# У всякой драмы свой финал

Валерий Александрович Пушной

Совершаются похищения, но похитители не ставят никаких условий и не дают о себе знать. Происходят убийства, но не остается следов, и нет свидетелей. Кто стоит за всем этим? В чем причина преступлений? Каким будет финал данной пьесы?

Герой, невольно очутившийся в гуще событий, едва остается живым, преодолевая опасности.

© Пушной В., 2021

© ООО «ИТД “Скифия”», 2021

## 1

В периферийном драмтеатре шла новая пьеса местного драматурга. За два месяца до представления весь город забросали рекламой. Афиши пестрили фамилиями актеров. Красивое лицо актрисы, исполняющей главную роль, привлекало своей завораживающей улыбкой. Билеты раскупались хорошо. Глеб Корозов тоже приобрел на первое представление.

Но пьеса, как часто в подобных случаях бывает, оказалась так себе, актеры выкладывались из последних сил, чтобы вытянуть ее.

Глеб с женой Ольгой сидел в шестом ряду и подавлял зевоту, пропуская мимо ушей скучные диалоги актеров, выделяя, между тем, актрису, игравшую главную роль.

Зрители изредка поощряли ее жиденькими аплодисментами. Ольга тоже вскидывала ладони и хлопала. Лишь в первом ряду, вслед за аплодисментами, с места вскакивал высокий молодой человек в светлой рубашке, и всякий раз кидал к ногам актрисы цветок розы. Однако ее лицо при этом не выражало чувства благодарности. Скорее, какую-то болезненную усталость.

В перерыве между актами в фойе театра, у стены с фотографиями актеров и афишами, Ольга неподалеку от себя увидала этого парня и дернула за рукав пиджака мужа. Глеб приблизился к нему, глянул на фотографию актрисы, сказал громко, чтобы тот слышал:

– Красивая девушка.

Покосившись на него, парень округлил глаза, и неожиданно буркнул в ответ:

– Она – ведьма, но она прекрасна! – и быстро отошел в сторону.

Глеб и Ольга ошеломленно посмотрели ему в спину. Переглянулись. Ольга озадаченно пожала плечами. Глеб усмехнулся, он и сам был обескуражен. Но, решив, что им до этого нет никакого дела, взял жену под локоть, отвел от фотографий. Она внутренне согласилась с мужем, но, между тем, все-таки на лице у нее оставалось удивление: впервые приходилось наблюдать, как к ногам ведьмы с завидным постоянством бросали цветы. Корозов глазами поискал парня среди публики и обронил:

– Розы для ведьмы. А в этом есть что-то притягательное, я бы даже сказал, колдовское.

С обычной женской проницательностью Ольга уверенно предположила:

– Никакого колдовства здесь нет, Глеб. Вернее всего – неразделенная любовь.

Фойе было просторным, однако для всей публики из зрительного зала казалось тесноватым. Потому часть зрителей вышла на улицу, подышать свежим воздухом и перекурить. В основном мужчины.

Женщины прохаживались внутри по ковровым дорожкам, что-то обсуждали, о чем-то молчали.

Пожилые в макияже одеты более чопорно – с прическами, в красивых юбках и блузках, в платьях, которые надеваются редко, в исключительных случаях: на торжества, на праздники, в театры.

У молодых границы размыты, на них одежда проще. Здесь и джинсы, и топы, и даже шорты. Макияж – через одну, а то и через две, и прически будничные, как на улице, в кафе или в магазине.

Ну а мужчины все стандартные: брюки, рубашки, чубчики.

А некоторые облечены чуть ли не по-дачному, но это явно не театралы, случайные люди. Такие сходят один раз в своей жизни в театр, а потом десять лет будут вспоминать об этом. И с каждым годом нуднее брюзжать. Дескать, да что там можно смотреть, лучше у телевизора посидеть, футбол поглазеть, все больше пользы.

Ольга была одета просто, но со вкусом. Одежда подчеркивала ее неброскую в пастельных тонах красоту. Мягкая улыбка, с дымчатым оттенком глаза. Мужчины останавливали на ней взгляды. Глебу это нравилось. Он слушал ее, наклонив голову, и придерживал под локоть. Как бы своим заботливым видом говорил окружающим, что это его женщина, и он любит ее.

Раздался звонок, зрители стали возвращаться на свои места. Зал мест на триста, с высоким потолком, высокой сценой, балконами, несколькими входами, рядами красных кресел и скрытыми от глаз боковыми светильниками.

Корозов опустился в не очень удобное кресло. Кресла в этом театре всегда раздражали его. Тесные, с прямыми спинками, жестковатыми сиденьями, узкими подлокотниками. Твои локти постоянно мешают соседу, а локти соседа мешают тебе. Глеб уставал в них и всякий раз под конец пьесы начинал нервничать. Все-таки здесь хотелось быть захваченным действием, происходящим на сцене, нежели думать, как удобнее расположиться в кресле, как прижать спину, куда положить локти и как убрать локоть соседа от своего бока.

Рассеянно смотря как рассаживалась публика, Глеб провел глазами по креслу, где должен был сидеть парень с цветами, но его место пустовало. Возможно, он задерживался, однако занавес подняли, а молодой человек так и не появился. И когда на сцену выходила актриса, никто больше не клал розы к ее ногам.

Определенно, зал был разочарован этим, многие зрители, встречая аплодисментами актрису, посматривали в сторону пустующего кресла. Да и сама актриса взглядом как будто выискивала парня, то и дело косилась на пустое место.

Обратив внимание на это, Ольга слегка пошевелилась, дотронулась до руки мужа, шепнула:

– Ты видишь, она ищет его глазами.

Глеб ничего не ответил. Непроизвольно он уже воспринимал молодого человека с цветами как персонажа первого акта пьесы. Закончился первый акт, закончилась и его роль.

По окончании спектакля, проводив аплодисментами актеров, зрители двинулись к выходу. Глеб и Ольга дождались, когда зал опустел, и также поднялись из кресел. Два охранника Корозова, сидевшие по бокам от них, вскочили на ноги.

Парадный вход в театр был оформлен в белых тонах. С колоннами, лепниной на стенах и высоким крыльцом. Вдоль театра – деревья и цветники с клумбой, за ними – тротуар и новая полоса деревьев, за которой на обочине дороги организован парковочный карман.

Выйдя на улицу, они снова увидели молодого человека. Он был приятной наружности, с густыми короткими волосами и несколько взволнованным видом. Стоял возле машины на парковке. Один. Наблюдал за выходившими из театра зрителями. К нему со спины, обойдя другие машины, стремительно двигались двое парней. У Глеба мелькнула мысль, что слишком уж они спешили.

Молодой человек обернулся и неожиданно, буквально мгновенно, между ними вспыхнула драка. Двое накинулись на одного и стали избивать. Он защищался как мог, но было видно, что умел он это делать очень плохо, потому что двое легко с ним справлялись. Он быстро был сбит с ног и окровавлен. Глеб показал охранникам:

– Разнимите!

Те кинулись растаскивать, но получили резкий отпор и были втянуты в драку. Началась потасовка между ними и двумя напавшими на молодого человека.

Тот в это время с трудом поднялся с асфальта. Глеб подошел к нему. Парень вытер с лица кровь, поблагодарил Корозова:

– Спасибо за помощь. Но я бы и сам справился.

– Сомневаюсь, – сказал Глеб, видя, как отчаянно бьются с охранниками его противники.

Отвернувшись, молодой человек вдруг дерзко кинулся в гущу схватки, и Корозов увидел у него в руке нож, занесенный над головой одного из противников. Еще мгновение и произошло бы непоправимое.

Сорвавшись с места, Глеб схватил за руку парня и рванул на себя. Тот развернулся, шальными глазами вперился в Ко-розова, и будто что-то в его мозге переключилось, замахнулся ножом на Глеба. На лице было дикое выражение, которое однозначно говорило, что молодой человек, не задумываясь, ударит ножом.

Но своим ударом Корозов упредил его. У молодого человека подкосились ноги, он обмяк, завалился набок, нож выпал из руки. Глеб машинально нагнулся за ножом, подхватил и сунул в карман пиджака. Наклонился над парнем, протянул руку, чтобы помочь подняться:

– Ты что-то не на шутку разошелся. На всех кидаться с ножом начал.

Мотая головой, тот встряхнулся, привстал, метнул глазами по асфальту, нервно спросил:

– Где нож?

Хлопнув себя по карману, Глеб дал понять, что лучше, если нож останется у него. Парень зло задрожал, схватил Корозова за пиджак:

– Нож! – потребовал с яростью.

Было видно, что он находился в таком состоянии, когда не только нож нельзя было давать ему в руки, но даже к простой авторучке подпускать опасно. Глеб оттолкнул его, один из охранников оттеснил дальше.

Внезапно парень резко развернулся к своей машине, прыгнул в салон, сорвал авто с места и скрылся в транспортном потоке.

Двое дравшихся с охранниками, видя, что противник ускользнул, отступили в гущу зевак, собравшихся на тротуаре, и один из двоих пригрозил Корозову:

– Ты пожалеешь, что ввязался не в свое дело!

Оба мгновенно пустились наутек и исчезли за углом театра. Глеб смотрел сердито. Подбежав к нему, Ольга стряхнула с его пиджака грязь, приговаривая:

– Ну, вот зачем ты ввязался? Сколько раз обещал мне никуда не влезать? Как я могу верить твоему слову?

– Оленька, – оправдывался муж, – я же хотел как лучше. Хотел прекратить драку. Откуда я мог знать, что все так обернется, что парень готов будет устроить поножовщину?

– Хотел, хотел. А если бы он тебя пырнул?

– Но не пырнул же, – отвечал он. – Виноват, прости, больше не буду. – Обнял ее, поцеловал в висок и повел к машине.

Охранник открыл пассажирскую дверь авто. Глеб помог Ольге сесть, и сел сам. Охранник обежал машину, прыгнул в салон с другой стороны. Второй плюхнулся на сиденье рядом с водителем. Уже в машине Глеб с иронией сказал охранникам:

– Долго вы что-то возились с теми двумя. Долго, – вспомнил про нож, вытащил его из кармана, положил на ладонь.

Увидав нож, охранник присвистнул восхищенно:

– Вот это финкарь! Настоящий кинжал!

Ручка небольшого кинжала была отделана драгоценными камнями, лезвие поражало остротой. Глеб рассматривал его и удивлялся. Цена вещи была определенно высокой.

Покачав головой, Ольга выразила свое мнение одной фразой:

– Это очень дорогой нож, Глеб, его надо вернуть.

– Вижу, вижу, Оленька, – он положил кинжал себе под ноги, достал из кармана носовой платок и вытер руки. – Естественно его следует вернуть, вот только неизвестно кому.

– Мне кажется, – сказала Ольга в продолжение первой фразы, как бы умудренная определенным опытом, – молодой человек обязательно вернется за этим ножом.

Нагнувшись, Корозов снова взял кинжал в руки:

– Чем быстрее вернется, тем лучше, – ответил. – Нож непростой.

Автомобиль отъехал от театра и медленно влился в дорожный поток.


Молодой человек был нервно-возбужденным, резко крутил рулем то вправо, то влево, рывками давил ногой то на педаль газа, то на педаль тормоза. Машина дергалась из стороны в сторону. Разгонялась и тормозила. Обгоняла и отставала.

Крайняя степень лихорадочности выбивала парня из равновесия. Он плохо видел дорогу, она расплывалась перед его глазами, терялась из вида. В какой-то миг он понял, что надо остановиться, что в таком состоянии ехать опасно. Поэтому круто свернул к обочине, выскочил за бордюр, застопорил авто. Схватился руками за голову, и застонал, заскулил от отчаяния и злобы. Ударил кулаками по рулю:

– Убью, убью, убью! – но кого он хотел убить, непонятно.

Лицо было в крови и ссадинах, светлая рубаха на животе порвана, измазана кровью и грязью, руки дрожали мелкой противной дрожью точно так же, как дрожали губы, и точно так же, как дрожал голос, когда произносил слова:

– Убью, убью! – нервно вылез из автомобиля, несколько раз ударил ногой по переднему колесу, произнося все те же слова, как будто колесо было причиной всех его несчастий.

Мимо с шумом проносились машины, но молодого человека сейчас полностью поглотили его мысли и он ничего кругом не замечал.

Наступали сумерки, по обочинам дороги зажглись светильники, автомобили включали фары.

Молодой человек несколько раз обошел вокруг машины, унимая собственную дрожь и понемногу успокаиваясь. После этого глянул на время и, спохватившись, снова прыгнул в салон автомашины.

Выехал на середину дороги, включил фары, на перекрестке развернулся в обратную сторону. Снова подъехал к театру, припарковался.

На входе в театр, перед ступенями высокого крыльца горели яркие фонари. Вдоль здания театра светильники на столбах проливали свет на стены, тротуар и машины на парковке. Слабый свет проникал в салон авто парня.

Сидя в машине, молодой человек неподвижно уставил взгляд на здание театра и смотрел до тех пор, пока не открылись двери служебного выхода, и из них не появились актеры и работники театра. Когда основная масса схлынула, выскочила актриса, к ногам которой он клал розы. Она торопливой походкой направилась к его машине. Парень потянулся рукой к противоположной двери, приоткрыл ее. Девушка быстро юркнула в машину и так же быстро попросила:

– Поехали, Роман! Скорее! – потом глянула на парня и удивленно расширила глаза, в полутьме она все-таки разглядела порванную рубаху, ссадины на лице, спросила. – Что с тобой, Роман?

– Не обращай внимания, – отозвался Роман, завел мотор, включил скорость, машина послушно покатилась.

Вытащив из сумочки носовой платок, девушка аккуратно коснулась ран на его лице, но он отстранился, давая понять, что все это сейчас ни к чему. Она опустила стекло и выбросила платок на улицу.

Через два-три квартала Роман свернул в переулок и остановил машину. Наклонился к девушке, обнял ее. Она охотно подставила губы для поцелуя. Он целовал их долго, пока она не попросила поехать дальше. Роман положил руки на руль, его лицо в темноте было радостным:

– Куда едем, Ева? Ко мне? – спросил, всматриваясь в темное лицо актрисы.

Кинув взгляд сквозь лобовое стекло на дорогу, Ева взяла Романа за локоть, выражая этим свое согласие.

– Я тебя люблю! – восторженно воскликнул он.

– Знаю, – проникновенно отозвалась она.

– Ты меня сводишь с ума! – в его голосе было безумное восхищение ею.

– Не надо, не сходи с ума! – засмеялась она игриво. – Ну, хотя бы пока сидишь за рулем. Страшно ехать по дороге с сумасшедшим.

– Ты очаровательна! – сказал он.

– Тоже знаю, – продолжала улыбаться Ева. – Ты уже не раз говорил мне об этом.

Взяв руку девушки, Роман прикоснулся губами к красивым пальцам и тронул машину с места.

Ева Нарлинская была успешной актрисой театра. Она была молодой, способной и прекрасно сложенной: выразительное лицо и красивая фигура давали ей преимущества перед многими, а учитывая способности, она была превосходна.

Ее успех не давал покоя многим конкуренткам. За кулисами завистливые языки зудели о ней, что она молодая да ранняя. Иначе говоря, выскочка, которая выпорхнула не благодаря своему таланту, а благодаря покровительству сильных в театре.

Роман гнал машину как обезумевший. Ева несколько раз дотрагивалась до его плеча со словами:

– Аккуратнее, Роман, мне страшно.


Он припарковал машину у дома. Потянулся к Еве и опять чмокнул ее. Потом помог выйти из авто, крепко взял за руку и повел к подъезду.

Сумерки сильно сгустились, асфальт под ногами был с мелкими выбоинами. Около дома безлюдно, в окнах – свет, фонарь на столбе напротив подъезда мрачно маячил тусклой лампой на самом верху.

В темном подъезде Роман снова притиснул девушку к себе, целуя ее. Она не отстранилась, но тихо шепнула:

– Пошли быстрее, у нас осталось не так много времени.

Он щекой потерся об ее щеку, не понимая, почему осталось мало времени, когда впереди целая ночь. Однако Ева вся скукожилась, превратившись в маленький комок, и обреченно пролепетала:

– Один из них придет сегодня. Он всегда приходит среди ночи.

После таких слов Роман резко отстранился, зло задышал девушке в лицо:

– Я убью их, покрошу на мелкие кусочки!

Испуганно прикрыв его рот пальцами, становясь совершенно беззащитной, Ева попросила:

– Не делай этого. Это неразумно.

Он дрожал, как наэлектризованный:

– Я не считаю это неразумным! Неразумно все, что происходит теперь!

Тихо вздохнув, девушка согласилась с ним:

– Да, – подтвердила. – И вообще все вокруг неразумно. Но зато все это хотя бы без крови.

Роман решительно обхватил Еву руками так крепко, что, казалось, сейчас не было силы, которая смогла бы оторвать его от нее. Но ее слова заставили его очнуться. Она выдохнула ему в самое ухо:

– Хватит уже стоять на месте, надо идти, Роман.

Он повел ее в темноте вверх по лестничному маршу, возмущаясь про себя, что в подъезде не было света. Удивлялся, ведь еще вчера здесь горели лампочки, а сегодня, хоть глаз коли.

Они поднялись до второго этажа, когда Роман, почуял присутствие двух темных фигур на площадке. Но не успел предотвратить опасность. Одна из фигур оторвалась от стены и ударила его по голове чем-то тяжелым, отчего сознание сразу отключилось. Только в самый последний миг парень успел толкнуть вниз Еву, хотел крикнуть: «Беги», но не смог произнести ни слова, потому что удар по голове прервал его разум.

Сколько после этого пришлось бы пролежать Роману сказать трудно, если бы минут через десять на него не наткнулся сосед по площадке, возвращавшийся с работы. Решив, что лежит пьяный, он поначалу заворчал недовольно, но потом посветил зажигалкой и узнал Романа, увидел кровь на его голове и все понял. Пощупал пульс, начал приводить парня в сознание.

Очнувшись, тот в горячке, плохо соображая, закрутил головой, стал подниматься на ноги, заговорил:

– Ева. Ева. Где Ева? Где она? Где?

Мужчина помог ему, хрипловато сказал:

– Ты чего парень? Никакой Евы здесь нет, и не было! Тебя, кажется, по башке огрели. Кто это тебя так? Или ты сам головой о стену шарахнулся?

