевизору. Я таскал учебники повсюду, стараясь не терять ни минуты. Но и этим гордиться не стоило. Нужно было «всего лишь» проявить эту настойчивость год назад, и теперь все было бы иначе.

Год учебы в училище отложился в памяти серым пятном. Есть такая жизнь, которую очень сложно назвать жизнью. Ты что-то делаешь, ешь, спишь, читаешь одни и те же книги. Ты понимаешь, что все это не твое, что не так представляешь ты свою жизнь, и что кто-то ждет принца на белом коне, а ты в лучшем случае тянешь на оптимиста на белом унитазе. Глубоко внутри сидело стойкое убеждение, что на этой станции сходить не стоит, и во что бы то ни стало, пусть и в последнем вагоне, но ехать нужно дальше.

В жизни каждого из нас найдется момент (кто-то назовет это скелетом в шкафу), вспоминая который хочется закрыть глаза, пригнуться и представить, что это был не ты. До получения диплома оставалось совсем немного, и смешной предмет «политология» неожиданно грозил испортить все усилия. Я учил из последних сил темы, которые оказались неожиданно сложными и полными нелогичной пустоты. В который раз приходили мысли, что преподаватель несправедлив, но это опять-таки не могло служить оправданием.

– Не знаю. Я учил, но опять четверка. Хочу сейчас пару рефератов написать, схожу в читальный зал. Может, найду тему поинтереснее. – Разговор с мамой происходил на кухне. Я как раз пришел из училища и сел обедать.

– А как Славик? – Оценки друзей маму интересовали всегда.

– Ему пять. – Я уставился в тарелку с супом. – Ему тоже хотел четверку поставить, но Славик выпросил пятерку. Он и на дополнительные вопросы не ответил. Мямлил что-то. – То, что друг получил оценку лучше, особого значения для меня не имело, но мама видела ситуацию несколько иначе, и, что самое грустное, я это понимал.

– Вот! Славик выпросил! А ты? Ты не мог? Языка нет? – Мама бросила мыть посуду и возбужденно махала руками. – Все могут! А ты ничего не можешь сам!

– А я никогда не буду просить оценку! И унижаться не буду за оценки! И зачем ты меня сравниваешь со всеми всегда! – Я сорвался на крик и уже не мог остановиться. – Вечно одно и то же: Славик – пробивной, Женька – умный и талантливый. А я какой? Я чем хуже? Но у меня другой подход, другие взгляды! Я сам добьюсь! Каждый день одна пластинка. Я только и слышу, что про Женьку да Славика.

Наверное, именно это скрытое соперничество давалось сложнее всего. Одно дело учиться и идти к своей цели, и совсем другое – доказывать кому-то, что ты тоже что-то можешь. И уже неважно, можешь ли ты, – важно не проиграть эту дуэль. Но все равно в деталях, репликах, во взглядах и замечаниях ты понимаешь, как важно быть первым. Не для тебя. Как раз ты-то и плевать хотел, кто из вас круче. Но находится кто-то, кого ты страшно боишься разочаровать, кто ждет от тебя только победы. Хуже всего, что в этом сравнении я постоянно проигрывал. Меня все равно звали Яриком, я по-прежнему прятал шапку, я был почти бессловесным и всегда, выслушав упреки в свой адрес, уходил в комнату, тяжело вздохнув и спрятав эмоции. Но сейчас я взорвался неожиданно даже для самого себя. Внезапно опомнившись, вдруг увидел, что плечи мамы вздрогнули, и она заплакала. В голос, не таясь, закрыв лицо руками.

– Мам, прости. – Я попытался неловко обнять, но мама отвернулась.

– За что? Я не заслужила таких слов. – Сквозь рыдания слова донеслись неотчетливо.

Я так и стоял за ее спиной, готовый тоже расплакаться, не понимая, что делать и как заслужить прощение за этот срыв. Тогда я еще не знал, что этот эпизод навсегда останется в памяти. Но как быть хорошим сыном, если ты постоянно не оправдываешь возложенные на тебя надежды? Ведь тебя очень любят, о тебе заботятся, думают о твоем будущем, готовят к нему. А будущее – это сложный, тернистый путь, требующий прямо сейчас научиться варить суп, убирать в доме и складывать вещи в своем шкафу. Будущее состоит из такого количества требований, что в какой-то момент начинает казаться, что у тебя там все равно нет шансов продержаться и года.

В то время я еще не делал выводов и не думал о том, что все происходящее и будет составлять жизненный опыт. Сейчас же все это выглядело, как цепь недоразумений, которых вполне можно было бы избежать. Но невольно приходилось ловить себя на мысли, что хваленый опыт мне представлялся несколько другим, а происходящее со мной – это просто издевательство судьбы и собственная недальновидность.

«Никогда ни с кем не буду сравнивать своего ребенка». Я весь вечер был подавлен, и этот обеденный инцидент никак не выходил из головы. Невольно искал себе оправдания, что само себе занятие абсолютно бесполезное. Вечером пришел с работы папа. К счастью, обошлось без мучительных нравоучений. Они о чем-то говорили на кухне с мамой, но, видимо, мой вид был уж слишком несчастным, чтобы окончательно добивать ребенка.

«Вот иди и воспитывай! Твой сын. Вырастет беспутте, будете потом вдвоем у разбитого корыта». «Беспутте» было мамино любимое слово, которое чаще всего означало, что ничего хоть сколь-нибудь перспективного в сыне не наблюдается. Посыл же папы к воспитанию говорил о том, что ситуация сложнее, чем обычно, и именно в эту минуту есть смысл понаблюдать за развитием событий, а уж там решить, как поступить правильно.

В семнадцать еще не о чем жалеть, и в свою звезду верится невероятно. Я по-прежнему старался не замечать ежедневной конкурентной борьбы, убеждая себя в том, что доказываю лишь самому себе.

Как бы то ни было, но красный диплом получить удалось. Смешно сказать, этих красных дипломов оказалось три. Помимо меня лишь друзья, Женька и Славик, смогли вырваться на первые роли лучших учеников. Казалось, что нашу дружбу никогда не сможет разрушить такая мелочь, как оценки, успех, достаток. И все же порой с болью замечал, что выделяюсь лишь аккуратностью, усидчивостью, тактичностью, которая каким-то непостижимым образом оказалась в роду только у меня. Я всегда знал, как могут ранить слова, как сказать гадость, и потому тщательно подбирал слова и угадывал настроение собеседника. Друзья же имели ярко выраженные таланты: спортивные, музыкальные, красавцы. Со своей активностью и уверенностью они всегда были на первых ролях в любых компаниях. Впрочем, назвать меня таким уж тихим было бы неверно. Скорее, это была неуверенность, причем объективных оснований для нее не было.

Рисковать с поступлением во второй раз я не хотел, да и не мог себе позволить. «Промышленная электроника» – факультет, конечно, классный, но конкурс был уж очень велик. А вот «Антенно-фидерные системы», вроде как и в той же тематике, а всего-то полтора человека на место. Уж никак не пять, да и с работой никаких проблем. В городе был огромный, крайне секретный военный завод, куда забирали всех выпускников этого факультета. На этом секретном заводе работали родители, дяди, тети, крестный и много близкой и полезной родни. И о секретном заводе, и о том, что именно там выпускаются самые лучшие в СССР антенны для самых секретных установок, не знали только ленивые жители области. Но для мужчины работа выглядела вполне прилично, и идею на семейном совете одобрили. А что было не менее важно, стипендия была на целых пятнадцать рублей больше, чем на всех других специальностях, что выглядело весомым аргументом.

Не буду предлагать угадать, куда подали заявления друзья.

– Отличная специальность. Как раз вот хотел себе дециметровую антенну дома забацать. – Славик смотрел с таким видом, словно идея поступать именно туда родилась в его голове как минимум на выпускном в детском садике.

– Сто процентов. Идем дружно. На математике садимся друг за другом, чтобы один вариант. Ярослав внизу. – Женька подвел итог начала вступительной кампании.

– Почему я внизу?!. – Моя попытка возмутиться выглядела как государственная измена. По крайней мере, именно об этом говорили удивленные взгляды друзей. Аудитория, в которой предстояло писать экзамен по математике, очень нравилась своей величиной, и эти нависающие друг над другом парты выглядели невероятно солидно. Я невольно представлял, как буду сидеть на лекциях где-то повыше, и даже успел выбрать себе место, но вот то, что сверху кто-то будет списывать у меня, а мне придется рассчитывать лишь на себя, в планы не входило. – Давай Славик, потом ты, а потом я.

– Не. Не пойдет. Ты же лучше знаешь. – Женька посмотрел с таким видом, словно даже мыслей подобного рода я допускать не должен, и не оценить такое доверие товарищей непозволительно и жестоко.

До вступительных экзаменов оставалось меньше недели, и я сидел над учебниками, стараясь доучить все то, что мог упустить или забыть. Но, как казалось в эти последние дни, память отказала окончательно. Я вдруг с ужасом обнаружил, что слишком многое вылетело из головы. Каждое утро начиналось с намерения повторить, к обеду приходило понимание, что нужно учить заново, а вечером оставались только паника и убежденность, что я не знаю абсолютно ничего. Друзья выглядели и увереннее, и спокойнее, и на фоне их безоговорочной веры в успех становилось еще хуже. Не поступить во второй раз – это вам не то же самое, что не поступить в первый. Это ты уже не тупой, а чуть тупее тупого, что практически клеймо.

Экзамены прошли как в тумане, совершенно не оставшись в памяти. Четверка по математике стала приятным сюрпризом. По физике вполне могла быть и пятерка, но не хватило совсем чуть-чуть. Но даже сожаление осталось лишь обрывочным воспоминанием. Зачет по сочинению всеми воспринимался, как само собой разумеющимся, и только я знал, чего стоило не наделать ошибок. За содержание переживаний не было, а вот грамматика всегда вызывала серьезные опасения. Восемь баллов при шести полу проходных давали право с уверенностью назвать себя студентом.

Дома был накрыт стол, и мне как взрослому налили рюмку папиной настойки. На самом деле, это был обычный самогон, но, настоянный на лимонных корочках, очищенный фильтром для воды, он считался особо качественным и полезным продуктом.

– Женька со Славиком по шесть набрали. Хорошо, красные дипломы из училища были, так вне конкурса прошли. А иначе могли бы и не поступить. – Мама не скрывала радости, что сын сдал экзамены лучше и избежал лишних переживаний.

У меня это факт эмоций не вызывал. Сейчас я был счастлив и немножко пьян. С одной стороны, все было замечательно: я в институте, и задача минимум выполнена. Уже можно спокойно идти на вечер встречи выпускников в школу и не думать, что я из подающих надежды попал в число неудачников. Можно было даже подойти к Шлейфман и сказать что-то о том, что не забыл я о книге, что физику я сдал очень даже прилично, а ее мнение обо мне было уж слишком предвзятым. Можно было даже напомнить Джеме о той глупой двойке по внеклассному чтению, которая оставила неизгладимый след в ранимой детской психике. Вот только сдерживало чувство, что гордиться особо и нечем. Не самый престижный факультет весьма среднего института, да еще и со второй попытки – это совсем не то, за что стоит возносить до небес.

