# Три тысячелетия секретных служб мира. Заказчики и исполнители тайных миссий и операций

Ричард Уилмер Роуэн

Американский исследователь Ричард Уилмер Роуэн посвятил свой труд истории деятельности спецслужб, охватывая три тысячелетия работы секретных агентов разных стран. Автор исследует практику и эволюцию слежки от королевских опочивален до двурушнического объединения, от автократичных заговоров и интриг до государственных форм «черной лестницы». Будучи не только оружием тирании и защиты правительств и армий, но и подпольным методом международной борьбы, секретные службы использовали полицейскую слежку и тайных эмиссаров и в Византийской империи, и в средневековой Азии… и при Наполеоне, и вплоть до Антанты и современности, возведя политическое соглядатайство из ремесла в искусство.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

> Посвящается Рут Джеррард

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2021

## Глава 1. Тридцать три века секретных служб

На протяжении тридцати трех веков шпионы и соглядатаи оказывали большее влияние на историю, чем на историков. Существуют различные моральные, этические и умозрительные объяснения данного искусства; но, возможно, наиболее правдоподобные следует искать в личности шпионов, характере их работы и зачастую неприглядных мотивах тех, кто являлся главным заказчиком интриг и шпионажа политических секретных агентов. Одним словом, шпионы – это настоящее противоядие против трактовки истории великими людьми, которое из всех лекарств является самым романтичным и привлекательным. И сами великие люди, сочиняя мемуары или отмечая степень своего высокого положения, имели склонность прикрывать своих шпионов и тайных эмиссаров – даже тех, кто благополучно отошел в мир иной, – сохраняя их анонимность и противясь искушению разделить с ними их заслуги, которые в противном случае должны были бы обременять лишь одного рассказчика. Озабоченность безопасностью шпиона, похоже, никогда не бывает столь острой, как тогда, когда приходит время избавить его от опрометчивого, корыстного желания получить свою долю общественного признания.

Вольтер заметил, что звук истории – это стук деревянных сабо, поднимающихся вверх по лестнице, и шуршание атласных туфель, сходящих вниз. За этим эволюционным «саботажем» цивилизованного общества мы можем уловить другой звук, возможно, еле слышное поскрипывание, незаметные шаги интриганов, поднимающихся и спускающихся по черной лестнице истории, век за веком влияющих на будущее великих и малых наций, на жизнь и счастье множества людей. Вибрацию их шагов не может зафиксировать даже самый чувствительный сейсмограф, однако воздействие их деятельности способно аккумулировать силу урагана. Если внимательно присмотреться, то мы можем увидеть заговорщиков и шпионов за их работой, но мы должны наблюдать за ними с крайне осторожной, отстраненной бдительностью. Их триумфы неожиданны, промахи неисчислимы; и то и другое вызывает у очевидца сильнейшую негативную реакцию.

В данном исследовании короли и королевы, императоры и императрицы должны быть изучены лишь в связи с теми шпионами, которых они содержали. Искусных нанимателей шпионов имеется великое множество. Мы не сможем перечесть их всех, но давайте рассмотрим хотя бы некоторых – начиная с плодотворного сотрудничества между Моисеем и Иеговой в шпионских делах до современных диктаторов.

С самых ранних дней истории тирании приходили к власти при помощи яркой демонстрации силы, но тираны должны были поддерживать свою власть, прибегая к особой форме уловок, которые называются секретной службой. Сейчас любая деятельность шпиона – любителя, наемника или профессионала, – в мирное или военное время является разновидностью секретной службы; и каждая миссия или тайная операция, осуществляемая агентом правительства, может относиться к секретной службе. На страницах этой книги нам придется коснуться всех ее форм; тем не менее шпионская организация, продуманная работа секретных агентов и их систематическое военное или политическое использование представляют собой тип секретной службы, история которой долго ждала, чтобы быть изложенной в единой манере. Руководство и управление такими организациями являются неотъемлемой частью государственного управления и сами по себе представляют форму секретной службы, движущуюся через постепенное развитие к их современному состоянию специализации и сложности. Секретная служба – это не только оружие тирании или защита правительств и армий; она сама по себе становится подпольным методом международной борьбы. Многие из известных столкновений конкурирующих секретных служб можно сравнить с войной, но разница между конфликтом секретных агентов и реальным военным конфликтом – это разница между операционной и скотобойней. И в секретной службе, даже если пациент умирает, операция также считается успешной.

Имея в своем распоряжении досье секретных служб за тридцать три столетия, странно видеть столь ничтожные признаки эволюции. Изменения во времени и опыте, если таковые и имели место, ведут в основном к ухудшению. Правительства низлагаются, великие империи приходят в упадок, сами народы угасают и исчезают; но вырождение правительства, как явно показывают более искусные формы репрессий и секретной службы, продолжается. Шпионы, витавшие облаком вокруг Иисуса из Назарета, были столь же отталкивающими по характеру и неуклюжими по технике, как агенты политической полиции в полудюжине современных европейских государств, но по сравнению с современными осведомителями и агентами-провокаторами они кажутся гораздо менее агрессивными.

Деятельность шпионов или тайной полиции является неизменным ограничением прав личности и достойного ведения государственных дел. Несмотря на глубоко укоренившиеся и неотъемлемые черты секретной службы, ни один заслуживающий уважения мир не потерпел бы ее. Это ироничная эпоха спекуляции о политической утопии или золотом веке; но, когда это время наступит, мы сразу же узнаем жемчужные врата рая – не потому, что они жемчужные, а скорее потому, что в них нет замочных скважин или прочих удобств для шпионов и тайной полиции.

При деспотизме всегда будет больше агентов интриг и шпионажа, чем при демократии. Однако, когда демократия вынуждена защищаться, где теперь та власть, которая может обойтись без секретной службы? Как если бы упорствуя в противостоянии блестящему прогрессу науки и искусства, правительства – и особенно автократические правительства, – видимо, горят желанием ускорить свой собственный нисходящий виток совершенного предательства. Неужели человек, стремящийся к потенциальным благам всего этого прогресса, склонен становиться политическим монстром? Похоже на то; и зловещая деятельность военной или политической секретной службы и полицейского шпионажа предлагает благоприятное убежище всем варварам, затерявшимся в цивилизации. «Шпион или современная сантехника в каждый дом» – это выбор, который нужно смело сделать; и «шпион в каждый дом» – это нынешняя программа, организованная для потворства бандитам – наследникам неандертальцев, которые также являлись расой, перед которой стоял выбор – выжить или погибнуть как чисто нордическая раса.

Когда-то давно управление австрийской политической полиции принялось особенно тщательно следить за некоторыми своими подопечными, жителями самодержавного государства, которые подозревались в филантропии. Согласно прямолинейному мышлению имперской тайной полиции, сочувствие, смешанное с открытой щедростью, только «потрясло бы до основания христианскую религию». В наш просвещенный век это звучит весьма комично. Век, в котором, возможно, 50 тысяч человек регулярно заняты шпионажем за теми, кого подозревают в либеральном мышлении!

### Установление фактов и грязная игра

Тесно связано с наукой о грязной игре, которую мы называем секретной службой, накопление фактов, близких к фактам сведений, подозрений и подправленной лжи, которую правительства, армейские и военно-морские департаменты предлагают в качестве разведывательной службы, – одно из тех современных нововведений, которые неожиданным образом можно найти в Библии и у Шекспира. В «Макбете» Малькольм приказал своим солдатам:

Пусть каждый воин срежет ветвь себе
И с ней шагает; так мы затеним
Размеры войска и введем в ошибку
Разведчиков[1].

Эта «ошибка» в донесениях противника – именно то, что разведке полагается разоблачить. В ночь перед битвой при Гавгамелах среди персидского верховного командования царило мнение, что Александр Македонский превозможет свой недостаток войск перед значительно превосходящими силами, начав ночную атаку. Та же самая идея была внушена молодому царю-завоевателю, но он отверг ее благодаря весьма современному и греческому пониманию того, что неоднократно изобреталось на протяжении тридцати трех столетий – пропаганде. Александр сказал своему советнику-ветерану Пармениону, что не желает «красть победу», ценность которой, как отмечает Флавий Арриан, была бы приуменьшена, если бы была завоевана при обстоятельствах, позволяющих Дарию оправдать свое поражение и возобновить борьбу. После этого войско Александра улеглось и хорошо выспалось, а персы, предаваясь самым тревожным предчувствиям, продолжали бодрствовать. «Дарий вечером выстроил свои войска в боевом порядке и продержал их в готовности всю ночь» – самая худшая физическая подготовка для солдат, которым суждено было пережить исторический поворот и истощить свои силы сражением или бегством в течение всего следующего дня. Дарий, само имя которого наводит на мысль о завоеваниях и персидской военной мощи, не имел надлежащей системы разведки и обладал столь неэффективной системой шпионажа, что фактически упустил свой шанс победить Александра еще до того, как против него двинулась хотя бы одна фаланга.

Потенциальная ценность шпиона или секретного агента для разведки лучше всего иллюстрируется упущенными возможностями прославленных командующих. Если мы опишем почти полный оборот вокруг нашей замкнутой кривой столетий, мы снова придем в ту же самую часть света и окажемся перед первым морским нападением союзников на плохо тогда укрепленные Дарданеллы. Это нападение произошло за несколько месяцев до трагического события на Галлипольском полуострове и могло легко предотвратить его. Мощный англо-французский средиземноморский флот под командованием британского адмирала де Робека атаковал укрепления Дарданелл, добившись стремительных и блестящих результатов, которые, к сожалению, оказались недооцененными. Несмотря на установку нескольких лучших орудий Круппа, обслуживаемых немецкими артиллеристами, турецкая оборонительная позиция пролива вскоре была стерта в пыль. Благодаря американскому послу, Генри Моргентау, союзники узнали – но слишком поздно, – что турецкое правительство, включая турецко-германское Верховное командование, настолько уверилось в том, что флот де Робека захватит Константинополь, что в панике двинулось в Малую Азию, а официальные архивы погрузили на поезд, который вскоре должен был отправиться в Анатолию, когда почти победоносный атакующий флот ушел и не вернулся.

Еще один день такого эффективного артобстрела, и драгоценный пролив был бы открыт; это означало бы открытие Черного моря и незамерзающего пути в Россию, позволяющего получать крайне необходимое снаряжение, боеприпасы и госпитали, а также желанные излишки зерна из житницы Европы. Это означало бы также спасение от бессмысленной бойни в Галлиполийском сражении, тысяч других жертв в Месопотамии и Палестине и, вероятно, более миллиона жизней на Русском, Сербском и Румынском фронтах, где недостаток вооружения превратил множество атак в массовые убийства. Разумеется, всего этого союзники могли бы добиться; но они не воспользовались такой возможностью, когда флот по ошибке отступил и не возобновил бомбардировку, пока армии не пришлось высаживаться под вражеским огнем, притом что турецкая оборона к тому времени была чрезвычайно усилена.

Недостаток разведданных, раскрывающих, насколько близки они были от успеха, отсутствие шпиона, способного выйти на связь из Константинополя – кроме лично наблюдавшего за всем посла Моргентау, – лишили союзников всех тех преимуществ, которыми они могли бы воспользоваться. Следует отметить, что это было главным образом поражением британской секретной службы, чьи неизменные успехи со времен правления Генриха VII предоставляют этому повествованию правдивую основу исторического континуума. Это правда, что Рим являлся Вечным городом – и особенно в отношении шпионажа, убийств и интриг. Но сегодня тайные агенты церкви или фашистские шпионы имеют с политической полицией цезарей всего лишь профессиональное родство. Франция, как и Великобритания, с XV века фактически непрерывно занималась правительственным шпионажем, однако, начиная с 1789 года, бурная французская история лишила ее секретную службу серьезного внешнего влияния. Только во время Наполеоновских войн, а также в течение и непосредственно после Первой мировой войны французская секретная служба достигла уровня международной назойливости, сравнимой с британской.

Звездный час шпионской организации Великобритании наступил тогда, когда она достигла чрезвычайной эффективности при Джоне Турлоу в годы Гражданской войны в Англии и протектората Кромвеля, а затем противостояла трем другим великим революциям Нового времени. Как мы увидим, британские агенты шли на все, дабы противостоять американской, французской и, до самого последнего времени, русской революциям. С любопытным результатом в виде двух поражений и одного Бонапарта! Из этих трех событий, британская сосредоточенность на колеблющемся состоянии русской власти хоть и была, в основном, не заботой о своих собственных интересах, все же фактически ближе всего подошла к своей реакционной реализации. В течение нескольких критических месяцев, пока Брюс Локкарт очаровывал дам, а Сидней Рейли подкупал латышей, было неясно, на кого падет историческая ответственность за хаос, обрушившийся на Россию, – на политическую философию Николая Ленина (псевдоним В.И. Ленина) или на всестороннее вмешательство консервативного правительства его величества.