В памяти у Романа плавало лицо девушки, и медленно восстанавливался ход предыдущих событий. Впрочем, никаких событий не было. Был темный подъезд, и удар по голове. Вот и все. На площадке кто-то ждал его. В темноте – не разобрал, кто ударил. – А Ева? Что с Евой? Почему ее нет? – снова спросил он.

– Ну что ты толмачишь одно и то же? – откашлялся сосед, как обычно делают заядлые курильщики. – Говорю тебе, никого нет. Ты здесь один. Хорошо, что живой. Может, в больницу отвезти тебя?

Роман застонал и прислонился спиной к стене.


Корозов несколько дней ждал, когда объявится владелец дорогого кинжала, но дни проходили, а никто не давал о себе знать.

Странно было, что молодой человек не проявлял активности по возврату этой вещи. Ведь цена у нее была немалая. Глеба напрягало все, и он начинал склоняться к тому, что история кинжала могла быть связана с криминалом. Чувство от такой мысли было неприятное. Держать у себя сомнительную вещь не хотелось.

И Глеб решил первым проявить инициативу, поручил начальнику охраны Исаю отыскать парня. Однако последующая неделя не дала никаких результатов. Исай разводил руками. Установили наблюдение за девушкой, потому что она была единственной зацепкой в этой истории. Впрочем, уверенности в том, что она с парнем знакома, не было. И неделя слежки как бы подтверждала это. Возле актрисы парень не появлялся. Где его искать было непонятно.

Тогда Корозов решил сам разрубить гордиев узел. Взял билеты на другой спектакль с ее участием, и они с Ольгой заняли свои места. Исподволь Глеб надеялся, чем черт не шутит, вдруг на этом спектакле появится молодой человек. Но прошло все представление, зрители с одобрением принимали Нарлинскую, некоторые оживленно вскакивали с мест, кричали слова одобрения, между тем, парня в зрительном зале не было. И в этом оживлении его очень не хватало.

По окончании представления, Глеб и Ольга отправились за кулисы. Там стояла обычная суматоха, какая бывает среди работников театра после представления. Суетились работники сцены, что-то перетаскивали с места на место, покрикивали друг на друга. Толкались актеры, на ходу переговаривались, поспешая кто куда.

На Еву Корозовы наткнулись около гримерной комнаты, на двери которой была наклеена афиша с ее портретом. Глеб взял девушку под руку и удержал на месте, выражая восхищение ее дарованием. Он намеренно преувеличивал свой восторг, высказывая слова признательности за ее игру. На самом деле было не совсем так. В игре Евы не было ничего особенного, но Глебу надо было расположить Нарлинскую к себе.

Она с любопытством смотрела на него. Высокий, мускулистый с приятным волевым лицом и упругим голосом, он определенно производил хорошее впечатление. Тихо поблагодарила в ответ. А Глеб продолжил:

– Мы крайне сожалеем, что оказались такими недогадливыми и не принесли с собой букет цветов, чтобы преподнести вам.

Ева улыбнулась, в глазах плавало прежнее любопытство.

Не отрывая взгляда от ее лица, Корозов пытался по глазам угадывать ее истинную реакцию на его слова. Хотя понимал, что она неплохая актриса, и должна не только прекрасно играть на сцене, но в совершенстве владеть своим лицом в любой обстановке. Как бы между прочим заметил:

– А еще мы сожалеем, что на спектакле не было молодого человека, который на одном из прежних представлений весь первый акт выносил к вашим ногам по цветку роз. Вы помните это? – спросил.

– Да, – коротко ответила она и снова замолчала.

Глебу почудилось, будто он с нею разыгрывает какую-то маленькую сценку из пьесы с двумя действующими лицами. Он напирает, она гасит его напор. И никто не выигрывает. Каждый остается при своих. Глеб взглянул на жену, ища поддержки и продолжая говорить:

– Со стороны это было очень красиво, весь зрительный зал одобрял поступок молодого человека, и было за что.

– Это действительно было сказочно! – поддержала мужа Ольга.

– Меня это смущало, – негромко призналась Нарлинская и опустила глаза, словно сконфузилась.

В этот миг Корозову она показалась маленькой беззащитной девочкой, которая стесняется собственного успеха, и он попытался придать ей уверенности в себе:

– Напрасно вы себя так чувствовали, по всему было видно, молодой человек в вас очень сильно влюблен.

Ева пожала плечами, качнула головой и не совсем убедительным тоном сказала:

– Я не знаю.

– Но имя-то его, надеюсь, вы знаете. Такие поклонники – это редкость! – надавил Глеб.

– Откуда же я могу знать его имя? – безразличным, но явно напускным тоном произнесла девушка. – Нет, конечно.

Глеб обратил внимание, как она чуть напряглась, перестала отвлекаться на проходивших мимо актеров, направлять внимание на их слова, обращенные к ней. Чувствовалось, что ее ответ не соответствовал действительности.

– А мне показалось, что вы знаете этого почитателя, – подтолкнул он.

На лице Нарлинской появилось недовольство:

– Не могу же я знать всех своих поклонников! – слегка поморщилась, неохотно отозвалась, как о предмете, который ей совсем неинтересен. – Нет, я его не знаю! – помолчала и дополнила. – Так же, как и зрителей, которые приходят на спектакли. Вот, например, вас.

Чтобы помочь мужу и несколько снять образовавшееся напряжение, Ольга успокаивающим ровным голосом заметила:

– Должно быть, молодой человек не первый раз подносил вам цветы. Вы достойны этого.

Посмотрев на Ольгу и, встретив добрые глаза, Ева погасила недовольство, произнесла:

– Да, бывал, но никогда не подходил ко мне.

В глубине души Глеб поблагодарил жену, видя изменившиеся глаза Нарлинской. Полез в карман пиджака:

– Если он ненароком еще появится и, быть может, подойдет к вам, передайте ему мою визитку. – Протянул визитную карточку Еве. – Молодой человек случайно обронил одну вещицу, и я хотел бы ему вернуть ее. – Пояснил, подметив недоумение в глазах Евы.

Она взяла карточку с полным безучастием на лице:

– Я ничего не могу вам обещать, – мельком глянула на визитку и вскинула брови. – Вы тот самый Корозов? Владелец магазинов. Я знаю ваши магазины.

– Стало быть, мы с вами заочно знакомы! – ухватился за ее слова Глеб. – Да, я тот самый Корозов, а вы та самая Нарлинская, о которой говорит весь город! – он, конечно, привирал сейчас, но с благими намерениями. – По случаю знакомства я приглашаю вас в ресторан, ну, скажем, в воскресенье вечером. Вас это устраивает?

– Нет, у меня в воскресенье вечером спектакль, – отрицательно закрутила головой Ева, – но у меня свободный вечер во вторник, так что я могла бы принять ваше предложение вместе с друзьями, если вы не возражаете, конечно.

Качнувшись в ее сторону, Корозов сделал широкий жест, давая понять этим жестом, что он готов пригласить Еву хоть со всем театром. Она неожиданно засмеялась мелодичным приятным смехом, как бы отвечая, что весь театр, это слишком много, нет, только с самыми близкими друзьями.

– В таком случае, договорились. – Глеб протянул ей ладонь, в которой спряталась ее маленькая ладошка. – Во вторник вечером, после девятнадцати часов ресторан «Белый лебедь» будет ждать вас!

Распрощавшись, они с Ольгой вышли из-за кулис, и когда уже были на улице, он позвонил Исаю:

– К следующему вторнику, хоть из-под земли, но ты должен мне найти того молодого человека!

## 2

Слежка за Нарлинской пока ничего не дала. С утра до ночи люди Исая кружили возле театра, стараясь не упустить из внимания ни одного человека, возникавшего неподалеку. Однако охранник Глеба, участвовавший в драке и запомнивший Романа, разводил руками. Между тем, вдруг на глаза попался один из парней, устроивших драку с Романом. С ним внезапно, нос к носу, столкнулся охранник Корозова. Они мгновение смотрели глаза в глаза, и оба узнали друг друга.

Охранник, крепкий здоровяк с крутыми плечами, прочной шеей, короткими черными волосами и простоватым лицом, и парень, ростом чуть ниже, налитой, с хорошими кулаками, явно выносливый и не из трусливого десятка, с мурластым лицом, стриженый наголо.

Сообразив, что охранник здесь находится не случайно, он метнулся в толпу на тротуаре. Но охранник быстро отреагировал, кинулся следом, прихватив с собой еще двоих. Они стали настигать. Парень пытаясь оторваться от преследователей, шныря между людьми вправо и влево, натыкаясь и расталкивая, махнул за угол, но, видя, что между домами уйти не удастся, бросился к дороге, однако и тут ему отсекли путь. Осознав, что все пути отрезаны, он ринулся к стене дома, прижался спиной и выхватил нож:

– Ну, давай, давай, кто первый?! Располосую на ремни! – размахивал ножом, не подпуская близко к себе. Приталенная рубашка в полоску выбилась у него из-под пояса, на груди натянулась. Давно не глаженые штанины собрались внизу на туфлях гармошкой.

Трое окружили его. Охранник Глеба остановился напротив:

– Убери ножик. У нас к тебе всего лишь небольшой разговор.

Меча взгляд по сторонам, парень не собирался уступать. Тогда охранник вытащил травмат и потребовал:

– Положи нож на землю, иначе тебе несдобровать!

Однако парень насмешливо сплюнул, и нож в его руке замелькал еще чаще, блестя лезвием на солнце:

– Плевать мне на твой ствол! Расступись! Не о чем мне с тобой базары разводить! – глаза парня блестели, говорили только об одном, что разговора с ним сейчас никакого не получится, он был возбужден донельзя.

Сунув травмат за пояс, сжав кулаки, охранник шагнул к нему. Тот яростно набычился, спиной еще плотнее прижался к кирпичной стене, направил нож в грудь противнику. Лезвие засверкало зловеще. Охранник сделал ложный выпад, и когда парень отреагировал на него, борцовским приемом перехватил руку с ножом и вывернул. Парень взвыл от боли, выронил нож. Охранник пригнул противника к земле:

– Ответить на вопросы придется, не в прятки с тобой играем! Поедешь с нами!

– Отпусти, гад, руку сломаешь! – завопил парень. – Больно! Больно! Отпусти, отпусти! Ладно, согласен, согласен!

Его повезли к Исаю. На протяжении всего пути он смотрел исподлобья, глаза бегали, как у затравленного зверя, молчал.

Исай сообщил о нем Корозову. Посадил парня на стул в своем небольшом кабинете, где помещался стол, несколько стульев, два шкафа: для одежды и бумаг и зеркало на стене. Парень ждал, что будет дальше. Исай сел напротив, узкое лицо с впалыми щеками было серьезным. Покрутил перед собой лист бумаги на столешнице, отодвинул, спросил:

– Как тебя зовут?

Ловя каждое движение Исая, парень чуть поежился от колкого холодного взгляда, потер ладонью о ладонь, ответил насмешливо:

– Кот в сапогах.

Парень явно лез на рожон. Но лицо Исая не изменилось:

– Хорошо, так и будем называть, – проговорил он. – Но если я выясню, что у тебя другая кликуха, пеняй на себя!

Отвернувшись, парень равнодушно повел глазами по крашеным в салатовый цвет стенам, мол, напугал козла капустой. Исай подождал, пока тот не перестанет глазеть по стенам, спокойно продолжил:

– Почему возле театра несколько дней назад ты с приятелем затеял драку? Напали двое на одного. Как зовут твоего приятеля?

Снова парень выплеснул из себя насмешку:

– Не знаю, потому что сошлись случайно по пьянке.

И опять Исай сделал вид, что его устроил ответ, хотя в душе начинало бурлить. Скрестил на груди руки:

– Значит, тебе придется отдуваться одному за двоих.

– А ты не пугай меня, я сам пугать умею не хуже! – фальцетом выдал парень, подскакивая на стуле.

Дальше Исай так же спрашивал спокойным тоном. И только те, кто хорошо знали его, могли понять, что надвигается гроза. Между тем, спокойный тон Исая выводил парня из себя. Он нервничал, не выдерживая напряжения и, наконец, сорвался:

– Слушай, пошел ты подальше! В гробу я тебя видел в белых тапочках! Ты не мент, а я не зек, чтобы вопросы твои глотать и отвечать на них!

Медленно поднявшись со своего места, Исай аккуратно вышел из-за стола и с застывшим лицом ступил к парню. Тот вскочил со стула, принял защитную позу. Исай подошел ближе, тихо сказал:

– Не надо грубить, Кот в сапогах! – и вдруг стремительно нанес удар снизу.

Не успев сообразить как это произошло, парень в мгновение с воплями оказался на полу. Ударившись головой о стену, завозился, изрыгая ругань.

На шум в дверь вбежали охранники. Увидав, что с Исаем все нормально, опять закрыли дверь с другой стороны.

Став на колени, парень начал подниматься на ноги. Собрал себя в комок, набычился и кинулся на Исая. Но встречным ударом своих железных костистых кулаков начальник охраны вновь опрокинул его. Парень растянулся на полу, совершенно раздавленный поражением.

– Ну, что, Кот в сапогах, будешь еще испытывать судьбу, или хватит? – наклонился над ним Исай. – Может, все-таки поговорим, как положено?

Тяжело сев, прижавшись боком к стене, тот вытер с губ кровь и снизу затравлено посмотрел на начальника охраны.

Голос Исая зазвенел металлом. Угрожающим холодком потянуло, когда он начал снова задавать вопросы.

Трогая разбитые губы, парень надломлено начал выталкивать из себя слова.


Дверь отворилась, и на пороге появился Корозов. Шагнул в кабинет и удивленно остановился, узнал на полу того, который, убегая после драки у театра, угрожал ему. Навис над ним:

– Так это ты, приятель? Не забыл меня? Помнишь, как угрожал мне? О чем же я должен пожалеть? И зачем ты эту стену подпираешь, как атланты небо?

– Какой из него атлант, всего только Кот в сапогах! – слегка усмехнулся Исай, отступая.

Поджимая под себя ноги, парень съежился.

– Что-нибудь сказал? – Глеб повернулся к Исаю.

– Воду мутит, – коротко ответил Исай. – Памятью страдает. Все вокруг да около.

Опустившись на стул, Глеб требовательно произнес:

– Вот что, Кот в сапогах, мне нужно, чтобы ты ответил на три моих вопроса, а потом я тебя отпущу на все четыре стороны! Первый. За что вы набросились на парня около театра? Второй. Как зовут того парня, и где я могу его найти? И третий. Кто может подтвердить, что ты – Кот в сапогах?

Смотря в глаза Глебу, парень видел, что принялись за него серьезно, что прежняя версия сейчас могла запросто подвести под монастырь, неизвестно, куда кривая могла вывести, как бы не завела в трясину, тогда пиши – пропало, разлепил губы и стал накручивать новую историю:

– Мы попросили закурить у него, а он обозвал нас, ну, с этого и началось. Как его зовут, я не знаю, и откуда он, тоже не знаю. Поверь, босс, я не вру. Про Кота в сапогах это я пошутил. Кликуха моя Блямба, по паспорту Блямин Колька. Спросите у любого на улице Панова, меня каждая собака знает, – парень кинул взгляд на Исая, точно от того ждал подтверждения своим словам.

Ответ Блямбы Глеба не устроил. Все было шито белыми нитками. Все было враньем. Корозов сам был свидетелем начала драки, и парень сделал большую ошибку, пытаясь водить его за нос.

– Ты меня за идиота держишь, Блямба? Думаешь, у тебя хватит мозгов одурачить меня? – повысил голос Глеб.

Тот заерзал на месте. Его насквозь прошибло потом. Чуть передвинулся в сторонку, словно под ним образовалось мокрое пятно. По спине побежали крупные мурашки, обдавая холодом. Он затих на какое-то время, почувствовал, как по-песьи прижались его уши, и по-собачьи проскулил:

– Я не вру, босс! Ей-богу! Ухо в заклад даю!

Корозов не сразу ухватил, что предложил ему Блямба в заклад, а когда до него дошло, перевел глаза на начальника охраны и без улыбки сурово распорядился:

– Возьми у него ухо в заклад!

Исай кивнул, вытащил из ящика стола нож, и шагнул к парню. Тот изумленно проследил за ним. А когда начальник охраны с невозмутимым видом подошел и потянулся за ухом, отдернулся и вскрикнул:

– Эй, эй, я пошутил, у меня поговорка такая.

– А я не шучу, – сказал Глеб. – Заклад есть заклад. Это гарантия, что не соврешь. Потом, если скажешь правду, ухо я тебе верну.

– Ты шутник, босс. На кой черт отрезанное, оно мне потом будет нужно?

– Соображаешь. Тогда сообрази и дальше, что будет с тобой, если продолжишь крутить мне мозги. И ухо не поможет тебе.

– Ей-богу, босс, я не знаю того, о ком ты спрашиваешь! – взмолился Блямба, пытаясь подняться с пола. – Гадом буду! Никогда не видел до этого! – вставая на ноги, Блямба спиной по стене пополз вверх, оставляя на рубахе зелень краски.

Глеб поморщился, голыми руками этого типа не возьмешь, придется повозиться, сказал:

– Похоже, твоя голова плохо соображает! – глянул на Исая. – Запри его, пока мозги не проснутся.

В выжидательной стойке Блямба вытянулся вдоль стены. Исай позвал охранников, отдал распоряжение, и парня вывели из кабинета. Глеб поручил сделать снимки Блямбы и выяснить о нем все. И в заключение уверенно произнес:

– Врет! Все врет! Странная история. Странная.

Через несколько минут Блямбу сфотографировали и повезли в пустующую служебную квартиру.

Все это не очень нравилось Глебу. И на кой черт он прихватил с земли кинжал около театра? На кой ляд теперь связался с поисками его владельца? Как будто дел других нет. Может, все бросить к чертовой матери? И про актрису забыть, и Блямбу пинком под зад отправить куда подальше. Вот только одна закавыка все портила: не умел он бросать начатое дело, не привык. Выйдя от Исая, отправился в свой кабинет.

Распечатав снимки Блямбы, Исай поручил охранникам выехать на улицу Панова и к театру для сбора информации.


Блямбу сопровождали трое охранников. Те, которые захватили его у театра. Он сидел на заднем сиденье между двумя парнями и от самого офиса бубнил, что рассказал все, что знал, и теперь не понимает, что еще хотят от него. Хоть режь его ножом. Охранники по бокам молчали, а тот, что сидел рядом с водителем, повернул к нему простоватое лицо, потребовал умолкнуть.