Отмечали поступление на речке в нашем любимом месте. На костре запекались окуни, которых наловили ранним утром. Мы загорали, забросив удочки, разомлевшие, накупавшиеся, и обсуждали предстоящую учебу.

– Я на карате запишусь. – Славик вскочил и принял боевую стойку, а потом попытался сесть на шпагат. – Я уже дома занимаюсь по утрам.

– Точно. – Женька поддержал друга. – Я слышал, в «Манеже» группу будут набирать.

– Я никуда пока не пойду. Учиться надо. Тут как бы не вылететь. – Я тоже очень хотел на карате, но еще больше боялся, что из института, в отличие от школы, могут и отчислить.

– Ай, – Славик отмахнулся, – там главное – по пьяни не попасть. Остальное мелочи.

– Да мы вообще красавцы. – Женька довольно потер руки. – В институт поступили, так что все. Студенты. Там стипендия, уже на расходы будет, не надо дома просить.

– Думаешь, красавцы? – Я ухмыльнулся. – Скажи прямо: мы будем бороться за право быть лучшими из худших, и, заметь, не факт, что мы ими станем.

– Вот умеешь ты настроение испортить. – Славик поворачивал над углями рыбу, которая выглядела очень аппетитно, источая невероятный запах.

Я лишь покачал головой. И Женька, и Славик отличались уверенностью в себе и не допускали даже мысли, что что-то может у них не получиться.

Сказать, что я хуже или в чем-то сильно уступал друзьям, было бы неверно. Наверное, это можно было бы назвать скромностью, спокойствием или нежеланием выпячивать то, что не считал большим успехом, но почему-то окружающими эти черты воспринимались как нерешительность или закомплексованность. Оценивать ум, талант, способности – не самое простое занятие. Есть вопросы, на которые ответ может дать только время. Умение преподнести себя – это тоже талант. Впрочем, задумываться об этом тогда не было ни смысла, ни желания. Запеченные на костре окуньки были очень вкусными даже без соли. Улов мы нередко съедали там же, на рыбалке. Солнце, мягкий песок, заслуженный отдых и хорошее настроение – что еще нужно для счастья? Жизнь казалась прекрасной, а все самое интересное и захватывающее ждало впереди.

Перестройка была в самом разгаре. Гласность, ускорение, еще что-то не очень понятное неслось из экрана телевизора, а страна, уже познавшая вкус «Рабыни Из ауры», серьезно подсела на «Санта-Бар бару» и «Просто Марию». В доме стояли банки с грибом, который лечит от всего. Пару лет назад вся семья сосредоточенно и молчаливо сидела переде телевизором, глядя на двигающего руками Чумака, а на табуретке перед экраном стояла трехлитровая банка воды. Ее Чумак должен был чем-то зарядить, и потом каждое утро нужно было пить стакан этой обладающей удивительными лечебными свойствами жидкости. Позже были установки Кашпировского «на добро». А на днях папа принес с работы устройство, которое производило живую воду. Это были две пластины, которые опускали в трехлитровую банку с водой из-под крана и включали в розетку. Через какое-то время вода приобретала целительные свойства и должна была излечить от всего. Пить полагалось обязательно, даже если со здоровьем все было нормально. Складывалось ощущение, что жизнь превращалась в сказку, только в действительности со сказкой страна прощалась. Это было начало той жизни, которую никто еще не представлял.

Эйфория от поступления прошла уже через пару дней после начала занятий. Ты носишься по институту в поисках аудитории, теряешься в лабиринтах корпусов, с завистью смотришь даже на второкурсников, которые кажутся умудренными опытом и поражают солидностью, а истории о том, как редеют ряды студентов после первой сессии, заставляли лишь тяжело вздыхать и надеяться, что удастся не оказаться в их числе. Все чаще мелькает ощущение, что ты полный ноль, абсолютно ничего не понимаешь из сказанного преподавателем и оглядываешься вокруг с тайной надеждой, что такой не один. С легкой завистью смотришь на тех, кто уже понял суть процесса обучения и на все занятия ходить не собирается.

Я с ужасом понимал, что больше всего на свете боюсь отчисления. Именно поэтому посещал все лекции, даже философию, на которой огромная аудитория поражала пустотой, хотя лектор, симпатичная женщина, никогда не отмечала отсутствующих, пусть каждый раз и обещала это сделать. Дома сидел над конспектами, пытаясь разобраться в том, что удалось записать. Как раз философия более-менее и давалась, ее можно было тупо выучить. Выучить математику не получалось. В нашей группе только Шпилевский Вова с лету решал любые задачи и умудрялся исправлять ошибки лектора.

Огромный, неторопливый, с ужасным почерком, разобрать который не мог никто, он знал и физику, и математику невероятно. Самое смешное, что и он не поступил на «Промышленную электронику» год назад, и учились мы в соседних училищах на одинаковых специальностях. Славик с Женькой отдавали предпочтение спорту, посвящая ему все свободное время, а я незаметно сдружился с Вовкой, который вдобавок ко всему отлично разбирался в электронике.

В стране, как грибы, росли кооперативы, строились рынки, а дефицит был буквально на все. Телевизоры и телефоны с определителями номера производились на одном из предприятий столицы, а на рынке, в паре километров от самого завода, продавали все это в разобранном виде. Купив телевизор или телефон как конструктор, умельцы собирали его и продавали как новый. Причем здесь же, на рынке, без проблем можно было купить и паспорт, с отметкой гарантии магазина. Бизнес был поставлен на поток, прибыль зашкаливала, вот только даже на такой конструктор денег у меня не было, и оставалось лишь с завистью смотреть на Вовку, который клепал телефоны один за другим и зарабатывал три доллара за штуку, очень приличные по тем временам деньги.

Дело в том, что и у Вовки денег не было, они у него и не держались совершенно, но был друг, который все организовал и выступал в роли директора, бухгалтера и продавца. Жизнь вокруг кипела, а мне казалось, что все пролетает мимо.

Сессия – всегда процесс волнующий и нервный, а уж первая сессия особенно трудна. Практически решается будущее твоей успеваемости, и, как говорят, «сначала ты работаешь на зачетку, а потом она на тебя». Неожиданно, перед самым экзаменом, прилетела новость, которая оказалась настоящим сюрпризом. Молодые специалисты по проектированию антенно-фидерных систем больше не требовались. Да и старые специалисты больше были не нужны. Заказов на такого рода продукцию не было, «холодная» война усилиями правительства подошла к концу, а завод, который еще вчера был стабильным и надежным предприятием, вдруг оказался на грани банкротства.

– Ваша специальность упраздняется. Кто сдает сессию в срок – может выбрать любую на факультете, остальные идут на теплоэнергетику. – Декан провел очень короткое собрание и ушел, не дожидаясь ответа притихших студентов.

Теплоэнергетика в мои планы не входила, а вот давняя мечта неожиданно стала реальностью.

Из нашей группы лишь двенадцать человек, ровно половина, смогли выйти на сессию вовремя и сдать экзамены с первого раза. В общем, выбирать было и не из чего. На «Промышленной электронике» появилась четвертая группа из этих же двенадцати наших счастливчиков, шестеро из которых, как впоследствии выяснилось, не поступили туда год назад.

Славик с Женькой были абсолютно убеждены, что это их заслуга, и только то, что они сдали все вовремя, помогло оказаться там, где они и планировали. Я же считал, что это лишь счастливая случайность.

– Видишь, если хотеть, все получится, – сказал Женька с назидательным видом, отпил пиво прямо из трехлитровой банки и вытер пену вокруг губ. – Мы там, где и должны быть.

– Ага. – Я не уставал поражаться его уверенности в себе. – Расскажи, как ты хотел куда-то переводиться весь семестр. Не закрылся бы завод, никто никуда и не дернулся бы. Были бы как пятикурсники: отучились пять лет, и никому не нужны. Куда им с антеннами теперь?

– У тебя хата свободная? – Славик прервал разговор.

– Ну да. Предки к деду свалили. Неделю не будет. – Если я чем-то и отличался в выгодную сторону, так это наличием квартиры, которая часто пустовала. Впрочем, усилиями друзей пустовать ей не давали.

– Поехали. Я сказал всем, чтоб к тебе подтягивались. Надо ж и сессию отметить, и такое удачное решение наших вопросов. – Славик прикинул остаток пива в банке и философски заметил: – Не хватит.

– Потом сходим еще раз. Сколько не бери, все равно не хватит. – Женька заметил приближающийся автобус и заставил нас пробежаться. Ждать следующий было бы слишком долго.

Случайно или нет, но все было именно так, как должно быть. Если кто-то скажет, что это была не судьба, – я могу лишь развести руками. Никакого научного обоснования происходящего, к счастью или к сожалению, предложить не могу.

Воспоминания об учебе в институте банальны, и любой отучившийся расскажет о сессии, которую едва вытянул, будучи на грани отчисления. Да и причиной в девяти случаях из десяти будет любовь, которая не оставила времени на учебу, что тоже типично. Сами рассказы о любви тоже вряд ли окажутся необыкновенными, даже если кажется, что подарили самые сильные эмоции, забыть которые не получится никогда. Как типичный представитель класса студентов, я прошел все этапы становления: был на грани вылета, был влюблен до безумия (причем несколько раз, и каждый раз казалось, что это навсегда), побывал в стройотряде, два года занимался кикбоксингом, и самое важное, что смог вынести из этого спорта, это то, что получить по морде не так страшно, как кажется.

Яркой страницей остался в памяти стройотряд. Джанкой, консервный завод, поездки на море и жизнь в общаге. Славику родители купили гитару, и он сразу приобрел невероятную популярность. Однажды, когда мы были вдвоем в комнате, я тоже попытался перебирать аккорды, чем вызвал лишь ироничную улыбку друга:

– Брось. Здесь нужно серьезно заниматься. – Славик забрал гитару. – Только инструмент расстроишь.

Даже в страшном сне я не мог представить, чтобы заикнуться дома о покупке гитары. Папа считал музыку абсолютно бесполезным занятием и всегда рассказывал историю маминого родного брата, которого очень хотели «сделать человеком» и даже купили новенький, дорогущий баян. Но дядя прогуливал все занятия, баян пришлось продать, а о музыкальном будущем забыть.

– Ты у нас в дядю. – Папа вынес короткий и емкий вердикт, пристально меня рассматривая, словно пытаясь найти что-то новое. Потом он посмотрел на маму и кивнул, подчеркивая, что ошибиться он не мог.

«Весь в дядю» означало, что пение предметом не считалось, и даже тройка за четверть вызывала у папы лишь понимающую улыбку. Так незамысловато, слегка иронично, но весьма убедительно меня определили с наклонностями и предпочтениями. Вряд ли кто-то задумывался, что, по логике вещей, унаследовать при таком раскладе нужно было и все отрицательные стороны. Но я как исключение должен был по крупицам собирать только хорошее и только от тех, на кого укажут пальцем.