### Напряженное перемирие

Война, призванная положить конец войне и сделать мир более безопасным для демократии, завершилась установлением мира, который исключил международное спокойствие и вызвал настоящий шквал революций, восстаний и жестоких репрессий по всему миру. И после этого стало уместно пересмотреть переполненные анналы секретной службы, поскольку все мы – каждый из нас – живем в эпоху секретной службы, когда тайный агент и шпион перестали быть необходимым злом состояния войны и превратились в средство провокации, орудие подавления соседей или острый инструмент не слишком хорошо замаскированной враждебности.

Все сходились на том, что начавшаяся летом 1914 года общеевропейская война «покончила с целой эпохой». Но наступившая предположительно тогда же новая эпоха оказалась исключительно недолгой, ибо прекращение военных действий 1918 года и последовавший за ним урожай договоров и соглашений также положили конец тому, что являлось всего лишь эпохой, а не цивилизацией. И поэтому давайте отправимся в путешествие по морю секретных служб, которое до сих пор было затянуто туманом.

## Глава 2. Под прикрытием авантюры

Поскольку главной целью секретной службы вплоть до сравнительно недавнего времени являлся шпионаж, ее самыми значительными и рьяными оперативниками были шпионы. На последующих страницах мы встретим многих из них – либо экстраординарных личностей, которые отважились на ту или иную форму шпионажа, либо довольно обыкновенных людей, которые на поверку оказались блестящими шпионами. Но ряд находчивых индивидуумов были завербованы как тайные агенты ради целей, далеких от обычного шпионажа. Были и такие, которые не имели преимуществ или строгой принадлежности к организованной системе секретной службы.

Одной из первых из известных нам шпионок была Далила, добровольный тайный агент филистимлян, которая позволяла филистимлянским шпионам прятаться в своем доме (Книга Судей, 16: 9). Используя женские уловки, она получала информацию от могущественного врага, прикидываясь его верной союзницей, вознамерившись заработать одиннадцать сотен сребреников, которые были ей обещаны «владыками филистимлян». Она добилась полного шпионского триумфа, выявив наиболее важную и действенную силу противников своих нанимателей, и нанесла удар, который вывел эту силу из строя. За свою победу над Самсоном она получила не такое уж низкое вознаграждение, если сравнить плату филистимлян с тридцатью сребрениками, врученными Иуде Искариоту.


Система, о которой Митридат и Далила не могли и мечтать. Организация Kundschafts Stelle, или австро-венгерской разведывательной службы, согласно проекту, опубликованному генералом Максимилианом Ронге, ее бывшим начальником


Другой прославленный герой древности, агрессивный и действенный, фактически изобрел шпионскую службу, которая действовала исключительно для его личных целей и полностью состояла из него самого. И не только из лести современные историки называли этого царя-завоевателя, Митридата VI Понтийского, «Великим». Нельзя не удивляться, что сей наследный принц играл роль собственного тайного агента, хотя объяснимо, что он вырос подозрительным и жестоким человеком. Успех жизнедеятельности Митридата можно считать классическим примером тиранического эгоизма. Сочетая в себе хитрость шпиона с беспокойством жестокого деспота, чей интеллект он постоянно накапливал, Митридат был явно харизматичным, успешным, образованным и зачастую жестоким правителем. Однако древние авторитетные источники предпочли наделить его вечным нимбом. Его таланты были столь притягательны, что в его невыразимой чудовищности они углядели лишь умеренную форму эгоизма.

Он унаследовал трон своего отца в возрасте одиннадцати лет и сразу же почувствовал себя неуютно на понтийском престоле. По имеющимся сведениям, собственная мать несколько раз покушалась на его жизнь, очевидно, потому, что считала его рождение своей ошибкой, которую необходимо было исправить. Мальчик-царь так испугался недоброжелательности собственной матери, что бежал в горы, избрав тяжелую участь беглеца и изгнанника, но добавив себе развлечения охотой и шпионажем. Наконец осмелившись вернуться в Синоп, он заточил мать в темницу, а младшего брата предал смерти, чем продемонстрировал лишь незначительную силу своей власти.

Находясь в изгнании, он овладел двадцатью двумя языками и диалектами, путешествуя по Малой Азии в возрасте четырнадцати лет под видом мальчика-слуги при караване. Он посетил множество племен, изучил их обычаи и военную мощь. Ему удалось одолеть свою мать и брата и взойти на трон; годы, проведенные в изгнании, пробудили в нем жажду завоеваний. Отправляясь в следующий раз в Малую Азию, он взял с собой тщательно обученную мощную армию. В каких бы далеких краях он ни оказался в будущем, ему ничего не стоило завоевать эту территорию и чувствовать себя там как дома.

Как шпион Митридат был настолько хорошо информирован, что отказывался доверять кому бы то ни было. Прежде чем начать свою восемнадцатилетнюю борьбу с такими римскими полководцами, как Сулла, Лукулл и Помпей, он выкроил время убить свою мать, своих сыновей и свою сестру, на которой женился согласно династическому обычаю. Позже, дабы помешать врагам насладиться его гаремом, который соперники царя признавали одним из самых красивейших собраний наложниц в этой части Древнего мира, он приказал убить каждую из своих соблазнительных красавиц. Подобно всем знатокам шпионажа или секретной службы, подобно подозрительным и жестоким деспотам всех времен и народов, Митридат страдал днем от мрачных предчувствий, а после наступления темноты – от жутких кошмаров. Ему удавалось умерить свое беспокойство при помощи Blood Purge (кровавой чистки) в июне – или всякий раз, когда у него возникала необходимость в ней, – однако давление завистливых соперников и воображаемых мятежников заставляло его испытывать постоянный зуд подлой корыстности.

В Малой Азии он истребил более 100 тысяч римских подданных, тем самым усугубив свою ненависть к римлянам. Однако он избежал последствий этой бойни, когда Сулла согласился на позорный мир, дабы он смог поспешить со своими легионами обратно в Рим, разбить Мария в битве у Коллинских ворот и продолжить истребление его сторонников. В последней из своих войн Митридат, правитель Понтийского царства, поочередно использовал свое искусство полководца против Лукулла и Помпея и, сумев избежать поражения от этих грозных военачальников, ухитрился строить заговоры против Рима до конца своих дней, и конец этих дней наступил с задолго предсказуемой внезапностью. Митридат планировал создать великую лигу воинственных племен Дуная, чтобы вместе с ними вторгнуться в Италию с северо-востока, когда один из его сыновей, которого он по необъяснимой причине оставил в живых, сбросил его с трона, подсыпав ему в кубок сильнодействующий яд.

### От блудницы Раав до «Скрипача» Фоули

Необходимость сжатости повествования и сложное устройство более современной секретной службы быстро увлекут нас в ранние века; даже в то время, когда битвы выигрываются, народы покоряются и династии предаются забвению посредством шпионажа и организованной интриги. Раав, блудница из Иерихона (Иисус Навин, 2: 1–21), которая приютила и укрыла шпионов Израиля, а также заключила с ними договор и обманула их преследователей, была не только добровольным сообщником, имевшим огромную ценность для еврейских предводителей того далекого времени, но и прообразом «мифической сирены на секретной службе» – сюжет, который до сих пор то и дело эксплуатируется кинорежиссерами.

Продвигаясь к Земле обетованной, эти запоздавшие на тридцать лет еврейские беженцы из Египта неоднократно пользовались услугами шпионов; и очевидно, что их призвание не считалось чем-то зазорным. На протяжении тридцати веков на страницах истории появляется лишь случайный герой секретной службы вместе с его подвигами. Ветхий Завет, однако, называет двенадцать лазутчиков, которых Господь повелел Моисею послать в землю Ханаанскую (Книга Чисел, 13: 3–15), и сообщает, что «все эти люди являлись главами детей Израилевых». И Моисей, посылая их разведать местность, имел в виду не просто топографическую экспедицию. После привычных препираний с Иеговой, который, можно сказать, исключительно сам виноват в том, что шпионы постоянно досаждают человечеству, Моисей был полностью готов учредить закон о наступательной секретной службе.

Великий пророк велел своим соплеменникам подняться на гору, дабы узреть землю и живущих на ней людей, узнать, мало ли их или много, сильны они или слабы, хороша ли земля или плоха, какие там города и живут ли люди «в шатрах или в прочных крепостях». Он также посоветовал им вызнать, была ли земля жирной или тощей, и определить, много ли в ней запасов древесины; а еще они должны были быть «неустрашимыми и приносить земные плоды» (Книга Чисел, 13: 17–20). Штибер, знаменитый прусский глава шпионажа, с которым мы встретимся в XIX веке, добавил тысячи шпионов к тем двенадцати, которых наставлял Моисей, но мало что мог добавить нового к его древнееврейским наставлениям.

На протяжении столетий, прошедших между шпионской программой Моисея и столь же самонадеянными кампаниями, задуманными Вильгельмом Штибером, мы станем свидетелями постепенного развития военной и политической секретной службы и того, как самые известные в истории шпионы занимались своей тайной деятельностью. Определить точные истоки секретной службы так же невозможно, как и происхождение шпионажа, хотя их разделяли сотни лет. Трудно отыскать записи о какой-либо древней войне, в которой шпионы не играли бы определенной роли. Шпионаж в своей зачаточной форме напоминает такие «инстинктивные» занятия, как рекогносцировка и охота. Ученые отмечали, что примитивные, дикие племена, обладающие лишь простейшим оружием и не имеющие заметных тактических навыков или групповой стратегии, все же проявляют при подготовке к нападению или отражении оного ту необходимую осторожность, которая приводит к эффективной разведке и своего рода примитивному шпионажу. Зарождение организованной секретной службы не менее затуманено временем. Тот, кто решил изобрести ее как побочный продукт того или иного конфликта, не зарегистрировал ни свое имя, ни дату. Распредели Моисей своих двенадцать соглядатаев цепочкой по всей стране, причем так, чтобы каждый из них зависел от взаимодействия своих одиннадцати сотоварищей, мы смогли бы проследить происхождение организованного и систематического шпионажа до его самого раннего окружения из болотного камыша. Библейские записи, однако, ясны; инструкции, данные шпионам Израиля, показывают, что они представляли собой экспедицию независимых авантюристов, агентов наступательного шпионажа, продублированного дюжину раз – принимая во внимание вероятность обнаружения и смерти.

Возможно, наилучшим ключом к истокам первобытной секретной службы могут послужить не методы, которыми пользовались мужчины или женщины, а вероломство и кастовое сознание жрецов древних времен. Когда Кир со своим персидским войском разбил вавилонян под предводительством Валтасара, он осадил город Вавилон; но затем, при потворстве жрецов Бел-Мардука, «воины Кира вошли в Вавилон без боя» – эта сделка со жрецами произошла в 539 году до н. э. Набонид, отец Валтасара и последний царь семитских Халдеев, был свергнут и взят в плен Киром. Набонид был умен, хорошо образован и наделен богатым воображением, и он осознавал слабость своей империи, вызванную могущественными, богатыми жрецами и их враждебными культами. Решившись провести реформы и централизовать религию в Вавилоне, он приказал ввести многих местных богов в храм Бел-Мардука, чем мгновенно вызвал враждебность жрецов последнего, чей священный консервативный ужас перед новатором заставил их быстро организовать заговор против такого «большевизма». Кир вошел в Вавилон и немедленно выставил персидских часовых, дабы охранять святость великого бога Бел-Мардука. Все духовенство было коварно втянуто в предательство Набонида, но Кир мог иметь дело только с несколькими церковными посланниками, комитетом предателей.

Многие древние венценосцы были хорошо информированы своими шпионами, но деятельность их агентов велась слишком скрытно, чтобы ее можно было запомнить, да и монархи, которым они служили, сами почти забыты. Военный и политический шпионаж Римской и Византийской империй являлся продуктом систематизированной, высокоорганизованной секретной службы. Однако лишь немногие имена – Красс, Комод и императрица-куртизанка Феодора, с которыми мы вскоре столкнемся, – сохранились, чтобы отличить эти великие операции от двадцати столетий непрерывных анонимных интриг. Когда с закатом Рима западная цивилизация пришла в упадок, одним из наименее принимаемых во внимание благодеяний послужил упадок военного и, в значительной степени, политического шпионажа. Политики Священной Римской империи и еще более священной Римско-католической церкви нанимали шпионов, давали взятки и провоцировали заговоры; и все же нам придется еще подождать, пока после Крестовых походов и монгольских завоеваний не начнутся великие кампании церковной секретной службы, управляемой инквизицией, иезуитами и другими инструментами, выкованными и заточенными для того, дабы уничтожить неверного или еретика.