Подъехав к дому, Блямбу высадили из машины. Он быстро обежал глазами двор, спросил, показывая на подъезд:

– Сюда, что ли? – и прикинул, сколько шагов идти до дверей.

Жара стояла жуткая. Солнце било в глаза, слепило.

Двор был пуст. Ни души. Вереница машин вдоль подъездов. Кузова автомобилей играли солнечными бликами. Деревья перед домом опустили ветви и листья, как будто от жары угнулись кронами.

Из листвы порхали редкие воробьи, и тут же снова забивались под их прохладу. Рыжий кот торопливо перебежал дорогу и быстро юркнул в траву, прячась в тень небольшого куста.

Асфальт под ногами терял твердость.

Воздух был горячий. Ни ветра, ни ветерка.

Охранники взяли Блямбу под руки, их пальцы впились ему выше локтей. Третий пошел вперед. Блямба недовольно буркнул:

– Больно, чудики! – и тут увидел, что из другого подъезда вышел мужчина, открыл дверь автомобиля и сел за руль.

У Блямбы загорелись глаза. Он напрягся и резко ударил каблуком своей туфли по пальцам ноги правого охранника. Тот от внезапной боли выпустил руку парня, и Блямба кулаком ударил другому охраннику в пах. Все произошло быстро. Третий охранник оглянулся, когда Блямба прыжками ринулся к другому подъезду к машине.

Он несся, как голодный зверь, почуявший запах еды. Третий метнулся следом. Мужчина завел машину. Блямба подскочил, дернул на себя дверь, свирепо выхватил владельца из авто и прыгнул за руль. Тот ошарашенно закричал, покатившись по асфальту.

Охранник успел вцепиться в плечо Блямбы, но машина тронулась и поволокла парня за собой. Блямба ударил его, отбрасывая от авто.

Следом сорвался с места автомобиль, в котором его привезли. Блямба, рыская глазами по зеркалу заднего вида, вырулил на дорогу и выжал педаль газа до упора:

– На, выкуси, теперь не возьмешь! – выдохнул из себя.

В машине, которая преследовала Блямбу, находился один водитель. Он мгновенно принял решение. Сел на хвост Блямбе. Он знал в городе каждый закоулок и каждую выбоину на дорогах, но он не знал, что Блямба тоже отлично ориентировался здесь.

Машина Блямбы ушла вправо, в переулок, потом во двор за угол дома и скрылась с глаз. Водитель потерял его из вида, резко сбросил скорость, закрутил головой, наткнулся взглядом на стоявшее авто с раскрытой водительской дверью. Подвернул, выхватил травмат и выскочил из салона. Мимолетно зыркнул глазами по распахнутой двери и кинулся за дом, надеясь увидеть бегущего Блямбу.

А тот в этот миг никуда не бежал. Он схитрил: пан или пропал. Застопорил авто, выметнулся с водительского места, открыв дверь, чтобы видно было, что его в машине нет. Мгновенно лег на пол сзади, щелкнул замком, радуясь затемненным стеклам. Надеялся на авось. И удача улыбнулась ему. В спешке преследователь не заглянул в салон.

Блямба приподнял голову, поблизости – никого. Выбрался из авто и кинулся к машине преследователя. И опять удача. Мотор работал. Блямба нырнул за руль и надавил на газ. Заметил возвращающегося водителя, но тот уже не успевал.

Кроя себя по-черному за оплошность, тот бросился к машине Блямбы. Но ключ в замке зажигания отсутствовал. Неистово взвыв, полез к проводам. Когда выехал, Блямбы нигде не было.


Минут через десять Блямба бросил машину на обочине дороги и отправился на маршрутке в центр города. Здесь нырнул в подъезд кирпичного дома. Перепрыгивая через две ступени, поднялся на этаж, позвонил в дверь.

Открыл широкоплечий человек с тяжелым лицом и таким же взглядом. Густые жесткие волосы требовали стрижки. На плечи накинут длинный махровый малиновый халат. На ногах кожаные коричневые тапочки. Он встретил Блямбу недовольно и раздраженно:

– Какого черта ты ко мне приперся?

Сделал просительную гримасу, Блямба с опаской шагнул в квартиру, хотя его никто не приглашал:

– Мне нужны бабки, Андрей Петрович!

Прихожая была просторная, с великолепной отделкой стен, потолков и пола. С картинами и зеркалами. Красивые потолочные плинтуса, лепнина на потолке над большой хрустальной люстрой. С богатой отделкой комнатные двери.

На этом фоне Блямба выглядел, как ощипанная курица, как нечто из инородного мира. Этакая мокрая дворняга Шарик рядом с роскошным лабрадором или басенджи, которого холит хозяин. Даже казалось странным, как он мог оказаться среди красоты этой квартиры, и как его может знать и принимать ее хозяин. Он и сам чуял, что не вписывался в нее, поэтому ощущал себя неловко, неуверенно и с усилием пытался сохранить лицо.

Хозяин окинул его с ног до головы недружелюбным взглядом, посмотрел, как на некое подобие человека.

Закряхтев, пересиливая себя, нагловато, но не очень уверенно, Блямба шагнул большим шагом глубже в прихожую:

– За такую работу прошу приплатить.

Разъяренно глянув, как Блямба топчет пол грязными подошвами туфлей, Андрей Петрович произнес:

– Да ты наглец, Блямба! Ты знаешь, с кем говоришь?

Тоже посмотрев на свои ноги, тот хмыкнул, видя, что его туфли покрыты слоем уличной пыли:

– Так ведь в передрягу я попал, Андрей Петрович, а за это надо прибавить, Андрей Петрович!

Неторопливо выглянув на площадку, никого не увидев, хозяин квартиры закрыл дверь, поинтересовался:

– В какую еще передрягу вляпался?

– Едва унес ноги, – кивнул на свою пыльную обувь и на испачканную рубаху Блямба. – Грязь эта боевая. Накрыли меня охранники Корозова.

– А кто это такой? – холодно спросил хозяин, снова окидывая Блямбу с ног до головы.

У того по лицу блуждало заискивающее и одновременно нагловатое выражение:

– Ну, как же? Вы что, Андрей Петрович, в магазинах не бываете? Не поверю в это.

Хозяин квартиры скривил лицо, на лбу четко нарисовались глубокие надбровные дуги:

– Ах, этот Корозов? Не знаком с ним, не знаком, – сделал долгую паузу, после которой удивленно спросил. – А он-то здесь причем?

Блямба усмехнулся, его совсем не интересовало, причем или не причем в этой истории был Корозов:

– Это ваши заморочки, Андрей Петрович, – ответил он, – разбирайтесь сами, а мне бы приплатили за мои болячки. Чуть сегодня зубов не лишился.

Немного сбив свое недовольство, Андрей Петрович убрал с лица выражение негодования и потребовал от Блямбы полного подробного отчета.

– А как насчет бабок? – снова спросил Блямба и почесал затылок.

– Ладно, черт с тобой, проходи! – резко показал в сторону кухни хозяин.


Роман Рисемский находился дома, когда к нему приехал отец. Продолжительный звонок в дверь заставил парня подняться с мягкого дивана и открыть. Отец вошел в квартиру хозяйским шагом и сразу с порога обрушился на него с вопросами:

– Почему от тебя нет ни слуху, ни духу? Не звонишь, на звонки не отвечаешь, как будто ушел в глубокое подполье. Или опять где-нибудь что-то натворил?

Он стоял перед отцом, как провинившийся школьник, не выучивший урок, который давно уже должен был знать назубок. Худощавый и стройный. Сквозь приятность его лица проглядывала нервическая вспыльчивость и безоглядность в поступках.

Его отец, напротив, был несколько обрюзгший, но с властным лицом и такими же повадками. Впрочем, чуть обвислая кожа щек и подбородка не портили его. Это было неким дополнением к его седеющим вискам. Создавало определенный шарм общей картине внешности. Вперед выдавался небольшой живот, но для его роста это было нормально, даже делало фигуру более внушительной. Он продолжал спрашивать:

– Почему молчишь, как в рот воды набрал, или в горле у тебя заморожены связки?

После событий около театра и потом в подъезде, Роман все это время отлеживался на диване. От удара по голове получил сотрясение мозга, у него кружилась голова, его тошнило, но в больницу не пошел, вызвал знакомого врача на дом и тот прописал ему все, что требовалось.

Он лежал и тупо смотрел в потолок, пока люстра перед глазами не начинала кружиться, качаться, подмигивать лампочками и даже вытанцовывать черт знает что. Он закрывал глаза, потом снова открывал, и если после этого люстра опять выкидывала коленца, он отрывался от подушки и садился, опустив ноги на ковер. Мебель в комнате вела себя строже, не танцевала и не кружилась, но слегка меняла формы и обволакивалась туманом. Роман встряхивал головой, чтобы разогнать туман, и шел в ванную комнату, освежал лицо водой.

Когда немного оклемался и окончательно оторвал голову от дивана, все равно никого не хотел видеть и ни с кем не хотел говорить даже по телефону. Настроение было отвратительное.

Слоняясь по просторной квартире из угла в угол, он не находил себе места, не находил себе занятия, мысли в голове перемешались. Они то будоражили его, то успокаивали, то мозг вообще освобождался от них и тогда Роман чувствовал полную пустоту в голове, какой-то вакуум. Садился за стол и начинал бездумно барабанить пальцами по столешнице.

Или подходил к окну и сквозь тюль смотрел в небо. Там плавали облака, всякий раз новых форм. В каждой форме он искал, на что она похожа, иногда так увлекался, что забывал обо всем на свете. Мог целый час напролет стоять у окна и смотреть на облака. Когда находил сходство с чем-нибудь, начинал улыбаться, как будто сам нарисовал эту картину на холсте.

Иногда брался за книги, устраивался за столом, пытался вчитываться в одну в другую, не получалось, листал, смотрел пустыми глазами, закрывал и отодвигал.

В один из таких дней позвонил Еве, но ее телефон не ответил. Он позвонил в театр, спросил работает ли Нарлинская, и когда услыхал, что она играет в спектаклях, еще больше замкнулся. В душе появилась боль, ведь Ева не пришла узнать, что с ним, не позвонила ни разу и не ответила на его звонок. Впрочем, может, он заблуждался, может, все было не так. Вспомнил, что кто-то приходил к нему, звонил в двери, звонил на стационарный телефон, но он не подходил к двери, не брал трубку телефона. С другой стороны, Ева знала номер его смартфона. Но тот молчал.

Закрыв за отцом дверь, Роман пригласил его в комнату.

Тот прошел через прихожую, опустился в мягкое кресло, окинул взглядом комнату, в глаза бросился бардак. На диване скомканные подушки, стулья в комнате стоят, где попало и как попало, на них – смятая одежда Романа, на столе хаос из бумаг, салфеток, книг, на полу ковер сбит в сторону, разбросаны носки и тапочки.

Показав на все это, отец предложил:

– Найми новую домработницу, твоя плохо справляется с обязанностями. Или заведи подружку, ну, в крайнем случае, женись. Хватит уже болтаться неприкаянным!

Сев на диван и отодвинув к подлокотнику подушки, сын нехотя ответил:

– Домработница меня устраивает, просто она еще не приходила убираться.

Возмущенно поднявшись из кресла, отец прошелся по комнате:

– Черт знает что! Что это за домработница, которая убирается, когда ей вздумается? Говорю тебе, подыщи другую!

– Да нет, просто я дал ей несколько дней отпуска, – без особого желания говорить отозвался Роман.

Остановившись напротив него, отец широко расставил ноги, выпятил грудь и требовательно произнес:

– Ну, ляд с нею, с домработницей! Говори, что случилось? И не юли! Я вижу тебя насквозь! Выкладывай все!

Роман поежился от его взгляда, он всегда перед ним робел и чувствовал себя маленьким мальчиком, которому как бы следовало постоянно получать от отца подзатыльники. Что, в общем-то, зачастую и происходило. Он мечтал вырваться из такой зависимости, но не мог, не хватало характера, чтобы сломать отцовскую хватку и власть. Впрочем, всему свое время. Значит, не настал черед. Значит, такое положение пока что устраивало обе стороны.

Сейчас у него была новость для отца, но новость не из приятных, а потому проговорить ее было непросто, но не сказать невозможно, и он через силу произнес:

– Я кинжал потерял.

Отец сразу как-то не воспринял эту новость, она для него была такой неожиданной и невероятной, что понадобилось время, чтобы он осмыслил это:

– Как потерял? Ты соображаешь, что ты сказал? – наконец, вытолкнул он из себя, как будто паровая машина под давлением сбросила пар. – Ты что городишь?! Или я ослышался? Это же семейная реликвия! Этот кинжал не только терять нельзя, но прикасаться к нему нельзя!

– Так получилось, – скукожился и пролепетал Роман. – Около театра на меня напали двое, мне ничего не оставалось, чтобы защититься, и я вытащил кинжал.

– Кто эти двое? Ты их узнал? – властно перебил сына отец.

Роман утвердительно и нервно наклонил голову, называя две клички:

– Блямба и Кум.

– Шестерки, – презрительно бросил отец. – Нож у них? – спросил.

– Нет, – виновато сглотнул слюну сын. Ему было досадно все это говорить отцу, но не говорить он не мог, потому что знал, что отец все равно узнает правду, посему торопливо сказал. – Но я знаю у кого. Я узнал его. Он мне хотел помочь, его охрана Блямбу и Кума отделала, как следует. Это владелец магазинов Корозов. Так получилось, что нож оказался у него. Случайно.

И вдруг до отца дошло нечто иное, отчего тот дернулся и пронзил сына злым взглядом, как будто нанизал на острый шампур:

– Ты опять был в театре? – воскликнул он возмущенно. – Ты опять встречался с нею?

Сын опустил глаза к полу, но отца это еще больше взвинтило, и он заиграл желваками:

– Я же русским языком предупреждал тебя, чтобы ты на пушечный выстрел не подходил к ней! – глаза отца в этот миг были страшны. – Ты опять преподносил ей цветы?! Неужели там не было других молоденьких актрис, которым можно было подарить цветы?! Ты помешался на ней! Я запрещаю тебе появляться в этом театре!

Но у Романа непокорно задрожали ноздри, как у коня, утомленного долгим и трудным бегом:

– Она притягивает меня, – выдохнул он, найдя в себе силы, чтобы сказать это.

– Найди для себя другой магнит! – как бритвой по горлу резанул в ответ отец.

Роман нервно задергался, и это говорило отцу о том, что привязанность сына к актрисе становится сильнее страха перед ним. Сын явно игнорировал его требование. Но отец не мог терпеть такого упрямства, он привык подчинять себе людей и не умел считаться с их мнением. Сына по-своему любил, но в рамках беспрекословного подчинения:

– Я сам найду тебе другой магнит! Я женю тебя! – решительно заявил он.

Покраснев, парень продолжал сопротивляться:

– Я уже взрослый, и сам могу найти себе жену.

Взорвавшись, отец звучно отрубил:

– Через месяц свадьба! И пикать не смей! Эта тема закрыта!

Парень сжался, по нему было видно, что воля отца может быть исполнена, если до тех пор сын не совершит какой-нибудь сумасбродный поступок, способный поломать все планы. Отец отдышался, но его возмущение на этом не прекратилось:

– Почему кинжал оказался у тебя? – он сверлил сердитым взглядом. – Как ты посмел его взять без моего разрешения, или ты задумал кого-то убить? Это безрассудство! Разве не проще было нанять стрелка?!

– Я хотел убить ее! Своими руками! – выдержав паузу, дрожащим голосом прошептал Роман.

Подступив к нему вплотную, отец за плечи поднял сына с дивана. Посмотрел в лицо, обнял обеими руками, крепко прижал к груди:

– Сын, запомни! Никогда не делай своими руками то, что могут за тебя сделать другие лучше, чем ты.

– Я должен сам, отец! – снова прошептал парень, забился в истерике и обхватил отца за шею.

– Ты мужчина, ты уже настоящий мужчина, но из-за нее не стоит садиться в тюрьму. Она не достойна этого, – несколько мягче произнес отец, продолжая обнимать Романа.

Тот ничего не ответил. Отец ослабил объятия и отпустил его:

– К Корозову за кинжалом не суйся! Вообще не маячь нигде по этому поводу. Я сам разберусь с ним! – отец отступил от Романа к двери. – А теперь встряхнись, возьми себя в руки и выходи в люди! Надеюсь, мы с тобой все решили, а теперь мне пора ехать, дела зовут, – он развернулся и пошел из комнаты.

Проводив его до входной двери, закрыв за ним на замок, Роман посмотрел на время. Действительно он засиделся дома, пора выбираться из квартиры, как из яичной скорлупы.


Шел последний акт спектакля. Нарлинская на этот раз играла не главную роль. Но зрительный зал встречал ее аплодисментами, как будто именно она была ведущей в спектакле. У актрисы, игравшей первую роль, от такой несправедливости со стороны зрителей судорогой сводило лицо. И там, где надо было улыбаться, она с трудом выдавливала из себя гримасу улыбки. Зато, где надо было плакать, это получалось естественно и легко.

За полчаса до окончания спектакля к ногам Нарлинской положили огромный букет цветов. Через десять минут положили еще один такой же букет. А еще через десять минут положили третий. И когда после завершения спектакля на сцену вышли все актеры, принимавшие участие в спектакле, из зала на сцену торопко выскочил все тот же зритель и преподнес Нарлинской четвертый букет.

Это было необыкновенно красиво. Зрители хлопали в восхищении.

Только на лицах других актеров, которые играли нисколько не хуже, но которым не преподнесли ни одного цветка, такого восторга не было. Они смотрели на Нарлинскую скорее с неприязнью, нежели с одобрением. Она была красива, отрицать этого было нельзя, но они-то понимали, что играла она далеко не лучше других, а подчас хуже некоторых. Однако ей несли цветы, а они оставались где-то за гранью. Атмосфера была нездоровой.

После спектакля Нарлинская в гримерной комнате заглянула в букеты и в одном из них нашла записку. Развернула и прочитала написанное знакомым почерком: «Моей очаровательной Еве!»

