# Дженга

Татьяна Федорова

В повести «Дженга. Книга первая о любви, которая впервые», задуманной как трилогия о трех ключевых периодах жизни женщины, описан сложный и противоречивый мир подростка, вступающего во взрослую жизнь. Жанна, как бабочка, вылупляется из кокона самоизоляции под влиянием первых чувств к своему однокласснику Максу. Одновременно зарождается нежная дружба с Ромкой, другом Макса, и поневоле складываются сложные отношения с его девушкой Кристи. Внутреннюю дженгу Жанны поддерживает лишь искренняя, многолетняя, сердечная связь с лучшей подругой Амитой. Сохранит ли устойчивое равновесие дженга или будет сметена штормом чувств и событий, предлагается узнать самому читателю.

## Дженга. Глава 1

Лучше всего у меня получалось куда-нибудь вляпаться. Если можно было бы сформулировать задачу на данный момент, то она звучала бы так: «избежать неприятностей, стать для демонов, питающихся неудачниками, прозрачной». Они скалят зубы и мчатся прямо на тебя, но неожиданно проходят сквозь и бегут дальше, преследуя кого-то другого.

Какое-то крепкое, совсем не девчоночье словцо застряло в резцах, когда я, торопясь к первому уроку, не заметила теплую и свежую кучу цвета горчицы. Птицы насмешливо зачирикали из своих зеленых укрытий.

«Это кошмарно, когда к такому начинаешь привыкать», – так примерно думала я, вытирая о прошлогоднюю траву края своего ботинка. Потом побултыхала его в грязной весенней луже, еще раз вытерла со всех сторон, и, совсем опаздывая, побежала в школу.

В холле, скрестив руки на круглом, как мяч, животе, слегка опустив лоб и выглядывая поверх немодной оправы, стояла завуч Лариса Ивановна. Если бы демоны неудачников имели обличье, они бы выглядели именно так. Нет ничего ужаснее на свете, чем ее способность чревовещать. Узкие ненакрашенные губы совсем не двигались, и зубы оставались на месте, когда она сказала:

– Звонок, Немилова, через минуту!

Лариса Ивановна экономила змеиный яд, тратила его минимальными дозами, особенно на таких, как я. Одного взгляда хватало, чтобы сворачиваясь внутри в вафельную трубочку, я застывала, готовая хрустнуть и сломаться.

Мои руки были заодно с Ларисой Ивановной, они никак не могли всунуть еще подававшие признаки недавнего конфуза ботинки на высокой подошве в узкий парусиновый мешок с этими дурацкими, вечно путающимися шнурками. Прошмыгнув мимо готового к бою быка, мотнув перед его носом своим алым пальто и даже сделав инстинктивно боковую стойку матадора (мысленно), я побежала в раздевалку.

Хорошо, первый урок география. Павел Анатольевич, конечно, «глобус еще не пропил», но был близок к этому. От него часто пахло ацетоном, так хорошо знакомым мне с детства. Он сам раза два опоздал минут на пятнадцать, поэтому к вбегающим в класс после звонка под «проститепожалуйста» относился лояльно. Вот и сейчас он даже не заметил, как я вошла и села на место. Павлик завис над журналом, делая вид, что изучает наши оценки и никак не может сделать непростой выбор, а на самом деле просто тянул время, пытаясь побороть придавившее его похмелье. Дисциплины особой в классе не было, в воздухе витали остатки вчерашних сплетен и обычного подросткового флирта. Кристина, хихикала, болтая с Максом, Ромка с Витьком досматривали что-то в смартфоне, и, казалось, он поглотил их полностью.

Я сидела на последней парте с Лерой Барыкиной, но ее сегодня не было, впрочем, как обычно. Если я пыталась социализироваться, то Лера перестала сопротивляться действительности с шестого класса и изобрела массу способов избежать столкновения с враждебным социумом. Она являлась в школу ровно столько раз, чтобы получить три оценки по всем предметам, чаще всего в комбинации 2—2—4: двойки – за ее ответы на уроке и четверки – за самостоятельную, которую я ей помогала сделать. Все в школе знали золотое правило, по которому тетеньки свыше заставляли играть всех учителей, – оценка выставляется в пользу ученика, поэтому даже Лера, один раз подсчитав средний балл 3.3, выбрала это за счастливую комбинацию вроде старшей карты в покере и действовала стратегически. Я запросто могла учиться и дома, работа с учебником вполне заменяла мне скучные уроки, но я целенаправленно бросала себя в гущу человеческих страстей, чтобы приобрести бесценный опыт общения.

Правда, приобрести этот опыт мне мешала какая-то внутренняя самоизоляция от «вируса тупости» – так я называла пустой контент, поражающий слабый подростковый мозг. Это как в период пандемии ты сознательно сидишь дома, чтобы на твои рот, нос, глаза не сел зловредный вирус, ведь стоит облизнуться, и все, он уже хозяйничает в тебе. Сначала самоизоляция кажется праздником бездействия, потом тюрьмой, но на третьем уровне ты находишь самого интересного собеседника в лице самой себя. Так я научилась интровертно достраивать скучный и однообразный мир вымышленными вещами и событиями.

Для того чтобы развлечься, придумала себе игру. Наблюдая за тем, что происходит вокруг меня, я делала прогнозы насчет дальнейшего развития сюжета: если выигрывала, после школы покупала себе что-нибудь вредно-вкусное; если проигрывала, делала то, чего больше всего боялась или не любила. Так, вчера после спора с собой и очередного проигрыша я с Кристиной в туалете курила «вейп». Она вот уже неделю носит его в школу и особо отважным предлагает попробовать. Мы еле втиснулись в одноместную, по замыслу проектировщиков, кабинку, створки которой открывались по типу batwing doors (дверь в салун в стиле «вестерн»). Кристина села на унитаз, а я закрыла спиной проем, по-ковбойски широко расставив ноги. Вдохнула сразу глубоко и вместо вкуса экзотических фруктов почувствовала лишь сильное жжение и никакого обещанного удовольствия.

Пятиклассники нас заложили Лариске, и она влетела в туалет мячом боулинга; толпящиеся у кабинки наблюдатели разлетелись в стороны как кегли. Не помогла последняя попытка Кристины спрятать «электронку» за унитаз – все улики найдены на месте преступления и обезврежены…

Родители были вызваны в школу, как на мобилизацию. Не успели мы вдоволь насладиться выбросом адреналина, который у меня вызвал жуткий спазм в животе, а у Кристины – приступы смеха и рыданий, как наши предки уже сидели у директора в его кабинете, скорее похожем на тренерскую. Родители были комбинированные, у Кристи папа, у меня – мама. Валентин Петрович сверху похож на амбала, а снизу – на Кимерсена. Ручки короткие с толстыми пальцами еле сходились на столе, круглая голова немного дергалась вправо, как у братков, когда они перед битвой разминают шею. Кристина знала, что это недобрый знак. Папаша, бывший спортсмен, был нетерпим к вредным привычкам, на все подростковые выходки у него был один комментарий: «убил бы», но Кристину не трогал, хотя она в свои шестнадцать все перепробовала – розовые волосы, пирсинг, алкоголь и вот теперь вейпы. Но наказание было куда суровее, чем элементарное убийство. Кристину заставляли учиться! За грандиозным рыком отца, угрозами уничтожения ее как вида следовала армия репетиторов – когда один обувался в прихожей, второй уже звонил в дверь. Это был настоящий Кристинин ад!

Моя мама, – человек слабохарактерный, и поэтому меня ждали дома лишь слезы, которые плавно от моей павшей души переходили к ее печальной судьбе. Мама патологически не умела быть счастливой; даже когда удача подавалось ей на блюдце с каемочкой в виде влюбленного дяди Паши, она заливала это блюдце слезами, и «прекрасное далеко» тонула в нем, как обручальное кольцо в море. Многим мужчинам нравилась ее маленькая детская фигурка, бледное личико с ясными глазами, но долго быть с ней они не могли – почувствовав, что их жизнь превращается в роман со скорбным концом, через полгода сваливали к розовощеким толстушкам. Мама потом долго сидела с планшетом, листая фотки ВКонтакте или инстаграме, где ее возлюбленный плотно обхватывал талию своей мадам на фоне плескающегося моря, вздыхала, пила вино и пускала слезу жалости к себе. Я думаю, именно ее уныние и сделало меня такой, как я есть – скрытной, ироничной и по-своему сильной.

Голос директора, Николая Васильевича, в народе его называли Гоголь, был скучен, фразы-клише звучали казенно и неубедительно. Не надо быть Холмсом, чтобы определить круг его интересов. Футбольный мяч под столом стал его талисманом и предметом школьных насмешек, он постоянно незаметно касался его правой ногой, перекатывая в угол. После вызова к директору Макс когда-то прокомментировал: «3:2 по пенальти в пользу Гоголя». За системным блоком спрятались небольшие гантели, кубки школы любовно выставлены на полках, и, видно, пыль с них все-таки иногда протиралась, зато документы в папках были сложены неряшливой кучей в углу; казалось, еще одна высокая нота Лариски, и они скатятся лавиной со своей бумажной вершины. Гоголь был похож на человека, взятого в плен Министерством просвещения и выполняющего свои обязанности по принуждению. Серым кардиналом, конечно, была Лариска. Она начала, как обычно, с чревовещания, постепенно по мере самовнушения о степени чудовищности нашего поступка тон становился выше, лицо краснее, глаза круглее. Закончилась речь угрозой сдать нас в компетентные службы, чтобы нами занялись профессионалы. Напоследок она задержала на мне свой змеиный взгляд, и я почувствовала, как на моем лбу выжигается невидимая метка, – так я пополнила список неблагонадежных. Схема обработки одна и та же, только вот быть героями этих сцен у нас в школе вовсе не жаждали. Злопамятность Лариски многим подпортила жизнь и аттестат.

Нас отправили обратно в класс, а с родителями еще долго проводили разъяснительную работу. Отец Кристи был уже с иммунитетом, а я переживала за свою маму, как бы она снова не откупорила бутылку красного под яркий мир инстаграма, ознаменовав новую полосу уныния.