В военном деле о необходимости получения разведданных не забыли, однако со времен Митридата никакого прогресса в шпионских методах не произошло. Когда Альфред Великий счел необходимым добыть сведения о своих врагах, он вступил в самые ранние ряды агентов английской секретной службы. Переодевшись бардом, он тайком проник в датский лагерь и оценил угрозу своему Западно-Саксонскому королевству. Великий нормандский полководец Роберт Гвискар, несмотря на то что его армию опустошила чума под надежно защищенными стенами Дурреса (ит. Дураццо), предупредил гарнизон врага, что «его терпение, по меньшей мере, равно их упорству», заранее подкрепив свое терпение тайной перепиской с неким венецианским дворянином внутри осажденного города. Венецианец, чьей наградой был «выгодный и почетный брак», продал Дуррес Гвискару. «В кромешной ночи несколько веревочных лестниц были спущены со стен; легковооруженные калабрийцы в полной тишине поднялись наверх; и греки были разбужены трубами победителя». В течение трех дней, однако, они «защищали улицы… от врага, уже овладевшего крепостным валом». Почти семь месяцев прошло «между началом осады и полной капитуляцией» Дурреса, и только тогда его сопротивление было сломлено подкупом и предательством.

В бесконечных войнах по всей Европе не было ни национализма, ни патриотизма, и четкое определение таких понятий, как долг или вассальная зависимость, постоянно затуманивалось колебаниями рыночных котировок собственных интересов. Какая секретная служба не специализировалась на убийствах, имевших отношение в основном к переговорам о продаже попавших в затруднительное положение друзей какому-нибудь более щедрому врагу? Наемные доносчики и предатели, однако, редко находились среди гнойных отбросов среднего или низшего класса. Этих негодяев привлекала лишь утонченность придворной жизни, где для любых сомнительных талантов находился спрос. Система гильдий, замкнутая экономика феодализма и времен Средневековья поз волила усердному шпиону стать гордым достижением нашей современной индустриальной цивилизации. При большом числе ремесленников и подмастерьев, но при недостатке крупных работодателей еще столетие назад не возникало провокаций или злостных оправданий для трудового шпионажа. В сравнении промышленный шпионаж выглядит эдакой ветеранской находкой, чисто древней технологией по поиску прибыли. Его подлинное происхождение так же скрыто туманом, как и любая другая из более примитивных шпионских практик. Однако по крайней мере одно знаменитое состояние было заложено пионером промышленного шпионажа Англии, который, можно сказать, являлся первым в своем роде и который, разумеется, самым щедрым образом был вознагражден. Этот блистательный музыкант-авантюрист был известен в XVII веке и его аристократическим британским потомкам как «Скрипач» Фоули.

### Промышленная секретная служба

Этот выдающийся похититель секретов иностранных гильдий был уже преуспевающим владельцем металлургического предприятия из Стоурбриджа в Вустершире, когда пришел к выводу, что простого процветания недостаточно. Он решил открыть секреты превосходных континентальных методов обработки железа и производства стали. И, отдавая должное цепкой любознательности Фоули, мы должны признать, что он не пытался послать шпиона или подкупить предателя. То, что хотел выведать, он намеревался разузнать сам. Рискуя жизнью, он отправился за границу и, будучи замечательным скрипачом, решил переодеться менестрелем. Используя свой грубоватый юмор наряду с музыкальными способностями, Фоули бродил босой по городам Бельгии, Германии, Богемии, Северной Италии и Испании, пытаясь разузнать сокровенные секреты производства стали у мастеров-ремесленников.

В конце концов он решил, что разведал все, что хотел знать о зарубежном производстве железа и стали. Он вернулся в Англию лишь затем, чтобы обнаружить, что чего-то все еще не хватает. И снова этот неугомонный притворщик отправился бродяжничать со своей скрипкой. На этот раз он убедился, что достиг цели, и, когда успех его шпионажа просочился наружу, иностранные металлурги и их гильдии пришли в страшную ярость. Похищение Фоули их старинных и ревностно охраняемых секретов имело целью не только лишить континент английских, шотландских и ирландских заказчиков, но также вывести на европейский рынок опасного конкурента. И поэтому обворованные им гильдии отплатили ему собственной секретной службой. Полагая, что Фоули из соображений личной выгоды не рискнет делиться своими знаниями с другими заводчиками в Англии, они предприняли несколько попыток его убить. Агенты гильдий тайком проникали в Стоурбридж, дабы попытаться разрушить его металлургические заводы; но ни наемные убийцы, ни первые диверсанты не добились успеха. Личный шпионаж «Скрипача» Фоули позволил внедрить новые процессы производства стали в Англии и сделал состояние промышленному шпиону и его наследникам.

Каким бы ни было его этическое воздействие, промышленный шпионаж вряд ли достигнет той гнусности, которую мы обнаруживаем в трудовом шпионаже. Даже в большой книге не хватит места для современных очистных канализационных или мусоросжигательных установок, чтобы воздать должное теме трудового шпиона, «детективным» агентствам, которые расследуют все, кроме преступной практики, включая свою собственную, и бесчисленным «современным» отношениям работодателей к своим работникам, а также к коммерческим секретам друг друга. Горы свидетельств роста трудового шпионажа в демократических странах доступны любому, кто вооружен противогазом и длинной палкой. Поэтому мы касаемся его лишь случайно и по двум причинам: 1) чтобы доказать, что никакое давление, убеждение или личное заблуждение любого рода не вызвало его ограничений или каких-либо упущений, и 2) чтобы объяснить, что любой, способный рыться в нечистотах, может подняться и воссиять – и стать могущественным, – благодаря использованию трудового шпионажа.

Использование трудового шпиона осталось там же, где и началось; это не секретная служба в какой-либо утонченной форме, а примитивное выживание среди высокоорганизованных разведывательных и оснащенных слежкой систем. Состязание «Скрипача» Фоули с гильдиями состоялось уже давно, и его обман и денежная выгода кажутся теперь подвигом – раз уж прибыльное мародерство Генри Моргана и других пиратов имеет привкус старинной дерзкой романтики. Но трудовой шпион XX века – даже такой новичок, у которого нет родословной, на которую можно возложить вину, – не больший романтический авантюрист, чем любой карманник или косящий под хромого или слепого нищий. Владельцы фабрик вожделеют прихода агентов-шпионов на свои предприятия. Какая защита их может удержать?

Как работодатель, заводское руководство может нанять и уволить, принять на работу любого нового человека, чужака-шпиона; и поэтому процесс вступления – зачастую столь скрытный и почти всегда столь опасный для военного шпиона – ничего не значит в практике трудового шпионажа. Кроме того, в то время как передача информации неизменно подвергает опасности агента секретной службы – патриота, отчеты трудового шпиона могут быть представлены в нерабочее время из телефонной будки общего пользования или направлены в письменной форме на промежуточный местный адрес. Как это может его выдать?

Если рабочий шпион не глуп и не беспринципен, он не рискует быть обнаруженным и подвержен только тяжелому труду и, возможно, случайному увечью. Но многим военно-морским агентам на чужой верфи приходится работать не менее усердно, подвергаясь при этом реальной опасности из-за постоянного общения со своим начальством за границей. В дальнейшем мы будем главным образом ограничиваться эффективными операциями секретных служб, подвигами их агентов или интригами их работодателей. А начнем мы с беглого обзора различных древних изобретений пионеров военного шпионажа.

## Глава 3. Древние уловки

В древние времена имелось много шпионов, но крайне мало организаций секретных служб – по той очевидной причине, что, какими бы ограничениями относительно удобств, связи или научного понимания ни страдали древние, они были избавлены от административных помех и большинства наших вредных форм бюрократии. Короли и военачальники сами решали свои разведывательные задачи, а вождь или капитан, который вел своих воинов в бой, вряд ли должен был усваивать донесения своих шпионов через нескольких бюрократических посредников.

Более того, то, чего не хватало древним в системности, уравновешивалось их исключительной плодовитостью в изобретательности и инстинктивной хитростью. Те военные уловки и внезапные атаки, которые, если полагаться на Библию и «Илиаду», на самом деле были указаниями Иеговы или воинственных греческих богов, являлись разновидностью импровизированной секретной службы, которая, не обладая спортивным мастерством, но добиваясь желаемых результатов, должна быть застрахована от презрения потомков посредством надежного религиозного происхождения.

Когда Александр Македонский вторгся в Азию, до него дошли слухи о росте недовольства среди его союзников и наемников. Тогда молодой завоеватель решил разузнать правду и добыл ее самым простым способом. Он объявил, что собирается написать домой, и рекомендовал своим офицерам сделать то же самое. Затем, когда курьеры загрузились почтой и отправились в Грецию, он приказал незаметно вернуть их и приступил к изучению всей отосланной корреспонденции. Недовольные были выявлены, истинные причины недовольства определены. Та же самая система была использована для определения морального и боевого духа американских экспедиционных войск во Франции в течение решающих месяцев 1918 года. Таким образом, происхождение военной почтовой цензуры сочеталось с зарождением контрразведки.

Сципион Африканский, один из немногих победоносных военачальников Античности, который современному уму кажется вполне достойным восхищения, не стыдился щадить жизни своих воинов – и, в некоторой степени, жизни своих врагов, – прибегая перед сражением к хитрости, если это позволяло ему сделать стратегию сражения более гибкой и решительной. Фронтин, военный писатель времен Веспасиана, в своем труде, который он с гордостью назвал «Стратагемы» – ключ ко всем военным и политическим успехам в древние времена, – описывает, как Сципион Африканский вступил в переговоры с Сифаком, царем Нумидии, якобы для заключения договора с африканским монархом, но на самом деле для пособничества римскому шпионажу. Посланником Сципиона был назначен Лелий, и, согласно предварительной договоренности, в его свите не должны были находиться военные офицеры. По этой причине Лелия сопровождало несколько переодетых высокопоставленных командиров.

Уловка римского посланника состояла в следующем: когда он прибыл и разбил свои шатры близ лагеря Сифака, то дал возможность своенравному коню сорваться с привязи и ускакать за линию пикетов. Переодетые офицеры, которые выдавали себя за слуг и лакеев, тотчас пустились в погоню за скакуном и ухитрились преследовать его по всему лагерю Сифака, и их совместные наблюдения составили достоверную разведывательную сводку о численности нумидийской армии. На другой день хитрость с переодетыми офицерами была чуть не раскрыта, когда нумидийский полководец остановил одного из римлян и подозрительно посмотрел на него. Затем он гневно обвинил римлянина, что он известный военный офицер, которого он знал много лет назад, когда они вместе учились в школе в Греции. Лелий, заметив эту стычку, мгновенно выступил вперед и, подняв хлыст, ударил своего римского коллегу прямо по лицу.

– Как смеет он, низкое отродье, собака раба, так богато наряжаться, чтобы его приняли за римского командира? – допытывался он, снова поднимая хлыст, в то время как несчастный съежился.

Нумидиец застыл в замешательстве, поскольку знал римский кодекс; никто не осмелился бы ударить военачальника Латинской республики, как это только что сделал Лелий. Раболепная поза «раба» была особенно убедительной, и затем он поспешил удалиться прочь, пока Лелий извинялся перед нумидийцем за потерю самообладания.

В своем долгом и изнурительном противостоянии Ганнибалу, Сципион Африканский подвергся серьезнейшему испытанию, которое может выпасть полководцу, преданному своей родине. Карфагенский военный гений был неумолимо нацелен на ослабление и разрушение Рима, дабы не дать не менее непримиримым римским политикам и дельцам выжить и окрепнуть настолько, – что им в конечном итоге и удалось, – чтобы уничтожить Карфаген. Одержав победу в решающей битве при Заме, Сципион проявил редкое сочетание гибкости ума и дальновидности и фактически изменил свою тактику в самый разгар сражения. Он изобрел два способа справиться с натиском ударных войск Ганнибала, с чьей грубой силой в виде восьмидесяти пяти тяжело бронированных карфагенских боевых слонов ему предстояло столкнуться. Сципион не мог расстрелять гусеничные траки или воспламенять бензиновые баки этих неуклюжих древних танков, но он мог действовать на их коллективную нервную систему. Для этого он собрал всех трубачей и горнистов своего лагеря в одно подразделение, которое встретило приближающихся слонов Ганнибала оглушительной какофонией. Резкий шум моментально спас положение легионов. В ужасе слоны вышли из-под контроля, вплетая вторую импровизацию Сципиона в ткань этой знаменитой битвы. Римский главнокомандующий выстроил свои войска у Замы таким образом, чтобы они предстали перед наступающим противником скорее разорванным фронтом, чем обычными сомкнутыми рядами. И пока римляне в шеренгах ожидали удара, обезумевшим слонам были открыты пути отхода – новое построение Сципиона ускорило их паническое бегство с поля боя.