Едва успела переодеться и привести себя в порядок перед зеркалом, как дверь гримерной распахнулась, и вошел Андрей Петрович Ватюшков. Казалось, его широким плечам было мало места в маленькой гримерной. Да и синий костюм для этих плеч определенно был тесноват. Его полы широко разошлись, открыв белую в мелкую красную полоску рубаху, плотно обтянувшую грудь. Из нагрудного кармана пиджака торчал белый уголок платка. На тяжелом лице губы растянулись в улыбку. Он размашисто раскрыл свои объятия, спрашивая:

– Ты получила от меня цветы, моя красавица?

Ева точно через силу улыбнулась в ответ и, ничего не говоря, показала на них рукой. О цветах не стоило спрашивать, их трудно было не заметить, они лежали на самом виду. Ватюшков обнял девушку и восхищенно воскликнул:

– Ну конечно, получила! Как же иначе? Зачем спрашивать, глупец? Эх, глуп человек, глуп, глуп неисправимо! Вижу, вижу, они здесь! Впрочем, удивляться моей слепоте не стоит, потому что ты ослепила меня, кроме тебя сейчас я ничего не вижу! Ты безумно хороша, ты доводишь меня до помешательства, ты ошеломительно прекрасна, ты бесподобна, ты уникальна! Несравненная, несравненная! Никакие цветы не могут затмить тебя! Таких цветов просто нет в природе. Настоящий цветок – ты! – несмотря на свою внешность, он сейчас казался разговорчивым, любителем не закрывать рот, позлословить на свой счет.

Много раз повторил, как ему не хватало Евы, как он не мог дождаться встречи с нею, как считал минуты и даже секунды, как хотел обнять и поцеловать ее и как, наконец, он счастлив, что ожидание стало явью.

Однако на лице девушки можно было разглядеть едва уловимое выражение грусти и даже утомления от его возгласов. Они явно не тешили и не ласкали ее слух. И может быть, это было не от усталости, а попросту от знания цены всему, что стояло за этими словами. Очевидно, что в его поведении не было фальши. Он горел восторгами. Но по виду Евы угадывалось, что его слова ее не радовали, не понуждали прыгать от счастья и особенно не трогали.

Они вышли из театра, а следом двое парней вынесли букеты цветов.

Он подвел Еву к машине, посадил рядом с собой, а остальное пространство, кроме водительского места, заполнили цветы. Он посмотрел девушке в глаза:

– Куда повести тебя, моя красавица? В какой ресторан?

Поправив прическу, открыв высокий лоб, Ева вздохнула, пожаловалась, что сегодня устала и хочет домой. Он несколько замешкался, потому что, любуясь девушкой, видел только ее красоту, не замечая следов усталости на лице. Помолчав, она негромко добавила:

– Я хочу кое-что сказать тебе, но это не ресторанный разговор.

Улыбнувшись, Ватюшков откинулся к спинке сиденья, молча согласившись отменить поход в ресторан. Они поехали к Еве.

Когда вошли в квартиру, и водитель занес цветы, Ватюшков снял пиджак, повесил в прихожей, крепко поцеловал Еву в губы и спросил:

– Так о чем же моя красавица хотела поговорить со мной?

Легонько отстранившись, она положила дамскую сумочку на тумбочку и сообщила:

– Я приглашена владельцем магазинов Корозовым вместе со своими друзьями в ресторан «Белый лебедь».

Услышав это, Ватюшков резко потяжелел взглядом, лицо превратилось в холодную маску. Шагнул по прихожей, зацепив бедром тумбочку, протопал по ковровой дорожке в комнату, где стены были обвешаны всяческой недорогой ерундой, а на мебели и даже подоконнике пылились разные детские игрушки, какими обычно забавляются дети. Комната походила на большую детскую. Хозяйка квартиры как будто тешилась всем этим, или имела такое хобби.

Впрочем, как знать, возможно, для Евы это было, прежде всего, желание не расставаться с детством. Возможно, в душе она все еще чувствовала себя ребенком, или ей нравилось и хотелось, чтобы ее ласкали, как маленькую девочку, чтобы все вокруг любили ее, носили на руках, дарили игрушки и куколок и называли девочкой и куколкой. Это было запрятано глубоко внутри и внешне никак не проявлялось. Только эти игрушки как бы указывали на ее глубокие желания.

Между тем, она могла быть разной. Иногда ее внутренняя детскость сочеталась с взрослостью, но чаще ее взрослость была далеко от ее детскости.

Хотя всякий человек в душе остается ребенком. Вот только на поверхности всегда бывает не то, что есть внутри. Детские игры уходят, и наступает время взрослых.

Ватюшков сел в кресло и остановил взгляд на одной точке. Он недоволен был тем, что снова услышал о Корозове. Что-то часто он о нем стал слышать последнее время. Откуда тот вдруг выплыл и что ему надо от Евы?

Между тем, девушка не обратила внимания на его реакцию. Остановилась в дверях, прислонилась плечом к косяку, чуть-чуть шевельнула губами, и с них тихо порхнул вопрос:

– Ты пойдешь со мной в ресторан в качестве одного из друзей?

– Ты желаешь этого? – спросил, прищурив глаза и сведя брови.

В мимолетной улыбке, которая сверкнула на лице Нарлинской и исчезла, приоткрылись губы:

– Ведь ты же мой друг.

Сделав паузу, словно раздумывая над ее словами, он покровительственно проговорил:

– Ну, в таком случае, я никак не могу оставить такую красавицу без своего присутствия.

Оторвавшись от косяка, Ева вошла в комнату. Он протянул к ней руку, призывая этим жестом подойти ближе. Она подошла со словами:

– Корозов почему-то выспрашивал про Романа. С чего бы вдруг? Тебе не кажется это странным? Про Романа.

Взяв Еву за бедра, Ватюшков повернул ее боком и посадил к себе на колени. Для него ее слова не стали новостью. Слишком уж этот молокосос, по его мнению, начал выпячиваться, где не следует, в глаза бросаться. Окорачивать приходится, чтобы знал свой шесток. Усмехнулся и проговорил:

– Мне кажется странным, что ты продолжаешь путаться с ним.

– Ты не мог подобрать другого слова? – надула губы Нарлинская. – Никто не путается с ним. Он просто был избит и так жалок, что пришлось проводить его. Хотя мое сопровождение не помогло ему. – Ева замолчала, она догадывалась, чьих рук было дело, но ни словом не обмолвилась.

Сдавив ее ладонь, он задумчиво и сосредоточенно посмотрел на красивые пальцы. Ему не нравилось, что этот щенок крутился возле Нарлинской, что она явно заигрывала с ним.

– Предупреждаю! – сказал с угрозой. – Если вздумаешь еще прыгнуть к этому молокососу в постель, я пущу ему кровь!

Ева тихо положила ему на грудь голову, как бы молчаливо соглашаясь с его требованием, покорно подчиняясь более сильному. Однако было не понять – это временная уступка, либо постоянная договоренность?

В принципе, для него большого значения не имело, как отреагировала на его слова Ева. Главное, как она в дальнейшем поведет себя.

Между тем, каждый из них по-своему представлял, что может или что должно произойти дальше.

За окном была уже ночь, но Еве спать не хотелось. Распорядок ее дня был совершенно иным, нежели у всех, живущих рядом в доме. Она соскользнула с колен Ватюшкова с намерением пойти, приготовить кофе. Но он и сам был не против чашечки крепкого напитка.

Через минуту она загремела в кухне посудой.

## 3

Как и было оговорено, Нарлинская вместе со своими друзьями с небольшим опозданием подъехала к ресторану «Белый лебедь». Все шумно высадились из машин и поднялись по ступеням к белым дверям.

Корозов с Ольгой ждал их внутри при входе в зал ресторана. Оба были в хорошем расположении духа. Глеб – в костюме без галстука, Ольга – в легком красивом платье.

Зал ресторана был небольшим, сверкал чистотой белых стен с картинами, столов с белыми скатертями и пола с белой под мрамор плиткой. Солнечный свет заливал его сквозь огромные стекла. Работали кондиционеры. Воздух был свеж и прохладен. Чуть слышно звучала приятная мелодия.

Глеб был несколько удивлен, что приехала Ева с довольно малым числом друзей. Ему представлялось, что она должна привезти целую компанию актеров, но с нею было всего три человека.

На ее лице сияла улыбка, кофточка и юбка прекрасно сочетались, подчеркивая стройность фигуры, прическа – волосок к волоску, двигалась легко, даже воздушно, преподносила себя во всей красе, как будто выступала на сцене.

Заметив у Глеба некоторое недоумение, Ева засмеялась, обронив:

– Вы, наверно, ждали много народу? К сожалению, настоящей дружбы между актерами не бывает, всех поедает зависть. Менее талантливые завидуют более талантливым, менее удачливые завидуют более удачливым. Обыкновенные ненавидят необыкновенных. Все так сложно, и все так просто.

Корозов хорошо знал, что зависть присутствует везде, не только в среде актеров, но при этом присутствуют дружба и любовь. Однако пускаться в полемику было глупо, пусть остается при своем мнении, для него она сейчас гость и он должен оставить о себе хорошее впечатление.

Нарлинская представила друзей:

– Вот, познакомьтесь, Глеб, это мои близкие друзья, я никому из них не отдаю предпочтения, ибо глупо отдавать предпочтение кому-то одному, когда одинаково дорожишь дружбой с каждым. Они все разные и как бы дополняют друг друга, в них много такого, чего нет во мне. И это, поверьте, очень ценно. Актеры такие особи, которым всегда нужно подпитываться чьей-то энергией. Нам всегда нужны новые ощущения и впечатления. Без этого нет актера. Мы все очень влюбчивы, но остываем тоже быстро, потому что когда иссякает источник твоего вдохновения, то, затухает огонь, который горит в душе. А без огня в груди не бывает актера. Актер без пламени – неудачник, пустое место в театре!

Глеб слушал ее молча, она говорила общими фразами, и это казалось скучным. Но она точно поняла его мысли, произнесла, как бы в оправдание:

– Нравится вам или не нравится, Глеб, но все, что я сказала, это целиком относится ко мне. Я такая и другой не могу быть.

И тут вперед выступил Ватюшков, протягивая руку для пожатия:

– Да, она у нас такая, и за это мы все очень любим ее, Глеб. Простите за фамильярность, ведь мы с вами еще незнакомы. Разрешите представиться, Ватюшков Андрей Петрович, по роду театральных занятий я зритель, такой же, каких тысячи в нашем городе, такой же, как и вы, наверно. Ничего не мозгую в театральном искусстве, да мне этого и не надо, достаточно понимать, о чем идет пьеса и как ее играют актеры. Ева Нарлинская, это наша восходящая звезда, и если многие еще этого не разумеют, то скоро убедятся, что сильно недооценивали ее. Скоро она затмит многих столичных.

Глеб тоже мало смыслил в театральном искусстве, но понимал, что для того, чтобы затмить столичных актеров, надо жить и выступать в столице, так что воспринял слова Ватюшкова как обыкновенный дифирамб в адрес Нарлинской, чтобы поддерживать ее веру в собственные способности и в собственную исключительность. Вместе с тем, он обратил внимание, что Ватюшков ни слова не произнес о роде своих занятий. Ева также не обмолвилась на эту тему ни единым словечком. Впрочем, для него это абсолютно не имело значения, ведь не его же они друзья и он не собирался заводить с ними дружбу. Встреча с ними, может быть, первая и последняя, у него другая цель, и скоро он забудет их имена.

Ватюшков был в той же одежде, в какой появлялся в гримерной у Евы. Он крепко пожал Глебу руку, и тот отметил, что ладонь у него была жесткая и широкая. Его вид заставлял собеседника чувствовать себя как бы на ступень ниже. Был некой защитной маской, сквозь которую приходилось прорываться, чтобы увидеть истинное лицо. Но истинное лицо Ватюшков не очень хотел открывать, и потому сильно щурился, как будто ему требовались очки, и сильно растягивал губы в воображаемой улыбке.

Сказав несколько комплиментов Ольге, с любопытством окинув ее с ног до головы, задерживая взгляд на лице, на груди, на бедрах и ногах, и, давая глазами понять, что в ней он находит нечто этакое, что могло бы зацепить его, отошел от Корозова.

За Ватюшковым перед Глебом возникло лицо другого мужчины, который сопровождал Нарлинскую. Выглядел он несколько вычурно: модная прическа, хорошо уложенные волосы, на шее легкая косынка, свернутая шарфиком, пиджак приталенный, из нагрудного кармана торчит цветок ромашка, туфли новые. И все это в разных не очень сочетающихся тонах.

Ева уважительно представила его Корозову и Ольге, взяв под локоть:

– А это, Глеб, познакомьтесь, мой зонтик от любого дождя. Он поверил в меня и заставил других обратить внимание на мой талант. У него вообще нет отрицательных качеств, он весь соткан из положительных свойств. Я ему очень обязана, и я стараюсь нести свою обязанность так, чтобы не разочаровать его.

Однако что это была за обязанность, которую старательно несла Нарлинская, Ева не расшифровала, и Корозов так и остался в неведении. Но отметил, что на этот раз Нарлинская не говорила много о себе, она все больше старалась произносить хвалебных слов в адрес спутника:

– В нем заложен исключительный талант понимать мою душу, – продолжала говорить Ева. – Он видит ее насквозь. Я подчас еще сама не могу разобраться в том, что я могу и как могу сыграть на сцене, а он открывает передо мной двери и показывает путь к успеху, он объясняет мне, как я должна пройти по этой дорожке и никуда не сворачивать. Я слушаюсь его, как верная почитательница его гения.

Глеб смотрел на человека, который стоял перед ним и спокойно выслушивал все, что произносила Ева. Корозов полагал, что на месте этого человека он давно бы остановил Нарлинскую, и сам вступил в разговор. Но тот удовлетворенно дождался, когда она выльет весь запас слов о его гениальности, и только после этого театрально протянул Глебу руку. Его рука отличалась от руки Ватюшкова разительно. Она была мягкой, словно без костей и могла легко, как щупальца, выскользнуть из ладони Глеба. И чем сильнее ее сжимал Корозов, тем меньше ее оставалось в его ладони.

Друг Евы был и моложавым и староватым одновременно, сразу определить хотя бы примерно, какого он возраста, было невозможно. Голос его был тихим, но проникал, как ни странно, глубоко:

– Не слушайте все, что она вам наговорила обо мне, Глеб. Все это ее фантазии. Она у нас известная фантазерка, иногда такое нафантазирует, хоть стой, хоть падай. Мы все уже привыкли к ней, а для вас это может показаться странным, она все преувеличивает. Я обыкновенный, как и все, но если она блистает, я и говорю, что она блистает, а если бы она была иной, я бы ничего не сказал.

Глеб чуть наклонил голову, словно ответил, что он понимает своего собеседника и восторгается актрисой, которая сейчас украшает всю их компанию.

Человек произнес свои слова, как будто написанные для него в сценарии и уже хотел отойти, как вдруг спохватился:

– Я же не представился, Глеб. Дорчаков Антон Антонович. Главный режиссер театра, в котором блистает Ева Нарлинская, – подошел к Ольге, поцеловал ей руку, внимательно посмотрел на нее и произнес, глянув на Глеба и не выпуская ладони Ольги. – А она у вас прелесть. Прелесть. Прелесть. Она бы тоже могла блистать в нашем театре, если бы не было Евы.

Чувствуя, как щупальца Дорчакова легонько поглаживала ее пальцы, Ольга улыбнулась и удивилась, как он тонко умеет льстить.

Женщинам нравится такая лесть. Особенно, когда у них внезапно обнаруживают таланты, каких на самом деле может вовсе не быть. Психолог. Интересно скольким женщинам в своей жизни он говорил подобные слова? Наверно, многим, и, возможно, даже очень многим.

– Я не вижу в себе такого таланта, – сказала она в ответ.

Дорчаков с удивлением перевел взгляд на нее и мягко произнес:

– Разве я что-нибудь говорил о таланте? Чтобы блистать, – усмехнулся он, – не обязательно иметь талант, надо иметь совершенно другие данные, и у вас они есть. Ольга не стала уточнять, о каких данных говорил Дорчаков. А тот, прежде чем отойти от нее, добавил полушепотом, приблизившись к уху:

– Для того чтобы в театре мгновенно стать примой, надо мгновенно стать близкой главному режиссеру.

Ольга продолжала улыбаться, она прекрасно поняла Дорчакова, вот только он не понял, что такие кульбиты не про нее.

Дорчаков отпустил ее руку и, уже отступив шаг в сторону, задержался еще и негромко закончил диалог словами:

– А что касается таланта, то талант пусть сам бьется лбом о стену и пробивает себе дорогу! – и отошел от Ольги.

Нарлинская взяла под руку третью спутницу. Это была высокая женщина с волевыми даже мужскими чертами лица, на ней надет был строгий брючный костюм неопределенного темного тона. По лицу у нее плавала, как рыбка в аквариуме, улыбка, которая появлялась то справа, то слева от губ, то в правом, то в левом ее глазу. Глеба это немного поразило, хотя на своем веку ему приходилось видеть всякое. Ева прижала голову к ее плечу:

– Познакомьтесь, Глеб, это моя самая сильная и единственная привязанность помимо театра. Она для меня вместо отца и матери, и всех остальных. Она первая разглядела мой талант и обратила на меня внимание Антона. Все мои успехи я посвящаю ей. Она достойна самых высоких слов и самого большого уважения. Она нянчится со мной, как с ребенком, и я безумно люблю ее за это.

Женщина решительно прервала речь Нарлинской, нагнула голову и грубоватым мужским голосов коротко и сухо представилась Корозову:

– Думилёва Евгения Павловна! – не сказала больше никаких слов и Нарлинская тоже не посчитала необходимостью, дать другие пояснения.

Думилёва подошла к Ольге, окинула ее пытливым взглядом, при этом Глеб уловил какую-то ревностную вспышку в глазах Нарлинской:

– А ты сегодня неплохо выглядишь, – Думилёва сразу перешла на «ты» и произнесла эти слова так уверенно и твердо, как будто она тысячу лет уже знала Ольгу и точно знала, как та выглядела вчера, позавчера и еще раньше, хотя видела жену Глеба впервые.

Ольга поймала улыбку у Думилёвой где-то между бровями и поблагодарила за этот странный комплимент:

– Спасибо, – сказала и не замедлила парировать. – И ты сегодня хорошо выглядишь в этом костюме! – она вернула ей ее же обращение, на что все спутники Евы обратили внимание, но явно не придали этому никакого значения. А Глеб порадовался за жену. Между тем, Думилёва снова решительно подтвердила, словно ей и правда было известно об Ольге очень многое:

– Да, да, в тебе сегодня есть шарм! – и опять все прозвучало так, словно Думилёва знала, что вчера, позавчера или много дней назад этого шарма в Ольге не было.