Запил сосед – у них на фабрике стачка.
С чаем беда – осталась одна пачка.
На кухне записка: «Не жди, останусь у Гали».
По телику рядятся, как дальше жить, – достали.

Славик самозабвенно наяривал на гитаре Шахрина, а мне оставалось лишь ловить восторженные взгляды, которыми девчонки испепеляли друга. В какой-то момент Женька бросал чуть снисходительное:

– Отдохни. – Он улыбался, как артист с обложки журнала, брал гитару, чуть отгонял от себя дым, с легким чувством брезгливости и пел о каком-то моряке, который заливал горе вином. На самом деле, сам он пил и курил только для красоты и, когда нужно, для эффекта. В Женьке все было правильно и выверено.

Сейчас тот репертуар уже не кажется разнообразным. Особой популярностью пользовались сюжеты о разбитой любви, которые соответствовали духу времени и законам жанра. Может, играли и плохо, вероятнее всего, пели еще хуже, но факт оставался фактом – в сражении за дамские сердца я проигрывал битву за битвой.

К четвертому курсу, когда очередная любовь растаяла как дым, а новых увлечений, отвлекающих и не дающих сосредоточиться на процессе образования, не нашлось, я с головой ушел в книги и конспекты, что незамедлительно сказалось на результатах. Неожиданно учеба вдруг начала даваться легко. Курсовые я писал по три штуки за вечер всем желающим, по два доллара за черновик. Переписывать, оформлять и вырисовывать схемы я не любил, да и времени оно занимало больше.

А еще за время учебы сложилось ощущение, что преподаватели по самым тупым, абсолютно бесполезным и скучным предметам имеют свойство выставлять самые высокие требования. Практически ни на одном предмете, связанном со специальностью, будь то микроэлектроника или микропроцессоры, которые имели отношение к будущей работе, не проверяли присутствующих. На них не грозились показать «кузькину мать» на экзамене и не рассказывали, как важен именно их предмет. Порой казалось, что тебе просто дают знания, а ты уж решай сам, нужны они или нет. Но на философии, экономике и, даже боюсь вспоминать, на охране труда, преподаватели прямо искрили строгостью, принципиальностью и требовательностью. Боже, как же хотелось этому тупому политологу, вещающему о каком-то крайне важном пленуме и решениях на нем, рассказать о том, что ни ему лично, ни стране, ни заводу все эти знания не нужны и близко. Что даже лица этого самоуверенного и напыщенного фазана я не смог вспомнить спустя каких-то пару лет, едва покинув стены института. «Чем больше хрень – тем выше пафос», – всю теорию я свел для себя в это короткое определение. И только один момент с «Основ бизнеса», предмета, который в тот год появился впервые, я запомнил почему-то навсегда. «Бизнес и дружба – это не совместимые понятия. Если вы думаете, что с детства не разлей вода, что никто и никогда не сможет встать между вами, – запомните: деньги сильнее дружбы. Большие деньги – сделают из вас врагов, которые могут друг друга убить. Даже когда вы нищие и можете лишь смеяться над теми копейками, которые заработали на продаже мешка картошки, – заключите договор. Тысяча долларов делится как угодно, миллион не делится никак», – преподаватель, мужчина средних лет, рассказывал чуть отстраненно, иронично улыбаясь, и мне казалось, что он слишком хорошо знает, о чем говорит. Есть ощущение, что больше я на лекции не ходил, по крайней мере, больше я ничего вспомнить не мог, но именно эти слова отчетливо врезались в память.

Какая она, студенческая жизнь? Влюбленности, друзья, молодость – все так, но… За всем этим незримо нависают переживания за будущее. Ты постоянно что-то доказываешь, ты исправляешь плохую оценку или подтверждаешь хорошую. В тебя верят преподаватели, и нужно их не подвести, ты соревнуешься с одногруппниками в успеваемости, и все дружно делаете вид, что это вам безразлично. Эта нескончаемая игра в радость от успехов товарищей и страх оказаться на последних ролях. А эта фраза: «Наслаждайся, пока молодой!» Причем произносит ее кто-то из старшего поколения, обычно на семейном празднике, с многозначительным видом и намеком на то, что он в мои годы делал что-то «О-го-го!» Правда, что за «о-го-го» не уточнялось. Черт, ну не кажется мне молодость легкой! Да выше крыши проблем! И что там я должен такое сделать, в этой молодости, что знают все вокруг, но почему-то скрывают за томлением и закатанными глазами? И что важное я там должен успеть сделать, чтобы потом не жалеть и не вспоминать с таким же глупым лицом? Может, суть этой фразы лишь в том, что пора упущенных возможностей и промотанного времени пронеслась слишком быстро, не добавив ума? Слишком много было вопросов и совсем не было ответов, но найти их хотелось очень. И уж точно, я не хотел быть таким же, как те, кто окружал меня в то время. Нет, я не искал еще смысл жизни, он как раз был более-менее понятен: жениться и заработать денег. Но пока нужно было учиться. Вполне вероятно, это и есть ключ к решению хотя бы финансовой проблемы. Впрочем, и это было еще неизвестно.

Оказалось, что связи и знакомства имеют магическую силу и решают самые невероятные задачи. Что знания и трудолюбие проигрывают умению списать, войти в доверие и поработать на даче преподавателя. А если коротко, то понятие справедливости пошатнулось, но еще не угасло, и с болью пришлось признать, что мои собственные шансы на покорение высот значительно ниже только потому, что подтолкнуть на эту вершину некому. Хотя один рычаг все же был. Мамин второй брат, мой дядя, весомая фигура в сфере вооруженных сил, лично привел на медкомиссию в военкомат, и начмед, улыбаясь и не скрывая доброжелательности, признал меня негодным к несению воинской службы. Впрочем, удивить этим кого бы то ни было не удалось (да и ни к чему). Только Вовчик Шпилевский пошел отдавать долг Родине, отдуваясь за всю группу. Даже Женька, ставший к тому моменту чемпионом области по карате, оказался «неизлечимо» болен и благополучно откосил.

Шел одна тысяча девятьсот девяносто пятый год. Первый год, когда в институте отменили распределение. Все, у кого хоть сколько-то еврейских кровей, уезжали из страны. А у кого таких кровей не было, но уж очень хотелось свалить, находили варианты и тоже сбегали хоть куда-нибудь. В стране появились карточки, на рынке можно было купить что угодно, но стоило все очень дорого. Ни Женька, ни Славик работать по специальности не собирались. Они уже на пятом курсе открыли фирму по печати бланков, и теперь у них был офис, водитель с машиной и красные пиджаки, символ успеха и процветания. Мама Славика помогла с первыми заказами, а двоюродный брат Женьки был главным редактором одной из газет. Собственно, он и подсказал идею, свел с нужными людьми, а уж остальное было, как говорится, делом техники. Дипломы они просто купили. Звали к себе и меня, но то ли упрямство, то ли неверие в эту новую жизнь и убежденность, что быть электронщиком надежнее, заставили отказаться. Да и не хотелось подчиняться друзьям, которые начинали потихоньку отдаляться.

Как и где искать работу я даже не представлял. Не было ни идей, ни предложений, ни вариантов. Меня никто нигде не ждал, и надеяться нужно было только на себя. На следующий день после вручения диплома я пошел на завод по ремонту медицинского оборудования. Казалось, что именно там самая интересная работа, к тому же преподаватели из института дружно увольнялись, нащупав денежное место именно на этом предприятии.

– Олег Палыч, здравствуйте. – Уже минут тридцать я стоял у двери здания, где располагались и цеха, и офис, но не решался войти, пока на крыльцо по счастливой случайности не вышел покурить бывший преподаватель микроэлектроники. – А вы здесь работаете?

– О Земцов, привет, – протянул руку, что было непривычно и даже казалось почетным. – Да мы тут с Кухом уже месяц как.

Куха, а в жизни Кухарева Сергея Петровича, преподавателя систем отображения информации, и Бигунова Олега Павловича я буквально боготворил. Они казались почти идеальными, справедливыми, умными, знающими предмет. Учиться было интересно, да и я, по-видимому, числился у них на хорошем счету.

– А я вот думал работу спросить. Вы не знаете, нет ничего подходящего. – Я с надеждой посмотрел на преподавателя. Работать под его руководством было бы невероятно здорово.

– У нас в бригаде комплект, а вот в соседней вроде как искали человека. Пошли к директору.

Олег Палыч курил быстрыми, короткими затяжками и через минуту выбросил окурок. Высокий, худощавый, чуть сутулый и энергичный, он кивнул и, перепрыгивая через две ступеньки мрачной лестницы, взлетел на третий этаж. Я бежал за ним, чувствуя, как нарастает волнение.

– Смелее. – Бигунов уверенно открыл тяжелую мрачную дверь.

Чувствуя, как трясутся коленки, я вошел следом. За массивным столом сидел крупный, очень серьезный и, как показалось, угрюмый мужчина, явно за пятьдесят. Он поднял голову, отрывая взгляд от разбросанных бумаг и неожиданно улыбнулся.

– Что там Олег?

– Вот, привел вам, Аркадий Семенович, моего ученика. Парень толковый, работу ищет.

Я кивнул и прошептал что-то похожее на «здрасте».

– Сам пришел? – Директор откинулся на стуле. – Даже положенный месяц не отгулял?

– Сам. – Бигунов развел руками. – Молодец. Стремится. А то у нас все тут по знакомствам.

– Ты, кстати, тоже. Ладно-ладно, – заметив, что Бигунов собирается что-то возразить, Аркадий Семенович поднял руку, – знаю, что тебя пригласили. Я ж не о том. Военный билет есть? В армию через неделю не заберут?

– С собой не взял. – Вдруг стало стыдно, что пришел таким неподготовленным. – Я не знал, что надо. Диплом взял.

– Покажи.

Несколько минут директор читал оценки.

– Вкладыш мог и не брать. Хотя тебе скрывать нечего. – Олег Палыч шутливо подтолкнул.

– Ну, по оценкам, кажись, не дурак. – Аркадий Семенович вернул диплом. – И госы на отлично, и защитил на отлично. Военный билет будет, приходи. Есть место.

Домой почти бежал. На работу хотелось невероятно. Но военного билета как раз и не было.

Пришлось вызванивать дядю, просить, караулить какого-то знакомого, но через два дня я держал в руках заветную книжку, которая сейчас казалась пропуском в мир взрослой жизни. Наконец закончились вечные зачеты, экзамены, сессии и конспекты. Душа пела, мир прекрасен, будущее выглядело заманчивым и необыкновенным. Вот только девушки не было, и это единственное, что немножко омрачало, но прямо сейчас даже такое положение не расстраивало. Все было замечательно, и все было впереди.

Часть 2. Учись, студент!

Наверное, самым ярким воспоминанием со школьной поры осталась покупка очков. Точнее, не сама покупка, и даже неправильно назвать это воспоминанием – это был жизненный этап, который нужно было просто пройти, сжав зубы и сохраняя беззаботность. Где-то в середине седьмого класса зрение упало настолько, что даже со второй парты разобрать написанное на доске не представлялось возможным. В принципе, таких «счастливчиков» было столько, что первых двух рядов на всех не хватило.