Сципион был не только блестящим военным стратегом, но и невероятно великодушным и благородным человеком по сравнению с любым высокопоставленным римлянином своего времени. Когда его младшего брата Луция послали командовать первой римской армией для вторжения в Азию, Сципион Африканский настоял на том, чтобы быть у него под началом. Однако именно его опыт и дальновидность привели к триумфальному завершению борьбы с Антиохом III, с царем Селевкидов и Ганнибалом, бежавшим из Карфагена после Второй Пунической войны и вынужденным искать убежища в Малой Азии. Братьям в этой кампании, по-видимому, помогал необычайно эффективный разведывательный корпус, и благодаря быстрой системе связи они были своевременно предупреждены о начале подготовки Ганнибалом и Антиохом внезапного наступления. Немедленная перегруппировка сил Луция Сципиона привела к сокрушительной победе при Магнесии в Лидии над «огромной смешанной армией» под командованием Антиоха.

### Как Рим стал непобедимым

Римский Сенат, этакий «клуб тори» из алчных неблагодарных людей, нашел в триумфе Луция Сципиона в Малой Азии нечто неблаговидное. После некоторых размышлений было решено разорить младшего брата Сципиона Африканского, прежде чем успех ударит Луцию в голову, и поэтому его обвинили в незаконном присвоении дани, которую он потребовал от Антиоха, когда этот разочарованный в своих иллюзиях представитель династии запросил мира. Сципион Африканский пришел в ярость от подобного оскорбления, и когда его брат попытался встретиться лицом к лицу с обвиняющими его сенаторами, Сципион Африканский гневно вмешался. Он выхватил из рук Луция отчеты, которые тот готовился представить, разорвал документы в клочья и швырнул их прямо в лицо Сенату. Он напомнил Риму, что Луций обогатил государственную казну на огромную сумму – эквивалентную почти десяти миллионам нынешних долларов.

Однако позже его противникам удалось привлечь Луция к суду и вынести приговор, после чего победитель Замы пришел и силой освободил его. Сципиону Африканскому был объявлен импичмент, но он напомнил своим соотечественникам о годовщине битвы при Заме. Он бросил вызов распоряжению богатого сословия всадников и завистливых врагов-сенаторов действовать против него. Затем позже, когда Сципион Африканский «в отвращении удалился из Рима в свои владения» и заговорщики решились возобновить нападки на его брата, один из народных трибунов наложил вето на судебное преследование Луция Сципиона.

Тайные агенты римского Сената достигли большего успеха в своем стремлении отомстить Ганнибалу. Условия, продиктованные Антиоху, наподобие тех, что были даны Карфагену в конце Второй Пунической войны, требовали, чтобы Ганнибал был предан «правосудию» своих врагов. Герой Карфагена покинул двор Антиоха и бежал в Вифинию, но даже там римские шпионы настигли его. Царь Вифинии не желал рисковать, раздражая мстительных сенаторов, и арестовал Ганнибала, чтобы отправить его в Рим на неизбежное осуждение. На случай подобных обстоятельств Ганнибал носил яд, спрятанный в кольце, приняв который, умер. Сципион Африканский, единственный римлянин, равный Ганнибалу в военном искусстве и его победитель, умер в том же, 183 году до н. э. в возрасте пятидесяти четырех лет.

Правящая каста римлян научились отбрасывать всякое милосердие, любую благодарность и любые угрызения совести, и поэтому Рим неизбежно сделался непобедимым. Главным орудием являлась сила, но хитрость бежала рядом со скрипучим колесом ее колесницы, подобно рабу. Когда Серторий был римским военачальником в Испании, у него, согласно Полиэну, имелся детеныш белого оленя, которого он приучил следовать за собой повсюду, «даже по ступеням трибунала». Этого маленького олененка научили приближаться по определенному сигналу, подаваемому самим Серторием, когда тот собирался вынести судебный вердикт. Складывалось впечатление, будто олененок передавал римскому военачальнику некую информацию, и Серторий позволил распустить слухи, будто он узнавал от олененка как секреты, так и наставления. А тем временем его шпионы активно действовали повсюду, и все, что они узнавали, приписывалось сверхъестественным способностям животного. Иберийские племена восхищались столь глубокой осведомленностью Сертория и побаивались его связи с опасным олененком – хитроумная уловка, которая не причинила племенам вреда и помогла наладить мир в стране.

Фронтин описывает древнее использование почтовых голубей, тогда как Юст Липсий повествует об обучении ласточек для нужд военного и политического шпионажа. Согласно этому специалисту, среди всех народов Востока было принято тренировать птиц для передачи информации на дальние расстояния, что объясняет скорость передачи сообщений Римской имперской разведки, сравнимую с современной. Тайнопись была хорошо известна грекам, а следовательно, и римлянам.

Вторжение Ганнибала в Италию – «самый блестящий и бесполезный налет в истории» – принесло ему много побед и чуть не обескровило Рим, но одна лишь резня римлян и отчаяние великого города не удержали бы его в течение пятнадцати лет, не приобрети он могущественных союзников. Не стоит забывать, что в мировых войнах наиболее заметными победами и, безусловно, наиболее широко объявленными являлись победы дипломатии и секретных служб. А значит, можно предположить, что тщательная подготовка Ганнибала явилась почвой для альянсов, обусловленных каждым из его успехов на поле боя. Его армия на протяжении этих невероятных лет была отрезана от своей базы благодаря искусной оборонительной кампании Публия Корнелия Сципиона вдоль иберийских коммуникаций Ганнибала; и непревзойденный рекорд «жизни за пределами страны» карфагенянина в некоторой мере обязан многолетним действиям его агентов и шпионов.

## Глава 4. Шпионы, рабы и пожарная команда

В Римском государстве, которое приложило так много усилий для «модернизации» тирании исполнительной власти, делавшей сильных богаче за счет обнищания слабых, мошенничество, взяточничество и спекуляцию главной целью, а войну главным инструментом политики, было неизбежным появление среди многих честолюбивых полководцев и интриганов-карьеристов индивидуума, который открыл для себя выгоду, которую мог получить от частной системы секретной службы. Человеком, сделавшим это открытие и приведшим его в исполнение с поразительными результатами, стал Марк Лициний Красс.

Последний век республики – от убийства Гая Гракха в 121 году до н. э. до поражения Антония от Октавия – представлял собой эпоху почти непрекращающихся волнений и кровопролитий. Красс был человеком прозорливым, умевшим держать себя в курсе смещения фокуса военного сюзеренитета, и умудрялся выживать в периодической резне, учиняемой приверженцами разных лидеров. Секретная служба Красса была хорошо организована и умело действовала; она не только превосходила шпионаж своих современников, но и, безусловно, являлась лучшей в своем роде из всего, что можно найти в анналах древности.

Поскольку Красс более, чем кто-либо другой, преуспел в систематическом использовании своих шпионов и тайных агентов для наиболее популярных в Риме видов спорта – накопления колоссальных богатств или автократической власти, – он не миновал презрения. Тогда как Цезарь купался в добытом с помощью шпионажа золоте и не менее успешно использовал свои каналы разведки, но при этом был окружен благоговением и почетом, которые история оказывает святому или признанному полубогу. У Красса имелись превосходящие его по знатности римляне, чтобы направлять его, и недобросовестные соперники, чтобы его пинать. Он усовершенствовал многие схемы, придуманные не им самим, и проявил немалую изобретательность, дабы одолеть собственные беды и поживиться за счет неудач своих противников.

Его отец, бывший консул Красс, и старший брат Публий погибли в страшной бойне 87 года до н. э., когда банды Мария отлавливали всех приверженцев Суллы. Но Марк Красс спасся и, «преодолев бесчисленные опасности, пробрался в Испанию, где много месяцев прятался в пещере на берегу моря». Когда он наконец осмелился выйти из своего убежища, то выбрал единственную стезю, которая казалась ему, молодому человеку из знатной семьи, потерявшему все в крахе гражданской войны, близкой по духу. Он присоединился к небольшой шайке разбойников и стал пиратом в открытом море. С этого момента, вместе с несколькими лихими сторонниками, он смог расправить крылья, пока наконец не присоединился к Сулле в качестве командира хорошо обученного отряда войск.

Красс одержал победу во многих сражениях гражданской войны и вышел из нее с весьма многообещающей военной репутацией. Его главным противником стал Спартак, который в 73 году до н. э. возглавил восстание рабов и гладиаторов. Сам Спартак был гладиатором из Фессалии, который вместе с семьюдесятью товарищами поднял восстание и бежал с гладиаторской «фермы» близ Капуи. После чего латинская публика стала зрителем жестокого гладиаторского представления, впервые в истории вышедшего за пределы арены. Но римлянам это пришлось не по вкусу. Огромное количество рабов и гладиаторов сплотилось вокруг мятежного вождя, который на время воспользовался потухшим кратером Везувия как естественной крепостью. Этот разношерстный отряд мятежников никогда не намеревался свергнуть правительство, а лишь стремился бежать и рассеяться по родным землям по всему свету. Тем не менее, несмотря на военную мощь Рима, Спартак продержался в Южной Италии в течение двух лет, и Крассу, наконец, удалось одержать над ним победу с помощью «огромных затрат и усилий после продолжительной и дорогостоящей кампании». Страх, который испытали римские власти, самым зловещим образом проявился в распятии 6000 плененных спартаковцев.

Успех, как и следовало ожидать, усугубил три главных недостатка в характере Марка Красса – гордыню, зависть и жадность. Он даже осмелился выказать зависть к Помпею и, оскорбив диктатора, в одночасье погубил свою карьеру военачальника. Однако для него все еще оставался сходный по выгоде проект накопления богатств. Он спекулировал имуществом объявленных вне закона, в те времена весьма многочисленных, вследствие чего чрезвычайно обогатился. В качестве скупщика и ростовщика он взыскивал высокие проценты, но предусмотрительно оставлял в покое заемщика, если тот оказывался гражданином, чье влияние он рассчитывал использовать себе во благо. Обнаружив выгоду в образовании, он основал школу для рабов; и теперь образованные рабы, «выпускники» этой академии, продавались по самым высоким ценам.

Затем Красс, нанимая как рабов, так и свободных людей, организовал замысловатое предприятие, которое кажется единственным известным случаем, когда миллионер стал мультимиллионером, объединив частную секретную службу с частной пожарной командой. Этот пожарный контингент являлся, пожалуй, самым иронично-курьезным из всех многочисленных видов «рэкета», изобретенных римскими прохиндеями. Пятьсот рабочих, снабженные веревками, ведрами, лестницами и прочим оборудованием, находились в полной готовности, пока один из бродячих агентов Красса не приводил в действие его широко распространенную систему оповещения и не сообщал о пожаре. Перенаселенность и антисанитария древних городов делали пожары частыми и весьма опасными. Красс, получив сигнал тревоги, отправлялся вперед во главе своего спасательного отряда, приближался к месту пожара, смотрел, куда дует ветер, и начинал опрашивать домовладельцев, чья собственность, как им казалось, находилась в наибольшей опасности. Он предлагал купить их дома – в том виде, как они есть, – по чрезвычайно низкой цене. Если испуганный владелец соглашался, пожарная команда поспешно бралась за дело и чаще всего спасала имущество. Если хозяин не терял головы и не позволял воспользоваться ситуацией, Красс уходил со своими пожарными, оставляя пожар под ответственность публики. Со временем, по словам Плутарха, он стал хозяином весьма значительной части римских домов.

### Красс и парфянские выстрелы

Тайные агенты-разведчики Красса, когда не находились в поиске пожаров, в основном занимались сбором доказательств, которые Красс мог использовать в судах. Он защищал самых разных клиентов и выигрывал дела, будучи подготовленным и имея на руках факты, тогда как многие более выдающиеся оппоненты не могли противопоставить ему ничего, кроме красноречивых заявлений или личных оскорблений. Таким образом, Красс сделался не только плутократом, но и своего рода тайной властью. Он навязывал займы нужным людям. Он оказывал все большее влияние на тех, кто нуждался в его юридических услугах, источниках информации или ссудах золотом. Установив свою репутацию в каждом сомнительном квартале Рима, он обнаружил, что теперь ему стало проще вербовать шпионов, агентов и ренегатов-информаторов, которые помогали укреплять его разведывательную систему; и чем больше инсайдерской информации они ему приносили, тем обильнее становились его многочисленные доходы.

Мы не можем позволить себе следовать тем хитроумным схемам, которые вернули его в политику и позволили стать консулом. Вторым консулом стал Помпей. Они с Крассом по-прежнему находились в непримиримой вражде, однако при всей своей обоюдной ненависти еще больше они ненавидели конституцию Суллы и объединились, дабы стереть ее принципиальные положения, не предлагая Риму взамен ничего нового. Основной частью политической философии и политического метода Красса было приобретение народной поддержки путем щедрых расходов, предпочтительно из общественной казны, но, при необходимости, и из своего собственного кошелька. В 67 году до н. э. закон Авла Габиния предписывал Помпею истребить пиратов, которые в то время стали столь многочисленны и дерзки, что фактически душили римскую торговлю. Благодаря быстрому успеху в борьбе с этим сбродом, законом Манилия Помпею было поручено командовать сопротивлением Митридату.