– Благодарю, – снова ответила Ольга. – И ты сегодня на высоте.

Думилёва взяла ее под руку, и отвела в сторону, ни с того ни с сего признаваясь:

– Нет, нет, сегодня я в плохой форме. Видела бы ты меня раньше, когда мне было столько же, сколько тебе теперь. Вот тогда я была огонь-баба! Мужики, как тараканы, бегали вокруг меня!

Ольга дипломатично удивилась:

– Разве тебе сейчас намного больше лет?

Думилёва в ответ заставила пробежать улыбку по всем уголкам своего лица, заметив вслух:

– Ты умная девочка! Я это сразу поняла. Только не растрачивай попусту свои комплименты! Я далеко не дура! Люблю прямоту и не люблю, когда мне врут!

Но Ольга снова слукавила:

– Не обижайся, у каждого есть недостатки, их непросто изжить.

Думилёва усмехнулась, улыбка застыла у нее в левом глазу, и вдруг предложила, оглянувшись на Глеба:

– А давайте с вами дружить. Люблю умных людей. Терпеть не могу дураков. А посему отбросим всякие церемонии! Вот он, – показала на Ватюшкова, – просто Андрей. В детстве Андрюха! А он, – кивнула в сторону Дорчакова, – просто Антон. В детстве Антошка! А я – Евгения. В детстве Жека! Ну а Еву вы все знаете, она и при Адаме была Евой. Глеб, я думаю, и в детстве был Глебом! И Ольга всегда была Ольгой! Как вам мое предложение? У кого-нибудь из присутствующих есть возражения? – обвела всех глазами, никто не возразил. – Нету! Очень хорошо! Значит так и постановим!

Ольга не ожидала такого предложения и потому немного растерялась. Глеб усмехнулся про себя, интересно, что будет дальше, что еще выкинут друзья Нарлинской. Евгения отступила от Ольги, быстрым взглядом осмотрела зал и потом сказала Глебу, словно поняла его мысли:

– Да ты не беспокойся, Глеб, я не такая страшная, какой кажусь на первый взгляд!


Ева подхватила Корозова под локоть, приговаривая:

– Мне нравится этот ресторан. Поэтическое название. Как белый лебедь на пруду! – ее маленькие уши, слегка прикрытые волосами, порозовели, как будто она застыдилась своего сравнения. Прыснула мелодичным приятным смехом. И словно оправдываясь, заметила. – Теперь так мало романтиков. У всех на уме деньги, деньги, деньги. Какая-то денежная вакханалия, – сморщила лицо.

Глеб развел руками, выдохнул:

– Все течет, все меняется. К сожалению, без денег нынче не проживешь.

– Увы, к великому сожалению ты прав, Глеб! – она чуть отступила, при этом за локоть Корозова держалась крепко, ни на секунду не выпускала из своих пальцев, признаваясь. – И я тоже грешна в этом, безмерно люблю деньги.

Неожиданно Глеб сменил тему разговора, отчего она несколько замешкалась, когда услыхала вопрос:

– Не появлялся возле тебя тот парень с цветами? Не передала ты ему мою визитку? Ей не хотелось возвращаться к этой теме, но она чувствовала, что это было главной причиной, почему Корозов пригласил ее в ресторан. И Нарлинскую злило, что резон был не в ней, что она оказалась здесь обыкновенной наживкой. Потому постаралась увести разговор в сторону:

– Нет, я больше не видела его! – сказала с раздражением. – И не вспоминала о нем. У меня появилось столько новых почитателей, что голова кругом идет, просто ужас какой-то. Зрительская любовь иногда так утомляет. Ведь они видят меня не такую, какая я на самом деле, а такую, какая я на сцене. И приходится постоянно соответствовать сценическому образу, а это не всегда приятно и не всегда хочется делать. Вот и ты смотришь на меня, как на актрису Нарлинскую, а не как просто на Еву. Только мои друзья знают меня настоящую и любят меня за это, и я благодарна им. Я так устала, Глеб, так устала.

Корозов уловил в ее словах лукавство: какой женщине не нравится, когда ее превозносят, и тем более, когда ее носят на руках? А Нарлинская как будто устала от успеха. Глупость, все это глупость. Она еще так молода. Ей еще не может не нравиться купаться в лучах известности, хоть и местного разлива, но все-таки популярности.

– Иногда мне кажется, что молодость – это мой огромный изъян! – томным голосом сказала она.

И Глеб улыбнулся, молодым часто так кажется, и только повзрослев, они начинают понимать, что это было не изъяном, а даром божьим.

Ева, вдруг сильно потянув за собой Корозова к сдвинутым столам, накрытым белыми скатертями, к которым Ольга уже подводила Думилёву и Дорчакова, что-то говорила им, слегка жестикулируя. Ватюшков плелся сзади, время от времени косясь на Еву с Корозовым.

Глеб усадил Нарлинскую за стол, и когда разместились все остальные по местам, которые сами для себя выбрали, позвал официантов. Те быстро обслужили.

Весь вечер друзья Евы посматривали на Ольгу, и Ева при этом недовольно морщилась, делая вид, что все это ее не касается. Однако заметно было, что ей не особенно приходилось по вкусу, как Дорчаков и Думилёва оказывали внимание Ольге. Они как бы даже соревновались между собой, хотя Дорчаков послушно отступался, когда обнаруживал на себе недовольный взор Думилёвой. Та довлела над всеми, и это можно было уловить с первого взгляда.

Корозов восторгался женой, ему нравилось, с каким достоинством она принимала повышенное внимание гостей. Она была прекрасна, щеки чуть-чуть порозовели, много и умно говорила.

Ева на фоне Ольги уже не казалась красивой и артистичной, а просто миловидной и жеманной. Возле нее крутился только Ватюшков. И Глеб, чтобы как-то уравновесить обстановку за столом, тоже стал выказывать ей заинтересованность и почувствовал, как она за это была благодарна ему.

А когда он поднялся из-за стола и пригласил ее на танец, она просто расцвела. Тут же торопливо вскочила и сама повела его в танцевальный круг.

В танце она прижалась к Глебу, вопросительно шепнула:

– Зачем тебе нужен тот мой поклонник с цветами?

– Вернуть ему то, что он обронил. Я ведь уже говорил тебе при первой встрече, – сказал Корозов. – Ты, видать, невнимательно слушала меня.

– И все? – удивилась Ева.

– И все, – подтвердил Глеб.

У нее как-то странно загорелись глаза и в голосе появились заговорщические нотки:

– В таком случае я поспрашиваю о нем и постараюсь разыскать для тебя. Позвоню. Только о нашей договоренности никто не должен знать. Дай слово, что все останется в тайне!

– Обещаю! Могила! Даже не сомневайся! – Глеб, удивляясь просьбе, пригнулся к ее уху. – Можешь положиться на меня полностью!

Нарлинская на минутку притихла, а потом с сожалением прошептала:

– Как жаль, что ты не был раньше моим другом.

Он опять наклонился к ее уху:

– Разве тебе мало твоих трех друзей? Ты ведь рада, что они у тебя есть.

Она с усталой грустью глянула ему в лицо, покосилась на друзей, из которых только Ватюшков ревностно не отрывал от нее глаз, и Глеб услыхал, как печально прозвучал ее голос:

– Да. И это ужасно.

Корозов даже приостановился в танце, но она крепко вцепилась в него своими пальцами, шепча:

– Продолжай, продолжай танцевать, не останавливайся!

Глеб снова повел ее по кругу, она умолкла, успокаиваясь и прислушиваясь к ритму мелодии.


После этого вечера прошло несколько дней, и у Глеба раздался звонок телефона. Он услыхал взволнованный голос Нарлинской:

– У меня есть, чем порадовать тебя, Глеб! Того парня, которого ты ищешь, зовут Романом. Если ты по-прежнему хочешь видеть его, то должен сегодня ровно в двенадцать часов дня поехать в кафе «Оранжевое небо», он будет там! – и телефон отключился.

Не было сказано, ни здравствуй, ни прощай, как-то все быстро, скороговоркой, словно украдкой.

Время до двенадцати часов еще было. Кафе «Оранжевое небо» Корозов знал, иногда заглядывал в него, кухня была неплохая, толкучки не было, обслуживание приличное. Кафе под открытым небом. Оформлено в оранжевых тонах: оранжевая площадка, оранжевые пластмассовые столики, оранжевые стулья, оранжевые зонтики над столиками, и даже оранжевая посуда.

Глеб подъехал к кафе ровно ко времени. Сквозь стекла автомобиля увидал за одним из столиков Романа. Тот сидел боком к Корозову и смотрел прямо перед собой.

Он был здесь по просьбе Нарлинской. Конечно, ему больше удовольствия доставила бы встреча с самой Евой, он бы забыл о запретах отца, но сейчас он пообещал ей.

Несмотря на все метания последних дней, на безобразное настроение, на унижение болью, на злость на Еву, на желание убить ее за то, что она разрывала ему сердце, он продолжал любить ее и ради нее готов был на любой сумасшедший шаг.

Приехал в кафе за полчаса до встречи.

Яркое солнце било в глаза, оранжевые стулья и столики под этими жгучими лучами были еще ярче. Правда, оранжевые зонтики над столиками немного спасали от жаркого зноя, но тень от них над каждым столиком была настолько мала, что ее едва хватало для одного человека. И тот, кто оказывался в этой тени, был счастливчиком.

Роман за этим столиком был единственным посетителем и потому расположился в тени зонтика.

– Наконец-то, я тебя встретил, молодой человек, хотя, казалось бы, это ты должен меня разыскивать! – сказал Корозов, подойдя к нему сбоку.

Роман вздрогнул, задумчивость слетела с лица. Посмотрел на Корозова, будто впервые видел его. Поморщился, наткнувшись на взгляд охранника за спиной у Глеба. Глеб отодвинул стул напротив, сел на горячее сиденье. Носовым платков вытер пот с лица. Жара стояла такая, что при любом малейшем движении под солнцем лоб мгновенно покрывался крупной испариной.

Роман хмыкнул – ему в футболке, шортах и в тени зонта было нечем дышать, а уж Корозову в костюме, на горячем сиденье, под прямыми лучами солнца он представлял, как было некомфортно.

На замечание Глеба он промолчал. Тот достал из кармана кинжал, и положил перед собой. Глаза Романа вспыхнули и тут же погасли, но ноздри мелко задрожали, и взгляд некоторое время не отрывался от кинжала, выдавая смятение парня. Корозов ладонью прижал кинжал к столешнице:

– Ты оставил этот кинжал, я искал тебя, чтобы вернуть его! – сказал Глеб. – Но сначала скажи мне, откуда у тебя такая дорогая вещь? И кто ты? Кроме твоего имени, мне ничего неизвестно.

Роман нервно дернулся, он боялся нарушить приказ отца не соваться к Корозову за кинжалом, потому не хотел сейчас вести никаких бесед с Глебом, а, тем более, раскрываться перед ним. Враждебно спросил:

– Кинжал? А кто сказал, что это я оставил кинжал?

Глеба обескуражил вопрос, но он не растерялся:

– Это я говорю, потому что видел его в твоих руках, видел, как ты кидался с ним на Блямбу, а затем на меня, как потом выронил его.

Но Роман стоял на своем:

– Нет. Ты явно что-то перепутал.

Глеб не мог понять, что это было. Или таким манером Роман отказывался от кинжала, или обыкновенно дурачился.

– Не валяй Ваньку, – сказал он раздраженно.

Роман откачнулся, холодно и дерзко бросил:

– Это ты валяешь Ваньку! Я тебя никогда прежде не видел и не держал этого кинжала в руках.

Глеб разозлился. Разговора не получилось и уже вряд ли получится. Посмотрел на кинжал, взял в руку, заметил жадный огонек в глазах Романа, и сдержанно задал еще вопрос, на который, впрочем, уже не ждал ответа:

– Может, ты знаешь, кто настоящий владелец кинжала?

– Надеюсь, владелец сам найдет тебя! – все так же грубо парировал Роман.

Корозов сжал рукоять кинжала, чувствуя ладонью холодок драгоценных камней, раздумчиво произнес:

– В таком случае, этот нож ничей, – и тут же поправил себя. – Был ничей до того момента, пока я не нашел его.

Больше не говоря ни слова, не прощаясь, Глеб демонстративно неспешно положил кинжал во внутренний карман пиджака, поднялся со стула и ступил от стола.

Поведение Романа обескуражило его, а интерес к кинжалу повысился.

Роман, видя, как Корозов удаляется и уносит кинжал, задергался, затрясся, словно в лихорадке. Вспыльчиво вскочил, сунул официантке деньги, шумно отбросил стул в сторону и быстрым шагом направился в противоположную сторону.


Корозов спустился с площадки кафе, прошел несколько метров по старому асфальту тротуара к месту парковки машины. Уже открыл дверь автомобиля, когда сзади услыхал крики. Развернулся недоуменно. Увидал, как за площадкой трое парней насильно заталкивали в машину Романа. Тот сопротивлялся, но силы были неравны.

Глебу показалось, что Роман что-то крикнул ему, но в общем гвалте он не разобрал слов. Парня ударили по голове, затолкнули в машину, и авто тронулось с места.

Корозов торопливо влез в салон. Положил руку на плечо водителю:

– За ними, Никола!

Охранник рядом с водителем достал травмат.

Водитель стал выворачивать на дорогу, с трудом встроился в плотный быстрый поток автомобилей, ворча, что вряд ли удастся догнать. Так и случилось. Промчались по проспекту, по соседним улицам и переулкам, но авто похитителей как будто сквозь землю провалилось.

Глеб был раздосадован. Черт побери, что за дела творятся вокруг этого Романа? То его избивают, то его похищают. Что-то непонятное происходит. Да и черт с ним. Его чужие разборки не касаются.

## 4

Дорчаков сидел в своем кабинете на большом красивом кожаном диване и туманным взглядом с ленцой созерцал убранство помещения.

Кабинет был большим, просто огромным, но казался тесным, потому что в нем было с избытком напичкано столько разной мебели, что помещение скорее походило на музейное хранилище.

Здесь, кроме рабочего стола Антона и большого дивана, были еще разные столы и столики старинной работы, маленький диван, кресла и стулья, шкафы и шкафчики, тумбочки и уголки. По стенам висели картины, которые нравились Дорчакову. Да и вообще, несмотря на тесноту, весь кабинет нравился Антону. Его притягивала аура этой старинной мебели и аура этой тесноты, он черпал в ней свой настрой на работу.

Он сидел, вдавившись в мягкую спинку, откинув голову назад и раскинув руки на стороны. Ему не хотелось шевелиться, и он оживился лишь тогда, когда в дверь прошмыгнула Нарлинская. Она проворно шагнула к нему, ловко лавируя между креслами и столами. Антон, не шевелясь, глянул на нее и тихо выдохнул:

– Дверь. Закрой дверь.

Ева вернулась, щелкнула замком и снова направилась к Антону. Он, все еще не шевелясь, следил за ее движениями. Она была красивой, но ее способностей было недостаточно, чтобы стать лучшей актрисой. Он никогда не говорил ей, что она талантлива, он просто умел из бездарных актрис делать блистающих, лишь бы у них были хоть малейшие задатки и внешняя красота, которая привлекала бы его своим очарованием.

Нарлинскую он приподнял быстро. Она поверила в то, что у нее присутствует дар. А он не разубеждал ее в этом, бог с нею, пусть думает так. Хотя, если быть правдивым, способности у нее, конечно, были и отрицать этого никак невозможно, правда, не такие, с которыми она без его стараний могла бы блистать. Это он слепил ее своими руками, и он знал, почему он это сделал.

Ева подошла к дивану, нагнулась к Антону и погладила маленькой ладошкой его щеку, словно проверяла, как хорошо он выбрит. Села к нему на колени. Дорчаков оторвал руки от дивана и запустил пальцы под ее кофточку. До спектакля оставалось еще два часа, так что у них было достаточно времени. Впрочем, времени всегда не хватает. Его рука, как щупальца, медленно проникла глубоко под юбку. Ева мило замурлыкала и стала расстегивать пуговицы на его рубашке. Он гладил ее стройные ноги и представлял их, как две стрелки часов, которые движутся по циферблату и показывают время.

Расстегнув пуговицы, она соскочила с его колен и стала раздеваться. Антон смотрел, как она делала это и не двигался. Нарлинская бросила одежду на кресло, и подошла к нему.

Дорчаков с удовольствием ласкал глазами ее тело, он считал себя творцом прекрасного на сцене, и потому был просто обязан преклоняться перед женской красотой. Ему нравилось любоваться изящными формами Евы. Если бы он только умел, он бы написал с нее картину.

Вразвалку он поднялся с дивана, положил ее, и руки заскользили по бедрам девушки. Она обдала его своим жаром.

Потом, утомившийся, полуодетый он опять сидел на диване, раскидавшись, устало смотрел, как Ева неторопливо рылась в своей одежде. Молчал. А она надувала губы оттого, что не слышала слов восторга и капризно спрашивала:

– Почему ты больше не восхищаешься мною?

Антон тихим расслабленным голосом, не шевеля ни одной мышцей на теле, томно протянул:

– Восхищаюсь. Ты очень хороша.

Ева, наклонившись, натянула белые трусики и, стоя к нему боком, недовольно заметила:

– Сегодня ты не говорил многих слов, которые я всегда слышала от тебя, когда мы занимались любовью.

Дорчаков опять остался неподвижным, только едва заметно разошлись губы. Это вялое движение мышц лица говорило Еве только о том, что он устал.

Однако Нарлинская не верила в его усталость, гладила свою грудь, желая, чтобы он наблюдал за нею. Хотела ему сказать, что раньше он тоже уставал, но не показывал этого так явно, как сегодня, однако ничего не сказала.

Антон слегка опустил веки, у него не было настроя на разговор. Казалось, она слишком долго одевается. Хватит уже докучать ему. Бежала бы в гримерную.

Ева почувствовала холодок. Внутри прокатилась обида. Фыркнула, сорвала со спинки кресла юбку, быстро сунула в нее красивые ноги, буркнула:

– Я, наверно, уже надоела тебе?