Очки выбирали всей семьей. Главный принцип, на котором строились покупки, – каждая вещь должна быть практичной и недорогой. Причем изначально она должна быть недорогой, а уж практичность принимается как неизбежное следствие первого пункта.

– Отлично сидят. – Папа придирчиво меня рассмотрел. Покрутил оправу и добавил: – Надежная.

– Тебе идет. Сразу видно, что умный. – Эта составляющая для мамы всегда была главной. Меня же периодически беспокоил вопрос, можно ли быть умным и красивым одновременно.

Первое правило, которое я усвоил с детства, – не расстраивать родителей и скорее сбежать из магазина. Дело не в том, что было безразлично, и не в том, что рассматривать себя в зеркало как-то глупо и не очень удобно, главное – не расстроить родителей, тем более когда им нравится. Я даже не смотрел на себя, думая лишь о том, что вариантов особо и нет. Ошибку я понял уже дома, но изменить ничего не мог. Сказать, что очки не понравились, – значит не сказать ничего. Массивная, тяжелая пластмассовая оправа непонятного цвета. Она казалась не то черно-синей, не то черно-коричневой в странных разводах, а с расстояния пары метров приобретала цвет грозовых туч перед ужасным ливнем. В принципе, такие очки можно найти у любого дедушки лет семидесяти, но там они ко всему с отломанной дужкой и резинкой вместо нее, чаще всего из трусов. Из зеркала на меня смотрело лицо ботаника, который вместо подушки использовал пару томов «Война и мир», на ночь перечитывал Иммануила Канта, а потому чах не по дням, и теперь остались только глаза, скрытые за большими темными очками.

Обведя взглядом класс вооруженный отличным зрением, я сложил очки в футляр и спрятал. У одноклассников оправы впечатляли: металлические, золотистые, с тоненькими стеклами. Вспомнив цены, лишь тяжело вздохнул и вернулся к испытанному методу улучшения зрения. Постоянно щуриться и помогать себе пальцем делать тоненькую щелочку, чтобы видеть лучше. Было неудобно, но намного лучше, чем сидеть в ужасных очках. К концу дня глаз немного болел, но, увы, красота требует жертв.

В институте пришлось оставить и стеснительность, и комплексы. Щуриться в огромной аудитории можно было сколько угодно, но увидеть ничего не получалось. Через какое-то время, когда показалось, что внимания на меня уже не обращают, я порой даже забывал их снимать. Потихоньку очки стали нормой, и хотя переживания, что таким меня никто не полюбит, не покидали, но как минимум номер автобуса на остановке можно было рассмотреть уверенно, а не волноваться до ближайшего поворота, в правильном ли направлении ты движешься.

Теперь, после окончания института, к очкам я привык и уже не снимал. Так было и удобнее, да и ни к чему казалась вся эта игра в красоту. Романы закончились, новых не намечалось, так что нравиться было некому. Именно таким, заученным, стеснительным, с широко открытыми глазами, которые лишь моргали за толстыми стеклами, я и вошел в лабораторию, где мне предстояло работать.

Первый рабочий день. Если бы кто-то тогда сказал, что этот день останется в памяти навсегда, наверное, я бы смеялся. Но непостижимо устроенный мозг запечатлел все детали.

Я застыл у двери. Вдоль стен на стеллажах разместились десятки приборов, от вида которых разбегались глаза, и только сейчас понял, как боюсь не разобраться в этом оборудовании. Воображение уже нарисовало картину моего позорного изгнания. В кабинете находились четверо мужчин и девушка: нереально красивая блондинка, которая с любопытством рассматривала меня, переминающегося с ноги на ногу и порывающегося что-то сказать. На ее лице мелькнула улыбка, смешанная с нескрываемым любопытством.

– Здрасте. – Казалось, что к порогу я приклеился, и сделать шаг – непостижимо трудная задача.

Мужчины лишь кивнули, уткнувшись в свои дела, всем видом демонстрируя, что ничего не случилось.

– Привет! Ты наш новенький? – Девушка, провела взглядом, направленным сверху вниз, чуть вздохнула и замерла, ожидая ответа. Она заносила в журнал данные с осциллографа, который снимал характеристики какого-то жутко сложного по внешнему виду прибора.

– Угу, – получилось что-то похожее на мычание.

Голос пропал, и я думал лишь о том, что эта блондинка умнее меня в черт знает сколько раз. «Блин, она там шарит, а я даже не знаю, как оно называется», – мысли вертелись лишь вокруг того, что уровень моих знаний, мягко говоря, оставляет желать лучшего. Перед мужчинами лежал, оголив внутренности, аппарат с огромным количеством плат и деталей. Взгляд упал на эту чудо-технику, и стало абсолютно понятно: я так же близок к провалу, как когда-то Штирлиц.

– Да ты проходи. – Девушка встала из-за стола. – Человек пришел. Хоть помогите. – Она обернулась к мужской части коллектива.

– Так. Стол есть. Садись. – Высокий, худощавый, с тоненькими усиками мужчина показал мне рабочее место.

– Мария у нас всех определит. Александр Иваныч. – Самый пожилой из тройки протянул руку, представляясь.

– Ярослав, – ответил я почти шепотом. В горле пересохло, и я даже удивился, что вообще смог ответить.

Через полчаса я познакомился со всеми. Высокого, с аккуратной укладкой, подчеркнутой осанкой и, что сразу бросалось в глаза, самого ухоженного звали Анатолий. Так он представился, но окружающие обращались просто Толик, не обращая внимания на импозантный вид и утонченные манеры. Александр Иванович был бригадиром. В очках, очень солидный, он сразу производил впечатление, и даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, кто здесь самый умный. Володя Чудинов и Слава Жмайлик были примерно одного возраста, лет тридцати пяти, и чем-то даже похожи. Все, кроме Толика, постоянно бегали курить. Я растерянный и слегка испуганный сидел, боясь пошевелиться, не пытаясь даже просто встать с места. Единственное, что я смог сделать, – это осмотреться и прикинуть, что Толику наверняка нет и тридцати, Александру Ивановичу явно за сорок, а Мария, как показалось, была мне ровесницей. Причем, как я заметил, обращались к ней только Мария, и, как узнал впоследствии, имя Маша ее не то, чтобы раздражало, но и восторга не вызывало. В какой-то момент девушка обернулась и неожиданно спросила:

– Только из института?

– Ну да. Неделю, как диплом получил. – Я только что не вскочил с места, страшно переживая, словно именно сейчас проходил собеседование.

– Что окончил? – Александр Иванович проявил интерес.

– Промышленную электронику. В политехе.

– О! Серьезно. В мое время этой специальности и в помине не было. Слышал, Толик? – обратился он к коллеге, который откинулся на стуле и не спеша пил чай. – Человек с образованием. Не то, что некоторые, курсы ремонта швейных машинок – и вперед.

Казалось, что Славик с Володей слушают внимательно, но в какой-то момент потеряли интерес и ушли на перекур.

– Ты, конечно, чашку не брал. – Мария улыбнулась, и я подумал, что она единственный добрый человек в этом коллективе.

– Не брал. Я не знал. – От дурацкой привычки оправдываться, когда попадал в неловкое положение, избавиться не получалось.

– Не страшно. У нас где-то лишняя была. Я тебе хоть чай сделаю. А то так и будешь сидеть, как чужой.

Я окончательно смутился. Но едва передо мной оказалась чашка, как дверь распахнулась, а в кабинет, словно вихрь, ворвалась объемная женщина.

– Так, командировку я подписала. Едете все. Мария – ты контроль. А то они там наработают. У нас новый работник. С сегодняшнего дня. – Она сказала так, словно никто об этом еще не знал. – Земцов.

Вопрос или утверждение прозвучали в голосе начальницы, понять не получилось, и я лишь кивнул в ответ.

– Уже познакомились? – Она обвела взглядом кабинет. – А где остальные?

– На перекуре. – Толик сидел за столом, как модель, стараясь держать осанку, и от того казался еще выше.

– Ладно. Александр Иваныч, у нас там вольтметр сломанный. Дай парню, пусть пока ремонтирует. Будет ему первое задание.

Начальницу звали Лариса Петровна Жук. Внушительный бюст, такой же внушительный вес и талия, которой не было. Было одно огромное тело и голос, который, наверное, был слышен далеко за пределами кабинета. «Ты, Лора, директору не звони, – несмотря на молодость, Толик здесь работал дольше всех, начальником Жук стала не так давно, а потому для всех была просто Лора, – ты ему отсюда говори. Он услышит».

К концу дня я узнал много интересного. Спросить о зарплате при устройстве я постеснялся, считая, что уже ее наличие достаточное условие для существования. Сейчас же оказалось, что работа сдельная, и зависит от количества отремонтированного оборудования. Кроме того, каждый аппарат имел свою сложность и норму часов. До конца дня я смог лишь разобрать аппарат и сейчас пытался понять, что в нем к чему. Коллеги уже закончили ремонт многоканального кардиографа и сейчас обсуждали предстоящую командировку. Из разговора стало понятно, что именно на обслуживании набираются основные объемы. Но это было у них. А вот мне нужно как-то разобраться с этим вольтметром, от которого сейчас зависит зарплата.

К концу следующего дня продвинуться в ремонте особо не удалось. Через три дня я раззнакомился со всеми и даже чувствовал себя почти своим, но аппарат так и не работал. Мария сжалилась надо мной и заставила Толика принести точно такой же из бригады по ремонту рентген-аппаратов. Теперь на столе стояло два разобранных вольтметра. Можно было методом замены и исключений определить узел, в котором скрывалась проблема. Хуже всего, что неисправность проявлялась не всегда. Порой казалось, что удалось устранить ее усилием воли и мольбами Всевышнему. Но спустя пару минут она проявлялась снова. Наконец, искомый блок, в котором таилась проблема, был определен, но возникла новая напасть – как его ремонтировать? Это был залитый пластмассой резистивный делитель. Я смотрел в окно и понимал, что за эту неделю не заработал ни копейки. Самое обидное, что вся остальная техника легче не выглядела, и материальное благополучие в ближайшее время мне не светило.

– Ну, как успехи? – Александр Иванович остановился у стола.

– Да вот… – Обессиленный и потерявший всякую надежду на то, что когда-то стану ремонтником, я ткнул пальцем в делитель. – Где-то там контакта нет. Но он же залит в блок пластмассой.

– Ну и хрен с ним. Спишем.

Наверное, мои глаза в этот момент неестественно расширились, потому что бригадир тут же добавил:

– Да ты не переживай. Сейчас в командировку поедешь, там объем быстро наберешь. – Он словно прочитал мои мысли. – А этот вольтметр ты уже третий пытаешь сделать. Славик, – Александр Иванович окликнул Жмайлика, который о чем-то горячо спорил с Толиком. – Мария в отпуск собралась, так что она не поедет. Возьмем вместо нее парня. Покажи, что ему знать надо.