Красс плел интриги против назначения своего соперника на две столь выдающиеся миссии. Но Помпей сражался, участвовал в военных кампаниях и почти семь лет находился вдали от Рима. И Красс обнаружил, что просторное поле деятельности высветилось для него одного. Именно в этот период его плутократического успеха к нему присоединился Юлий Цезарь, сначала в качестве помощника, а затем и «компаньона». И даже «Истории великих людей» признают, что именно деньги Красса и его методы достижения успеха, его шпионы, доносчики и клоака из щедро субсидируемого сброда обеспечили распутному, экстравагантному молодому патрицию лестницу, по которой он поднялся к потенциальной диктатуре.

И Красса, и Цезаря обвиняли в причастности к заговорам Катилины. Но наши знания об этих знаменитых заговорах слишком фрагментарны, чтобы указать, где Красс опасно балансировал. Несомненно, что сам он был хорошо информирован и добровольно выдал Цицерону некоторые сведения относительно явных планов бунтовщиков. Однако он убедился, что его разоблачения запоздали и оказались практически бесполезными. Ходили слухи, будто он закутался в плащ и глубокой ночью явился к Цицерону с анонимным письмом, которое, по его словам, он только что получил, – письмом, в котором его предупреждали о необходимости покинуть Рим в день заранее намеченного мятежа. Если такое письмо действительно попало от Красса к Цицерону, то его, вероятно, написал один из бывших агентов. Своей показной бдительностью Красс стремился застраховать себя от серьезных обвинений на тот случай, если заговорщики потерпят неудачу; однако он не сделал ничего такого, что могло бы серьезно повредить его тайным отношениям с Катилиной и его сообщниками в случае их успеха.

Цицерон, консул в 63 году до н. э., проявил свойственное ему благоразумие, когда воздержался от обвинения в государственной измене Красса, чьи пальцы дергали самые действенные струны и чьи ловкие субсидии наполняли каждый кошелек. Доносчик Тарквиний во время допроса в римском Сенате принялся давать показания, изобличающие Красса. Но тут же по залу прокатилась волна негодования. Десятки сенаторов задолжали Крассу деньги, и все они начали кричать «лжесвидетель», напрягая свои голосовые связки в соответствии с той степенью, в каком состоянии находился их кредит. После чего Цицерон отправил доносчика в тюрьму, не дав ему возможности продолжить свои показания. Считалось, что знаменитый оратор прощупывал настроения в своей собственной партии, привлекая подобные свидетельства, и что он уклонился от прямого обвинения Красса, когда почувствовал недовольство.

Следующий год будоражил умы политиков новой и более опасной угрозой, поскольку великий Помпей объявил, что ведет свои легионы домой. «Ни Красс, ни Цезарь, с одной стороны, ни Катул, ни Катон, с другой, не чувствовали, что их головы прочно держатся на плечах». Каждый амбициозный заговорщик и демагог плел интриги против Помпея в его отсутствие. Однако Красс, как обычно, не потерял голову и использовал свою прозорливость, дабы не допустить союза Помпея с Цицероном. Этого он добился лично и без помощи шпионов, превознося Цицерона и одновременно скармливая Помпею еще более хвалебные панегирики с блестящей убедительностью искусного оратора. Не только римский полководец верил в важность ораторского искусства; так что постепенно Помпей пришел к вынужденному согласию и объединил свои силы с Крассом и Цезарем, которые тогда нуждались в нем гораздо больше, чем он в них.

Цезарь был по уши в долгу перед Крассом. Как народный герой, он разбрасывал огромные суммы и устраивал самые роскошные празднества и развлечения. Совместно с Помпеем, он и Красс договорились о том, чтобы последний поторговался и приобрел себе за огромную цену весьма ценный пост на Востоке. Лукулл победоносно вторгся в Понт, а Помпей достиг вершин своей военной славы, завершив «разграбление Армении». Память о собственных талантах полководца побудила Красса найти некий новый, процветающий уголок Азии и перевести его движимые активы на свой счет. Таким образом, мы подошли к одному из самых странных парадоксов, освещающих это далекое свидетельство достижений секретной службы. Красс, несмотря на свое громадное состояние, по-прежнему оставался алчным и стремился затмить Рим, рискуя собственной жизнью в далеких краях, где можно было нажить еще одно состояние. Он в прямом смысле сколотил свое состояние на шпионаже и разведывательных ресурсах и порой проявлял себя искусным заговорщиком и политическим интриганом. Несмотря на все эти события, он продолжал отодвигать момент, когда он облачится в тогу завоевателя. Военная разведка значила для него меньше, чем кулеврина или ружейный кремневый замок, которым оставалось ждать еще столетия до своего изобретения.

Форсировав Евфрат, Красс вторгся в Персию, собираясь осадить и разграбить города, а также атаковать и уничтожать крепкие контингенты копейщиков. Вместо этого его тяжелая пехота встретила только яростное сопротивление парфянских кочевых племен, отважных всадников и смертоносных лучников под руководством монарха в мидийских одеждах. «Парфянский выстрел» был звучным, точным и устрашающим, поскольку парфянский лук был композитным, сделанным из пяти или более роговых пластин, наподобие «рессор кареты». Он выпускал стрелу на огромной скорости с поразительным звенящим звуком.

Марк Красс, как командир легионов, не обладал ни дальновидностью, чтобы предусмотреть опасность, ни отвагой, чтобы своевременно отдать приказ об отступлении ради спасения армии, пожертвовав своей славой в Риме. Поэтому все закончилось в двухдневной бойне, которую историки назвали «битвой» при Каррах. Шатаясь от жары, голодные, измученные и страдающие от жажды, римляне упрямо пробивались сквозь пески, чтобы атаковать врага, которого нельзя было догнать и который окружал их и расстреливал из луков. Двадцать тысяч человек погибло и еще вдвое больше попало в плен, чтобы «отправиться на Восток… в иранское рабство». Что случилось с Крассом, точно не известно. Одна из легенд гласит, что его пленили живым, а затем казнили, залив ему в горло расплавленное золото. Маловероятная любезность парфян, которые никогда не страдали от его ростовщичества!

### Шпионы и римские проскрипции

Через девять лет после битвы при Каррах был убит Юлий Цезарь. Год спустя Лепид, Октавий и Марк Антоний встретились на крошечном островке в притоке реки По и после двухдневных раздумий объявили себя триумвирами на следующие пять лет перед десятью легионами. То, что они оставили в секрете, был список из семнадцати действительных или потенциальных противников, подлежащих немедленному умерщвлению. И даже эта троица не подозревала тогда, что «небольшой список» будет расти, пока к этой резне не добавится около трехсот сенаторов и более двух тысяч «капиталистов». В конечном счете в проскрипции триумвиров «занесли… всех представителей старшего поколения, которые достигли каких-либо выдающихся успехов». С внушающим омерзение коварством эта троица военных деспотов предлагала крупную награду за предательство своих противников – зачастую до половины имущества несчастного гражданина, объявленного вне закона, – а затем прикрывала свой корпус доносчиков обещаниями, что любые передачи имущества после казни не будут зафиксированы. Таким образом, внезапная перемена политической судьбы, как в годы кровавого хаоса Мария и Суллы, не привела бы к мести шпиону за его предательство и не обязательно завершилась бы возвращением собственности. Основываясь на низменных принципах тайных козней и при помощи механизма коррупции и коварства, слава императорского Рима была представлена на суд потомков.

Историк Веллей Патеркул писал несколько лет спустя: «Преданность объявленным вне закона проявляли главным образом жены, в некоторой степени вольноотпущенные, крайне редко рабы, и никогда сыновья». Находились сыновья из числа самодеятельных тайных агентов, которые продавали информацию триумвирату. Вот на таком играющем на повышении котировок рынке мстительной алчности и клеветы и родилась римская имперская секретная служба. Октавий, свергнув Антония, учел опыт низложения Юлия Цезаря и не попал в ловушку объявления себя царем. Абсолютная власть и без того принадлежала ему; но он принял титул Август Благословенный – жульнический камуфляж, предложенный «распутным негодяем» Мунацием Планком, который уже опозорил себя, танцуя нагишом перед Клеопатрой. Как только эта чужеземная царица и ее прославленный солдат-любовник были убраны с дороги, а римский Сенат развращен или обессилен, Август сделался значительно «благословеннее», и число интриг и доносов его шпионов пошло на убыль. Наиболее жестоким из его преемников оставалось лишь установить имперский полицейский шпионаж, подобно малярийному туману скрывающему трон от любого побуждения к просвещению и благопристойности.

Любопытный факт, имеющий непосредственное отношение к некоторым правительствам нашего времени, состоит в том, что деятельность политической полиции чудовищно расширялась во времена правления императоров, которых классические историки объединяют для порицания, в то время как под властью Траяна или Марка Аврелия она сокращалась или полностью исчезала. Власть обоих этих великих монархов была абсолютной, что опровергает мнение современников о том, что жестокие полицейские репрессии «неизбежны» при любой форме деспотизма. Многие, не слишком известные цезари полагались на римскую секретную службу, которая опутывала цивилизованный мир, даже тогда, когда римская торговля, римская курьерская служба и римские легионы, наблюдавшие за протяженностью границ, окружали их. Но только в царствование Коммода или Каракаллы мы обнаружим легко узнаваемых предшественников вчерашних русских охранки или ЧК, германского гестапо и итальянской ОВРы сегодняшних дней.

Доносчики, или профессиональные информаторы, нанятые Коммодом, были не только врагами своей страны и «законными убийцами», как замечает Гиббон, но также крайне некомпетентными полицейскими шпионами и охранниками. Единичный заговор Матерна стал свидетелем того, как «рядовой солдат дерзнул выше своего положения» и бросил вызов власти империи в Испании и Галлии, а когда наместники провинций, подчиняясь угрозам императора, были вынуждены наконец предпринять согласованные действия против него, тайно двинулся на Рим. Матерн возглавлял растущую армию, рекрутами которой были такие же, как и он сам, дезертиры, беглые рабы или люди, которых он выпустил из тюрьмы во время своих набегов. В отношении наместников провинций, кое-кто из которых до сих пор оставались его тайными сторонниками, а теперь подстрекались к нападению на него, видя, что его банда вот-вот будет окружена и уничтожена, он с поразительной изобретательностью изменил свой план. Его сторонники рассеялись маленькими партиями, перешли через Альпы и просочились в Италию, дабы вновь собраться в Риме во время распутного празднества Кибелы. Матерн намеревался убить ненавистного ему сына Марка Аврелия и занять освободившийся трон. Его вооруженные до зубов отряды под различным прикрытием были разбросаны по городу. Завтра увидит Коммода заколотым, и великая опасность будет преодолена. Только в самый последний момент «зависть сообщника» помешала осуществиться замыслу Матерна; и никому из орды шпионов Коммода не удалось победить этого античного Робин Гуда.

Последующие царствования ухитрялись обходиться без доносительства; но дух прирожденного доносчика оставался начеку, и плоть его не собиралась слабеть. Переживая время случайных посредственностей и даже выдающихся, облаченных в пурпур личностей, доносчик всегда мог рассчитывать на то, что этот допустимый застой пройдет, и тогда появится какой-нибудь новый садист-полукровка, чтобы снова дать ему работу. Сыновья Септимия Севера, Гета и Каракалла попытались управлять судьбами Рима в тандеме, пока Каракалла не поспособствовал предсказуемому убийству брата. А затем, убив своего брата и угрожая матери, молодой император приказал доносчикам и наемным убийцам заняться всеми «друзьями Геты». Было подсчитано, что под этим «неопределенным термином… погибло около двадцати тысяч человек обоего пола». Гельвий Пертинакс был убит просто из-за каламбура. Кто-то подслушал, как он сказал, что Каракалла, присвоивший имена нескольких покоренных народов, должен был бы добавить к ним имя Гетика, поскольку «получил некоторую выгоду от готов или гетов»; за свое «неуместное остроумие» он был предан смерти. Неудивительно, что имперские шпионы, взращенные на подобной ерунде и получавшие в награду собственность каких-либо несчастных граждан, на которых они донесли, оказались столь неэффективными в борьбе с настоящими заговорщиками.