Антон скучно улыбнулся. Раскрыл глаза шире, пошевелил руками и промолчал. Вяло подумалось, боже мой, какой бред сивой кобылы ему приходится сейчас выслушивать.

Ева замерла, собственная мысль поразила ее, как током, и с придыханием отчетливо спросила:

– Тебе понравилась она?

Дорчаков словно не услышал девушку, потянулся за рубашкой, натянул на плечи, стал застегивать пуговицы, опустив глаза книзу и наблюдая за своими пальцами.

Ева по-прежнему говорила с придыханием, выжидающе ловя взглядом лицо Антона:

– Я спрашиваю тебя об Ольге. Неужели она тебе понравилась? Ведь я же красивее и моложе ее!

Антон чуть подумал, оценивающе окидывая девушку, будто хотел удостовериться, что она говорила правду. Ева сообразила, что он сейчас сравнивал, и взволнованным голосом настойчиво повторила:

– Да, я моложе, пусть ненамного, но моложе, и я красивая, я очень красивая. Ты всегда это подчеркивал, Антон!

Тот прошелся пальцами по застегнутым пуговицам рубашки, точно проверял, не пропустил ли какую, и негромким голосом напомнил:

– Ольга тоже красивая.

И в голове мелькнуло при этом, что Ольга, может быть, не менее красивая, чем Ева. Это дело вкуса. О вкусах, как водится, не спорят. Но то, что Ольга явно умнее, это неоспоримо.

Нарлинская отчаянно бросила в ход свои козыри, надеясь, что они должны сыграть решающую роль:

– Еще неизвестно, какая она в постели, а обо мне ты всегда говорил, что лучше меня нет!

Антон поднялся с дивана, он был в трусах и рубахе, поискал глазами брюки и успокоил Еву:

– Я и сейчас это подтверждаю, лучше тебя у меня никого не было.

Ева осталась недовольна его тоном, нахохлилась, взяла со спинки кресла блузку и через голову натянула на себя:

– Ты таким голосом это говоришь. Я вижу, ты думаешь, что она лучше. Но ведь она не актриса. А ты всегда говорил, что никогда не променяешь самую плохую актрису на самую хорошую работницу магазина, потому что у нее беднее внутренний мир и она не способна талантливо сыграть роль любовницы.

Дорчаков определенно издевался над ее страхами, голос его прозвучал иронически, когда он, делая удивленным лицо, спросил:

– Разве Ольга работает продавцом? – ведь он хорошо знал, где та работает.

Ирония Антона ужасно не понравилась Еве, не на шутку напугала девушку. Вдобавок Антон серьезным тоном присовокупил:

– Ольга тоже из мира искусства, от преподавателя музыки всего один небольшой шажок до актрисы.

Однако Ева не собиралась сдаваться, она выбросила еще один козырь:

– Для актрисы нужен природный талант. Музыкант и актер, это разные профессии.

Он хмыкнул, святая простота, она верит в то, что бог наделил ее талантом.

Взял брюки, медленно надел их, неспешно заправил рубашку под ремень, застегнул его и подошел к зеркалу. Посмотрелся, понравился сам себе, взял расческу и после этого глянул через зеркало на Еву:

– Природный талант? – спросил. – Хорошие слова. Но ты ошибаешься. Прежде всего, нужен талантливый режиссер, Ева, а остальное приложится. Всякому человеку присущи способности к артистизму. Всем в своей жизни приходится изворачиваться, выкручиваться, сочинять, обманывать, а это и есть часть актерской профессии. Только тебе за это еще платят деньги, ты получаешь аплодисменты, и тобой восторгается публика, а простому смертному за это приходится получать тумаки, выговоры, нарываться на скандалы и нередко быть покалеченным морально или физически. Ты забыла, какая ты была, когда тебя мадам Думилёва притащила ко мне? Это ведь даже вспоминать смешно. Как мокрый воробей. Вспомни, из какой помойки она тебя вытащила?

Нарлинская опустила глаза:

– Ты сегодня несправедлив ко мне, Антон, в то время я уже работала в театре, – сказала в пику ему.

Дорчаков тихо засмеялся, продолжая смотреться в зеркало и причесываться. Своим смехом и последующими словами, без всякого сомнения, он старался унизить ее:

– Да в каком же это театре? Ты это называешь театром? Ты его название хотя бы помнишь? Забегаловка, а не театр: заходи к нам всякий, кому нужно сходить в туалет!

Похоже, наступил момент, когда надо было проявить женскую хитрость, пока Антон окончательно не размазал ее театральную жизнь. Она подступила к Дорчакову сбоку, обняла, следя за его лицом в зеркале и наблюдая, как он любуется собой. Прижалась всем телом, шепча на ухо:

– Я так признательна и так благодарна тебе за все, что ты для меня сделал!

Антон повернулся, щелкнул пальцами по ее носику, прикоснулся к бедрам, удовлетворенно заметил:

– Если бы мне не приглянулись твои прекрасные ножки, где бы ты была сейчас и кого бы благодарила?

Еве нравилось, когда ей говорили комплименты. Не только Антон обращал внимание на красоту ее ног. И пока они будут восхищать, ее успех незыблем. Даже если ее актерский талант не способен конкурировать с красотой ее ножек. Тем не менее, она возразила Антону, как бы одернула, чтобы он сильно не задирал нос, напомнила, что не он первая скрипка в ее истории. Проворковала:

– Наверно, Евгении. Это она положила на меня глаз, она поверила, что из меня получится хорошая актриса. Ты же не мог отказать ей.

Дорчаков нахмурил, он хорошо понял Еву. Конечно, отказать Думилёвой он не мог. Но с неприязнью заметил Еве:

– Мадам положила на тебя только глаз, а работать с тобой пришлось мне!

Нарлинская притиснулась к нему плотнее, поцеловала в шею, тихо улыбнулась и пролила приятным голоском:

– Ты больше в постели со мной работал, Антон, старательно и упорно преподавал искусство любви. И, надо сказать, преуспел в этом.

Антон не отрицал:

– Да, действительно, все было так, и искусству любви приходилось тебя обучать, потому что твой прежний опыт не лез ни в какие рамки. Многого не знала и не умела. Однако после моего обучения ты стала получать главные роли в спектаклях. Не забывай об этом! – мягкая рука Антона ушла вниз, скользнула по внутренней части бедра Евы, пальцы почувствовали тепло.

Ладошка Евы погладила Дорчакова по щеке в ответ на его движение.

– Публику надо уметь подогреть, – сказал Антон. – Я знаю, как это делается. А теперь и ты научилась. У тебя очень быстро появилось много поклонников. В тебя стали влюбляться, и ты даже начала оказывать внимание некоторым из них.

Нарлинская вздрогнула, безмятежную улыбку с лица, как ветром сдуло, она торопливо стала разубеждать Антона:

– Все это слухи, Антон, наговоры моих недоброжелателей, которых так много в театре, и от которых я так сильно устала.

Дорчаков вкрадчиво, но с явной угрозой произнес:

– С огнем шутишь, Ева! Твои увлечения вернут тебя в лучшем случае на помойку, а о худшем даже говорить страшно! Однако на лучший случай тебе рассчитывать не следует, крепко запомни это!

Маленькие уши Евы слегка покраснели:

– Ты поверил во все эти бредни, Антон? Как ты только мог, ведь ты же знаешь меня!

Антон усмехнулся, меняя интонацию голоса на менее угрожающую, но при этом продолжал смотреть испытующе. Он знал, что дыма без огня не бывает, что во всяких слухах всегда есть частица правды, слухи на пустом месте не рождаются. На пустом месте вообще ничто не рождается.

Ева заметно встревожилась, постаралась сменить тему разговора, вернуть его в прежнее русло, выражая беспокойство интересом Дорчакова к Ольге. Тот ответил сухо:

– Долг вежливости, Ева. И потом, мне кажется, что Евгения уделяла ей больше внимания, чем я. Уж не положила ли она глаз на нее, как когда-то на тебя? Не приведет ли она завтра ее ко мне и не попросит сделать из нее приму? Вот это для тебя должно быть важнее.

Девушка насторожилась, по телу пробежал холодок, под сердцем защемило, она прошептала ему в лицо, стараясь смягчить Антона:

– Но ведь ты не сделаешь этого? – почувствовала, как у нее задрожали колени.

– Сделаю, Ева! – уверенно в ответ заявил Антон. – Если попросит мадам Думилёва, сделаю! Так же, как выполнил ее просьбу, когда она привела тебя!

Нарлинская опустила руки, постояла некоторое время около него и отошла. Его слова убили ее.

– Будь сама умнее! – сказал он назидательным тоном. – В этом мире нужно уметь выживать! – и неожиданно задал вопрос не по теме. – Кстати, что от тебя хотел Корозов? Он старательно обхаживал тебя в ресторане. Да и ты льнула к нему. От моих глаз ничего не укрылось!

Не найдясь, что сразу ответить, Ева потянула время, обдумывая ответ. Правду сказать не могла. Пыталась сообразить, с чего бы вдруг такой вопрос? Если следил, потому что ревнует, тогда не стоит переживать по поводу Ольги. Тогда ей надо успокоиться и ответить серьезно. А если спросил из простого любопытства, тогда и ответ должен быть пустяшный, но правдоподобный. Она знала, что Антон всегда хорошо отличал, где она была искренна, а где играла роль.

Дорчаков смотрел на нее, как кобра на флейту.

Стараясь выглядеть, как можно правдивее, она пожала плечами:

– Да ничего не хотел, пел дифирамбы.

– Не рассказывай мне сказки, Ева! – отмел ее объяснение Антон. – Я по его глазам сразу понял, что это умный и серьезный мужик, и он не станет на такую дешевку размениваться, тем более что у него есть красивая жена.

Упоминание о красоте Ольги снова неприятно кольнуло Еву, она обиженно вздохнула. Дорчаков не отступался, он хотел услышать, почему Корозов пригласил ее в ресторан? Ведь чтобы выразить восхищение ее красотой или игрой в спектакле, достаточно пройти за кулисы или просто положить на сцену к ее ногам букет цветов, но не приглашать же целую компанию незнакомых людей в ресторан. Нарлинская продолжала выкручиваться:

– У каждого свои принципы, Антон, и общается каждый по-своему.

– Не мели муку! – отмахнулся Дорчаков. – У мужиков один принцип с женщинами – забраться в ее постель, впрочем, и у женщин он такой же – затащить мужика в свою постель. Не крути мне мозги, говори, что ему нужно было? Только не плети про дифирамбы, я в это не поверю.

Никакой разумной придумки у нее в голове не появилось, и она дерзко напористо назвала причиной приглашения свою игру в спектакле.

Дорчаков минуту, не отрываясь, смотрел в ее глаза, и отступил. Она не поняла, поверил он ей, либо нет, но он больше не спрашивал о Глебе. Помолчал, поторопил:

– Все, иди, готовься к спектаклю.

Ева глянула в зеркало, поправила прическу, проскользнула между мебелью к двери, щелкнула замком.

Антон проводил ее взглядом, сел за рабочий стол.

## 5

Отец Романа снова злился на сына, потому что опять тот несколько дней подряд не отвечал на его телефонные звонки, сам не звонил и не появлялся у него в доме. Выведенный из терпения поведением сына, вновь поехал к нему, но дверь никто не открыл. Рисемский долго звонил, пока не сообразил, что в квартире никого нет.

На следующий день опять вернулся, и вновь получил тот же результат. Это обеспокоило его. Всякое могло случиться, тем более что характер сына иногда бывал непредсказуемым. Рисемский отдал распоряжение своей охране вскрыть дверь. Те стали возиться с замком. Возились долго, Рисемский уже хотел отдать приказ, взломать дверь, когда, наконец, замок поддался и умелец, который мучился над ним, с видом победителя распрямился и распахнул дверь.

Отец Романа вошел в квартиру, боясь, что может увидеть труп сына, но облегченно вздохнул, когда увидал обычный беспорядок и более ничего. По некоторым признакам сообразил, что Роман три-четыре дня не появлялся в квартире. Поручил своим людям разыскать сына. Довольно быстро ему принесли информацию, что машина Романа стоит у кафе «Оранжевое небо». Отец немедленно выехал туда.

Он думал, что увидит машину, в которой имеются какие-то следы, кои приведут его к Роману, но ничего подобного не произошло. Машина была снята с сигнализации, двери открывались свободно, словно Роман на минуту отошел куда-то и должен вот-вот вернуться.

Раскрутили работников кафе, выяснили, что одна из официанток обслуживала Романа и видела, как, рассчитавшись, тот подошел к машине, как на него сзади напали трое парней и затолкнули в свое авто.

Она же сказала, что перед этим за столик к молодому человеку подсаживался мужчина из машины черного цвета, у которого за спиной был охранник. Мужчина ничего не заказывал, но о чем-то говорил с Романом. И вышел из-за стола раньше молодого человека.

Рисемский по описанию девушки предположил, что это был Корозов. Вполне возможно, Роман нарушил обещание ему, и захотел сам вернуть кинжал. Рисемский не был лично знаком с Глебом, но после разговора с сыном намеревался встретиться с Корозовым, навел о нем справки и получил кое-какую информацию.

Ломая голову над тем, что произошло, предположил, как из-за кинжала могла произойти размолвка и что на Романа могли напасть люди Корозова.

Немного смущало, что все как бы лежало на поверхности, и было до ужаса просто, это заставляло сомневаться в правильности выводов. Но другой версии у него не было, поэтому он решил немедля надавить на Корозова.

От кафе сразу отправился в офис Глеба. Корозова на месте не было. Отец Романа решил подождать в машине. Ожидая, все больше распалял себя яростью. Нельзя было ошибиться, ошибка могла стоить жизни его сыну. Скоро увидал, как на парковку подкатил автомобиль Корозова, и как тот вышел из него. Рисемский вылез и направился наперерез Глебу.

Глеб не знал отца Романа так же, как и тот не знал его. Видел приближающегося человека с двумя охранниками сзади, приостановился. Рисемский, подходя, начальственно объявил:

– Я – Рисемский Олег! Ты – Корозов? – спросил для верности.

– Да, – подтвердил Глеб.

Отец Романа остановился перед ним, не протягивая руки для приветствия, широко расставил ноги и определенно ждал какой-то реакции от Глеба. Тот молчал, не догадываясь, чего хочет Рисемский. Его бычье поведение удивило Глеба, и он нахмурился.

Их взгляды ломали друг друга.

Олег был высок, под стать Глебу, с мощным лбом, о котором можно было сказать, что такой лоб способен прошибить любую стену, седеющими висками и такими же бровями. Императивным тоном он стал выкатывать из себя слова, словно чугунные болванки:

– Я задам тебе два вопроса, на которые жду правдивые ответы! Первый: где мой сын?!

Корозова этот вопрос поставил в тупик, он понятия не имел, где его сын и кто у него сын? Он не знал, что у Романа была та же фамилия.

– Почему я должен знать, где твой сын? – спросил он. – Ты меня ни с кем не путаешь?

– Я тебя ни с кем не путаю, – заиграл желваками Рисемский. – Мой сын – Роман, с которым ты встречался в кафе «Оранжевое небо», а потом подлейшим образом напал на него и похитил!

До Глеба дошло, почему Рисемский так себя вел с ним. Он напружинился, сдерживаясь:

– У тебя плохие источники информации, за них я бы не дал и горелой спички!

Олег пропустил мимо ушей сарказм Глеба, и все с тем же видом с напором потребовал:

– Отвечай на поставленный вопрос! И не юли! Я этого не люблю!

Но и Глеб не любил, когда с ним так разговаривали. И он мог схватить за глотку, когда этого требовали обстоятельства. Сейчас же он видел, что нужно рассеять нелепые подозрения Рисемского, а потому говорил как можно спокойнее, хотя все тело было напряжено:

– Да, я встречался с Романом, – сказал он. – И это все. Разговора у нас не получилось, потому что он отказался беседовать со мной! – Глеб смотрел прямо, ломая властный взгляд Олега. – Поэтому помочь тебе я ничем не могу! И кто напал на него – не знаю. Ты лучше меня должны знать, кто мог похитить сына? Если ты действительно его отец. Или ты хочешь, чтобы я поверил тебе на слово? Не стоит передо мной ломать комедию! Осади свой пыл и подумай, с кем он конфликтовал, кто угрожал ему? Кстати некоторое время назад, его пытались избить около драматического театра. Если бы я не вмешаться тогда, могла бы произойти поножовщина, и чем бы все закончилось, сказать трудно.

Рисемский выслушал молча. И, кажется, пыл его начал угасать, между тем, с прежними нотками повелительности, спросил:

– Тогда второй вопрос: где кинжал?

– Сначала докажи мне, что ты – отец Романа! – отсек Глеб.

Олег на мгновение замешкался, как будто наткнулся на непреодолимую стену, но тут же нашелся:

– Не вижу смысла доказывать бесспорное! Наведи справки, если не веришь моему слову! Советую немедленно вернуть кинжал! Это семейная реликвия.

– Я тебя не знаю, чтобы верить твоему слову! – сдержанно ответил Глеб. – Вот когда наведу справки, а ты мне представишь доказательства о принадлежности кинжала тебе, тогда и поговорим!

Рисемский видел, что легко смять Корозова, как ему недавно представлялось, не получится, тот оказался тертым перцем и твердым мужиком, сломать такого ему оказалось не по силам. Он забуксовал. Сжал зубы. Лицо вытянулось, на лбу собрались морщины, голова загудела, как глиняный горшок, звук которого забил уши. Щеки стали бледными. С острасткой выдавил:

– Ты играешь в плохую игру, если хочешь присвоить кинжал! – повторил. – Это семейная реликвия!

– Я не играю, – сказал Глеб. – Роман отказался от этой семейной реликвии. Поэтому я верну кинжал настоящему владельцу. А тебя прошу, когда найдешь Романа, устрой нам встречу.

Олег округлил глаза и зло пообещал:

– Я устрою тебе голгофу! – хлестнул по лицу Глеба недовольным взглядом, развернулся и большими шагами двинулся к своей машине, на ходу что-то говоря охранникам.

Корозов смотрел ему в спину, может быть, он был не прав, что не отдал кинжал отцу Романа, между тем, что-то внутри останавливало его и говорило, что спешить с этим не следует.

Через полчаса Глеб отдал распоряжение Исаю, чтобы тот навел справки о Рисемском.