Все оказалось не так страшно. Через час я понял, что основная часть зарплаты состоит из оборудования, которое находится на обслуживании в бригаде, и делится внутри коллектива с учетом разряда и, соответственно, коэффициента трудового участия. Так что оставлять меня, начинающего специалиста, без средств к существованию никто и не собирался. А в командировке мне поручалась самая тупая и самая тяжелая работа – проверять аппараты УВЧ. Нужно было обойти каждый и проверить мощность его излучения, для чего мне вручили измеритель. Это был ящик, килограммов пятнадцать, размером с телевизор. Он был не столько тяжел, сколько неудобен, и, как показалось, Толик довольно вздохнул. Именно он занимался этой работой до моего прихода.

– Тут, нах, такая ситуация, – Славик говорил чуть растянуто, вставляя «нах» всякий раз, когда слов не хватало, – будешь с Толиком везде. Что работает – пишешь в тетрадь, номер там отмечаешь, название, понятно, в общем. Остальное – смотрим, если ремонт сложный – пусть сюда везут.

– А там не ремонтируем? – Я чуть иначе представлял работу.

– Там у нас времени нет, нах.

Славик, как оказалось, к электронике отношение имел весьма условное. Сам он носил с собой лишь набор цветных стекол для проверки фотоколориметров и термометр для сухожаровых шкафов.

Какой у нас замечательный коллектив, я понял уже в первой командировке. К обеду, когда я только-только вошел в азарт и собирался начать регулировку аппарата, который, как казалось, не выходил на заданную мощность (к удивлению, все было значительно проще, чем показалось с первого взгляда), в физкабинет ворвался Славик:

– Вы, нах, долго еще?

– Я все. – Толик уже упаковывал чемоданчик.

– Мне еще вот… – Я развел руками. – Я еще два не посмотрел.

– Покажи. – Славик подошел к аппарату. – Смотри, минус восемнадцать процентов, допуск – двадцать. Что еще? Пиши номер. – Он быстро продиктовал. – Все! Готово!

– Так ведь на пределе? – Я стоял с чувством вины.

– На пределе аппетит. Пошли. Так мы ничего не успеем.

Обедали в каком-то кабинете, напоминающем комнату для гостей.

– Что это? – Я кивнул на мензурку, из которой Славик порывался мне налить.

– Спирт. Отличный, неразбавленный спирт.

– Не. Я не могу. Может, пива. – Мне сразу показалось, что сказал что-то не то. Устремленные на меня взгляды говорили лишь о том, что эту позицию здесь никто не разделяет.

– Коньяк будешь? – Мужчина в белом халате к врачам не имел никакого отношения. Он заведовал оборудованием и вел хозяйственную деятельность больницы.

– Нет-нет. – Я окончательно растерялся. – Что вы?! Это дорого. Не нужно.

Хохот в ответ убедил лишь в том, что это не так уж и дорого, к тому же в коллектив нужно было вливаться.

– Пожалуй, я тоже коньяк буду. – Володя протянул стакан.

– Тогда всем. – Завхоз вытащил, словно из-под земли, тару, очень похожую на ту, в которой был спирт, но цвет развеял все мои сомнения.

Что за коньяк мы пили, я не знал, но вкус показался вполне даже ничего. Да, признаться, до того дня пробовать коньяк мне и не приходилось, а потому был абсолютно убежден, что благородный напиток – это именно то, что мне и «доктор прописал». Тем более было приятно, что такой коньяк ассоциировался с достатком и новым уровнем жизни, на который я взлетел неожиданно и сразу попал к столу.

По мере продвижения обеда настроение улучшалось, жизнь в командировке мне уже нравилась безумно, а на коллег я смотрел просто влюбленно, поражаясь их уверенности и спокойствию.

– Иваныч, – хозяин кабинета, Курдин Андрей Захарович, заместитель главврача по АЧХ, шепотом обратился к бригадиру, но я, вовсе не собираясь подслушивать, услышал разговор, – там у нас оборудование есть… – Фраза осталась незаконченной.

– Не на обслуживании? – Александр Иванович понимающе покачал головой.

– Ну да. Понимаешь, там аппарат в частном кабинете у нас. – Андрей Захарович вздохнул и снова замялся.

В эру бесплатной медицины о частной деятельности не было и речи, но первые ростки новой жизни уже пробивались, пусть и несмело. Тем более курс страны как-то незаметно повернул в сторону не то капитализма, не то чего-то на него похожего, но с оттенком утраченного социализма. К сожалению, этому строю незабвенный Владимир Ильич Ленин названия не придумал и, наверное, был бы сейчас удивлен. Впрочем, куда именно повернула страна, не знал толком никто, да и сама страна тоже, а вот зарабатывать деньги особо продвинутые и умелые уже начинали. Врачи тихо ненавидели красивые бутылки с коньяком и шоколад, между собой говоря о том, что палка колбасы была бы предпочтительнее, и их можно было понять. Бюджет, к которому получили доступ странные личности, перешел в стадию «распила», и сами бюджетные сферы находились пусть еще и не на самом дне, но постепенно к нему приближались.

– Посмотрим. – Александр Иваныч кивнул.

– Чудненько. – Хозяин кабинета куда-то убежал и через минуту вернулся, неся пакет. – Так мы когда глянем? – Он выставил на стол еще один графин «коньяка».

– Володя, – Иваныч окликнул Чудинова, – глянешь аппарат? Очень помочь нужно.

– Гляну, – Володя пожал плечами.

Я с завистью смотрел на коллег. Поверить, что однажды смогу так же небрежно кивнуть и сказать: «Гляну», – было невозможно. Минут через десять Володя встал:

– Что там с аппаратом?

– Я покажу. – Курдин с готовностью вскочил.

– Можно и я? – Я обратил внимание, что ни Толик, ни Славик не проявили интереса к этой работе.

– Иди, учись. – Александр Иванович кивнул.

Запомнить сеть лабиринтов и переходов в подвалах больниц с первого раза не сможет, наверное, никто. Скорее всего, в замысловатых зигзагах этих путей есть тайный смысл, но говорить о нем никто не хочет. В какой-то момент поймал себя на мысли, что дорогу обратно найти не смогу, а потому старался не глазеть по сторонам и не выпускать из виду Володю и заместителя главврача. Наконец, мы вошли в маленький кабинет.

– Схемы, описания есть? – Володя рассматривал аппарат, и я обратил внимание на секундное замешательство товарища.

– Да откуда?! – Курдин, показалось, даже удивился вопросу. – У нас это… – Он неожиданно замешкался. – В общем, нет ничего.

– Так, а в чем проблема?

– Говорят, не работает. Да и мы, пользоваться не знаем как. – Завхоз, как я для себя его окрестил, махнул рукой с какой-то обреченностью. – Слушай, а может, нам акт придумать, что он не подлежит ремонту и списать?

– Можно и акт. – Володя казался безразличным. – Только он же у нас не на обслуживании.

– А что сделать? – Завхоз говорил все тише, и мне казалось, что зреет что-то похожее на заговор.

– Да черт его знает, что делать. А где купили-то? – Володя, внешне безразличный, явно не знал, что делать. – У нас таких и нет нигде.

– Редкий аппарат. – Завхоз вздохнул, соглашаясь, но от ответа ушел, и я успел обратить внимание, что эту тему он явно обсуждать не хотел. – Так, а давай мы его на баланс поставим, договор заключим, а ты потом заключение дашь, что ремонту не подлежит. Мы его спишем – и нет проблем.

– Можно и так. – Володя потянулся к розетке.

– Брось. Пойдем лучше обедать. Там и парни заждались. Ты номер агрегата себе отметь, чтобы два раза не мотаться. Ну, и зафиксируй себе, чтобы мы потом его к вам на завод не таскали. – Завхоз вдруг засуетился, явно не собираясь продолжать обсуждение этой проблемы.

– Можно и так. – Володя списал номер и маркировку аппарата. – Так это же УЗИ. К нему должны быть насадки и шнуры. Ничего нет? – Он открыл ящик под монитором. – Вот! Здесь и описание.

– Пошли. Все равно не работает. – Завхоз уже ждал у двери. – И так все понятно.

– Ну, ваше дело.

На обратном пути Володя свернул покурить, и я увязался за ним.

– Слушай, а почему они так списать его хотят? Аппарат же крутой. – В институте я иногда покуривал и сейчас, не удержавшись, стрельнул сигарету.

– Ай! – Володя держал сигарету зубами, что выглядело чуть странно. Для себя я решил, что это такой способ, чтобы дым на передние зубы не попадал и они не желтели. – Сто процентов все там работает. Списать нужно, чтобы сбагрить в частный кабинет. Он там уже и стоит.

– Так его же должны на драгметаллы разобрать.

За первую неделю работы я успел узнать, что на заводе есть интересная бригада – драгметалльщики. В их задачу входило разбирать списанные аппараты, извлекать все детали, которые содержат серебро, золото, может, еще что-то ценное, и без их акта о подтверждении утилизации оборудования больница не могла снять с баланса. Разбирать я любил безумно и уж с этой работой точно смог бы справиться без проблем. Но работали там два человека, сын и отец, и, как я понял, посторонним даже входить в их мастерскую настоятельно не рекомендовалось.

– Должны. – Володя тут же закурил еще одну сигарету. – Они спишут. Дачу у них видел?

– Не-а. – Видеть их дачу я не мог никак.

– Она у них крышками от телевизоров отделана. Все телевизоры области списаны через них. Понял?

– Они что, из деревянных корпусов дачу сделали? – Я мысленно представил эту картину.

– Ну, да. Прикольно смотрится.

– А аппарат как спишут?

– Ой, ты как маленький. Спишут. В первый раз, что ли. Они в прошлом месяце по пьяни нечаянно машину главврача списали. Перепутали документы. Скандал был, но ничего. Разобрались. Они пол-области списали уже. Там крыша будь здоров. – Володя выкинул бычок. – Пошли. Он сейчас проставляться два дня будет. Ему заключение нужно, так что никуда не денется.

Я шел в задумчивости и твердом убеждении, что сейчас прикоснулся к настоящей жизни, и, может быть, однажды тоже стану нужным человеком, который сможет решать важные вопросы. Я завидовал драгметалльщикам, которые могли что-то решать со списаниями, Володе, который мог вот так просто дать заключение, что аппарат не подлежит ремонту, но больше всего я мечтал о самостоятельности. Мне казалось, что, отучившись и выйдя на работу, человек становится взрослым и независимым. Но я не учел один маленький нюанс – так не считали мои родители.

– Подожди. – Я не мог успокоиться и догнал Володю. – А как же так? Мы же ремонт должны сделать.

– Есть фирмы, которые пишут заключение, что запасные части к такому-то оборудованию не поставляются или не производятся. Мы им запрос, они нам ответ – вот и весь велосипед. – Володя рассмеялся собственной шутке. – Разберешься, когда надо будет.

Мы уже подошли к кабинету, где обед был в самом разгаре. За столом царило веселье, разгоряченный Славик восторженно рассказывал одно из своих похождений, а обычно невозмутимый Толик улыбался во весь рот, кивая и восторгаясь красочностью повествования.

– Володя, нах, – Славик явно заждался друга, – ты где пропал? Давай! – Он налил в стакан спирт.

– А что, боярышника нет? – Володя поморщился. – Спирт не хочу.