Когда мы вошли в кабинет, одноклассники проводили нас разными по содержанию взглядами, точнее, смотрели в основном на Кристину. Ее пухлые губы от слез прямо вывернулись наружу, тушь на глазах смазалась, получились стильные черные ореолы, и даже красноватый носик ее не портил. Волосы у девчонок в основном длинные, и, хоть нас заставляли их убирать, они на более либеральных уроках сами распускались по плечам шелковым покрывалом; при этом у всех на руке браслетиком приготовлена спиральная резинка, и каждая может за секунду отработанным жестом собрать их в пучок. У Кристины волосы самые клевые – гладкие, грамотно подкрашенные, медового цвета, они красиво движутся, когда Кристи убирает их с лица. Своей фирменной походкой, как будто обходя невидимые препятствия, Кристи прошла на свое место рядом с Максом; тот похлопал ее по спине утешительно. Меня за этим феромонным фейерверком никто не заметил, и я метлой, как мне казалось, крайне неловко, метнулась за свою парту.

После вчерашнего «подвига» с вейпом, когда сегодня я опоздала на географию и зашла в класс, одноклассники наградили меня более заинтересованными взглядами. Кристина обернулась и взяла у меня корректор, громко потрясла им и, наклонившись над тетрадкой, старательно что-то исправила. Возвращая его, спросила:

– Ну как, попало дома?

И даже недослушав мой ответ, повернулась и продолжила что-то писать, скорее всего алгебру – она была следующей.

А я уставилась на спину Макса. Только вам я расскажу о своем большом секрете. Если любовь – это то, что я думаю, то я влюблена. Я поняла это внезапно. Ничего не предвещало. Мы столпились у расписания, наслаждаясь фактом замены, еще и еще раз смотрели, как в графе вместо алгебры и геометрии были три раза география и четыре раза физкультура. Если что, Лариса Ивановна у нас вела математику. Я стояла за Максом и выглядывала из-за его плеча, встав на цыпочки. Я довольно высокая и всегда приятно, когда по росту кто-то доминирует. Со спины напирали шокированные и возбужденные одноклассники, и я невольно оказалась прижата к спортивной спине. Макс пах божественно!

Наша классная Олечка зашла к нам на физру и предупредила, чтобы все, уходя домой, посмотрели замену на неделю, а толстенькая Аня Чурсина, предпочитавшая на урок приходить без формы, эхом отрикошетила: «Замена математики». Этого было достаточно, чтобы весь класс с гиком устремился к расписанию, небезопасно толкаясь на лестнице. Классуха еще что-то орала вдогонку, но наши возбужденные самцы, наскакивая друг на друга с гиком, конкурирующим с криком обезьяны-ревуна, неслись вниз. Поэтому Макс после физры стоял передо мной в белой футболке с мокрым треугольником на спине, и от него исходил целый ароматный коктейль. Гурман различил бы в нем запах ванили и немного лаванды, нотки бергамота с легким послевкусием кедровых орешков. В общем, это была любовь с первого запаха. Позже я заметила, что школьная одежда сидит на нем особенно ладно, и что плечи у него не торчащие, как у подростка, а мышечно округлые. А еще, что шуточки Макса не всегда плоские, а иногда, бывает, даже заходят, и что списывает он как-то харизматично, не унижаясь, и что голос у него настоящий, без фальши, и иногда на уроке он задает вполне разумные вопросы. В общем, его образ с каждым днем обрастал новыми достоинствами. Я даже завела страницу дневника, в который вносила списком его плюсы.

Теперь я целыми уроками смотрела на его спину, следила, как от движения рук под пиджаком двигались его лопатки, и от этого за моей костлявой грудиной наблюдался небольшой круговорот в направлении по часовой стрелке. Мне нравилось это мое новое качество – тайно и безнадежно влюбленная неудачница. Мои «истории перед сном», которыми я обогащала свою невзрачную действительность, получили своего реального героя. Теперь не нужно прописывать в деталях образ моего спутника в вымышленных приключениях – это был он, плотный, сенсорный, вечно гогочущий, румяный Макс.

Домой идти не хотелось, к середине дня лужи были подсушены ветром, и им же серые питерские тучи разорваны на клочья, в извилистые прорези загадочно выглядывало бирюзовое небо. Я люблю птиц, они похожи на меня. Тихо спрятались в кустах и кронах и оттуда наблюдают за нами. Вы пробовали когда-нибудь высмотреть в густых ветвях маленького певуна? Сколько ни смотри в сторону звука, ничего не увидишь, создается эффект поющего дерева. Мне нравится вести диалог с ними.

– Не правда ли, он хорош? – спрашиваю я их, а в ответ целый консилиум:

– Дорогая, он тебе не подходит.

– Ты разобьешь сердце, будет больно.

– Ну что вы, это же по-весеннему!

Птицы очень милые!

Я прошлась по парку, почки на кустах вывернулись маленькими кульками, вот-вот раскроются, на каштанах они крупные, как бутоны роз, и уже готовы зажечься зелеными свечками. Руки еще немного холодит апрельский воздух, а спину вовсю прогревает солнце. Я привыкла гулять одна, наблюдать, как меняется небо, как загорается на закате золотой крест на куполе церкви, как черные, с еле заметным павлиньим отливом, грачи ходят по влажной, покрытой нежным зеленым ворсом земле и выискивают первых зазевавшихся насекомых. Любила сочинять истории про людей, встречающихся мне на пути. Мальчик лет четырех переносит с дорожки на траву длинных, как лапша, дождевых червяков, захватив их палочкой за живот, а мама сидит на скамейке с телефоном в руке, периодически поглядывая поверх него на сына.

Но сегодня мне впервые захотелось быть не одной, а с Максом. Иногда я жалею, что нельзя взять человека в пользование, как-то его на время зомбировать. Мечтать о реальной прогулке с ним было утопией, никогда он не пойдет с такой, как я, без принуждения. Но воображение дорисовывало его рядом. Я могла бы ему рассказать, о чем говорят птицы, мы бы вместе придумали их смешные ответы, понюхали бы, не срывая, липкие бутоны каштанов, побросали палку смешной черной собаке – много можно было найти занятий. Может, он даже взял бы меня за руку и коснулся моей ладонью своей щеки, а если бы я ощутила ладошкой его горячие красивые губы – это было бы настоящим счастьем.

Дом встретил меня терпким несвежим духом – как обычно, окна плотно закрыты, мама фобически боится сквозняков. Мусорное ведро не выносили три дня, и оно добавило ненужных ароматов. Нам вообще трудно решить проблему с выносом мусора – оказывается, не женское это дело. Мы ощутили уход папы к другой женщине, когда обнаружили, что именно он следил за своевременным опорожнением этого чудовища, часто выбегая курить на лестничную площадку, заодно прихватывал и его. Когда остались вдвоем, вошло в привычку в первый день содержимое ведра просто утрамбовывать, на второй формировать из мусора пирамиду, на третий играть в дженгу, пытаясь создать хрупкое равновесие из коробочек от йогуртов и соков. Кушали мы как попало. Мама не любила готовить панически. Когда появлялся мужчина, и нужно было его вкусно покормить на стадии ведения общего хозяйства, мама обзванивала своих подруг, записывала на клочках рецепты плова и пельменей, месила тесто и мешала что-то в сковороде, но итогом становилось невкусное пресное блюдо с раскисшим тестом или неготовым рисом. Мужчина разочарованно ел и в этот момент готов был подписать где-то на невидимом протоколе провал явки. В обычное время мы употребляли сосиски с пюре, горячие бутерброды и всякую простую и не очень полезную еду.

Мама всегда настолько разная, что приспособиться к ней немыслимо. То она нежно обхватывает меня за шею, прижимает к чахлой груди, целует в макушку и щеки, ласкает так тепло и нежно, что я осознаю, как она мне дорога; то безучастно кормит, также молча моет посуду, что-то спрашивает, не интересуясь по-настоящему, и погружается в чтение очередной низкопробной литературы. Иногда бывает весела, устраивала примерку своих редких, но весьма изысканных нарядов. Она умеет их носить, красиво ходить на каблуках, на ее бледном лице, как на чистом холсте, с помощью косметики можно нарисовать любой образ. В такие моменты мама становится похожа на тех моделей, что останавливаются на краю подиума, как перед бездной, и загадочно замирают. В эти моменты я всегда смотрю на нее и думаю, почему мне ничего не перепало от этой изысканности?

Сегодня мама была номером два – безучастная, с книжкой.

– Как в школе?

– Нормально, – обычный пароль для скучного вечера.

Папа нам оставил двушку взамен отказа от алиментов, а сам переехал к своей собутыльнице Полине. Мы его совсем не вспоминали, даже обидно как-то. Квартира наша, как и мы, какая-то неустроенная, похожа на дом, в котором давно никто не жил, и он не наполнился теплом и уютом. Дверки шкафа отвисли, и их приходилось приподнимать, чтобы закрыть, преодолевая сопротивление напирающей изнутри одежды. Мама избегала не только готовить, но и убираться, а я это у нее наследовала. Наверное, единственное, что она делала с удовольствием, это мыла посуду. Сначала она покрывала тарелки густой пеной, очень долго натирая каждую, потом в сильном потоке тщательно удаляла моющее средство. Посуда после нее хрустела, а стаканы сверкали, как только извлеченные из упаковочной коробки. Правда, грязная посуда после еды появлялась у нас нечасто.

Я с удовольствием отложила на подоконник учебники и тетради по математике, соорудив временный мавзолей, и принялась за другие уроки. Я не большой фанат домашних заданий, делаю через одно и необходимый минимум, свидетельствующий лишь о наличии. Мне все дается довольно легко, я много читаю и смотрю, и это помогает мне правильно обрабатывать информацию. Иногда начинает казаться, что в школе учатся без оценок, настолько я не слежу за своей успеваемостью. Только к концу месяца, когда классная наклеивает в дневник листочек с текущими отметками, я много узнаю про себя нового. Например, что по алгебре все не так уж и плохо – твердая четверка, а по литературе вообще отлично, что по географии «неаттестация», хотя вроде мы писали тест на прошлой неделе: наверное, Павлик (так все звали географа), как обычно, забыл проверить работы.