А Рисемский распорядился своим людям, чтобы, кровь из носа, притащили к нему Блямбу и Кума. Надеялся через них выяснить, где находится Роман? Подозревал, что они причастны к его похищению.


Поздно вечером того же дня, когда после окончания спектакля из театра выходили актеры, и вместе со всеми вышла Нарлинская, к ней подошел парень, вежливо взял под локоть и показал на стоявшую у тротуара белую автомашину, приглашая пройти в нее.

Нарлинскую сегодня никто не должен был встречать, поэтому просьба незнакомца удивила. Очередной поклонник, что ли? Как они все ей надоели. Прохода от них нет. К тому же в машины незнакомых поклонников она никогда не садилась. Посему никакие просьбы не могли на нее подействовать. Она выдернула локоть из руки незнакомца и быстро пошла к своему автомобилю.

Парень хмуро посмотрел ей вслед, ничего больше не сказал, не стал преследовать, неторопливо отправился к белой машине.

Ева села в автомобиль, прижала затылок к подголовнику, прикрыла веки, расслабилась, успокаиваясь. По телу разлилось умиротворение. Тихо подышала. Потом встрепенулась, вставила в замок зажигания ключ, завела мотор и авто медленно отъехало. Девушка видела, как следом за нею тронулся белый автомобиль. Нарлинская любила ездить быстро. Включила фары и одним духом выехала на дорогу. Живо перестроилась в крайний левый ряд и выжала педаль газа до отказа. Машина понеслась так, словно была на взлетной полосе.

Когда приходилось притормаживать, подпирая впереди идущий транспорт, Ева недовольно бурчала себе под нос слова упрека в адрес водителя, чья машина оказывалась у нее перед глазами.

Увлеченная гонками, в зеркало заднего вида посматривала лишь тогда, когда притормаживала, но видела сзади только свет фар. Не отслеживала белый автомобиль, да уже и забыла о робком поклоннике, который сразу ретировался, получив резкий отказ. Мало ли их было таких, которые вздыхали со стороны и застенчиво краснели, когда она их одергивала. Их лица мелькали, как отражения в калейдоскопе.

Ева свернула в переулок, белый автомобиль последовал за нею. Она подъехала к дому, в полумраке припарковалась недалеко от подъезда. Белый автомобиль застопорился неподалеку. Нарлинская усмехнулась, хлопнула дверью, пискнула сигнализацией и легко юркнула в подъезд.

Поднялась на свой этаж, с кем-то на лестничном марше поздоровалась, а с кем и сама не поняла, просто ответила на приветствие какого-то жителя подъезда, спускавшегося сверху.

Ей нравилось, когда ее узнавали в подъезде, на улицах, на дороге, вообще везде, это было приятно, в такие моменты она чувствовала себя звездой, хоть и губернского масштаба, но все-таки звездой. Приятно быть звездой и слышать у себя за спиной: «Вон, вон, идет Нарлинская. Посмотрите, это Нарлинская. Да неужели это Нарлинская? Какая красивая».

И тогда Ева сожалела, что она не столичная актриса, и думала, что в столице быть узнаваемой, куда приятнее, хотя Дорчаков всегда охлаждал ее пыл, напоминая, что лучше в деревне быть первой, чем в городе последней, намекая, что в столице она могла оказаться на самом последнем плане. И тогда она думала, что Антон просто старался удержать ее около себя, потому что не хотел потерять хорошую любовницу.

Ей было страшно думать, что она не хватала звезд с неба, что звезду из нее вылепили три влиятельных человека. Между тем, именно это Ева крепко зарубила себе на носу, потому что хорошо знала, как сама упорно способствовала, чтобы усилия этих людей не ослабевали, а двигали и двигали ее вверх.

Нарлинская подошла к двери квартиры, настроение было хорошее, ее опять сегодня зрители встречали на «ура», хотя она уже начинала пресыщаться этим. Еве уже было мало, чтобы ей рукоплескали и выносили на сцену цветы, Еве уже хотелось, чтобы ее носили на руках. Возможно, очень многим актрисам хочется этого, но не у всех получается подобное.

За спиной все громче раздавалось шипение завистников, а иногда откровенно оглушительные восклицания: «Бездарность. Подстилка». Все труднее было делать вид, что она ничего не слышала. И тогда Ева утихомиривала себя мыслями, что «подстилкой» тоже непросто быть, к этому тоже надо иметь талант. Она очень сомневалась, что каждая из тех, которая в спину ей произносила похожие слова, сама отказалась бы от такой роли. Но не каждой это предлагают и не всякой это удается.

Как бы ей хотелось, забить кляпами рты тем, кто шипел ей в спину, но таких было много и всем рты не заткнешь, потому она играла свою роль не только на сцене, но и за кулисами.

Она не хотела верить Дорчакову, что в столице не смогла бы пробиться. Это три-четыре года назад она была «славной золушкой», как он ее тогда называл, но теперь она сумела бы подобрать ключики к любому главному режиссеру и другим влиятельным личностям. Таким даром актриса тоже должна обладать. И такой талант, Ева верила в это, у нее был.

Бросить бы сейчас всю эту периферию и помчаться в столицу, выбрать театр, чтобы главным режиссером непременно был мужчина, и войти туда милой девушкой, а потом разворошить сложившийся порядок и развернуться во всю мощь своего истинного предназначения.

Погруженная в свои мысли, Ева вставила ключ в замок. У нее была новая квартира, которая появилась не так давно благодаря ее таланту быть изумительной любовницей, которую при расставании щедро одаривают и потом помнят о ней очень долго. Ева открыла дверь. Но не успела переступить через порог, как в спину сильно подтолкнули мужские руки, и она услыхала дыхание над самым ухом.

Нарлинская резко обернулась, перед нею был тот парень с улицы, который предлагал пройти в белую машину. Он дыхнул ей в лицо запахом табака:

– Тихо, кукла, к тебе разговор имеется!

Ева возмутилась, отступая в глубину квартиры, потянулась рукой к выключателю:

– Кто ты такой, черт побери?

Парень, опережая ее, щелкнул выключателем:

– Одна живешь? Никого больше нет? – спросил, оглядывая освещенную прихожую.

Девушка снова хотела громко возмутиться, но в это время увидала на пороге другого человека, и слова застряли у нее в горле. Она проглотила слюну вместе с невысказанными словами, и даже не заметила, как парень пробежал по комнатам, проверяя, нет ли еще кого-нибудь в квартире.


В дверях стоял Рисемский, отец Романа. Нарлинская часто моргала, смотрела на него с внутренним страхом, наконец, едва пошевелила губами:

– Ты? Что тебе надо?

Парень доложил Рисемскому, что в квартире пусто и выскользнул за порог.

Ева постепенно пришла в себя и вновь, уже другим тоном, который обрел более твердое звучание, повторила вопрос:

– Зачем ты здесь? У тебя другая машина? Ты всегда ездил на черной.

Его взгляд властно охватил всю ее фигуру, как будто опутал с ног до головы паутиной:

– Где Роман? – спросил, пропустив мимо ушей ее слова.

Ева отступила на шаг, стараясь разорвать эту паутину, но она удерживала ее, сдавливала со всех сторон своими нитями, парализовала:

– Почему ты меня об этом спрашиваешь? – тихо спросила девушка вдруг осипшим голосом.

Олег расставил ноги, не отрывая от нее глаз, второй раз хлестко стеганул тем же вопросом:

– Повторяю! Где Роман?

Нарлинская сжималась под его взглядом, словно еще больше запутывалась в паутине. Испуганно выставила вперед маленькую ладонь, как бы защищаясь, пролепетала:

– Я давно не видела его.

– Врешь! – решительно и холодно отрубил Рисемский. Шагнул вперед и захлопнул за собой дверь. – Что тебе от него надо?

Ее ладонь уперлась Олегу в грудь, хотя это была довольно слабая защита.

Он легко отвел ее руку от своей груди, сдавил так, что Ева вскрикнула от боли.

– Я тебя предупреждал, никогда не ври мне! – сказал он. – Это ты наняла Блямбу и Кума? Зачем ты это сделала?

– Кто это? – спросила она после того, как он отпустил ее руку. Ева старалась убедить Рисемского, что не понимает, о ком тот говорит.

Но его слова, как тяжелые чугунные болванки придавили ее:

– Я придушу тебя прямо здесь, если еще услышу твое вранье!

Девушка, пытаясь остановить дрожь в теле, попробовала перестать мямлить и начала защищаться более агрессивно, выкрикнув фистулой:

– Ты сошел с ума! Никого я не нанимала! И не знаю, где Роман! Он непредсказуем, от него можно ждать, чего угодно! Он такой же, как его отец! Он весь в тебя!

Олег тряханул ее за плечи так, что ее голова замоталась из стороны в сторону:

– Впредь не смей к нему приближаться! Иначе для тебя это плохо закончится! Я раздавлю тебя, как букашку!

Голос Нарлинской задрожал, и эту дрожь вызывал не страх, а упрямство, злость и непокорство. Она глянула прямо в яростные глаза Олегу:

– Я люблю его!

Тот в ответ взорвался, схватил ее за горло и сдавил, отчего она засипела, и глаза вылезли из орбит. Но он не слышал ее сипа, он сам дико хрипел:

– Ты поняла меня? – спрашивал он, исказив лицо. – Ты поняла, что я тебе сказал? Не смей, не смей! Я вырву твою глотку за Романа! Забудь о нем! – он отпустил ее горло, оттолкнул от себя, с удовлетворением наблюдая, как она ошалело хватала ртом воздух.

Его пальцы Еве показались железными обручами, которые в одно мгновение перехватили не только ее горло, но всю ее жизнь, перед глазами пролетело многое из того, что было у нее связано с этим человеком, и о чем знали только они двое.

Нарлинская разумела, как сильно он должен ее ненавидеть и он, уверена была, ненавидел ее по-настоящему. Это была ненависть, связанная с прошлой любовью. Ева когда-то была его любовницей, он любил ее страстно. Но она обманула его, бросила, ничего не объясняя, скрылась.

Это происходило в самом начале ее взлета. Ей было необходимо бросить его. Он тогда уже сильно мешал ей. Не хотел, чтобы она занималась актерским мастерством. Смеялся над этим. Однако после того как она покинула его, он не искал ее. Хотя Ева не сомневалась, что он затаил в себе зло.

Когда Ева стала звездой губернского масштаба, вдруг ниоткуда возник молодой человек, ее обожатель, Роман, который оказался сыном Рисемского. Она поздно узнала об этом.

И вот тогда, первый раз после их разрыва, Олег вновь возник перед нею, потребовал, чтобы она немедленно прекратила все контакты с Романом. Но это было уже не так просто сделать, хотя понимала, что должна выполнить требование Рисемского. А теперь отец Романа снова появился с прежним своим требованием.

Ева потерла пальцами горло и шею, несколько раз глубоко вздохнула, приходя в себя, сказала:

– Тебе нравится пугать меня, тебе всегда это нравилось. Пройди в комнату и растолкуй, в чем дело? Налетел, как бешеный! Ничего не объяснил!

Олег прошел через прихожую в комнату, молчком без всякого интереса провел по ней глазами, обронил раздраженно:

– Роман пропал.

Девушка прореагировала на это известие спокойно, как будто ничего особенного не услышала:

– Я не удивляюсь, – сказала тихо. – Ведь это не первый раз, – попыталась успокоить Олега, – он всегда куда-нибудь исчезает, а потом вдруг возвращается. В тебя пошел.

Рисемский отрицательно крутнул головой, тяжеловесно сказал:

– На этот раз все не так. Его похитили. Есть свидетели его похищения. На него напали, насильно посадили в машину и увезли.

Ева показала ему на диван, предлагая сесть, и спросила:

– Что тебе приготовить, кофе либо чай?

– Чай, – отозвался он, направляясь к дивану.

– Хорошо, чай, – она вышла на кухню, наполнила электрочайник водой, включила, и через некоторое время из кухни раздался ее голос. – Он давно не появлялся у меня. Я звонила, но он не отвечал и сам не звонил мне. Тебе крепкий чай сделать? – спросила и прислушалась.

Из комнаты послышалось шуршание кожи дивана, а потом раздался недовольное ворчание Олега:

– Ты должна помнить, что я любил пить только очень крепкий чай, очень крепкий. И незачем об этом спрашивать лишний раз. У меня вкусы не меняются. Это ты, как кукушка прыгаешь из гнезда в гнездо.

Нарлинская вынесла чай. Рисемский сидел на диване и смотрел на нее все тем же недружелюбным отталкивающим взглядом. У нее снова побежал холодок между лопатками:

– Даже не знаю, что тебе сказать. Ума не приложить, кто бы мог такое сотворить, – сказала она. – Я никогда не слышала от Романа, что у него есть враги. Он ничего не говорил. Да ты же его знаешь, он никогда ничего не рассказывает. – Она попыталась сделать шаг к сближению. – В этом он похож на тебя.

Но Рисемский не принял ее попытку к примирению. Сердитый голос не стал мягче. Она поставила чай на стол и вышла в кухню за своей чашкой, а оттуда снова подала голос:

– Я несколько раз пыталась порвать с Романом, – оправдывалась Ева, – но Роман не давал мне прохода, ходил на все спектакли, забрасывал цветами.

– Тебе всегда это нравилось.

Ева вышла из кухни с чашкой чая, вздохнула, мол, какому артисту это не понравится? Олег пересел с дивана на стул к столу, придвинул к себе чай, и пренебрежительно хмыкнул, дескать, знаю я, какая ты артистка, хорошо представляю. Она опустилась на стул по другую сторону стола, поставила бокал перед собой и раздосадовано сказала:

– А ты так и не побывал на моих спектаклях. Увидал бы, какими аплодисментами меня встречают и провожают.

По лицу Олега пробежало отторжение:

– Знаю я, что это за аплодисменты и что это за цветы! – покривился с отвращением. – Кто теперь у тебя спонсор? Что-то он жмотничает последнее время! Мало рекламы на щитах висит, столбы не все обклеены, по телевизору стали редко твою физиономию показывать. Смотришь, так скоро о тебе и забудут. Только Роман, дурачок, не понимает этого.

Рисемский не намерен был идти с нею на примирение. А она никак не могла пробить защитную стену, которую он поставил между ними. Упрекнула его, стараясь, как можно сильнее уязвить:

– Ты слишком приземлен! Нет в тебе полета. Скучно с тобой.

Он брезгливо выпятил губы, как будто учуял неприятный запах:

– А тебя ветром высоко задуло. Смотри, ветер может скоро кончиться или подуть в другую сторону. Не упусти момент, не рухни вниз, падать будет больно, не сверни шею, можешь так удариться, что уже не поднимешься! Кто тебя тогда подберет? – он взял чашку с чаем и сделал первый глоток. – Или ты думаешь, что это может случиться с кем угодно только не с тобой? Заблуждаешься. Все так думали, когда были на пике славы, а кончали зачастую, как никому не нужные бомжи. Мельпомена непостоянна. Муза не только приходит, но и уходит. Не забывай об этом. Не думай, что ты избранница богов на все времена. Боги изменчивы. Все гораздо прозаичнее. Опустись на землю.

Нарлинская также отпила из своей чашки чай и недоверчиво улыбнулась:

– Не переживай за меня, не сомневайся, я сумею спланировать.

Олег в этом не сомневался, поэтому недобро предупредил, отодвинув чай на середину стола:

– Только планируй не к Роману, а ближе к кладбищу, чтоб недалеко нести было. Ева попыталась вернуть его к воспоминаниям, надеясь, что это хоть как-то смягчит его настроение. Напомнила, что он не всегда был с нею резок. То, что произошло между ними, уже произошло, зачем теперь ворошить прошлое, его надо забыть.

Он отверг ее попытку, не хотел воспоминаний, он чутьем чуял, каким запашком от нее тянуло. Девушка поднялась, преодолевая внутренний страх, пересиливая собственное нежелание, подошла к Олегу, как будто хотела, чтобы он уловил ее прежний запах, вспомнил, как ему нравился он раньше, захотел вновь окунуться в него.

Рисемский испытал внутреннее волнение, и отодвинул ее, словно вдохнул в себя давно забытое и захлебнулся этим. Но Ева упрямо потянулась к нему и стала стаскивать с плеч пиджак, приговаривая:

– Ты неисправим. Но я чувствую, что ты до сих пор продолжаешь любить меня. И мне это приятно. – Заглядывая ему в глаза, наклонилась, попыталась прижаться и шепотом проворковала. – Забудь о Романе. Он уже взрослый мальчик, пора перестать опекать и контролировать его, – потянулась губами к его губам, слегка коснулась их.

Олег ощутил их мягкость и уловил тепло, которое исходило от ее тела, и запах, который он и, правда, когда-то так сильно любил, ударил в нос.

Однако все это было из прошлого, все из прошлого. А прошлое безвозвратно. Не стоит открывать заплесневелый сундук и ворошить полусгнившее тряпье. Не стоит. Уже никогда не будет так, как было тогда. Никогда.

Прошлое может больно бить и может ласкать мозг. Каждому достается то, что он заслуживает. Вот только часто понимание приходит слишком поздно и раскаяние уже никак не помогает. Всяк уверен, что сегодня и сейчас важнее, чем вчера. Увы, мудрость или есть, или ее нет.

Ева все сильнее прижималась к Олегу и шепотом вползала в душу. Ей казалось, что вот еще немного, и она уже достигнет своей цели, и ей уже мерещилось, что стена между ними рушится, не остается камня на камне, все превращается в песок, потому что красивой женщине никакой мужчина неспособен отказать. Она была уверена в этом, уверена в себе, ибо научилась завоевывать место под солнцем.

Тем не менее, он резко оттолкнул ее, и даже не оттолкнул, а решительно отбросил, как собачонку, как кошку, вскочил, крикнув:

– Фу! Брысь!

Ее лицо вспыхнуло обидой и недовольством. Как он смеет так оскорбительно прогонять ее, когда она уже возбудилась и сама предлагает себя? Это мгновенно привело ее в ярость, с ее языка посыпались язвительные восклицания:

– Ты уже ни на что не способный импотент! Постарел и завял! – в глазах полыхнула злая ирония.

– Я сказал, брысь! – повторил Олег. – Если я узнаю, что ты приложила руку к похищению Романа, лучше тебе было бы не рождаться на этот свет! Я вытяну из тебя все жилы, прежде чем выпотрошу кишки! Твоя красивая мордашка не поможет тебе.