– Да ладно тебе. – Славик отмахнулся. – Да оно и полезнее. Микробы убьешь.

– Как – боярышник? – Я опешил. В то время я слышал, что его пьют, и даже однажды видел, как дед прятал бутылочек двадцать, вызвав лишь любопытство и непонимание, зачем столько лекарств. Но то, что сам вот так буду пить это и думать, что вкусно… Нет, поверить в такое я не мог.

Но хохот коллег убедил, что все происходящее реальнее некуда.

– Так это и есть медицинский коньяк. – Толик говорил с трудом сквозь хохот.

– Ну, пора и на спирт переходить, нах. – Славик взял мой стакан. – Пил раньше?

– Не. – Я смотрел испуганно и с любопытством.

– Тогда разбавлю. Ладошкой прикрой. – Он заметил мой непонимающий взгляд и, показал на своем, как это делать. – Нужно перекрыть кислород на время смешивания, а то нагревается. Любишь водку теплую?

– Не. – Я покрутил головой. Я не любил ее и холодную, но говорить об этом показалось не удобным.

– Во! Поэтому учись, студент, нах! – Славик довольно осмотрел стол. Налито было у всех, он поднял свой стакан. – Ну, за нас. – Они переглянулись с Володей понимающе и довольно. – Отдохнем, раз уж есть такое дело, как командировка, которая дарит нам маленький глоток свободы.

Славик вдруг начал проявлять признаки активности, бегал куда-то звонить и о чем-то шептался с Володей. Курить уже не выходили, а просто открыли окно и были абсолютно убеждены, что весь дым выходит исключительно на улицу.

В гостиницу шли втроем. Славик с Володей куда-то убежали. Они явно планировали продолжить банкет, но с нами им уже стало скучно. Толик, Александр Иванович и я разошлись по номерам. Я лежал на кровати. По телевизору передавали новости, на столе валялась пачка сигарет «Президент», и казалось, что вот и настал момент моего становления. Вот теперь-то я уж точно стал взрослым и независимым.

Дни проносились, как пейзаж за окном поезда. Командировки, разные города, новые гостиницы – жизнь поражала новизной, а от впечатлений кружилась голова. Но вот свободы я не ощущал. Дача, огород, ремонты, стройки и куча прочих домашних дел; мое время бронировали и распределяли на неделю вперед. Понятное дело, что кормили меня родители, а значит, и это вполне логично, я должен был делиться. Правда, назвать это делением будет не очень точно.

– Ты только прогуляешь все без толку. – Деньгами в семье распоряжалась мама, и весь бюджет семьи был у нее. – А тебе куда столько денег? У меня целее будут.

В общем, если коротко подвести итог, ни денег, ни свободы больше не стало. Что-то совковое еще плотно сидело во мне, а вот друзья уже купили на фирму машину, а поскольку прав ни у одного из них не было, наняли водителя. У них жизнь, совершенно очевидно, налаживалась. Правда, теперь мы почти не пересекались. Я мотался по командировкам, а они ушли с головой в бизнес.

Переживания – это та составляющая часть жизни, которая имеет свойство находить тебя везде. Раньше я думал, что важнее сессии нет ничего. Наверное, экзамены в институте действительно самый сильный стресс, и мысль о том, что пересдача лишит тебя каникул, а, если не дай Бог, полный провал и сессия завалена окончательно и бесповоротно, то все будущее покатится под откос и превратится в черную дыру. Родители ждут того момента, когда ты наконец станешь самостоятельным, и уже не нужно будет тебя кормить, одевать и давать мелочь на мероприятия типа дня рождения друга или поход в кино. Как же я ждал этого! Увы, деньги у меня не держались катастрофически. В семейный общак я скидывался по полной и потом в течение месяца был вынужден периодически просить на мелкие расходы. Мало того, что с командировками я вдруг начал курить, так еще и разного рода вечеринки вымывали из карманов даже мелочь. Не знаю, деньги не дружили со мной или я с ними, но эта вечная зависимость заставляла думать и пытаться делать хоть что-то, чтобы изменить ситуацию. Я был оптимистом, но уверенности в том, что эти трудности всего лишь временный этап, не прибавлялось. Признаться, уж чего-чего, а идей у меня всегда хватало. Вот только план обретения свободы я выбрал самый неудачный из всех возможных. Я решил срочно найти спутницу жизни, с которой свяжу свою жизнь, и тогда родителям не останется ничего другого, кроме как позволить мне самому распоряжаться зарплатой. Я не учел слишком многих вещей, впрочем, думал я тогда странно и думал ли вообще, тоже большой вопрос.

Пролетел первый год работы. Активный поиск второй половины оказался безрезультатным, хотя шансы бывали, но что-то не складывалось. Почему-то вспомнились слова, сказанные одним из моих одногруппников на каком-то празднике: «Ты, Земцов, у нас в группе первым женишься». В то время у меня как раз закончился очередной роман с Оксаной, студенткой медучилища, и по чистому стечению обстоятельств буквально через пару дней начался новый, с Леной. Узнать, где училась она, я не успел. Расстались мы раньше. В таком калейдоскопе мне и самому казалось, что мужчина я неотразимый, а слова товарища бальзамом легли на мою романтическую душу. Но сейчас, когда прошел год с тех пор, как институт остался за спиной, а друзья один за другим прощались с холостяцкой жизнью, внезапно мелькнула мысль, что сглазили меня однозначно. Вдруг начали звать на дни рождения одноклассницы, о которых я благополучно начал забывать. Двадцатичетырехлетней девушке, согласно утвержденному стереотипу, уже пора определяться с семейным статусом, а потому вспомнили и обо мне. Пусть я и не был на первых ролях в школе, но сейчас, после института, когда оказалось, что стоял на физкультуре третьим с конца только потому, что был младше одноклассников на год, выглядел вполне нормально. Тех, на кого стояла очередь, уже разобрали, кто-то успел насытиться любовью и уже готовился к разводу. Я, похоже, был в самый раз для второго эшелона, но теперь уже у меня взыграла гордость. «Все, кто меня отверг, второго шанса не получат никогда», – мысль, может, и хороша, но мне она пришла в голову не сразу. Скорее, главную роль сыграл иммунитет: раз один раз был послан, то нарываться на еще один посыл как минимум глупо. Иногда, перебирая свои достоинства (находить их с каждым днем становилось все сложнее, слишком уж беспощадными к наличию положительных качеств оказались командировки), приходил к неутешительному выводу, что, кроме умения помнить все залеты и бесконечной ответственности, ничего хорошего во мне и не находилось.

Как итог – с одноклассницами тоже ничего не сложилось. Однажды наступил день, когда за спиной осталось двадцать пять лет жизни. Я уже разобрался, что к чему на работе, и не тушевался перед незнакомыми аппаратами, мама все так же контролировала расходы, а я все так же мечтал о самостоятельности и с каждым днем все серьезнее подумывал о женитьбе.

Представьте себе высокую нутриевую шапку грязно-белого цвета (видимо, модного в то время), утепленную куртку из такого кожзаменителя, что, поднимая руку в автобусе, чтобы взяться за поручень я чувствовал, как она поднималась вся, делая плечи неестественно высокими и широкими. Папа получил на работе высокие ботинки, напоминающие современные берцы, но реально представляющие нечто из разновидности кирзовых сапог, с тупым носом и высокой шнуровкой. «Смотри, классные какие! Ну, что я их, по работе таскать буду. Они ж модные такие. Им точно сносу не будет», – папа выставил сапоги посреди зала, и вся семья, а том числе и я кивнули. Вариант был дешевый и практичный. Все требования хорошей вещи были соблюдены, а мне, как обычно, было все равно.

Это чудо, в ботинках, непонятной шапке, куртке, которая вполне могла бы быть бронежилетом, и очках, от безысходности ставших привычными, и вошло в кабинет в первый день декабря одна тысяча девятьсот девяносто шестого года. Мария внимательным взглядом сверху вниз провела по мне и вздохнула. Теперь я уже точно знаю, что влюбиться в меня тогда могла только сумасшедшая. Оправдать интерес к моей персоне можно было бы расчетом, но и здесь не все так уж просто. Расчет – это, прежде всего, перспективы, а перспективы во мне могла рассмотреть только прорицательница типа Ванги. Нормальному человеку, как мне кажется, такая дальновидность была не под силу. И все же невероятный оптимизм, убежденность в том, что однажды я найду родственника за границей, который даст мне денег, и уж тогда точно проявятся все скрытые таланты, позволяли засыпать с верой в завтрашний день и надеждой на скорое процветание и успех.

В этот день мы уезжали в командировку. Место рядом с водителем в нашем рабочем «УАЗе» типа «буханка» заняла Лариса Петровна. Мария старалась избегать любых поездок в область, но в связи с отпуском Славы не смогла отвертеться от необходимости поехать на проверку дозаторов в районную больницу. Она разместилась рядом со мной в салоне. В этот раз с нами ехали и ребята из бригады по ремонту рентген-аппаратов. Мы уселись на скамейках, стоящих по обе стороны прохода, и подпрыгивали в такт каждой неровности на дороге. Мужики скучно ехать не собирались и начали пить, едва выехали за ворота завода. Стакана не было, но для этой цели использовали плафон для освещения салона. Продумано было все и приходилось лишь удивляться находчивости наших людей. Отказы здесь не принимались и расценивались как неуважение к коллективу. Все, что я мог сделать, это прикинуться внезапно заболевшим, чем вызвал сочувствие у коллег.

– Эх, такая бабенка, а не замужем. – Витя, монтажник рентген-аппаратов, уже изрядно окосел и теперь пытался поговорить с Марией. – Ты того, смотри, я человек солидный. Ты привлекательна, я чертовски привлекателен. Не будем терять время. – Он вставил слегка подправленную любимую фразу из кинофильма, которая из его опыта должна была действовать безотказно, и попытался, словно играя, положить руку на колено Марии, которая с некоторой нервозностью оттолкнула это нелепое ухаживание.

– Если мужчина не понимает, что его слова могут обидеть женщину, то невольно возникает вопрос, а может ли он считать себя настоящим мужчиной. И уж тем более руки стоит держать при себе, – сказал я прежде, чем успел подумать.

Вряд ли я и сейчас знаю, что случилось со мной тот день, какие магнитные бури бушевали на солнце и что послужило причиной неожиданной даже для меня самого активности. Было по меньшей мере три причины промолчать: всем вокруг происходящее казалось игрой, и коллектив находился в отличном настроении; сама Мария никогда за словом в карман не лезла и ответить могла вполне достойно, может, даже получше меня; ну и внезапно проявившаяся смелость тоже вызвала немалое удивление. Но слово не воробей, и теперь я горел под устремленными на меня изумленными взглядами всех находящихся в салоне. В какой-то момент показалось, что Мария даже смутилась, но складывалось ощущение, что ничего против сказанного она не имела.

Тишина была недолгой. Витя рассмеялся, перевел происходящее в шутку, и инцидент оказался исчерпан. Через пять минут у меня мелькнула мысль, что все происходящее забывается значительно проще, чем я думал. Предположить последствия этого поступка я не смог бы и в самых смелых мечтах.