Кстати, зовут меня Жанна. Фиговое имя. Папе нравилась в юности группа «Ария», у них есть песня «Жанна из тех королев, что любят роскошь и ночь…», а мама, как обычно, уступила. Имя мне не нравилось с детства, наверное, с тех пор, как я научилась говорить и долго не могла его правильно произнести. Жанна Немилова… ужаснее только Ларисаванна. Я уснула с «Дон Кихотом» в руке…


### Сон первый

Я упала на обе руки, пол белый как мел. Поднялась легко, оказалось, стены тоже настолько белые, что чувство объема утрачивается. Попробовала отряхнуть ладони, но мел въелся в них намертво, и если смотреть на них, то на фоне пола изображение рук исчезает, хотя я их чувствую обычным образом. Голые колени тоже оказались белыми и пропадали, сливаясь со стенами. Голубое, цвета неба, платье на мне было короче, чем я ношу, и, когда я его тянула вниз, оно растягивалось в нужную длину, а потом опять становилось выше колен. Я коснулась стены, чтобы проверить ее материальность, в этом месте открылась дверь, как будто была удачно здесь замаскирована. Я попала в такой же белый коридор, на полу стали появляться какие-то предметы, забелённые доски, гвозди, вполне реально разбросанные вокруг. По коридору, длинному и узкому, как чулок, я вышла в большую квадратную комнату. В центре на корточках сидел Макс в белой майке и собирал в ладошку гвозди. Я села рядом и стала молча помогать, выискивая их в белой стружке, слоем лежащей на полу. Макс поднес белый палец к губам, хотя я и так не собиралась говорить. Откуда-то на платье появились карманы, и мы стали гвозди складывать в них. Потом Макс встал, взял меня за руку, и мы, разбежавшись, ударились, как птицы, о стену. Я лишь на короткий миг ощутила ее плотность, потом мы очутились внутри, и она была там, как облако, Макса я не видела сквозь белую мглу, но хорошо чувствовала его теплую руку и тяжесть гвоздей в кармане. Сделав несколько шагов, мы вышли из стены наружу. Зеленое-зеленое, однородного цвета поле простиралось бесконечно без горизонта, просто казалось, дальше не хватает нашего зрения.

– Ты молодец, помогла мне, – сказал Макс и улыбнулся, глядя мне прямо в глаза. Зрачки у него тоже были зеленые, и в них я увидела свое лицо, как видят себя в елочном шаре. Если повернутся немного боком, то видно один глаз, большой, правильной формы, какой-то мультяшный.

– Ты красивая.

– Я знаю, – я чувствовала себя бешено красивой.

Он рассмотрел внимательно мое лицо, покрутил меня, как в танце, держа за палец.

– Можно я буду называть тебя Жаннет?

– Ты – можешь, – согласилась я снисходительно.

– У нас мало времени, мы должны спешить, – сказал Макс и, взяв меня сзади за талию, взлетел плавно, я ощутила, как ноги оторвались от земли, а карманы повисли, оттопырив юбку. Мы парили, и мне хорошо было видно все, что происходило внизу. А под нами прямо картина Шагала, моя любимая. Вот коза пасется во дворе заброшенного дома, тропинка ведет к церкви на пригорке, баба писает за высоким частоколом. Одной рукой Макс все еще обхватывал мою талию, хотя я чувствовала, что могу лететь и сама. Мы пошли на посадку, в животе заныло, как на качелях. Двор оказался квадратный, голый, в центре собачья будка. Большой лохматый пес лишь вскинул свои смешные уши, не поднимая морду с мягких лап, когда мы приземлились. Сам дом – неправильной формы: с одной стороны выше, чем с другой, ярко-синий, индиго. Окна заколочены. Он и так очень высокий, да еще и стоял на холме. Из дома вышел старик в потертом пиджаке и большой кепке.

Ты принес, что обещал? – он даже не посмотрел на меня, я заволновалась: а видима ли я?

Макс начал вытаскивать из моих карманов бесконечное количество одинаковых кривых гвоздей. Их неровность, судя по всему, никого не волновала. Во дворе образовалась огромная куча.

Мужчины с молотками стали забивать волшебные гвозди в доски забора, я им их подавала. При ударе по шляпке гвоздь, как червяк, заползал внутрь доски, и она сама вставала вертикально.

– Хорошие гвозди, – похвалил старик.

Так мы провозились до вечера, подняли весь длинный шагаловский частокол. Когда закончили дело, во дворе рядом с будкой возник парящий стол из четырех сколоченных досок. На нем стоял бронзовый самовар с чайничком наверху. Макс быстро соорудил скамейку. Мы налили в чашки чая, старик из самоварной крышки достал вареные яйца, стукнулись с Максом и мое треснуло. Было очень легко и радостно сидеть в такой приятной компании, смаковать без хлеба угощение, растирать языком оранжевый желток, посыпая его солью прямо в открытый рот, смеяться и дразнить друг друга. Старик смотрел теперь на меня, ласково щурясь, как будто только разглядел:

– Козы помнят свое потомство всю жизнь, в отличие от других животных. Вот встретятся коза-мать и коза-дочь и радуются до слез. Человек думает он всех умнее, но некоторые не умнее козы. Я вот со своей Розочкой обо всем могу поговорить, а с человеком – не факт. Бывает, слушает меня, уши вперед торчком, в глаза смотрит, а если что непонятно, так и скажет: «Повтори!» – я обязательно повторю. Сама калитку научилась открывать. Выйдет со двора, пощиплет траву за забором, и обратно. А человек – учат его, учат в школе, а он, как дровосек, пустой, ничего не понимает…

Монолог деда прервался звонком мобильника, начинался новый день.

## Глава 2

Суббота. Расписание по СанПиН не было отягощено математикой, русским языком, физикой и химией, остальные предметы казались малообязательными, поэтому ровно половина класса решила вопрос по-еврейски, назначив шестой учебный день выходным. А я люблю субботу, это такой плавный переход от сумасшествия учебной недели к воскресенью, размытая граница «надо» и «хочу». Лариски в этот день нет, и в школу можно особо не спешить, за пять минут до звонка вполне достаточно. Я вообще не приверженец резких движений с утра, люблю еще полчаса поваляться, вызывая из зыбкой памяти фрагменты сна. Особенно приятно вспоминать полет, ладонь Макса на животе, чувство невесомости, его дыхание на волосах.

В утренний ритуал входило построение прогнозов на день. Макс, конечно, в субботу еврей, он никогда не ходит. В классе будет двенадцать человек. Павлик опять придет на урок с похмелья. С физры, как обычно, отпустят.

Зеркало не было моим товарищем, и то, что я видела в нем, мне не особо нравилось. Лоб низковат, нос великоват, хорошо, хоть глаза не расставлены к ушам. Ну, может, губы красивые, да, папины, с красным ободком. Волосы обыкновенные, цвет ни то ни се, серый какой-то, немодная длина – по плечи – я все равно их убираю в хвост. Затянутые вверх, как я себя убедила, немного увеличивают лоб. Парикмахерша как-то сказала, когда я попросила отрезать челку:

– Тебе челку нельзя, лоб низкий.

Мне кажется, работники этой сферы посланы на землю, чтобы говорить людям правду, может, они сами от этого страдают, но не могут иначе, такова их миссия.

Плечи у меня угловатые, вроде от шеи идет плавная линия, а потом, как трамплин, взмывает, дальше – сплошные кочки, такие же и коленки. Про все остальное трудно сказать, его, по сути, почти нет, – так, анатомия.

Девчонки уже давно красят ногти, ресницы, носят, хоть и запрещено, длинные серьги, пожалуй, и ноги бреют, а я отношусь ко всему такому, как к мусорному ведру: трамбую, накапливаю и, когда наступает предел, вяло действую.

Но сегодня было все как-то иначе. Теперь в мое тело вселилось и пока еще не обустроилось ощущение прекрасности. Я даже замерла с щеткой во рту и наклонилась к зеркалу ближе: глаза и вправду стали красивее – в чистом белке плавала темно-серая блестящая галька с черным рисунком зрачка. Даже ресницы показались длиннее обычного.

В субботу все ходили на уроки в чем попало, не совсем, конечно, беспредел, все-таки привычка бояться не пропадает мгновенно. Можно было встретить идущие по коридору худи или пару толстовок, сидящих на подоконнике. Я тоже сегодня надела джинсы цвета асфальта и рубашку с вышивкой на кармане. Черно-белое восприятие мира отражается и в цветовой гамме гардероба, как правило, у каждого подростка преобладают черные и белые вещи, но в таких же цветах школьную форму все презирают.

Жаннет, что сегодня задавали по географии? – Макс надвигался в мою сторону, как воронка торнадо, а я замерла с открытым ртом. Не заметить мой столбняк было трудно.

– Э-э-э, отомри. Жа-ан-нэ-э-эт…– он растянул каждую гласную, «худи», сидящее на подоконнике, заржало.

– Тебя можно так называть?

– Тебе можно, – сказала даже не я, а моя вышивка на рубашке.

Наступила его очередь опешить. Он даже смешно потер двумя пальцами между бровями, но, видно, натирание сосуда джина не вызвало.

– Тема «Животноводство», страница 148, – как всегда, отозвалась Чурсина; она всегда отвечала на все вопросы, поступающие извне.

– Про козлов, что ли? – заржал Макс и снова потер переносицу.

Негрубо, но настойчиво он выдернул у меня из рук учебник и погрузился в чтение, как будто достал его из своего портфеля. Хотя портфель Макс не носил с седьмого класса. Он вообще ходил по школе с толстой тетрадкой, свернутой в рулон, иногда дружественно тыкал ею кого-нибудь в живот, а тех, кто по иерархии пониже, щелкал по голове. Из универсальной тетради в тетрадь по математике она превращалась, если ее перевернуть. Ручку ему всегда давала Кристи. Учился он так себе, но говорил хорошо, складно. Вообще-то у доски устно мы вообще ни на одном уроке не отвечали: либо короткие ответы с места, либо тесты на пол-урока по новой теме. С некоторых пор я мечтала о возврате устного ответа перед всем классом, как в началке, и чтобы почаще вызывали Макса.

Прочитав параграф, он молча сунул учебник мне в руки:

– Неинтересно, ничего про козлов нет, – и вставил в ухо наушник.

– Абсурд,– прошептала я себе под нос.

Осмысливать происшествие было бессмысленно. Ни на одном уроке нам не объясняли, что такое сон. Но что бы это ни было, прикольно посмотреть, что будет дальше.

На географии прогноз оправдался наполовину. Класс был полон, человек двадцать, видно, у всех выходила неаттестация по предмету, и географа решили брать штурмом. Павлик был с похмелья, после пятницы в отсутствии Ларисванны – святое дело. В субботу его всегда тянуло на разговор, и мы были не против часть урока превратить в перемену.

– Друзья мои… – начал он протяжно, не вставая из-за стола, скрестив узловатые пальцы рук.