Римская империя в своих максимальных границах в период правления императора Траяна (98–117 гг.). Политическая секретная служба Рима, как и все другие диктаторские административные организации, простиралась до самых дальних уголков обширных владений западной цивилизации


Существует один мучительный вопрос, касающийся секретной службы имперского Рима, ответ на который автор долго искал. Был ли Иуда Искариот обыкновенным нестойким сторонником, обернувшимся в информатора, или же профессиональным агентом широко распространенной имперской организации? «Тридцать сребреников» не наводят на мысль о тех щедрых вознаграждениях, которые пронырливые доносчики Рима получали от собственности каждой жертвы. Но практически неизменные во времени приемы бдительных правительств – а Тиберий был весьма бдителен – заставляли «шпиона-инсайдера» докладывать о каждом опасном мятеже, убедительно аргументируя, что, сложись о Иисусе Назарянине в Иудее впечатление, которое подразумевает библейская литература, римские власти не оставили бы информацию и предательство на волю вероломной случайности.

В своем великолепном исследовании «Мессия Иисус и Иоанн Креститель» Роберт Эйслер, похоже, подошел так близко к решению вопроса о профессиональном или любительском статусе Иуды, как это только может сделать ученый. Эйслер обращает наше внимание на тот знаменательный факт, что ни один из последователей Христа не был сразу же обвинен в каком-либо нарушении римского права. Ни одного апостола не арестовали и ни на одного даже не донесли властям. «„Иуда – платный агент иерархов“, именно так и никак иначе представляли ситуацию римские соглядатаи; возможно, у предателя имелись веские причины пощадить двенадцать человек, к числу которых принадлежал и он сам». Но если бы Иуда был обученным римским наемником или профессиональным шпионом, которому было приказано проникнуть в предполагаемый политический заговор, связанный с «Царем иудейским», ему нечего было бы опасаться – кроме как смерти от рук иудеев, – и он не боялся бы участия в заговоре. В таком случае не один еще апостол мог бы смиренно разделить медленную смерть на кресте.

## Глава 5. От Византии до Багдада

Слабость власти, династические неурядицы и неустойчивые границы Византийской империи, как ни странно, опровергаются ее тысячелетним существованием. Византия довела до точки исторического насыщения роскошь, предательство и смертоносную политику Востока; но мы можем сделать лишь краткий обзор этих восточных источников влияния, поскольку они проявились, возможно, в самом грозном из всех режимов секретных служб бурного тысячелетия империи.

Императрица-куртизанка Феодора, будучи еще совершенно юной – за несколько лет до восшествия на престол в качестве супруги Юстиниана, – слыла популярной исполнительницей пантомим, которые добавляли непристойный юмор в театральные представления во время антрактов на ипподроме. Предписание запрещало актрисам появляться полностью нагими, и поэтому Феодоре приходилось прикрывать свои прелести «поясом стыдливости», размер которого, по-видимому, произвел глубокое впечатление на современного историка Прокопия. Приобретя этот юношеский опыт в присутствии множества зрителей, Феодора, возвысившись до императорского сана, пришла к убеждению, что никто из ее подданных ничего не должен скрывать. После чего она обнаружила уникальную способность к руководству и манипулированию шпионами.

Секретная служба Феодоры преследовала единственную важную цель – заставить замолчать ее критиканов и скрыть ее прошлое. Доносчики и шпионы императрицы, жены Юстиниана, не должны были интересоваться внешними врагами или внутренними проблемами государства, им вменялось вертеться вокруг тех лиц, которых Феодора определяла как соперников по положению, влиянию или семейному родству, подозревая почти каждого и не щадя ни одного подозреваемого. «Ее многочисленные шпионы наблюдали и ревностно докладывали о каждом действии, слове или взгляде, оскорбительном для их царственной госпожи». Быть обвиненным ими означало арест и фактическое осуждение, как и в случае с государственным шпионажем. По словам одного из ее шпионов, самая влиятельная жертва «будет брошена в ее особые тюрьмы, недоступные для судебного расследования; и ходили слухи, что пытки дыбой или плетью применялись в присутствии самой Феодоры, нечувствительной к мольбам и не ведавшей жалости».

Немало ее «несчастных жертв погибло в глубоких подземельях, в то время как другим, лишившимся конечностей, рассудка или состояния, позволялось появиться на свет живыми памятниками ее мести, которая обычно распространялась и на детей тех, кого она подозревала или калечила. Сенатор или епископ, известие о казни или изгнании которого было объявлено Феодорой, доставлялся к верному посланнику, чье усердие подкреплялось угрозой из ее собственных уст: „Если ты не выполнишь моих приказаний, клянусь Тем, кто живет вечно, что с тебя сдерут кожу“. Подобные жестокие предписания необычайно усиливали рвение и благоговейный страх».

Самым преданным прихвостнем императрицы был префект Петр Барсиамс, и всякий раз, когда ее превосходство, как фаворитки и сильной правой руки Юстиниана, оказывалось под угрозой, Петр с рвением пожарника бросался ликвидировать опасность. Однажды он даже пошел в наступление против знатной царицы, богатой, красивой, образованной вдовы, которая оказалась в бедственном положении, была моложе Феодоры и к тому же блондинкой.

Царица Амаласунта, регентша Италии, была дочерью и наследницей Теодориха Великого, вождя остготов, и племянницей Хлодвига, короля-воина франков. Но, несмотря на свое воинственное происхождение, она оказалась в тяжелом положении, столкнувшись с двумя проблемами – управлением Италией и выживанием в условиях буйных набегов готов. «Окруженная внутренними врагами, она вступила в тайные переговоры с императором Юстинианом», однако этот секрет не долго удавалось скрывать от агентов Феодоры. Получив «заверения в дружеском приеме», несчастная Амаласунта «поместила, как ни странно, в Диррахии, в Эпире, сокровище в сорок тысяч фунтов золота», приготовившись в безопасности удалиться «от варварских интриг в мир и великолепие Константинополя». Но не тут-то было, потому что Феодора сообщила Петру Барсиамсу о предстоящей гостье, двадцати восьми лет отроду. Барсиамс, как и Эдуард Гиббон, возможно, слышал, что «дарования ее ума и личности достигли своей совершенной зрелости», но как агент того, кто всегда готов оспорить «завоевание любого императора», Петр поспешил в Италию. И в тот самый день, когда царица Амаласунта отправилась в морское путешествие в Константинополь, с ней случился припадок, который некоторые летописи описывают как «конвульсии», приведший ее к мучительной смерти еще до наступления ночи. Другие источники утверждают, что она «была задушена в бане» – еще один мучительный метод убийства византийской секретной службы. Какой бы ни была форма ее умерщвления, Юстиниан пригрозил жестокими репрессиями ее предполагаемым убийцам; но кто может сомневаться в том факте, что их главный соучастник лежал рядом с ним в постели?

### Страсть, управляющая Феодорой

Наряду с тем, что красота, высокое положение и молодость Амаласунты послужили особым поводом для раздражения, императрица Феодора питала страсть к тому, чтобы вызвать приступы конвульсий у любого соперника, мужчины или женщины, чьи таланты или личные качества привлекали Юстиниана. Иоанн Каппадокийский был известным примером талантливого и алчного чиновника, которого император высоко ценил, а его супруга ненавидела. Он заслужил доверие Юстиниана своим усердным разграблением провинций с двоякой целью – пополнить императорскую казну и свой собственный кошелек. «Хотя его подозревали в колдовстве и языческих суевериях, он казался безразличным к страху Божьему и упрекам человеческим; его честолюбивое благополучие зиждилось на смерти тысяч, нищете миллионов, разорении городов и опустошении провинций». Этот проконсул от «зари до самого обеда трудился, дабы обогатить своего господина и самого себя за счет римского мира; остаток дня проводил в чувственных и непристойных удовольствиях, а тихие ночные часы его прерывались вечным страхом перед правосудием, свершающимся рукой наемного убийцы. Его способности, а может быть и пороки, обеспечили ему длительную дружбу Юстиниана», который возвел его в ранг претора-префекта Востока – должность, столь близкую к престолу и столь идеальную для самовозвеличения, что такое возвышение неизбежно должна была сопровождать непримиримая вражда Феодоры.

У Иоанна Каппадокийского имелись свои шпионы при дворе, и он знал, какая опасность ему грозит. Отравители, лучники и кинжальщики Петра Барсиамса держались от него на безопасном расстоянии, ибо охрана Иоанна сжимала его в объятиях еще крепче, чем «непристойные удовольствия». Массы ненавидели его. Но «их ропот только укреплял резолюции Юстиниана», и в течение десяти лет здоровье Иоанна избегало последствий как от его излишеств, так и от «деспотического правления».

Непоколебимая жизненная хватка префекта, его работа и восхищение Юстиниана ставили в тупик все темные замыслы, и поэтому Феодора с легким опасением перешла от насилия к интригам. Гораздо быстрее было бы заколоть Иоанна или добавить змеиный яд в вино, которое он пил. Однако у императрицы всегда в избытке имелись сообщники и союзники, на которых она могла положиться. Феодора посоветовалась со своей подругой, Антониной, женой Велизария, и заговор, состряпанный обеими знатными дамами, был точно нацелен на нанесение удара Иоанну через его дочь Евфимию. Иоанн, как они знали, обожал свою дочь и был готов выполнить любое ее желание. Один известный прорицатель также сыграл на руку Феодоре, поощряя веру Иоанна в то, что однажды он сам взойдет на императорский трон.

Антонина пришла к Евфимии и намекнула, что Велизарий, победоносный полководец Юстиниана, недоволен своими вознаграждениями и намеревается выступить против императора. Почему бы отцу Евфимии не действовать заодно с Велизарием, ведь вместе они легко могли бы свергнуть Юстиниана? «Иоанн, который, возможно, знал цену клятвам и обещаниям, поддался искушению и согласился на ночное и едва ли не предательское свидание с женой Велизария. Из евнухов и стражников по приказу Феодоры была устроена засада». Но «виновного министра спасла преданность его свиты». Хотя, скорее всего, Иоанна спасло предупреждение, полученное от самого Юстиниана или от одного из его шпионов, который по случайности не был подотчетен Феодоре. Однако эта неумолимая интриганка собрала достаточно доказательств, дабы убедить Юстиниана в готовящемся предательстве со стороны его фаворита. Иоанна «принесли в жертву супружеской обеспокоенности или домашнему спокойствию». Он был вынужден подчиниться приказу, хотя дружба императора «смягчила его позор, и он сохранил в снисходительном изгнании в Кизике значительную долю своих богатств».

Вполне уместная ирония судьбы заключалась в том, что жене Велизария следовало исхитриться и погубить Иоанна, поскольку ранее он уничтожил одну из самых лучших армий византийского полководца. Согласно римской военной практике, хлеб или сухари для солдат дважды готовили в печи, и «уменьшение на одну четверть спокойно допускалось из-за потери веса». Чтобы получить «мизерную прибыль» и сэкономить на дровах, Иоанн, как префект, приказал, чтобы муку для экспедиции Велизария «слегка пропекали на том же огне, который согревал константинопольские бани». Когда «мешки открыли, эту клейкую заплесневелую мастику распределили» в войсках, которые питались этой «нездоровой пищей, а при содействии жаркого климата» вскоре были охвачены эпидемией и мерли как мухи. Неудивительно, что мстительность врагов Иоанна было не так легко утолить и что агенты Феодоры искали и нашли «достойный предлог» в убийстве старого врага Иоанна, епископа Кизика.

Иоанна Каппадокийского, который «заслужил тысячу смертей», наконец осудили за преступление, в котором он не был повинен, и «позорно бичевали, как самого подлого из злодеев… изорванная хламида – вот то единственное, что осталось от его состояния». Изгнанный в Антинополь в Верхнем Египте, префект Востока «просил милостыню в городах, которые трепетали от одного только его имени. Во время семилетнего изгнания его жизнь постоянно находилась под угрозой» из-за настойчивой слежки Феодоры и ее «изощренной жестокости»; и только смерть императрицы позволила императору «вспомнить о слуге, от которого он с сожалением отрекся». Но если ее мстительность и ловкость в делах шпионажа и интриг являлись бременем для Юстиниана, то не вызывает сомнения, что по крайней мере в одном весьма критическом случае бесстрашие императрицы и ее доверие к тайным мерам спасли трон Юстиниана. В разгар восстания «Ника» все императорские военачальники, включая Велизария, согласились с императором, что немедленное бегство из Константинополя является их единственным спасением. Царствованию Юстиниана пришел бы конец, «если бы проститутка, которую он вознес с театральных подмостков, не отринула бы скромность, а также и добродетель, свойственную ее полу». Феодора отговорила императора и его советников от их отчаянного выбора, предложив вместо этого скрытый мятеж, спасший их от врагов, а также от «неоправданных опасений».