Стоит заметить, что лишь спустя годы, вспоминая себя, я пришел к неутешительным выводам по поводу собственной персоны. Главная задача ближайшего будущего по-прежнему виделась в поиске второй половины. В эпоху отсутствия интернета, сайтов знакомств и социальных сетей вариантов было меньше и требовались навыки живого общения. Так что стесняться, комплексовать и откладывать знакомство на завтра относилось к категории непозволительной роскоши. Основным требованиям к мужчине – быть умным и выглядеть чуть приятнее обезьяны – я соответствовал. Кто-то даже однажды сказал, что на детских фото я очень даже симпатяшка, с намеком на то, что и повзрослев, что-то осталось из того карапуза. Тестов на IQ в то время еще не было, а потому ум измерялся лишь собственным мнением. Но даже такое количество положительных качеств не давало той смелости, которая позволила бы подкатить к Марии. К счастью, судьба решила все сама (правда, с годами к самой судьбе появились некоторые вопросы, да и только ли она участвовала в моем распределении, я уже не уверен).

Буквально на следующий день мы чисто случайно оказались с ней вдвоем, и нам предстояло добираться из больницы в гостиницу. Володя и Александр Иванович плохо себя чувствовали после вчерашнего ужина и на работу не пошли. Жук, как обычно, решив бумажные вопросы за один день, уехала домой, пока весь завод уверен, что она в командировке, а мы, как самые молодые и вовремя завершившие ужин, отдувались за всех. В маленьких городах общественный транспорт понятие более чем условное, и местные жители в массе пользуются велосипедами или просто идут пешком.

– И откуда ты такой заступник нарисовался? – Мария не удержалась от вопроса, посмотрев на меня с легкой иронией. – Надо же. Я и спасибо сказать не успела. Вот скажи, удивил, так удивил.

– Само получилось. – Признаться, я так и не мог понять, смеется она или нет.

– У тебя все само получается?

– Да, собственно, особо и нечем хвастаться. – Я пожал плечами, отчего вся куртка слегка приподнялась и снова села на место. Наверное, со стороны могло показаться, что я подпрыгнул.

– Вот еще один плюс – не хвастливый.

Мария явно смеялась надо мной, но это было лучше, чем вести серьезный разговор. Тем более я почувствовал, что совсем растерялся и не знал, о чем говорить. Привычное красноречие куда-то исчезло, и все, что получалось сейчас лучше всего, – это кивать и соглашаться.

– Нравится работа? – Мария перевела тему.

– Ты про нашу работу? – Я не сразу сообразил.

– У тебя еще есть какая-то?

– Не. Нету. Хотя я думал… Знаешь, я хочу разобраться в компьютерах. Думаю, тема перспективная.

– Перспективная тема у нас на заводе – это списывать аппараты и продавать их в частные центры. А компьютеры больше похожи на игрушку. Кому они нужны?

– Понимаешь, это сейчас. Но ведь, смотри, уже и печатать на машинке хуже, чем на клавиатуре, и на диск, знаешь, сколько записать можно? – Я вдруг подумал, что и сам точно не помню, но казалось, что очень много. – Да и понимаешь, оно ведь интересно. – Я сказал с некоторым чувством вины. Компьютер был мечтой, и, скорее всего, безнадежной. Выделить деньги на бесполезную вещь в семье мне не позволил бы никто.

К тому времени я уже начинал понимать, что самое важное в жизни – уметь крутиться. Редкие встречи с друзьями демонстрировали разрыв в уровне благосостояния, который неуклонно рос, причем грозил достичь той величины, когда придется обращаться к ним на «вы». Неделю назад они уговорили меня выбраться в баню. Посмотрев, как я достал кошелек и начал отсчитывать мелочь, лишь рассмеялись. Стол ломился, личный водитель и привез, и развез ночью по домам, разговоры вертелись вокруг каких-то заказов, обсуждались нереальные для меня суммы, и в какой-то момент показалось, что я живу в параллельном мире. Я делал вид, что мне все это безразлично; что моя работа важнее; что именно я помогаю обеспечить техническую основу медицинских учреждений, и пусть вот так случайно, можно сказать, по воле судьбы, но ведь связан с людьми такой нужной и важной профессии. Да что говорить, мы даже День медика отмечали как заправские врачи. Но как и все люди нужных и востребованных профессий, большой зарплатой я не отличался. Хотя жаловаться тоже было глупо.

Наступил возраст, когда потеряла смысл любимая мамина фраза: «Начнешь работать – поймешь, как эти копейки достаются». Я уже знал, как они достаются, и смею утверждать, что учиться было значительно сложнее. Умение взрослых выставлять свою жизнь на грани человеческих сил и иногда тонко, почти незаметно намекнуть нам, детям, что и шага мы ступить без них не сможем, всегда вызывало досаду. Поверьте, сессии, экзамены, зачеты, ожидания родителей, заданные планки успеваемости и еще бог знает что – все это требует тех еще нервов и переживаний. И каждый раз ты с ужасом думаешь о возможном отчислении, боишься рассказать о плохой оценке – ведь всегда услышишь грустное и слегка обреченное предложение: «У тебя ж все есть! Да в мои годы ничего этого не было, а то бы я…» Здесь вариантов много, но все они чисто теоретические, а потому значения не имеют. Эта взрослая жизнь, в которой нет места отдыху, в которой засыпаешь у телевизора и в которой любят многозначительно говорить о том, какое замечательное время сейчас у меня, вызывала лишь недоумение. Сказки о самых лучших годах жизни давно набили оскомину, и порой я начинал думать, что кто-то пытается мстить молодости за то, что сам ее бездарно потерял. Я видел себя совсем другим и был твердо убежден, что меня ждет совсем другое будущее, насыщенное событиями. Без ненужной суеты в решении проблем, которые именно для того и создаются, чтобы продемонстрировать собственную значимость. Уверенность в том, что рассказывать своим детям о трудной взрослой жизни я не буду никогда, крепла с каждым днем.

Но Марии я рассказывал совсем о другом. Блок, Есенин, истории взлетов и падений – все то, что можно было бы иронично назвать романтичной глупостью, во мне вдруг проявилось со всей силой. Мы уже прошли гостиницу, словно не заметив ее, и забрели в парк. Декабрьский парк районного центра – это мутные лужи растаявшего первого снега, голые деревья и безлюдность – картина, которая вряд ли способна очаровать и никак не располагает к прогулкам. Серый день, низкое свинцовое небо, качели, которые скрипели под пронизывающими порывами ветра, – все то, что заставляет вжать голову в плечи, поднять воротник и скорее бежать в любое теплое место. Не знаю, мерзла ли Мария, но я определенно холода не чувствовал и летал на крыльях внезапно нахлынувших чувств. Меня слушали, мне улыбались, и, в конце концов, мне казалось, что уж сегодня однозначно мой день.

– А может, зайдем куда? – Я заметил, как поежилась Мария. Мысленно прикинул, сколько у меня денег, и решил, что на кофе уж точно хватит.

– Пожалуй, не сегодня. Но если не передумаешь, то приглашай в другой раз. Я готова рассмотреть предложение. – Мария улыбнулась. – Да здесь и идти некуда. Только кулинария в хлебном. А в гостинице ужасный кофе и дорогой.

– А давай в театр сходим. – Я решил договариваться сразу, боясь, что в другой раз такой смелости у меня может и не оказаться.

– Давай. Я театр люблю.

– С меня билеты. – Я уже прикинул, что куплю их на самое ближайшее представление, причем совершенно неважно, что там будет.

Остаток вечера я рассеянно бродил по комнате. Потом мы всем коллективом собрались на ужин. Толик и Александр Иванович уже подлечились и чувствовали себя значительно лучше. В этот раз командировочные нам отдали не все, и пришлось слегка ужаться. Картошку мы сварили на плитке, которую всегда возили с собой, каждому досталось по селедке, которая была дешевле колбасы, и две бутылки зубровки. Ее вкус был просто ужасен, и пить эту настойку с селедкой я не мог, но отказы никто не принимал.

– Кто не пьет – тот сдает. – Толик налил мне полстакана, несмотря на протесты и мольбы. – Не нюхай. Раз, и все. А там оно сразу хорошо станет.

– Ага, видел сегодня утром, как тебе хорошо было. – Я кое-как выпил и отставил стакан. – Все. Больше не могу, и не предлагайте. Не идет она мне. – Я смотрел так уныло, что, видимо, смог разжалобить коллектив, и меня оставили в покое.

Мария лишь на минутку заглянула к нам в комнату, взяла немного картошки и ушла к себе. Она редко участвовала в застольях, которые в командировке были каждый вечер, и я не знал, радоваться этому или огорчаться. С одной стороны, очень хотелось быть с ней рядом, но обстановка совсем не располагала к беседе.

Нужно признать, что кризис в сознании назревал, а моя деятельная натура требовала активности и новых вершин. Примеры взлетов друзей и знакомых не давали спокойно спать, и я изо всех сил искал пути реализации своих незамысловатых, но весьма амбициозных планов. Проблема была даже не в том, что кто-то богател. Скорее, не давала покоя мысль о том, что я ведь и учился лучше, и знаний, по всей логике, имел, ну, никак не меньше, а уж тупее я если и был, то точно не с таким катастрофическим разрывом. Последней каплей стал Коля, парень из параллельного класса в школе. Мы не виделись уже лет семь (примерно столько же, сколько прошло с момента окончания школы) и вдруг случайно столкнулись на остановке. Он работал в ритуальном агентстве, и мне пришлось приложить некоторые усилия, чтобы не улыбнуться, когда он с некоторым пафосом поведал об этом. Но через пять минут я узнал, что дела его прекрасны, зарплата больше моей раза в три, и я лишь молча моргал, слушая, как свалились на него блага жизни и какие перспективы открывает этот вид деятельности. Боже мой, я и подумать не мог, что, пока я учился и переживал за оценки в зачетке, люди строили фундамент будущей жизни. Коля, который и запомнился по школе лишь тем, что был тихим троечником, маленьким, полненьким и почти невидимым, вдруг расправил плечи и уже не прятал животик. Он приобретал солидность и посматривал на меня свысока, стараясь подчеркнуть самодовольным видом, что нам, ботаникам, судьба уготовила места далеко в стороне от праздника жизни.

Эта была банальная зависть. Чувство далеко не то, которым можно гордиться, а уж тем более в нем признаваться, но осадочек от встречи остался. Глобально переживать за успех каждого знакомого не было ни времени, ни желания. Я лишь утвердился в мысли, что наступают новые времена. Времена, когда только собственный бизнес приведет к успеху и той долгожданной независимости. Я был в этом абсолютно убежден, и мой мозг был занят исключительно тем, как, не имея достаточного опыта и навыков, что-то придумать. План вырисовывался только такой: купить любой компьютер, самый дешевый и можно даже нерабочий. Ключевым моментом была цена. А уж как его разобрать и что из него выжать, я придумаю. В конце концов, кого-кого, а консультантов у меня здесь было с головой.