На вид ему было лет тридцать пять, может, больше. Волосы густые и растущие немного вбок, я впервые такое видела, он их все время пятерней зачесывал назад, а они все равно, как стрелки компаса, наклонялись вправо. И, когда на уроке он просил кого-нибудь показать, где север, весь класс ржал. Лицо у Павлика загорелое, как у ковбоя, руки – жилистые с узловатыми пальцами. Длинные губы при улыбке растягивались на всю ширину лица, образуя по обе стороны выраженные складки. Глаза черные, пронзительные, с чертовщинкой. В целом, он, можно сказать, даже харизматичен. Профессия, конечно, накладывала печать неудачника на его высокий и правильный лоб, да и пьянство делало его образ неряшливым и разобранным.

– Понимаете, нельзя жизнь изучить по учебнику, нет такого. Вот вы, наверное, думаете, что времени для вас нет, или что оно всегда на вашей стороне, или что можно нажать клавиши CTRL+Z и неправильное действие отменить. Это тупик, скажу я вам, – начал Павлик, комментируя наше безобразное отношение к домашней подготовке.

– А если за нас уже кто-то решил, что с нами будет, то, может, зачем и рыпаться, сиди себе ровно, – рыкнул с места Влад. – Нам физичка говорила – энергию надо экономить.

Класс заржал. Вообще, любой разговор в классе выглядел, как сюжет из «Теории большого взрыва», когда в кадре в нужных местах вставляется запись смеха.

– Я не верю в судьбу: все, что происходит с нами, – набор случайностей,– втягиваясь в спор, уже более оживленно продолжал Павлик.

– Мы потеряли при эволюции способность считывать сигналы, поступающие извне, помогающие нам делать правильный выбор, что ли. Вот, к примеру, кожа крокодила чувствительна к колебаниям плотности воды, и они за сотню метров, в полной темноте, могут определить, что добыча вошла в воду, а мы выключены из мира звуков и запахов, всунули себе во все дыры гаджеты, закупорили все каналы. Поэтому не можем сориентироваться правильно в сложной ситуации. Отсюда так много среди нас неудачников, – так предательски вырвался из груди Павлика вздох.

– Я вот знаю, что со мной будет лет на двадцать вперед. Сначала меня насильно напичкают казенными знаниями и запихнут в престижный вуз, лет в двадцать легко выпрошу квартиру и машину, заведу романы, женюсь к тридцати, не раньше. Ничего особого в жизни не достигну, никаких фильмов не сниму, книг не напишу. Буду заниматься спортом, чтобы не спиться. И в целом ничего интересного, – неожиданно выступил Макс, и прозвучало это как-то с отчаянием, пессимистично, несмотря на вполне разумную жизненную схему.

– Горько признать, Максим, но, пожалуй, так и будет. И дело не в том, что это плохо, просто в наше время так мало разнообразия судеб. Если раньше человек мог стать пиратом, награбить добра и быть оставленным разбойниками на необитаемом острове, и это было не сюжетом фильма, а реальной чьей-то судьбой, то сейчас наша жизнь похожа на золотую клетку. Вроде сквозь прорези все видно, но поучаствовать в этом сами мы не можем, ходим четыре метра по периметру или вообще сидим, связанные смартфоном по рукам и ногам, – на минуту Павлик закрыл руками глаза и растер ими лицо, как если бы снимал невидимую паутину.

– А я все сделаю, чтобы жить было весело, – Кристина повернулась к Максу и толкнула легонько его плечом.

– Я не собираюсь, как вы, тут плакаться, если станет скучно, постригусь налысо или сбегу из дома, уеду на электричке до конечной. Макс, поедешь со мной, – здесь в кадре забыли включить смех, и в классе повисла пауза.

– Ладно, друзья, откройте страницу 150, прочитайте параграф. Напишите, какой транспорт ваш самый любимый и почему. В конце урока сдаем работы. Да, я вам тут забыл выставить оценки в электронный журнал, расслабьтесь, знаю, что привело вас в такой день в школу, – Павлик ухмыльнулся и зачесал волосы назад.

Вечером мы смотрели мамин сериал, лежа на диване, я – с чипсами, незаслуженно купленными в магазинчике у дома, а мама – с бокалом красного вина и сырной тарелкой. Я рассказала ей о крокодилах и нашей чувствительности к сигналам извне, она зевнула и сказала коротко: «Не люблю крокодилов». Мы всегда по субботам устраивали семейный просмотр, и, как правило, одной из нас было скучно и неинтересно, вкусы наши кардинально расходились. Впервые я ждала, когда уже можно, зевая, пойти спать. Завтра я гуляю с Амитой, нужно законтачиться с ней, в силе наша встреча или нет.

### Сон второй

Деревянный пол из досок, через щели в полу видна зеленая вода. Просвет размыт, как на портретном фото, не видно никаких деталей. Я лежу на низком топчане и сквозь нечистый цветной тканый половик спиной чувствую неровности досок. Рядом с топчаном темная миска с рисом, белым, ничем не приправленным; если приглядеться, то жучок прилип лапками к рисинке и пытается оторваться от белой кашицы. Я вижу свои руки; они тонкие, темные, жилистые, ногти – широкие и короткие, под ногтями нечисто. Встала в поисках какой-нибудь отражающей поверхности. Тщетно. Иду на свет. Чувствую унылое спокойствие. Доски скрипят под ногами как-то песенно. Выхожу из жилища – небольшая веранда, а за ней зеленая водная гладь. Вода непрозрачная, как жидкая грязь. Наклонилась над ней – в отражении круглое лицо с характерными узкими глазами. Волосы грязные, черные, заплетены в косы. Совсем не я и я одновременно. Как будто меня кто-то вывернул наизнанку, получилась такая двусторонняя Жанна. Огляделась вокруг – по колени в воде вокруг вьетнамские женщины, лиц не видно, быстро берут в руки пучок травы и незаметным движением втыкают его куда то-то под воду. «Сажают рис», – догадалась я на каком-то неизвестном мне языке. Я осторожно опустила ноги и слезла с веранды. На меня никто не обращал внимания. Голые стопы сразу погрузились в илистую жижу. Я, как при разучивании танца, стала повторять движение женщин: брала и втыкала; со временем движения полностью синхронизировались, и это стало похоже на незамысловатый флэш-моб. Дышать было тяжело, как в бане с паром: воздух плотный и влажный. Мы шли вперед, формируя невидимые грядки. Вскоре я уткнулась в высокий твердый уступ и выбралась на твердую поверхность; кто-то подал мне руку – я узнала ее по теплу, вообще я, наверное, узнала бы ее из миллиарда рук. Без промежуточных состояний я сразу оказалась в положении глаза в глаза. Теперь глаза Макса были черные, тонкая льняная рубаха с глубоким вырезом открывала грудь, открытый участок так сильно обгорел, что видны были мелкие пузырьки, готовые лопнуть.

– Ну что, Жо, ты заработала меня, – сказал он и поправил мою косичку, зацепившуюся за треугольную шапку, появившуюся на голове незаметно для меня.

– В смысле, за рис? – я чувствовала поступление закодированных сигналов извне, хаос из слов в голове выстраивался в мысль: неужели можно вернуться к прежней жизни, выполняя какие-то задания? Видно, Макс в списке был первым пунктом, важнее внешности.

– Ладно, цепляйся, – сказал он и, взяв меня за руку, потащил вперед через вьетнамские джунгли.

Я не чувствовала опоры, мои ноги только иногда касались мокрой травы, по ним хлыстали ветки. Макс же шел уверенно, его шаг был тяжелый, как у взрослого мужчины, из лица я видела только его ухо, и по краю оно тоже было обгорелым, как грудь. Может, я задумалась и не заметила, как мы оказались на оживленной трассе. Бесконечный поток автомобилей незнакомых марок, сложная дорожная развязка, и мы в центре потока; машины объезжают нас со всех сторон, идем босиком, в нелепых соломенных треугольных шапочках; кстати, у Макса она тоже появилась на голове. Прямо по курсу стоят полицейские и, заглядывая в открытые окна машин, всем говорят одно и то же по-вьетнамски. И вдруг я начинаю понимать смысл слов: «Выезжайте из города на север, здесь небезопасно». Три метра до них мы шли непостижимо долго, как на беговой дорожке, и чем быстрее мы шли, тем медленнее к ним приближались. Наконец добрались, я даже схватила одного за рукав и подтащила себя к ним.

– Что случилось? – спросил Макс, но они даже не посмотрели на нас: как женщины на рисовом поле, синхронно продолжали наклоняться к подъезжавшим машинам и советовать двигаться на север.

Мы свернули вбок к обочине, пробираться через машины было легче, чем идти прямо. Когда дошли до обочины, то увидели ужасающую картину: со всех сторон к дороге наползало полчище крокодилов. Как на картине с перспективой, близкие к нам были видны крупно и отчетливо, а те, что дальше, – мельче, еще дальше – уже сливались в бесконечную массу цвета хаки. Страх и безнадежность – самый сильный коктейль. Мы посмотрели в глаза друг другу затяжно, прощаясь, как в кино, когда вот-вот рука героя соскользнет с борта надувной лодки, и он медленно погрузится в голубую бездну.

– Ты красивая, – прошептал Макс в беззвучной тишине.

– И вкусная, – прошептала я одними губами.

Он улыбнулся не по-голливудски, а мягко, глазами, по-русски, и поднес мою руку к губам. Я почувствовала каждую неровность его губ, как будто просканировала их эхолотом, почувствовала, насколько они совершенны. Крокодилы застыли неподвижно, как в стоп-кадре. Когда мы снова на них посмотрели, они открыли пасти и поползли еще живее. В двадцати метрах от нас повис вертолет со спущенной до земли веревкой, крокодилы поднимали головы, пытаясь ухватить ее зубами. Веселый вертолетчик махал нам рукой: мол, давайте, забирайтесь скорее, а то мы улетим отсюда.