Взаимная ненависть и временное примирение соперничающих партий синих и зеленых возбудили мятеж, который едва не «превратил Константинополь в пепелище». В течение пяти дней город находился во власти толпы, чей лозунг, «Ника!» – «Победить!», дал имя этому опустошительному мятежу. «Если бы бегство было единственным средством спасения, – воскликнула Феодора, – я все равно отказалась бы от него. Смерть обуславливается нашим рождением, но те, кто царствовал, никогда не должны пережить потерю достоинства и власти». Ее твердость вернула мужество двору, и ее советы дали «шанс на спасение в этой отчаянной ситуации». Юстиниан отправил тайных агентов с большими суммами денег, чтобы подкупить лидеров синих и зеленых и вновь пробудить непримиримую вражду соперничающих партий. Три тысячи ветеранов персидской и иллирийской войн под командованием Велизария и Мундуса все еще оставались верны Юстиниану. Эти готы и герулы, самые свирепые варвары-наемники на византийской службе, молча шествовали двумя колоннами от дворца, дабы проложить себе «мрачный путь через узкие проходы, угасающее пламя и рушащиеся здания». Оба отряда атаковали одновременно, распахнув «двое противоположных ворот на ипподром» и внезапно напав на толпу мятежников, не сумевших противостоять их «твердому и профессиональному натиску». Тогда было убито около 30 тысяч человек, и мятеж растворился в этом море крови.

Племянники императора Анастасия, Ипатий и Помпей, послушно принявшие провозглашение их лидерами бунтовщиков, после ареста умоляли Юстиниана о помиловании. Но император «был слишком напуган, чтобы простить», и их, вместе с «восемнадцатью прославленными сообщниками патрицианского или консульского ранга, тайно казнили… их дворцы разрушили до основания, а состояния конфисковали». Ипподром, это поле воинственного соперничества между синими и зелеными, «на несколько лет приговорили к скорбному забвению». Многие церкви и дворцы были сожжены, а большую больницу со всеми ее пациентами также поглотил огонь. Однако суммы золота, раздаваемые их тайными агентами, удержали Феодору и ее супруга на троне, чтобы потом возместить их затраты конфискацией имущества тех, кому благоволили партии.

### Греческий огонь

Восточный ум всегда занимала политическая, а не военная разведка. Восток преуспел в том, что можно было бы назвать династической секретной службой или использованием шпионов для защиты государя и срыва планов его родственников и соперников. Вместе с тем неоднократно проявлялось пренебрежение даже элементарным шпионажем в критических военных кампаниях. Во время ранней борьбы Мухаммеда за господство многочисленные стычки, спорадические набеги и подобные безрезультатные военные действия в конце концов побудили ведущих бойцов Мекки собрать силы в 10 тысяч человек – грозное, по тем временам, войско – в этом мрачном уголке Азии. В Мекке пришли к решению, что опасно растущее влияние Медины должно быть уничтожено. Но Мухаммед, с помощью персидского новообращенного, обосновался в Медине. Когда его враги-бедуины подъехали, чтобы стереть этого выскочку с лица земли, они оказались перед рвом и стеной. Они явно забыли, как Моисей и другие семитские пророки полагались на шпионаж; из Мекки не было послано ни одного шпиона, который мог бы предостеречь захватчиков от этого невероятного нововведения.

Они могли скакать вокруг рва и стены, выкрикивая витиеватые арабские оскорбления и выпуская столь же бесполезные стрелы, но не могли перескочить через них. Разбив лагерь, они попытались воззвать к всемогущему небу о помощи против нечестного замысла подающего надежды пророка. Однако магия Мухаммеда оказалась сильнее, и проливные дожди вскоре усугубили неудобства его врагов. Все преимущества тактической внезапности остались у защитников Медины; и военные завоевания пророка действительно могут быть датированы тем днем, когда армия врагов с его родины рассеялась, насквозь пропитанная отвращением.

Арабские хроники свидетельствуют, что в разгар битвы при Туре (Пуатье), которая явилась одним из величайших кризисов христианской цивилизации в Западной Европе, мусульмане «испугались за сохранность добычи, которую они хранили в своих шатрах». Когда раздался «обманный крик», будто франки грабят сарацинский лагерь, несколько эскадронов лучших всадников Абд ар-Рахмана рискнули оторваться от яростной схватки и поскакать спасать добычу. «Но это выглядело так, будто они спасались бегством, и все войско пришло в смятение. И пока Абд ар-Рахман пытался остановить панику и вернуть их на поле битвы, воины франков окружили его и пронзили множеством копий, в результате чего он умер. Тогда все войско бросилось спасаться от врага», – и вскоре разграбление переполненных палаток началось по-настоящему. Был ли этот роковой «обманный крик» поднят алчными мусульманами или франкскими агентами, посланными вперед с таким же намерением? Мы никогда этого не узнаем. Великий Карл Мартелл и его христиане-победители не пожелали объявить, что сокрушить неверных им помогла хитрость. Тогда как арабские летописцы были необычайно откровенны в признании того, что они совершили, в любые времена.

Мусульманским шпионам и исследователям потребовалось более четырехсот лет, чтобы раскрыть секрет знаменитого греческого огня, хотя, по словам Гиббона, процесс «смешения и управления этим искусственным пламенем сообщил Каллиник, уроженец Гелиополиса в Сирии, перешедший со службы у халифа на службу императору». Очевидно, греческий огонь являлся производной нефти, или «сырой нефти, жидкого битума – легкой, липкой и горючей нефти, которая течет прямо из земли», а другими его ингредиентами, по-видимому, были сера и «смола, которая извлекается из вечнозеленых пихт». Сохранение секрета этого «открытия или совершенствование военного искусства» являлось главной проблемой контрразведки Константинополя на протяжении всего того совокупного «бедственного периода, когда вырождающиеся римляне Востока оказались неспособными противостоять воинственному энтузиазму и энергии сарацин». Его «можно было время от времени одалживать союзникам Рима; однако состав огня скрывался с ревностной скрупулезностью, и ужас врагов только усиливался и затягивался из-за их невежества и поражения». Это грозное и тщательно охраняемое секретное вещество могло быть с равным успехом «использовано как на море и на суше, так в битвах или при осадах. Оно производило громкий взрыв, густой дым и яростное, почти негасимое пламя, которое не только поднималось перпендикулярно вверх, но с одинаковой силой горело во всех направлениях». Пламя не гасло в воде – наоборот, оно «питалось и усиливалось за счет ее составляющих»; и только песок, моча и уксус являлись единственными средствами, способными справиться с его необузданной яростью.

Таково было наивысшее алхимическое достижение огненной защиты Византии; и говорят, что даже «в конце XI века пизанцы, знакомые со всеми морями и всеми видами военного искусства, страдали от его воздействия, будучи не осведомленными о составе „греческого огня“». В конце концов он попал в руки мусульман, и во время Крестовых походов рыцарство христианского мира обнаружило, что этот ужасный feu Gregois «выстреливался подобно копью или дротику из приспособления, действовавшего наподобие пращи». По словам очевидца, он летел по воздуху, «словно крылатый длиннохвостый дракон толщиной примерно с большую бочку, с грохотанием грома и со скоростью молнии». Но как только агенты ислама заполучили этот чудовищный дар, как еще более разрушительное новшество с мощным грохотом вырвалось из Азии. И вместе с изготовлением пороха неуловимые цели и отступающие горизонты научного шпионажа подали сигнал к погоне, которая неистово продолжается и по сей день.

### Шпион из «Тысячи и одной ночи»

Жестокость, развращенность или равнодушие христианских деспотов, скотское существование непривилегированных масс отправили многих рекрутов в XVI веке на бродячие галеры корсаров. Пленники, прикованные цепями к веслам и согласившиеся принять ислам, часто поднимались до высших командных должностей на море. Так что мусульманским пиратам Средиземного моря было так же легко завербовать шпионов в любой стране и любом порту. Мы отвлеклись на четырехсотлетнюю мистерию греческого огня от чисто хронологического обзора секретной службы на Ближнем Востоке. Прежде чем перейти к секте тайных агентов, к настоящему клану убийц и шпионов, нам необходимо на мгновение оглянуться на Властелина Востока – бессмертного в литературе, если не в истории, шпиона-авантюриста. Халиф из династии Аббасидов, Гарун ар-Рашид из «Тысячи и одной ночи» остается идеальным самодержцем, который переодевался и незаметно прогуливался среди своих подданных, дабы убедиться, что праведные и неправедные соединены воедино огромной государственной машиной. Этот халиф, хотя и был уверен в своем бессмертии не менее, чем любой, подлежащий канонизации святой, видимо, не был тем проницательным следователем или талантливым актером, как описывает его классическая легенда.

Сэр Марк Сайкс назвал Багдад времен Гаруна ар-Рашида «гигантским торговым городом, окруженным огромной административной крепостью, где каждый государственный департамент имел должным образом организованное и упорядоченное муниципальное учреждение… Христиане, язычники, иудеи – как и мусульмане – были заняты на государственной службе… Армия клерков, писцов, служащих и бухгалтеров заполонила эти учреждения и постепенно захватила всю правительственную власть в свои руки, отдалив предводителя правоверных от всякого прямого общения со своими подданными. Дворец халифа и окружение в равной степени основывались на римских и персидских моделях. Евнухи, тщательно завуалированные „гаремы“, стражники, шпионы, посредники, шуты, поэты и карлики толпились вокруг персоны предводителя правоверных, стремясь снискать благосклонность монарха и отвлекая царственный ум от серьезных и государственных дел».

## Глава 6. Секта ассасинов

Если бы доктрины исмаилитов или персидских ассасинов распространились по всему миру, секретная служба превратилась бы в государственную религию, а не в политическое ремесло. Всегда было принято ссылаться на ассасинов, как если бы они были единственными, кто изобрел и стал использовать убийство как злодеяние, неофициальную казнь или средство воздействия. То, что стало обычным явлением уже во времена Греции и Рима, едва ли можно отнести к азиатской секте, современнице Крестовых походов. Ассасины, в качестве отступления от этой банальности, возвели запугивание или систематическое устранение высокопоставленных «препятствий» в ранг достоинств национальной политики.

Гиббон и другие клеймили их как чумных паразитов за то, что они систематически и почти безболезненно совершали то, что папы, короли и честолюбивые авантюристы всех калибров делали как нечто само собой разумеющееся, с любыми дилетантскими оплошностями. Описывая завоевания монголов, Гиббон замечает: «Я не стану перечислять толпы султанов, эмиров и регентов, которых он (Хулагу-хан) втоптал в прах; но истребление ассасинов или исмаилитов Персии можно рассматривать как услугу человечеству». Аплодировать таким мясникам, как монголы, за это «истребление» – все равно что восхвалять Черную смерть за уничтожение прокаженных или сумасшедших. Чингисхан, его полководцы и непосредственные преемники в лучшие дни своей жизни, должно быть, достигли поразительного максимума в 100 тысяч жизней, угасших между восходом и заходом солнца; в то же время нет свидетельств, что исмаилиты убили такое количество своих соседей и соперников за десятилетие или даже за столетие. Политически они были слишком хитры, чтобы прибегать к войне, и слишком изобретательны, чтобы следовать слепой ярости чумы.

Перелистывая страницы Гиббона, можно прийти к выводу, что появление организации ассасинов является скорее аккумуляцией, чем неким новшеством. На протяжении бесчисленных столетий – до и включая тринадцатое, – охваченных Гиббоном, великие троны известного тогда мира регулярно освобождались и подновлялись восседавшими на них правителями при помощи дворцовых интриг и насилия. И в конце концов кто-то должен был додуматься до того, чтобы превратить все эти бессистемные удары кинжалом, удавки и отравленное питье в ритуальный обряд дипломатии и религии. То, что Гиббон и другие, вероятно, были не в состоянии простить, являлось исмаилитской квинтэссенцией искусства войны, пока она щадила человеческие массы и выбирала только наиболее важных и платежеспособных индивидуумов. Основатель секты ассасинов не испытывал уважения к духу феодальной эпохи. Он явно изобрел победную тактику, которая втоптала в пыль «султанов, эмиров и регентов», не перемалывая при этом всех их солдат, ученых и купцов, женщин, детей и рабов в кровавое месиво.

Окончательное поражение и выкорчевывание персидских ассасинов монгольскими завоевателями в 1256 году доказало, что блестяще спланированная и целенаправленная военная кампания может уничтожить даже наиболее искусно организованную «национальную» секретную службу, ибо очевидно, что из всех политических образований секта ассасинов больше всего напоминает секретную службу современного фашистского государства. Ассасины являлись тайным обществом, дисциплинированным и возвысившимся до беспрецедентной степени общественной власти. Они были братским орденом, превратившимся в агрессивное меньшинство, которое являлось доминирующей фракцией в их общинах и вскоре узурпировало функции самого государства. Каждый член исмаилитов был «солдатом», и каждый «солдат» являлся шпионом, пропагандистом и контрразведчиком, но главным образом тайным бойцом и убийцей. Приведенные к присяге или запуганные до абсолютного послушания, подчиненные правителю или деспотичному бюрократу, ассасины были образцовыми штурмовиками, одурманенными азиатским фашизмом. Ассасины стремились к гегемонии в сравнительно ограниченной области и далеко продвинулись на этом пути, в основном убеждая себя, что служат предводителю – уникальному и праведному человеку, чьи самые низменные представления о собственных интересах наполняли расовое или сектантское предназначение истинной волей божьей.