Ева пожала плечами и ничего не ответила, как бы показала, что все это пустое, не относится к ней.

Рисемский завершил разговор:

– Надеюсь, больше я тебя не увижу, но если мне еще придется к тебе вернуться, то не жди ничего хорошего для себя! – он вышел из комнаты, миновал прихожую и громко хлопнул входной дверью.

Ева облегченно вздохнула, сбрасывая с себя напряжение, расслабилась. Почувствовала, как по ее кровеносным сосудам с новой силой стала пульсировать кровь, оживляя все тело.


Нарлинская выключила в комнате люстру и подошла к окну, увидела в блеклом свете фонарей, как из подъезда вышел Рисемский с охранником и подошел к своей машине. Остановился около авто, обернулся на ее окно, и Ева отступила вглубь комнаты, как будто он мог увидеть ее.

Она не слышала, как он сквозь зубы сказал своему охраннику, что не верит ни одному ее слову. Поручил выяснить, с кем она теперь кружится? Он чувствовал, что Романа надо искать где-то рядом с нею.

– А может ее сразу придушить, как дворовую сучку? – спросил охранник, выслушав поручение. – У меня не заржавеет! Управлюсь в два счета!

Олег помолчал, глядя на окно, отвернулся и задумчиво произнес:

– Возможно, потребуется и это, но не сейчас. Сначала надо найти Романа.

Они сели в машину. Рисемский знал наверняка, что Ева следила за ним из окна. Опустил стекло и погрозил пальцем. Нарлинская у окна вздрогнула, ее обдало жаром, и она сжала кулаки.

Плюхнулась на диван, минуту посидела, приходя в себя, затем снова бросилась к окну, но машины Олега уже не было. И только тут девушка вздохнула полной грудью, будто ей открыли кислород, и она хватала его, и все никак не могла надышаться. Однако душа все равно не успокаивалась, куда-то рвалась, и чего-то требовала.

Ева кинулась в спальню, раскидала постель и, не раздеваясь, забралась в нее. Но сердце билось учащенно, и лежать не хотелось. Она вскочила и заходила по спальне. Душу что-то томило и мучило.

И вдруг Ева поняла, что ее возбуждение вызвано боязнью, что ей после посещения Олега сделалось страшно. Ужасно быть одной в квартире. Она металась по сторонам, пока, наконец, дрожащими руками не схватила телефон и не набрала номер:

– Ты дома? К тебе можно приехать? – спросила встревоженно и, получив утвердительный ответ, схватила сумочку и выскочила за дверь.

С опаской выглянула из подъезда, словно проверяла, не поджидает ли ее там Рисемский, продолжая грозить своим пальцем. Никого не увидела, быстро выскочила и прыгнула в свою машину.


Уже была ночь.

Ева завела мотор, включила фары и сорвала машину с места быстро, как будто за нею гнались.

Подъехав к нужному дому, несколько успокоилась, припарковалась и пошла к подъезду без особой торопливости. В лифт садиться не стала. Было страшно очутиться в замкнутом пространстве. Взбежала на этаж по лестнице. Запыхалась. Сердце билось сильно. Отдышалась. Нажала кнопку звонка, и давила на нее до тех пор, пока дверь не открылась. В дверях возникла высокая фигура Думилёвой в дорогом домашнем халате. Полы распахнуты, открывая голое тело.

– Ты что, с головой не дружишь? – спросила она. – Я не глухая. Входи!

Ева оторвала побелевший палец от кнопки, посмотрела на него, потом виновато глянула на Евгению, не смысля, как у нее это получилось. Думилёва запахнула халат, загнала улыбку в уголки губ, коротко и сухо бросила:

– Чего тебе не спится? Спектакль давно закончился. Уже спать должна, как убитая. Вижу, какая-то возбужденная ты! Говори, что случилось!

Нарлинская торопливо вошла, забыв закрыть за собой дверь:

– От тебя ничего не утаишь, – сказала.

– Только двери надо закрывать после себя!

Ева обернулась и захлопнула дверь.

Прихожая была огромная. Вся в зеркалах. Две дорогие люстры над головой отражались в них, заливая светом все уголки. Ева увидала в каждом зеркале свое лицо и показалась себе многоликой и неуловимой. Попробуй, поймай отражения в зеркалах. Но такой же многоликой была и Евгения. И она не казалась Еве неуловимой. Напротив, ее отражения будто нависали над девушкой, пугая мужскими чертами лица, а прыгающие по нему улыбки отражались зловеще, повергая в трепет.

– Таить от меня ничего не советую! – сказала Думилёва жестким тоном, в котором не было угрозы, но не было и обнадеживающих ноток. – Даже не думай об этом, – предупредила. – Я все равно все узнаю и по голове за это не поглажу.

Ева капризно сморщила лицо, при этом ее нос, губы и даже маленькие уши, едва прикрытые волосами, пошевелились. Она ничего не сказала вслух, но как будто выражением лица уверила Евгению, что ей абсолютно нечего таить от нее.

Думилёва крепко по-мужски обняла Нарлинскую, поцеловала в щеку, подтолкнула в спину, чтобы та не стояла истуканом на месте:

– Где болталась? – спросила. – Спектакль закончился четыре часа назад. Поздно вспомнила обо мне!

– Заезжала домой, – пролепетала Ева, оправдываясь.

– С кем? Чего молчишь? С кем кувыркалась после спектакля? – оглушила Евгения так, что в ушах девушки зазвенело.

– Ни с кем. Ей-богу ни с кем не кувыркалась! – сказала дрожащим голосом.

В глазах у Думилёвой стояло недоверие и недовольство, взгляд съедал Еву, вытягивал из нее жилы. Ее испугало лицо Евгении, в девушке вспыхнул страх, который был гораздо сильнее, чем недавний страх перед Олегом. Она поспешила заверить, что говорит правду. Голос уже не только дрожал, но захлебывался, терялся, переходил на писк и шепот. Улыбка была виноватой. Ева заглядывала в глаза Евгении, и говорила, говорила, говорила, пытаясь вызвать расположение той.

Думилёва показала на дверь кухни, взглядом спрашивая, будет ли Ева ужинать, хотя это был бы уже не ужин, сказать вернее, это был бы ночевник, хотя такого слова не существует в русском языке.

Нарлинская отрицательно закрутила головой, боже мой, какая еда, она ничего не хотела, у нее сейчас совершенно не было настроения на еду, на посиделки за столом, глубоко на душе у Евы скребли кошки.

Евгения скомандовала и отступила, освобождая проход к двери ванной комнаты:

– Тогда лезь под душ!

Девушка сначала прошмыгнула в спальню, раздеваясь на ходу, побросала одежду на пол, и только потом побежала под душ. Думилёва окинула ее суровым взглядом, ничего не сказала, стала после нее неторопливо подбирать вещи с пола и укладывать на стул.

Спальная комната была большой, с огромным ковром на полу, с минимумом мебели. Только функционально необходимым. Вся мебель была резная, под старину. Кровать широченная с изящными спинками. Платяной шкаф, комод, косметический столик с зеркалами – все безумно дорогое, тонкой работы, штучные экземпляры. На стенах – картины маслом в красивых дорогих рамах, известных московских и местных художников.

Нарлинская в ванной комнате нырнула под струи воды и только тут стала ощущать, как ее душа постепенно утихомирилась, страхи куда-то подевались, отступили, будто их и вовсе не было никогда.

Ева смотрела на свое тело и думала, что оно еще молодо и у нее еще есть время, чтобы пользоваться им полной мерой, а поэтому нельзя терять ни единого момента, пока оно не стало стареть.

Тело – это ее инструмент в этой жизни, как, впрочем, инструмент всякого артиста, разница разве лишь в том, кто как пользуется этим инструментом, как употребляет его. Всякий актер должен содержать свое тело с особой тщательностью, ибо оно кормит его, впрочем, не во всяком теле душа способна проявить себя.

Девушка любовалась своим телом, она открыла двери душевой кабины и смотрела в большое зеркало, висевшее на стене напротив. Все в ее теле было прекрасно и соразмерно. Идеальность пропорций поражала даже ее саму.

Сейчас Ева не хотела думать, что с нею может стать тогда, когда ее тело начнет стареть, и им перестанут любоваться другие глаза. Такие думы не придавали ей бодрости. Она хорошо понимала, что многие аплодисменты в зрительном зале получала не она, а ее молодое тело. Но будет ли получать аплодисменты именно она, когда ее тело состарится? Об этом тоже не хотелось думать.

Хотя вот именно тогда, наверно, это и будет называться ее талантом.

Но что такое талант? Мимолетные удачи. Делать так, чтобы другим нравилось. Ты всегда должна нравиться. Ты всем должна нравиться. Однако это не может быть бесконечно. Жизнь коротка. Даже очень коротка. И к ее концу надо суметь получать зрительские аплодисменты ей самой, а не ее телу, которое уже не будет таким, как сейчас. Увы! Не будет! Как страшно об этом думать. Это наводило на нее грусть.

Боже мой, но зачем сейчас об этом думать? Сейчас от жизни нужно брать все. Грустить сейчас повода не было.

Нарлинская помылась и вошла в спальню. Чистая, пышущая здоровьем, сверкающая красотой.

Евгения уже лежала в постели, укрывшись легким одеялом.

Ева потянулась к выключателю, но Евгения остановила ее, она не любила заниматься любовью без света. Заниматься любовью в темноте, считала она, это все равно, что мышью скрестись в темном чулане. В темноте можно только спать, сопеть, храпеть. А любовь это любование тем, кого любишь. И это возможно только при полном свете, чтобы душа пела.

Девушка убрала руку от выключателя, пальцами прошлась по бедрам, разворачиваясь телом и вправо и влево, показывая его красоту Евгении.

Спать ей совсем не хотелось, она была возбуждена. Она хотела нравиться, она хотела всегда нравиться. Улыбаясь, сделала шаг к кровати.

Евгения отбросила край одеяла. Она была полностью раздета, приготовилась встретить Еву. Похлопала ладонью по простыне, показывая Нарлинской место, на которое та должна лечь.

Ева продолжала поглаживать пальцами свои красивые бедра, ощущая приятное тепло, разливающееся между ними. Приблизилась к кровати, ловя жадный взгляд Евгении на изящных формах своего прекрасного тела, проворковала, что ей будет жарко под одеялом, и юркнула под бок Думилёвой. Легла на спину на то самое место, куда показывала Евгения.

Та привстала на локте, полностью откинула от себя одеяло, открывая все тело, и провела рукой по животу Евы. Нарлинская слегка потянулась, расслабляясь и чувствуя ласкающее прикосновение:

– Тебе нравится мое тело? – томно спросила, смотря в потолок невидящими глазами.

– Оно безупречно, – сухо и коротко отозвалась Думилёва, и это походило на скупую мужскую оценку.

– А мне нравится твое! – все так же томно протянула девушка. – В нем есть сила, которой нет у меня, я так люблю эту силу! – Ева дотронулась до груди Евгении. – Мне с тобой очень хорошо.

– Твоя сила в красоте, – отозвалась Думилёва и неторопливо заскользила рукой к бедрам Евы.

– А мой ум? – спросила девушка. – Ты никогда не говоришь о моем уме. Ты считаешь его недостаточным? Скажи, он тебе нравится? – Нарлинская повернула к Евгении лицо с вопросительным выражением на нем.

Думилёва усмехнулась и грубовато заметила:

– Ума у тебя достаточно, чтобы не быть дурой.

Ева сомкнула веки, ей была понятна такая оценка Евгении, но она не хотела соглашаться с ее унизительным мнением, однако противиться Думилёвой не решалась, и, более того, просто боялась возражать. Торопливо тут же сменила тему разговора, подставляя Евгении свои губы для поцелуя.

– А вот губки эти целовать приятно. И ум тут не при чем! – сказала Думилёва, сначала коснувшись их пальцами, а потом наклонилась над девушкой и крепко продолжительно поцеловала.

Ева цепко обхватила Евгению руками.

Потом, когда прекратились любовные игры, они обе тихо лежали. Нарлинская снова смотрела в потолок:

– Я не верю тому, что говорят наши друзья.

– И что они говорят? – не открывая глаз и не отрывая головы от подушки, почти не раскрывая рта, едва шевельнула губами Думилёва, при этом оставаясь совершенно неподвижной: руки, не двигаясь, лежали вдоль тела, ноги так же вытянуты на матраце. Только грудь при вдохе поднималась, а при выдохе опускалась.

Ева взволнованно произнесла то, что ее особенно беспокоило после разговора с Дорчаковым:

– Они обратили внимание, что в ресторане ты какой-то особенный интерес проявляла к Ольге Корозовой, уделяла ей слишком много внимания.

Думилёва, оставаясь лежать все в том же положении, минуту помолчала, прежде чем ответить:

– Они дураки! – сказала категорично и жестко.

– Я тоже не поверила! – поспешно подхватила Ева и повернула оживившееся и обрадованное лицо к Евгении.

Но Думилёва открыла глаза, посмотрела перед собой, и неожиданно для Евы холодно произнесла:

– И ты дура!

Ева приподняла голову, глянула обиженно, растерялась, часто заморгала оторопелыми глазами:

– Почему я – дура? – сконфуженно завозилась, не находя никаких других слов для ответа.

– Потому что не поверила! А ведь Ольга очень красивая, ею вполне можно залюбоваться! – сказала Евгения и медленно стала прерывать свою неподвижность, постепенно ощущать части тела. Когда все оно ожило, глянула на Еву рассеянным взглядом, словно не замечая ее рядом с собой.

– И ты любовалась? – испуганно пролепетала Нарлинская, она вся сразу насторожилась и поникла, руки лихорадочно забегали по кровати, в этот миг она напрочь забыла о собственной красоте.

– А как же? – громче и более оживленно утвердительным тоном произнесла Думилёва.

У Евы от этих слов вмиг перехватило дыхание, будто ощутила петлю на собственной шее. Глотками взяла в себя воздух, как густую медовую массу, и затем едва слышно выдохнула:

– Больше, чем мной?

– Ты дура и вопрос твой дурацкий! – мгновенно отбросила Евгения ее вопрос, как несусветную глупость, от которой могло стошнить.

– Ты хочешь бросить меня? – потерянно прошептала Нарлинская, всем телом поворачиваясь к Думилёвой, сжалась в комочек, почувствовав в эти мгновения себя полной сиротой.

Евгения отвернула лицо от Евы, боже, какой иногда бывает наивной человеческая глупость, и поморщилась от этого. Ева явно проявляла отсутствие достаточного ума, и это не нравилось Думилёвой.

Нарлинская подтянула к себе ноги, совсем не чувствуя их, щеки и уши у нее покраснели:

– Ты пугаешь меня! – умоляюще глянула на Евгению. – Не бросай меня! – немного подумала и закончила. – Я умру без тебя.

– Конечно. Я это знаю, – спокойно согласилась Думилёва, как будто это было естественно, как все, что окружало их, и не было ничего особенного, в конце концов, все на свете когда-то заканчивается.

Ева перепугалась еще больше, показалось, что Евгения не поняла, о чем она только что сказала:

– Я по-настоящему умру, – уточнила девушка.

Думилёва насмешливо покрутила головой:

– По-настоящему ты не умрешь! – проговорила. – На панель пойдешь, там тоже платят неплохие бабки. Ты же любишь хорошие бабки. За твое тело можно валюту пощипывать.

– Что ты говоришь? Это безумие! Этого не может быть! Я не верю тебе! – Ева рывком села и в ужасе расширила глаза.

Евгения сделала долгую паузу, прежде чем произнести:

– Ты сама начала, потому что ты – дура! – повернулась набок. – Зачем же мне бросать тебя, когда я в тебя столько вложила? – помолчала, опять легла на спину, потянулась. – Ты – это мои нереализованные мечты! Я всегда хотела блистать на сцене, иметь кучу поклонников и поклонниц, купаться в цветах, когда была молодой и была на сцене. Но я жила в другое время и у меня не было покровителя. А потом мне надо было родиться мужчиной, а не женщиной, поскольку с моими повадками и внешностью трудно иметь все это. Поэтому я отыскала тебя и сделала то, что сделала. Я вылепила тебя. Я отдала тебя в руки Антошке и потребовала реванша!

Дрожь в теле Евы прекратилась, страх стал отступать и медленно исчез совсем. Наконец, она почувствовала приятную легкость в душе и выдохнула, дождавшись, когда Думилёва умолкла:

– Но почему ты так рано ушла со сцены?

У Евгении не было желания распространяться на эту тему, она вообще никогда не любила никому рассказывать о себе, а тем более о своем наболевшем. Но какая-то внутренняя потребность заставляла ее высказаться, и она произнесла, говоря все это больше для себя, нежели для Евы:

– Я быстро поняла, что мне всю жизнь придется тащиться в обозе. А зачем тащиться в обозе, когда знаешь, что ты способна на большее? Теперь я имею деньги, и сама диктую тем, от кого зависела раньше!

– Но ты могла бы еще вернуться на сцену, и сделать себе имя! – Ева вставила это в тот момент, когда Думилёва сделала глубокий грустный вздох.

– Ты наивная дурочка, – услышала в ответ. – Всему свое время, всему свой час и даже минута. Мое время ушло, а смешной я не хочу быть! – кашлянула, не довольствуя собой, чертова сентиментальность, она ей совсем не к лицу, ей нельзя быть сентиментальной, она должна быть жесткой и уверенной в себе. Нахмурилась, взяла себя в руки. – Я без того достаточно известна сейчас! Правда, благодаря моему бывшему мужу. Но все мы в этой жизни становимся известными благодаря кому-то и чему-то. И если кто-то думает иначе, тот дурак! Никто в этой жизни не пробивает себе дорогу сам! Не верь тому, кто говорит, что талант сам пробьется! Для этого столько понадобится каши съесть, что никакого брюха не хватит, чтобы всю ее вместить. Всегда есть кто-то, который заметит, потянет за уши, подставит плечо, и, может, даже станет трамплином. Беда только в одном, в нашей человеческой подленькой сути. Если ты когда-нибудь услышишь, как кто-нибудь из наших сегодняшних блистающих известностей говорит во всеуслышание, что он всего добился сам, так и знай, что это подлец, и он нагло врет, потому что дурак. Значит, он втоптал в грязь всех тех, кто помогал ему. Всего сам на своем острове достиг только Робинзон Крузо, да и то потом у него появился помощник Пятница. Люди не помнят добра, и ты такая же дура, как все!