Макс схватил меня за руку, и, не глядя под ноги, мы пошли по спинам крокодилов вдоль хребта, дойдя до хвоста, перепрыгивали на соседнюю спину, чтобы не угодить в пасть. Босые ноги иногда скользили по неровной, холодной, отвратительной спине, но Макс вовремя подхватывал меня под руку, и мы двигались дальше. Обхватив конец веревки и обернув ее вокруг руки, другой держа меня за талию, он, как Рембо, подтянулся на одной руке. Я поджала ноги, и зубы огромных крокодилов царапали пятки. Нас быстро подняли на борт. Сердце колотилось о грудную клетку птицей. Я посмотрела в зеркало заднего вида и увидела себя: как же дорого мне стало мое лицо…

Мама на кухне взбивала воскресный омлет, и я навсегда потеряла нить сна…

## Глава 3

Будни даны человеку для того, чтобы в воскресенье он научился высвобождать всю свою креативную жизненную энергию. Обязательный ритуал – вот что сделает этот день особенным! Для меня воскресенье навсегда будет связано с Амитой, моей единственной и очень близкой подругой. Я специально не знакомила вас с нею, чтобы посвятить ей целую главу.

Каждое воскресенье на завтрак мама делает омлет, это блюдо содержит как раз тот максимум операций, которые она может безошибочно освоить, и поэтому делает его с воодушевлением. Взбивание яиц всегда с новым ритмом, та-та, та-та-та. Именно этот звук стал опознавательным сигналом волшебного дня! Еще это означало, что хватит обниматься с подушкой, играть со светом, с помощью которого, если медленно закрывать и открывать глаза, можно миксовать реальность и сон: окно с кусочком облака, похожего на нос крокодила, и пасть, раскрытая во весь обзор, сотни желтых клыков из сна. Нога тридцать восьмого размера с длинными розовыми пальцами торчала из-под одеяла и казалась очень далекой. Я вытянула ее, как в балете, и впервые полюбовалась выворотом стопы. Зря, наверное, мама меня не отдала в балет лет в пять.

Зеркало в ванной было уже более благосклонно ко мне. Я впервые внимательно рассмотрела свое лицо. Дорогие мои глазки, ротик, носик, никогда больше не покидайте меня, обещаю, буду любить вас и заботиться.

Мама всегда дома ходила в широких штанах с низкой посадкой и резинками внизу, накладные карманы на бедрах, по-видимому, должны были увеличивать их объем, футболка с длинными рукавами, которую на уроке технологии я раскрасила батиком, сделав на спине из прорезей сердечко, всегда сползала с одного плеча. Волосы у нее русые, пушистые, собранные в пучок, вокруг лица выбиваются, образуя нежное обрамление. Когда мама в хорошем настроении, она прехорошенькая.

– Привет, милая, – мама даже пропела, выкладывая реально аппетитный омлет в тарелку.

– Привет, мамуль. Мы с Амитой сегодня хотим сходить на выставку Модильяни в музее Фаберже, дашь денег? Просить деньги у кого бы то ни было отвратительно, стараешься это сделать непринужденно, но всегда получается крайне фальшиво. Дети мечтают стать взрослыми, устав от этого ощущения. Интересно, отличается ли чувство траты своих денег от траты денег чужих?

– Конечно, милая. Тысячи хватит? – мама больше считать не умела, у нее было в арсенале только два калибра – сто рублей и тысяча. Это касалось всего: если я хотела купить себе новые брюки, мне приходилось либо экономить на обедах (это сто рублей), либо искать брюки за тысячу.

– Да, конечно! – у меня была заначка от Люси, если что.

Ступеньки, ступеньки, тяжелая бурая дверь, писк домофона, немного усилий – и перед тобой открывается светлый, нежный, свежевоздушный мир воскресенья. После темного, вонючего тамбура подъезда дневной свет слепит глаза. Все это напоминает христианское представление смерти: живешь в темноте невежества и удушья – белый тоннель – слепящий свет – и неиссякаемая радость от попадания в рай! Таков образ воскресения в моем сознании!

Шла и смаковала свое настроение! Красное кашемировое пальто, которое мама купила мне в секонде, где, впрочем, покупалась почти вся наша одежда, было потрясающее! Мягкое, яркое, как ягода брусники, без лишних строчек и деталей – моя прелесть! Ботинки – тяжеловатые для такого дня, но мне нравилось ощущать на ногах их конкретность. Впервые я так смело распустила волосы, и ветер их подбрасывал то от лица, то к лицу. Мы с Амитой придумали, что если ходить быстро, как стрижи, то недостатки фигуры и походки будут незаметны. Поэтому я шла легко и быстро, широким шагом.

Встретились мы у Спаса, как обычно. Он похож на рожок мороженного с цукатами и карамелью, а еще на карусель прошлого века, как в кино показывают: с лошадками, лебедями и петушком на макушке. Я не знаю ничего сказочней и чудесней. И, как на ярмарке, собрались вокруг него всякие странные гости: Михайловский парк со своими ровными круглыми лужайками, созданными для хороводов, Грибоедов канал с открыточными видами, в какую сторону не посмотри, Конюшенная площадь и одноименный храм, в котором отпевали Пушкина, окруженный со всех сторон каналом с арочными, словно нарисованными акварелью, мостами. Марсово поле подсматривает за всеми в щель Царицынского проезда. Уже здесь можно гулять целый день.

Амита стоит, как всегда, задрав голову вверх, изучает купола Спаса: есть у нее любимые башенки и изразцы, говорит, невозможно все его детали рассмотреть, что-нибудь да в первый раз видишь. Сравнивает его с Саграда Фамилия в Барселоне. Но тот, говорит, – творение разума, а этот – творение сердца.

Пока иду к ней, любуюсь ее маленькой, как на шахматной доске, фигуркой.

С Амитой мы дружим с первого класса, она училась с нами до восьмого, потом ее перевели в школу хинди, а еще позже они семьей переехали в Красногвардейский район. Папа у нее из Индии, учился в первом меде, там влюбился в маму, и они сделали Амиту. Живут дружно и весело, ее любят безумно, опекают, как маленькую. Вот мы нагуляемся, и папа Ману, среднего роста, смуглый, с черными большими глазами, заберет нас там, где мы будем сидеть, уставшие, есть мороженное и молчать, потому что наговоримся и насмеемся до першения в горле.

Но до этого еще полдня. А пока она увидала меня и машет как-то по-индийски – плоской ладошкой. Мы ускоряемся друг к другу, беремся за руки и кружимся так, что мой рюкзак центробежной силой отрывается от спины. Иностранцы кивают на нас и обсуждают. Амита знает в совершенстве три языка и всегда мне переводит, что они говорят. Я знаю только русский, моя неспособность к языкам такая же потрясающая как способность к ним Амиты. Еще в кружении, зная, что я спрошу, она мне кричит:

– Они говорят, что мы, наверное, слишком близкие подруги.

– Это хорошо, значит, всем видно, как я тебя люблю, и как ты любишь меня, а что это просто дружеская любовь, пусть останется тайной, – мы могли говорить любыми словами о чем угодно, всегда все понималось правильно.

Наверное, такая дружба дается в награду за что-то очень большое, и я ломаю голову над этой загадкой уже девятый год.

Я, правда, очень люблю Амиту, но как любят небо, море, как любят воскресенье, как-то абсолютно, идеально.


– Срочно расскажи про свои сны, ты меня вчера заинтриговала, – Амита всегда расспрашивала с таким искренним интересом, что я, улавливая его своими невидимыми антеннами, всегда таяла от удовольствия. Мы никогда не договариваемся, куда пойдем, просто идем и болтаем, поэтому привычные маршруты всегда, как ниточка, разрываются, путаются, делая петли, мы только смеемся, если оказываемся в одном и том же месте несколько раз.

Я подробно рассказала обо всем, что случилось за эти два дня. Мы редко общались по телефону, давали впечатлениям недели вызреть, оформиться мыслями, обрасти мифами, чтобы обсудить все подробно в воскресенье. Говорили о нас с Максом из сновидений как о реальной паре. Типичное «а он что, а ты что» – и, правда, стало казаться, что были и джунгли, и крокодилы, и старик с козой. Личико Амиты такое подвижное со смешными гримасами, что, если не понимать, о чем мы говорим, но смотреть на нее, можно обо всем догадаться. Вот она бросает вверх свои фигурные черные брови, и верхнее веко с черными густыми ресницами оголяет молочно-белые белки, а черные, блестящие и круглые, как у какого-то животного глаза, отражают весь окружающий мир, в них даже можно разглядеть разноцветные башни Спаса. Вот морщит свой смуглый носик, и на нем образуются три маленькие складки; смеется, всегда сгибаясь, как будто болит живот, и глаза превращаются в длинные черные щелки. Я давно сделала вывод, что знаю, как выглядит Амита лучше, чем саму себя, причем в динамике наблюдаю, как она меняется. В детстве мы наблюдали с ней за тем, как развиваются лягушки. Набрали в коробку из-под йогурта лягушачьей икры из канавы в Пискаревском парке и разделили поровну. Амитина мама прочитала, как правильно выращивать головастиков, и мы тогда возились с ними, как с младенцами, искали камушки и траву с корнями, носили воду из той же канавы, прятали в тень от прямого солнца. Икринки цеплялись за растения, как пузырьки, потом на них появлялись два черных глаза. Мы могли часами рассматривать и обсуждать своих подопечных. Когда головастики вылупились и подросли, выпустили их в родную заводь. Примерно так я наблюдаю в жизни, как меняется Амита, из шустрого черного головастика прекращается в индийскую царевну-лягушку.

– А как твой крокодил? – пришло время ей делиться своими впечатлениями.

– Скорее козел, ничего не понимаю, что происходит, – у Амиты мгновенно брови изогнулись вниз – фантастическая гибкость.

– Не пишет, как будто специально, дразнит, по всем признакам ему не все равно. И холод напускает, когда говорит со мной. А бывает, так посмотрит, что как прокричит прямо в глаза. Как ты думаешь, он меня еще любит? – спросила, сама зная ответ.

– Амита, отпусти ситуацию, тебе вообще ничего не нужно делать, чтобы тебя любили, просто будь собой – этого достаточно. Обмажь тебя грязью, обстриги наголо волосы и забей под ногти сажу, ты все равно будешь привлекательна, как никто, – я была убеждена в этом стопроцентно.

Амита была русско-индийским фейерверком, все самые яркие признаки двух наций постоянно сталкивались в ней с обязательным взрывом. Кротость и бесшабашность, открытая миролюбивость и тугое упрямство, восторженность и скрытность, внутреннее равновесие и ранимость. Даже во внешности в ней всегда конкурировали чернявость черт и нежный румянец, точеность фигурки и небольшая неуклюжесть.