Но сейчас я думал лишь о предстоящем походе в театр. Первое, что я сделал по возвращении из командировки, это бросился в кассы молодежного театра. Он открылся от силы года четыре назад, наделал много шума и отличался, по слухам, самым оригинальным репертуаром, который выгодно выделял его на фоне областного драматического. Названия пьес мне не говорили ни о чем. Единственно логичным вариантом выглядела суббота: есть время собраться, да и утром не нужно вставать чуть свет на работу. Спектакль был только один, на семь вечера, а потому вопрос выбора отпал сам собой. Определиться с местами оказалось сложнее. В театре, да и то не в этом, я был всего один раз, на третьем курсе института, когда мы решили всей группой провести вечер культурно. Единственное, что я помнил из того похода, – это где находится буфет и что второй акт мы именно в буфете и провели. Еще я помнил, что потом мы гуляли в парке, пытались накормить белочек какой-то рыбкой, купленной к пиву, но к театру все это отношения уже не имело. Определяться пришлось чисто математически: дешевые выглядели бы как-то по-жлобски, а самые дорогие – смахивали на желание рисануться. Поближе к центру и средние по цене – этот вариант никогда не подводил в кино, да и здесь система должна была работать так же.

Каждый из нас, переживая любовь, считает, что именно его чувства самые сильные и никто никогда не переживал ничего подобного. К своим двадцати пяти я уже знал, что такое разбитое сердце. Я уже прошел клятвенные обещания остаться холостяком навсегда, и стихи по ночам уже тоже были. Тогда, безответно и безумно влюбленный, я был абсолютно уверен, что любовь бывает лишь однажды, и моя прошла, уныло, быстро и оставила меня несчастным навсегда. Нет, я действительно почти год прятал ее фото в верхнем ящике стола, где хранились мои самые ценные вещи. Я думал о ней перед сном и цепенел, когда слышал песню, под которую мы танцевали и целовались. Я с тоской ходил по нашим тропинкам, вспоминая те счастливые минуты. Время удивительное и самое лучшее лекарство. Наверное, это характеризует меня как не самого постоянного и, может быть, легкомысленного человека, но спустя какое-то время я снова обращал внимание на девчонок, и мысли о гордом одиночестве оказались забыты. Теперь в моих мечтах поселилась Мария.

Только утром по пути на работу я вдруг подумал, что купил билеты, даже не поинтересовавшись планами девушки на выходные. Внезапно появился новый повод для переживаний. «Черт, вечно несусь, как голый в баню. По уму, сначала нужно спросить о планах, есть ли возможность, есть ли желание. И что сейчас сказать? "Привет! Я купил билеты, и мы идем в театр, на, не помню, какой спектакль. Так что отменяй дела"», – я мысленно проговаривал наш предстоящий разговор и сейчас представлял реакцию Марии.

Остаться вдвоем никак не получалось, и сто раз отрепетированные фразы периодически забывались или браковались. В конце рабочего дня этот момент настал, и медлить было никак нельзя. Я понимал, что времени у меня мало, а потому, запинаясь и, кажется, покраснев, но делая вид, что просто случайно проходил мимо и вдруг вспомнил, как можно небрежнее бросил:

– У меня чисто случайно оказалось два билета в театр. В субботу. В семь. Может, сходим? Говорят, хороший спектакль.

– Какая интересная случайность. – Мария какое-то мгновение выглядела серьезной, и я, наверное, слышал, как остановилось мое сердце, но внезапно девушка рассмеялась. – Давай сходим. Не пропадать же «случайным билетам».

– Конечно. Зачем пропадать? – Мне казалось, что я самый счастливый человек на земле и теперь лишь смеялся над всеми своими волнениями.

То, что «случайные билеты» Мария чуть иронично и кокетливо выделила, мне прямо врезалось в сознание. Она и не скрывала, что не очень поверила в такое совпадение, но согласилась, а значит, провести вечер выходного дня в моей компании она совсем не против.

Остаток недели тянулся невероятно долго. Чем я ни начинал бы заниматься, мысли возвращались к Марии. Все валилось из рук, и таким рассеянным я не был, наверное, еще никогда.

С обеда субботы я старательно утюжил брюки. Долго думал, стоит ли надевать костюм. Все же это был театр, и в этот раз со мной были не друзья-студенты. Не выдержав, позвонил Славику. Он был человеком опытным, любителем всяких светских мероприятий и уж наверняка знал, как должен выглядеть мужчина в такой ситуации.

– Махни рукой. Там кто в джинсах, кто в чем. Не парься. Что нравится, то и надевай. А лучше практичное что-нибудь. Ты потом куда после театра? К себе пригласишь? – Славик успокоил, но его любопытство показалось не самым тактичным.

– Не парься. – Как же я не люблю это слово в некоторых контекстах, но оно все активнее входило в словарный запас моих друзей и невольно вырвалось у меня. Порой начинало казаться, что вся их жизнь проходит легко и беззаботно, следуя этому простому принципу. – Так она и пошла. – Я не знал, что ответить, и ляпнул совсем не то, что хотел бы сказать.

– Друг, ты потихоньку теряешь нить жизни. – В голосе Славика проскальзывали нравоучительные нотки. – Кафе, шампусик, стандартная схема. Вы же, чай, не маленькие.

– Разберусь. – Я уже пожалел, что позвонил.

Не сказать, что настроение испортилось, но разговор не понравился, а потому не выходил из головы. Наверное, я слишком много пытался читать между строк и додумывать, но не заметить, что отношения с друзьями совсем не те, что были пару лет назад, я не мог. Оно было и понятно: они стремительно набирали вес, а я барахтался где-то далеко позади, в другом мире и с другими интересами. С этими размышлениями я добрался до остановки, где мы договорились встретиться.

– Что за думы печальные на челе?

Мария стояла рядом, а я и не заметил, как она подошла. Почему-то был убежден, что она приедет на автобусе, и выглядывал только те маршруты, которые шли из ее района.

– Да ничего. Задумался. – Я смог лишь пожать плечами, растерянно хлопал глазами и не мог связать пары слов.

Мелькнула мысль, что, если бы меня попросили рассказать, о чем я думал минуту назад, вопрос поставил бы в тупик. Это было и ожидание предстоящей встречи; откуда-то набежавшее волнение; всплывали обрывки разговора со Славиком; недовольство собой и тем, что не смог ответить достойнее и умнее. Хуже всего, что в автобусе кто-то наступил на ногу, и теперь на ботинке, который я старательно доводил до блеска, пропал глянец. На остановке, зайдя за тумбу, чтобы никто не обращал на меня внимания, я пытался вернуть приличный вид, поплевывая на краешек носового платка, но это было уже не то.

– Выходной, суббота, хороший вечер – не надо задумываться сильно. Пойдем. У нас уже не очень много времени. – Мария взяла меня под руку.

В эту минуту мне казалось, что жизнь прекрасна, и жалел я лишь о том, что дубовая куртка не давала возможности чувствовать ее прикосновения. А еще только сейчас подумал, что не купил цветы, и эта мысль словно обожгла. Где-то в глубине души я пытался представить, что это всего лишь встреча коллег по работе. Просто абсолютно случайно по-дружески мы выбрались в театр. И нет здесь ничего личного, и я даже не буду показывать вида, что очень нравится мне эта белокурая девушка, за которой ухаживает половина мужчин завода, и томно вздыхает вторая половина, делая вид, что им, женатикам, оно и без разницы совсем. Да и о чем может мечтать вчерашний студент на фоне настоящих кавалеров, которые сыпали комплименты Марии, как из рога изобилия. На их фоне, как мне казалось, я выглядел молодым, неопытным, глупым и бедным. Но цветов не было, а значит, как кавалер я получил минус, и это уже неисправимая ситуация. Оправданий не было. Но вот, можно ли считать нашу встречу свиданием, я тоже понять не мог. Вроде как и да, но что-то смущало.

Мы не прошли и десяти метров, а в моей голове прокрутилось столько мыслей, что я успел себя обругать, оправдать и снова доказать, что никого тупее меня нет во всем городе.

– Что-то ты сегодня особенно разговорчивый. – Мария рассмеялась. У нее настроение было замечательным. – Мы не на прием к английской королеве идем. Можно расслабиться немножко. Обычно ты красноречивее.

– Да оно просто… – Я не мог найти слов и поймал себя на мысли, что связующие слова типа «нах» могли бы быть порой и полезны. Но у меня в арсенале ничего такого не было.

– Так, а что мы смотреть-то будем? – Мария придержала меня у светофора. – Я так понимаю, что и дорогу ты сегодня переходить не умеешь. Объясняю: когда горит красный свет, нужно остановиться и подождать зеленый.

– Угу. – Я кивнул, соглашаясь со всем. Мне вдруг показалось, что сейчас цвет светофора не имел никакого значения, и за Марией я мог бы идти куда угодно.

– Я рада, что правила перехода дороги ты усвоил. А теперь хоть скажи, что смотреть будем? Драма или комедия?

– Сейчас на афише посмотрим. – Мы уже подходили к театру, и я подумал, что действительно не помню, что же мы будем смотреть.

– «Я стою у ресторана, замуж поздно, сдохнуть рано». – Мария прочла название и повернулась ко мне. – Скажем так: для замужних и тем, кому нет двадцати оно, наверное, комедия. Остальным может показаться, что это драма.

– Да уж. – Я вдруг оценил всю двусмысленность ситуации. – Только сейчас я вспомнил, что при покупке билетов билетерша что-то сказала о предстоящем аншлаге, и мне этого было достаточно. Раз билеты разбирают – значит, интересное.

– А что? Очень даже любопытно послушать размышления на тему замужества. А что ты так расстроился? Если подумал, что я переживаю по поводу названия и своей незамужней жизни, то совершенно напрасно. Я же не замужем не потому, что не звали, а потому, что не хочу. Так что не переживай. Ты же не виноват, что случайные билеты были только на этот вечер. – Мария так посмотрела, что я лишь кивнул и улыбнулся.

– Знаешь, я честно не знал названия. Слышал только, что интересное что-то. – Я был безумно признателен, что она так легко читала мои мысли и развеяла все сомнения, готовые испортить настроение, которое только-только начинало налаживаться.

– Пойдем, уже пора.

Зал театра по сравнению с областным был совсем небольшим. Судя по тому, что народ все прибывал, крепло ощущение, что постановка будет интересной. Места оказались очень даже хорошими, да и атмосфера зала создавала впечатление уюта и в некоторой степени делала зрителей участниками действий, разворачивающихся на сцене. Я не мог понять причину такой близости и только чуть позже понял, что здесь нет высокой сцены, которую я привык видеть. Зрители и актеры словно находились на одном уровне.

Сам спектакль оказался монологом девушки, которая играла не очень молодую даму, живущую в гордом одиночестве. Ярко и эмоционально она старалась убедить всех вокруг, что ей никто и не нужен. Что настоящая свобода лишь в одиночестве и независимости от чего бы то ни было и от кого бы то ни было. Местами было даже смешно, и, в общем-то, первый акт выглядел вполне оптимистично. На самом деле, мне было в целом все равно, но Мария, как мне казалось, не скучала, а это было самым важным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.