Модильяни – мой любимый художник. Может, потому что я похожа на все его портреты, вместе взятые, особенно на портрет юной девушки. Я обожаю их гусиные шеи, матовость лиц, плавность силуэтов. Мне нравится их застылая немота, простые одежды. Меня поражает глубина фона, его многослойность. Я слышу в его картинах музыку, тихую, не мелодичную, скорее звон и скрипение, авангард.

Мы бродили по выставке завороженно, кивая друг другу глазами, а Амита так вообще могла ничего не говорить, а просто смотреть на картину, и было понятно, что она думает. Ходили врозь, и все время встречались у одного и того же полотна. Мы никогда не брались за руки, но всегда на расстоянии чувствовали инфракрасное излучение друг от друга. И, конечно, запахи. Амита, понятно, пахла карри, я и с закрытыми глазами могла ее найти.

Знаменитая Жанна Эбютер со своей лебединой шеей и девочка в голубом платье со скрещенными на животе, как старушка руками, – все это мои «человеки», из моего царства.

Мы вышли с музея немного чище и добрее, чем вошли. Озвучили все свои впечатления от каждого нового знакомства с героями романтичного Модильяни, сумасшедшего Сутина и нерешительного Утрилло.

– Как герои города Оз, – Амита смешно показала каждого, как они идут за свои счастьем, особенно Сутина, шла впереди меня по набережной Фонтанки, кривя ногами и косолапя.

– Ты похожа на маленькую обезьянку, – крикнула я ей в спину, она обернулась и, кривляясь, показала, как держа двумя руками, ест банан. Мы ржали.

Так, дурачась, серьезно обсуждая мировые вопросы, умирая от смеха и утешая дуг друга в сердечных делах, мы вышли на Дворцовую набережную. Это место в Питере мы называем «голубая бездна». Амита на все лето уезжает в Индию, ее индийская родня живет в Бангалоре и принадлежит к элитной касте, Амита с родителями много путешествует, и ее рассказы о далеких странах были всегда для меня как живой путеводитель. Когда она рассказывала о кораллах в Египте, то чувство, когда с рифа выплываешь на глубину, и резкий синий цвет глубины бьет в глаза так, что сердце замирает, она называла «голубая бездна». За схожесть ощущений мы так назвали Дворцовую. Невозможно насытиться видом, он всегда настолько разный, что приходится узнавать его заново каждый раз. Сегодня все искрилось и сияло, подсвеченное весенним солнцем. Нева разбивала солнечное изображение на миллиарды осколков, а шпиль Петропавловки пронзал голубое небо, как шпага.

Вдруг Амита сильно толкнула меня локтем; обычно мы так делали, когда видели первыми желтую машину, я стала крутить головой, выискивая в потоке машин желтое пятно, пока нос к носу не столкнулась с Максом. Они с Кристиной шли навстречу. Кристина по-взрослому держала Макса под руку, ему, видно, было стремно.

– О, Амита, привет! Ниче се, как ты выросла! – Кристина не видела Амиту больше года. Она даже наклонила голову немного набок, внимательно оценивая мою подругу.

– И ты, Кристи, меньше не стала, приветики! – Амита по-индийски покачала ладошкой и уставилась на Макса.

А Макс – невероятно, но факт – внимательно смотрел на меня, как будто это меня не видел больше года, и это я за это время выросла в два раза. Горячая волна ударила снизу вверх, лицо загорелось краской, выдало меня предательски, как слабака на допросе.

Кристина с Амитой обменивались формальными сведениями друг о друге, а мы с Максом взглядами.

– Ну ладно, гуляйте, пошли, – Кристина потянула Макса за рукав и, неожиданно обернувшись вполоборота, добавила:

– Прикольное пальтишко!

Движение по удалению набирало ход. Я где-то на уровне грудины физически ощутила натяжение резиновых нитей. Ноги вставали на гранит набережной и подламывались, казалось, вывернутся коленки.

Минут пять мы шли молча.

– А он, правда, стал красивым, может, и я бы в него влюбилась, – сказала Амита задумчиво, – Что-то в нем от зверя есть, – добавила потом.

– Я не знаю, почему я так запала на него, ты же помнишь, он никогда мне не нравился, только бы поржать ему. А теперь мне нравится в нем все; даже если он тупит, он смешно трет лоб. И ржет, правда, как зверь. И делает все уверенно, как будто имеет право.

– Да уж, подруга, пристегнись покрепче, похоже, самолет взлетает, и страшно, и хочется увидеть, что там наверху.

– Не-а, наши пути никогда не пересекутся, как траектории планет, только в нижнем соединении можно максимально сблизиться, а потом снова по своим орбитам, – изрекла я философски.

«Может, сегодня и было то самое нижнее соединение, кто знает», – подумала я, вспоминая перед сном нашу не совсем обычную воскресную прогулку…

### Сон третий

Красный марсианский пейзаж. Крупные камни образуют вал с обеих сторон одноколейки. Под ногами мелкие острые камешки; попадают между пальцами, колются. Я иду по металлической ржавой рельсе, стараюсь быстро, но не получатся, все время теряю равновесие и сваливаюсь вбок. По наклонным насыпям везде женщины сапками рыхлят красную землю. Других цветов, кроме красного, нет, даже платки у женщин, как у работниц на картинах соцреализма. Куски рельс торчат из земли, как во время войны или разрухи. Впереди прямо на меня медленно едет поезд. Мне не страшно, он далеко и еле ползет. Пока я смотрела, как лучше подняться наверх, он мгновенно приблизился на опасное расстояние, так, что я явно почувствовала запах мазута. Переход к ужасу тоже был мгновенный, я почти вскочила по насыпи наверх.

Вокруг открылся южный пейзаж, горы в зелени, красивая даль. Я всматриваюсь, стараясь увидеть море, и чем напряженней я всматриваюсь, тем оно явнее прорисовывается. И вот я его уже вижу четко, даже различаю гребешки волн и бесконечное количество парусников.

Делаю определенное усилие глазами и приближаю изображение на палубе одной из яхт. Меня это нисколько не удивляет, как будто это обычное свойство зрения. Вижу Макса, он в белых шортах и красной майке. Волосы длиннее, чем обычно, красиво развеваются на ветру, стоит на краю палубы, наматывает на руку толстый канат. Стоит вполоборота. Вдруг разворачивается и смотрит на меня – прямо в глаза сквозь огромное расстояние. Не улыбается, просто смотрит. Из рубки выходит Кристина, очень взрослая, даже можно сказать слишком. Я издалека вижу возрастные складки у рта, хотя она и скрывается под широкополой шляпой. Фигура у нее божественная, изгибы как у Афродиты. Подходит к Максу со спины и кладет руку ему на плечо, тоже смотрит мне в глаза. Все происходит так долго, замедленно, я вижу каждую деталь. Никто никого не приветствует ни жестом, ни взглядом, эмоции на полном нуле.

Все резко меняется, когда Макс, бросив веревку, красиво, как пловец, ныряет в море. Картинка мгновенно удаляется, и я пытаюсь угадать, на какой из далеких белых точек были Макс с Кристиной.

Вижу его, он идет ко мне. Мокрый, волосы гладко прилипли к голове, тело глянцевое, как у дельфина, на руке красный след от каната.

– Сколько ж мы не виделись, Эбютер, год, два? Ты стала красивой, – говорил он и с каждым шагом приближался метров на десять.

– Два года, – соврала я.

Он подошел совсем близко, встряхнул головой, я ощутила холодные брызги на лице, одна капля на губе, я слизнула, – соленая.

– Сними майку, выжму,– предложила я и удивилась своей смелости.

Макс снял майку и отдал мне, улыбаясь, как пират. Я стала выжимать, а она мокрая, вода из нее льется ручьем мне на ноги, ведро вылилось. Он стоит передо мной, а я вижу только силуэт как напротив света. Когда он надел майку, мы встали рядом, оказывается, море было прямо у нас под ногами; вниз, по крутому утесу.

– Прыгай, не бойся,– сказал Макс.

Чувство доверия было таким всеобъемлющим, что я не сомневалась ни на миг, что так и надо сделать. Страха ни грамма.

Я закрыла глаза и прыгнула. Сначала ощущала, что лечу, по щекотке внутри, как на качелях, по плотному ветру, бьющему в лицо. Летела долго, думала о том, как люблю Макса, потом решила, что скоро вода, и нужно принять вертикальное положение и обхватить колени.

Вдруг я перестала что-либо ощущать, стало любопытно, открыла глаза и однозначно поняла, что время остановилось. Все вокруг замерло, как в 3d фото. Я сама зависла над поверхностью. Отпустила колени и наклонилась вбок, чтобы рассмотреть, что между мной и морем. Сантиметров двадцать непреодолимого расстояния. Волны застыли как желе, воздух абсолютно неподвижен. Мой восторг трудно описать, я поняла, что первая из всего человечества ощутила остановку времени. Пространство есть, а времени нет…

Зазвонила мобилка: о, ужас, понедельник…

## Глава 4

Пожалуй, впервые я шла в школу без приступа панической атаки. Безнадежной любви не существует. Надежда, как кешбэк, возвращается на твой сердечный счет. Причем чем больше ты в чувство вложишься, тем большего ожидаешь в ответ. Наверное, наша природа все-таки против неэффективной траты человеческого ресурса. Вот и я купилась на сердечную коммерцию, шла и придумывала взгляду Макса там, на набережной, все новые и новые смыслы. Я бы хотела отыграть с ним эту сцену у самого привередливого режиссера, чтобы все вокруг, операторы, ассистенты, артисты следующей сцены, нервно курили и поглядывали на часы, а он все требовал и требовал повторить все сначала. Мы в сотый раз сталкиваемся и внимательно смотрим друг на друга. Оператор выхватывает взгляд крупным планом, чтобы в нем было и открытие, и недоумение, и любование, прикрытое циничным прищуром и еле заметной ухмылкой.

Я знала, что это Макс тяжело плюхнулся рядом на скамейку и стал вытряхивать из мешка кроссовки. Даже ему, владельцу единственной тетради, приходилось носить сменку. Каждое утро Ларисаванна была на своем посту, мимо нее не удавалось прошмыгнуть незаметно даже Кочкину по кличке Сквозняк. Его способность незаметно оказываться рядом, из ниоткуда была физической загадкой. Учителя вздрагивали, когда он о чем-то их спрашивал, думая, что они в кабинете одни. Кочкин похож на стручок, голова на макушке оканчивается конусом, и ножки такие тонкие, что любые, даже узкие брюки на нем болтаются. Как-то биологичка рассказывала про микроцефалов, все заржали, и была попытка сменить прозвище, но Сквозняк победил своим кратким звучанием.

– Блин, откуда у нее такой иммунитет,– Макс махнул подбородком в сторону Лариски.

– Яд сглатывает, он полезный, – буркнула я, он хмыкнул.

– Помнишь, как она в той четверти заболела на неделю, прям каникулы получились, я у расписания лезгинку готов был танцевать, – наши истории нашли точку отсчета.

Парадокс, мы учимся девять лет в одном классе и никогда вот так тет-а-тет не разговаривали. Между нами как будто целлофан, изолирующая пленка. Даже сейчас мы только сделали в ней лишь небольшое отверстие.

Макс взял уличные кроссовки в руки и пошел к лестнице; походка у него умопомрачительная, движения не резкие, но очень уверенные. По-спортивному, немного подскакивая, поднялся по ступеням.

– Уфимцев, следующий раз убирай обувь в мешок, трясешь грязью, – прошипела вслед Ларисаванна.

Первым уроком была геометрия, начиналась она с неизменного ритуала. Мы садились на места, и Лариса своим чревовещательным голосом командовала:

– Разложили на парте необходимые принадлежности к уроку.

Мы выкладывали инсталляцию из ручки, тетради, линейки, карандаша и циркуля. За мою ученическую жизнь еще ни разу не было, чтобы что-то у кого-то отсутствовало. Перед уроком мы носились по всей школе выпрашивая недостающее.

– Все к уроку готовы! – никогда она не говорила ни то, что мы молодцы, ни то, что это хорошо, просто как факт.

Такое продолжалось уже пять лет, те, кто был без циркуля, просто вымерли, как динозавры. Можно было сэкономить пять минут урока, но, если бы этого хоть раз не случилось, Земля бы точно от удивления сошла с орбиты.

Все, включая Макса, на уроке не шевелились и даже реже дышали, Лариска по-крокодильи за сто метров чувствовала, как добыча спускается воду, и уже плыла к этому месту, выдвинув вперед страшную пасть. Она подходила к жертве и проверяла тетрадь; если в тетради была хоть одна помарка, несла добычу в зубах к доске, и там бедная газель блеяла до конца урока об окружности, вписанной в многоугольник и описанной вокруг него.

По школе во всех углах можно было встретить заклинателей змей, они стояли с тетрадкой, вознеся глаза вверх, и бубнили: «Если при пересечении двух прямых секущей накрест лежащие углы равны, то прямые параллельны». У нас школа была прям с геометрическим уклоном.

Даже Макс, которому всегда все было параллельно, сидел на ее уроках неподвижно, округлив спину, в позе мыслителя Родона.

Зато горе было тому учителю, урок которого был следующий. Это как потрясти и открыть бутылку с газировкой. Мы хором ржали особенно старательно над каждой шуткой, ерзали и отвлекались, бросались замазками и разрисовывали тетради соседа, в рандомном порядке просились выйти, и, если повезло, и нас отпускали, бежали в самый удаленный в школе туалет. В общем, этот был тот самый неуправляемый хаос. Все физичкины законы работали: если где-то выброс энергии подавлять, как в черном пятне на солнце, то она обязательно вспышкой выбросится рядом.

Ко второму уроку явилась Барыкина, почти каждый понедельник она «сдавала утром анализы». Геометрии она боялась, как смерти, а может, и больше, и как все пытаются смерти избежать, так она избегала встречи с Лариской. Лера была известная в школе суицидница, ее часто направляли во всякие инстанции из-за порезов на руках, но я думаю, это была часть ее стратегического плана самозащиты. Ларисаванна с ней боялась перегнуть палку, чтобы случайно не угодить к Малахову на передачу.

В понедельник после геометрии у нас была история, поэтому весь удар цунами на себя принимала Оленька, наша классуха. Не знаю, как такие беззащитные особи попадают в образование, за что внешние силы карают таких безобидных существ ошибочным выбором. Оленька была блаженная, прощала нам почти все, надеюсь, на небесах ей это зачтется. Говорила она быстро, скороговоркой, видно пыталась в ту минуту внимания, которую к себе вызывала, передать нам максимум информации. Среднего роста, неизменно с хвостиком на затылке, в целом даже не такая полная, как казалась из-за пышных одежд, которые носила, она мало чем цепляла взгляд современных подростков. Пацаны ржали, говорили, если бы она хоть немного оголила декольте, воспитательный процесс шел бы бодрее.

В начале урока она минут пятнадцать освещала все наши текущие победы, такой дайджест недели, все время приговаривая: «Ну, кто так делает…» на что весь класс гоготал: «Это все Сквозняк!». Потом, не проверяя домашнее задание, потому что давно поняла безнадежность этого этапа урока, переходила к новой теме. Надо сказать, рассказывала она вполне интересно, история явно наполняла ее такую неисторическую жизнь событиями. Говорила быстро, постоянно вставляла в речь замечания, даже пыталась повышать голос при этом:

– Влад, вытащи наушники из ушей!

– Марина, повернись к своему месту!

– Дима, убери ноги с прохода!

И так почти до конца урока, потом выдыхалась, от полного отчаяния на ходу придумывала нам задание по учебнику. Пока мы минут пять пытались найти параграф и вникнуть, Димон смотрел на часы, чтобы вовремя начать обратный отсчет до звонка: десять, девять, восемь… Мы смахивали все с парт в портфель и, приняв позу среднего старта, ждали нуля, чтобы рвануть в столовую. Вдогонку нам неслось домашнее задание, которое никто и не думал записывать.

Столовая была местом живого общения, как бы ни орала на нас Ларисаванна (ее шипение было просто акустически не слышно, а потом те, кто у нее не учился, не были настолько зомбированы страхом), шум никогда не стихал. Наверняка гул взлетающего самолета мог быть заглушен одновременным разговором двухсот человек подросткового возраста, усиленным звяканьем прибором и многократно отраженным гладкими бетонными стенами столовой.

Макс молча выхватил у меня сотню, которую я зажала в руке, втиснутая в плотную очередь, пытаясь выжить в борьбе за пропитание, бросив на ходу:

– Что тебе?

– Пирожок с капустой и сок, – прокричала я, сделав в этот момент открытие, что все кричат, чтобы быть услышанными, и не слышно их по той же причине: круг, как во многом, замыкается.

Макс никогда не стоял в очереди, несмотря на то, что в школе еще учились одиннадцатиклассники, его авторитет был такого высокого рейтинга, что в перечень привилегий входило обслуживание вне очереди.

– Что тебе, Максим? – буфетчица, не прекращая считать сдачу по очереди, левой рукой выдавала с подноса пирожки Максу.

Держа в двух руках пирожки, упакованные в пакеты, и соки в коробочках, он выбрался из голодной толпы и высыпал все на стол. Сев, он разделил провиант; это означало, что сидеть придется вместе.

– Да, Жаннет, трескай побольше пирожков, а то на физре мяч поймаешь и улетишь в сетку, – сказал Макс с набитым ртом.

– Вот и полетаю заодно, – ответы у меня рождались всегда мгновенно и для меня самой неожиданно, я не контролировала этот процесс.

Я не умела говорить длинные монологи, они обычно существовали лишь в моей голове или на бумаге; все мое общение в школе состояло их коротких реплик. А с Максом – тем более я лишь мысленно вела бесконечные беседы.

После школы мальчишки собирались на баскетбольной площадке и до вечера бросали мяч, как чернокожие в американском кино про подростков. Поэтому я напросилась в магазин, чтобы лишний раз пройти по тропинке вдоль стадиона. Сегодня Макс был один, он сходил домой, переоделся и был в белом лонгсливе, поверх него – болотного цвета худи. Он как будто танцевал хип-хоп, резко перемещаясь вправо и влево, уходя от невидимого соперника, замедлялся у щита, прицеливался и неизменно попадал в кольцо. Я прошла незаметно мимо, боясь, что он услышит набат моего сердца, волоча ноги из ватина, впиваясь ногтями в середину мокрой и холодной ладошки, пытаясь снять внутренние судороги.

### Сон четвертый

Длинная бесконечная очередь, люди стоят с определенной дистанцией строго друг за другом. Когда впереди стоящий делает небольшой шаг, ты тоже должен шагнуть вперед, иначе идеальный порядок нарушится. И ты только и ждешь, чтобы не пропустить этот момент. Передо мной спина мужчины; он толстый, постоянно вытирает пот с лица и неизменно прячет скомканный платок в карман. Тяжело дышит, и я переживаю, что он может сбиться, и тогда те, кто стоит за мной, затопчут меня. Я понятия не имею, за чем очередь, но знаю, что это мне очень нужно. Откуда-то спереди дошла волна, что всем не хватит. Вдруг кто-то резко выдернул меня из очереди и увлек с собой. Понятно – Макс. Я четко понимаю, что, если даже это была очередь к богу, в рай, я легко откажусь от места в ней ради того, чтобы сбежать с ним.

– Ты не знаешь, за чем была очередь? – все-таки интересуюсь я.

– За циркулями, – в голосе Макса ни грамма стеба, с таким у нас не шутят даже во сне.

Мы идем, держась за руки, и я ощущаю, что Земля круглая, именно не рельефно, а завернуто, как мяч.

Останавливаемся возле металлической вышки, и Земля как будто тоже перестает вращаться. Макс начинает ловко подниматься наверх по наклонной решетке, я понимаю, что мне нужно тоже. Я панически боюсь высоты. Когда по телику показывают, что кто-то куда-то поднимается, у меня сразу потеют ладошки, на них прямо собираются капельки пота. Железные конструкции – холодные и ржавые, я хватаюсь за них мокрыми руками. Медленно поднимаюсь, выверяя каждый небольшой шаг. Поднявшись на пролет, нужно перейти почти без опоры на противоположную сторону. У Макса все это получается легко и красиво. Вниз смотреть невыносимо страшно, но мы добираемся до такого уровня, когда спуститься еще страшнее. Чем выше, тем больше расстояние, которое можно только перешагнуть, перенести сначала правую ногу, поймать опору, дотянуться рукой до конструкции, перенести вес на правую ногу, ухватиться второй рукой и только потом приставить левую ногу на небольшую плоскую площадку. Бесконечно долго длилось мучение, от страха я была вся мокрая, сил не было даже улыбнуться Максу, стоящему на самом верху на небольшой площадке, расставив руки в стороны, ловя грудью ветер. Я поднялась к нему, мы еле вмещались вдвоем. Опорой служил лишь небольшой хлипкий поручень. Ни красота, открывающаяся с высоты, ни тесная близость с Максом не могла компенсировать мои страдания.

Земля явно сферически загибалась, как на рисунках Экзюпери, где Маленький принц стоит на своей планете, и ветер развевает его плащ. Один страшный вопрос висел в воздухе: «Как мы спустимся обратно?».

Когда мы обернулись, увидели широкую горку, спускающуюся вниз с вышки и уходящую вдаль так далеко, что ее конец уже был за округлым поворотом земли. От ужаса у меня фактически зашевелились волосы, я не почувствовала это, а увидела, как волосы оторвались от плеч и поднялись, словно сильно наэлектризованные. К тому же спускаться нужно было стоя на ногах. До седьмого класса мы с Амитой зимой катались с горки в нашем лесопарке. Горка нам тогда казалась высокой и крутой; когда я этой зимой прошла мимо, удивилась, какая она низкая и пологая. Помладше мы скатывались на санках, а постарше – стоя на ногах. Самая подходящая обувь для этого были сапоги на плоской и широкой подошве, они не разъезжались, когда ноги налетали на ледяные кочки. Поэтому небольшой опыт у меня был, но масштаб ожидаемого спуска был космический. Макс обнял меня сзади за плечи, чтобы правильно направить и очень аккуратно подтолкнул, понимая, что самой мне не решиться. То, что ждало нас дальше, даже еще страшнее, чем подъем. Горка была ледяная, даже снежная, вокруг уже темно, лишь извилистая лента, сходящаяся перспективно в точку, подсвечивалась жёлтыми фонарями. Мы пролетали повороты на огромной скорости, Макс то был рядом, то обгонял меня, подбадривая, как мог. Я летела со скоростью звука, знала, что выгляжу некрасиво и неуклюже, но мне было все равно, больше всего на свете я хотела оказаться внизу.

Будильник освободил меня от самого страшного сна в моей жизни…

## Глава 5

Похоже, когда во сне я поднималась на башню, а потом скатывалась с горы, у меня поднималась и падала температура. Проходя в туалет мимо кухни, я бросила:

– Мам, я заболела, где у нас градусник?

– Я думала, хоть этой весной обойдется без гриппа, и прививку вроде делали, – она принесла мне в комнату чай, горячий бутерброд с вареной колбасой, шипучий «Терафлю» и градусник.

– Я побежала, если что, я на связи, звонить буду каждый час,– сказала, убегая на работу. Конечно, никто каждый час звонить не будет, при ее рабочем режиме, по которому даже туалетную комнату посещают по графику. Мама работает в Сбербанке простым операционистом, и если следовать логике "сапожник без сапог", денег и вправду у нас никогда не было. То есть они, конечно, существовали гипотетически, ведь на что-то мы худо-бедно питались и одевались, но так, чтобы я видела хоть их какое-то многокупюрное количество, – ни разу. Для свободного расхода и незапланированной покупки их не было никогда. Но к тому, чего не имеешь, не образуется привычка, это как не пробовать с рождения шоколад по причине аллергии и всю жизнь не хотеть его. Вот, скажем, на деньги у нас наследственная аллергия.

Хлопнула дверь, ключ провернулся два раза, заперев меня в квартире один на один с коварным вирусом. Когда жар поднимается до сорока, моя кровать начинает бредовые полеты вверх и вниз, как гроб с панночкой в «Вие». От этого начинается кинетоз, я даже как-то почитала о нем в Википедии, – это когда вестибулярный аппарат фиксирует ускорение движения, а глаза нет. Поэтому рядом с кроватью мама мне ставит желтый пластиковый таз, даже при взгляде на который кинетоз усиливается. Внутри моего организма разворачиваются военные действия. Вирус от места десантирования за день совершает марш-бросок вверх, в носоглотку и вниз, в бронхи, и в местах новой дислокации разворачивает длительную оборону, прорвать которую не могут ни самые сильные лекарства от кашля, ни капли от насморка.

Горячий бутерброд, одиноко оставшийся на тарелке, превратился в лодочку, сыр с колбасой завернулся вверх, а лист петрушки торчит сбоку как весло.

Когда температура падает до тридцати восьми, я засыпаю, проваливаясь в сон, как в колодец.

### Сон пятый

Я стою у дома Макса; вечер, в окне горит свет. Дом пятиэтажный, кирпичный, серый, старый, деревья, густо растущие вокруг, гораздо выше него. Дверь балкона в торце здания на втором этаже приоткрыта, и в ней зажата занавеска. Я точно знаю, что это его балкон. Сквозь закрытую штору вижу фигуру: он ходит туда-сюда, рука согнута к уху, как будто разговаривает по телефону. Из-за угла дома появляется огромная Луна, как иногда рисуют на картинках, на ее фоне деревья вырисовываются черным узором, так, как если бы ветки были голые, хотя перед домом они с зелеными кронами. Пошел сильный дождь, а я стою и не могу сделать шаг, ноги вросли в асфальт по щиколотки, как будто застыли в жидком цементе. Мне очень холодно, вода стекает по телу ручьями, я почти голая, верх – полностью, внизу – непонятно, вроде что-то есть; закрываюсь, обхватив себя руками, губы дрожат, и зубы очень громко стучат друг о друга. Дверь балкона распахивается сквозняком. Макс выбегает, чтобы закрыть ее, и я вижу его силуэт на фоне Луны.

– Что ты там делаешь? – присмотревшись в темноту, узнает меня.

– Поднимайся ко мне, – предложение звучит естественно и заманчиво.

– Не могу, у меня ноги вросли, и я голая, – мне жутко стыдно, ведь сразу понятно, для чего я здесь.

Вдруг я понимаю, что стою в резиновых сапогах и могу просто вытащить из них ноги. Забегаю в подъезд, боюсь разомкнуть руки, чтобы он не увидел меня без одежды. Лестница идет не наверх, как обычно, а вниз. Тороплюсь, бегу босиком, ступеньки гладкие с истертой вогнутой серединкой, как в старых домах. Скорее, в теплую квартиру, к Максу. Выбегаю в вестибюль с турникетами, понимаю, что это метро, прохожу без оплаты и спускаюсь по эскалатору. Эскалатор работает только на спуск; со страхом осознаю невозвратность происходящего. Неопознанная станция метро, над головой бесконечный свод, потолок неразличим, темно, никакого оформления, серые стены, пути только с одной стороны. Горит табло, на нем 00.00. Жду поезда, переступая с ноги на ногу, от холода гранитного пола ступни жжет. На перроне несколько человек, все в одинаковых длинных серых пальто. Подъезжает не поезд, а открытая плоская платформа с углем, останавливается на уровне перрона, все заходят на нее, и я тоже. Садимся прямо на уголь, кто-то протягивает мне мужскую рубашку, байковую, несвежую, я очень благодарна, надеваю, и становится немного легче. Едем сначала по тоннелю метро, потом выезжаем наверх, по обе стороны серая бетонная стена с ужасными граффити, изображены монстры, вурдалаки, ящеры, вокруг много мусора. При этом постоянно фоном звучит веселая тарантелла из «Крестного отца». Кто-то толкает меня в плечо:

– Тебе на следующей, не пропусти, поезд в обратную сторону не едет.

Выхожу на платформу, широкая лестница наверх. Я совсем одна, поднимаюсь и внезапно оказываюсь перед дверью. Такой радости и облегчения я давно не испытывала. Звоню долго, не отрывая пальца от кнопки, слышу звук открываемого замка, ручка поворачивается, дверь открывается, но внутри никого нет, темный коридор. Вхожу в теплое помещение; впереди, в одной из комнат желтый свет. Макс сидит на старинной, с железными, коваными спинками, кровати и читает книгу. На обложке явно вижу автора "А.П. Чехов". Протягивает ко мне руку:

–Ты так долго, давай скорее ко мне, я тебя согрею.

Я ныряю к нему под одеяло, обхватываю руками и ногами, как нагретый на солнце горячий камень, и тепло мощным потоком поступает ко мне. Он гладит меня по мокрым волосам, и я чувствую его запах. Согрелась, жутко захотелось спать, глаза слипаются, словно намазаны клеем, открывать их приходится с силой – еще немного, и я засну во сне. Слышу шум в коридоре, в комнату заходят одноклассники, Кристина выходит вперед, совсем лысая, с татуировкой на шее, одета, как панк.

Кристи начинает кричать, плакать и отрывать меня от Макса. Мы деремся, больно, жестоко, я бью ее по голове, она меня в пах, в желудок. Вдруг вместо Кристины десяток черных кошек набрасываются на меня со всех сторон, я чувствую, как маленькие острые зубы впиваются в руку, ногу, очень больно, я хватаю кошек за шею и отрываю от себя как пиявок…

Просыпаюсь я вся в поту, подушка мокрая насквозь.

Бутерброд ещё больше изогнулся, края сыра подсохли, петрушка поникла. Хоть на воду спускай, наверное, поплыл бы…

На следующий день стало легче, но затылок не оторвать от подушки, а мобильник все время выскальзывает из рук и кажется адски тяжелым. Он живет своей жизнью, иногда булькает Амитиным беспокойством в ватсапе, иногда пищит новым сообщением в контакте. В общем, я не сильно активна в сетях; конечно, основной контент я потребляю оттуда: музыка, фильмы – это понятно, а вот переписку веду только в ответ на редкие сообщения, в основном по поводу уроков. Музыку я слушаю постоянно, любую, кроме попсы. У меня в контакте куча подписок на достойных меломанов, бывает, с ними обсуждаем музыкальные эксклюзивы, диджей-сеты на радио TEST FM.

Самым невероятным событием моей жизни в гаджете стало нелепое на вид сообщение в контакте:

«никто не дышал сегодня в спину я заметил»

Мое сердце так подпрыгнуло, что, казалось, вместе с ним подпрыгнула грудина. Я долго не верила своим глазам, читала много раз, ставя запятую в разных местах, и сравнивала нюансы смыслов. Никто не дышал, сегодня, в спину я заметил. Марина Георгиевна по русскому всегда ругала Макса, что он не ставит в предложениях знаки препинания, тот отшучивался, "боюсь, поставлю не там, еще казнят кого-нибудь, пусть сами, кому где удобно, там и ставят", – и упрямо писал без них. При любом раскладе звучало очень приятно, особенно "заметил". Решила ответить нейтрально, чтобы не показаться наивной.