Нам известно, что в IX веке человек персидского происхождения, носивший довольно распространенное имя Абдалла и проживавший в Ахвазе на юге Персии, «задумал низвергнуть империю халифов, тайно введя в ислам систему атеизма и нечестивости». Это следовало делать очень постепенно; и сын и внук Абдаллы незаметно трудились над этим, пока у них не появился новообращенный, который быстро привел систему в активное действие. Его звали Кармат, а его последователей стали называть карматитами; и кровавая война между этими сектантами и войсками халифов периодически продолжалась на протяжении целого столетия. Но в конце концов карматиты были жестоко разгромлены и загнаны в подполье, что важно для нас здесь лишь по той причине, что это непосредственно привело к основанию секты ассасинов. Житель Рея в Персии, желая скрыть свои религиозные убеждения и снять с себя обвинение в ереси, выдвинутое крайне ортодоксальным наместником его провинции, отправил своего единственного сына Хасана в Нишапур, дабы получить наставления от знаменитого имама Мовафека. Там юноша сблизился с двумя талантливыми студентами – Омаром Хайямом и Низамом аль-Мульком. Эти трое заключили соглашение, предложенное Хасаном ибн Саббахом, что если один из них добьется успеха, то двое других разделят его удачу. И мы увидим, как этот договор был соблюден Низамом и Омаром, но нарушен его составителем.

### Талант к предательству Хасана ибн Саббаха

Низам аль-Мульк стал первым государственным деятелем своего времени, визирем Алп-Арслана, знаменитого султана сельджуков; однако он помнил о своем обещании и предложил помощь Хасану и Омару. Последний, как выдающийся астроном, который также писал стихи, согласился лишь на ежегодную пенсию в 1200 дукатов, дабы продолжать свои научные исследования и сочинять чудесные стихи, не стесняя себя необходимостью зарабатывать на жизнь. Хасан в своих запросах оказался гораздо требовательней. Он начал репетировать предназначенную ему роль первого великого магистра ассасинов, сыграв предателя человека, который уважил его просьбу и представил его ко двору. Хасан сделался неофициальным шпионом султана, вынюхивая все что мог о сделках Низама, вкрадываясь к нему в доверие и поощряя его обсуждать с ним государственные дела. Что бы он ни узнал, он напрямую докладывал султану, и каждому поступку или решению визиря, своего друга и покровителя, он давал извращенное толкование. Намеки на непригодность и вопиющую недобросовестность Низама аль-Мулька капля за каплей, мелким дождем падали на трон.

Наслушавшись инсинуаций Хасана, правитель сельджуков приказал Низаму аль-Мульку составить баланс активов и пассивов его империи. Визирь сказал, что такой отчет невозможно составить менее чем за год. Хасан, который заранее тайно подготовился, предложил сделать это для султана и для «своего старого школьного друга, визиря» за сорок дней. Но к этому времени Низам аль-Мульк, столь проницательный в вопросах управления государством, по всей видимости, почуял неладное в своих отношениях с другом. В конце сорокадневного срока Хасан был готов представить свой балансовый отчет, когда обнаружил пропажу некоторых документов. Он стал клясться, что это агенты визиря похитили документы, но не смог доказать этого, и раздраженный султан приказал Хасану удалиться из двора и оставить управление страной назначенным им чиновникам.

Интриган, будучи униженным и обманутым, возненавидел тех, кого считал виновными в своем бесчестии. Имена Низама аль-Мулька и его господина, султана, попали в первый «черный список» начинающего убийцы и оставались там до тех пор, пока он не стер их кровью. В 1071 году Хасан ибн Саббах стал неофитом исмаилитизма, чьи проповедники распространились тогда по обширной территории от Марокко до Китая и Занзибара. Хасан, переживший множество приключений, должно быть, многому научился у исмаилитов, но именно он внес совершенно новую идею в политическую науку своего времени. Он изобрел истинно религиозное толкование убийства и рассматривал его как общепризнанное политическое оружие, весьма похожее, по предположению Фрея Старка, на манеру британских суфражисток и их использование голодовки столетиями позже.

Мы не можем проследить здесь постепенно ускоряющийся рост секты, основанной Хасаном. Через двадцать лет после его изгнания со двора сельджуков и султан, и Низам аль-Мульк были мертвы. В каждом случае орудиями убийства послужили агенты Хасана, в то время как сам Хасан оставался в безопасности в своем «тайном саду». Там он, по слухам, одурманивал и приобщал к своему делу тех кровожадных паразитов, которые впервые стали известны Западной Европе по хроникам крестоносцев и которые дали нам слово ассасин, заимствованное или искаженное французами от арабского hashshashin, что значит – пожиратели гашиша. Хасан ибн Саббах внушал страх и ненависть современникам, которые так и не простили ему того, что убийство стало не просто династической целесообразностью или вызванной гневом случайностью, а братским ритуалом и испытанием религиозного обучения.

### Подрыв морального духа

Хотя некоторые из убийств ассасины совершали ради того, чтобы получить деньги или заслужить благосклонность весьма влиятельных лиц, большинством их жертв становились известные люди, которых они имели основания опасаться. Тайные слуги Хасана оказались, возможно, первыми оперативниками, которые использовали диверсию как форму секретной службы, но они неизменно стремились скорее подорвать моральный дух, чем здания и мосты. Бывали случаи, когда их страх перед противником оказывался слабее того страха, который им удалось вселить в него; и, если враг дрожал от страха, они были готовы не наносить ему смертельный удар.

Сельджукский султан Санджар послал армию, чтобы отбить те замки Кухистана, которые захватил орден исмаилитов; после чего Хасан ибн Саббах дипломатично поручил своим агентам посетить султана, но не для того, чтобы убить его, а договориться о мире. Хасан ухитрился даже подкупить или оказать давление на чиновников из собственного дома султана, которые играли ему на руку, но все безрезультатно. Санджар отмахивался от каждого переговорщика. Пока наконец не пришлось прибегнуть к тактике «ассасинов», и Хасан уговорил слугу вонзить кинжал в пол рядом с кроватью, в которой спал Санджар. Когда султан проснулся и увидел кинжал, он решил не говорить ничего, что могло бы навести на мысль о страхе и воодушевить его врагов; но вскоре вошел раб с посланием, переданным эмиссарами Хасана ибн Саббаха. Султан сломал печати и прочел: «Не будь я благосклонен к Санджару, человек, воткнувший в пол этот кинжал, вонзил бы его в грудь султана. Пусть он знает, что с этой скалы я направляю руки тех, кто его окружают».

Санджар, как здравомыслящий смертный, был убежден этим посланием. Согласованность действия кинжала и письма произвела на него такое сильное впечатление, что он перестал бороться с распространяющейся властью и влиянием исмаилитов. В дальнейшем его правление стало периодом наибольшего процветания для Хасана, который таким образом «основал секту на софистике и государство на убийстве». Растущий страх перед сектой вылился в любопытный результат в виде защиты отдельных ассасинов, которые попадали в плен. Им редко назначались суровые наказания, а отважный князь или судья, осмелившийся приговорить исмаилита к пыткам и смерти, почти наверняка подписывал себе смертный приговор. Их соседи в основном пытались успокоить и образумить ассасинов, и ни один из них не чувствовал себя достаточно хорошо организованным, чтобы сдерживать их ответными ударами, столь же ловкими и подлыми, как те, которым они были обучены.

Среди запуганных были некоторые князья, контролировавшие ключевые крепости, которые повелитель ассасинов приказал сдать ему. Опасаясь ответить отказом, они не в меньшей степени боялись заселения своих крепостей ассасинами. И вот, придя к отчаянному решению, они собрали всех своих людей и, практически за одну ночь, сровняли эти крепости с землей.

При жизни Хасан ибн Саббах заставил свою идею работать на него, пока его тайная власть, подобно жуткой тени, не распространилась от Северной Персии до Средиземноморского побережья. Его последователи процветали не только в Персии; они также вступили во владение исмаилитскими и другими крепостями в Сирии, где доминировали как полунезависимые персидские колонии и где они вступили в контакт с армиями европейских крестоносцев, на которых оказали значительное влияние. Хасан заимствовал свое учение из Греции и Египта, Персии и Палестины. Его агенты, как и другие апостолы исмаилитов, обучались в Доме Науки в Каире. Но методы руководства и обучения были исключительно его собственными; и только спустя некоторое время после его смерти основанная им секта выродилась из фанатиков в профессиональных убийц с заранее установленным прейскурантом цен или точно оговоренными гонорарами и платежами.

Неоднократно подчеркивалось, что христианские рыцарские ордена многим обязаны нечестивому братству Хасана. Тамплиерам, еще до того, как их высокомерие было унижено, а их богатство соблазнило Филиппа Красивого и его ставленника, папу Климента V, приписывалось подражание секте исмаилитов во многих деталях; и, несмотря на ложные обвинения и злонамеренные слухи, которые способствовали падению тамплиеров в 1313 году, сравнение общего управления обоих орденов – хотя они некоторое время были противниками в Сирии – показывает многое из того, в чем они были фактически идентичны.

Ассасинам также было суждено пасть под натиском и военной хитростью более могущественной державы, которая жаждала их богатства. Монгольские завоеватели Персии в 1256 году брали крепости исмаилитов одну за другой, пока не подошли к неприступной крепости Аламут, спроектированной выдающимся военным инженером, чтобы выдержать любую осаду. Согласно легенде, Хасан ибн Саббах в 1091 году приобрел крепость путем искусных переговоров, посетив ее в качестве своего собственного шпиона и определив «несравненную неприступность» положения крепости в долине к югу от Каспия. И с тех пор он никогда не покидал Аламут, в безопасности восседая там на троне и возделывая свой «тайный сад», окруженный преданными хашшашинами, пока не умер тридцать четыре года спустя.

Его последним преемником в Аламуте стал некий Рукнеддин, который пренебрег приказом уничтожить всех монгольских военачальников. Он снова совершил грубый просчет, попав в руки монголов, и, будучи запуганным заложником, приказал своему сопротивляющемуся гарнизону сдаться. Вскоре после этого Аламут оставили в обмен на жизнь предводителя ассасинов, который был убит по приказу великого хана. Итак, мы подходим к завоеваниям монголов и видим, что они оказались на редкость хорошо информированы благодаря систематическому использованию своих шпионов. Несомненно, они знали все о несокрушимости Аламута и тем не менее обнаружили в характере последнего, негероического владыки один существенный изъян.

## Глава 7. Современные шпионы из средневековой Азии

В 1238 году приказ, изданный монгольским правителем на границах Китая, снизил цены на рыбу на рынках Англии – за шиллинг можно было купить сорок – пятьдесят штук селедок. По крайней мере отчасти, это явилось подлинным результатом деятельности секретной службы. В своей невероятно эффективной разведывательной системе монгольские завоеватели использовали не только шпионов, но и пропагандистов и стали пионерами в этой «атаке на тыл», нацеленной на гражданское сознание, которое заново изобрели в 1914 году, после начала войны. По словам Матфея Парижского, жители Готии – Швеции – Фрисландии, из-за растущего страха перед приближающимися татарами, в 1238 году не могли, как обычно, отправлять свои корабли на промысел сельди у берегов Англии; а поскольку экспорт отсутствовал, английский рынок оказался переполнен. Страх, распространившийся среди шведов, был оправданным, но сильно преждевременным. Поскольку мы теперь знаем о монгольских методах подготовки к нападению и завоеванию гораздо больше, чем это было известно в Западной Европе шестьсот лет назад, то очевидно, что агенты командующих азиатскими армиями находились далеко впереди фактического вторжения, создавая «дымовую завесу» устрашающей пропаганды. Говорят, что сами агенты были в основном русскими. Только к 1241 году монгольский полководец Субэдэй приготовился начать наступление на Венгрию, народ которой являлся единственной ветвью тюрко-монгольской расы, все еще остававшейся вне власти преемников Чингисхана. И после трех лет страха жители Готии и Фрисландии, вероятно, устали от собственного страха и снова занялись рыболовством.

Вторжение в Центральную Европу оставалось в планах Субэдэя почти двадцать лет. Весной 1221 года, с разрешения своего владыки, Чингисхана, Субэдэй и его столь же успешный соратник военачальник Чепе-Нойон продвинулись на юг России до самого бассейна реки Донец. «Повсюду установили они стабильную военную и гражданскую администрацию. Кроме того, они организовали сложную систему осведомителей для выявления слабых мест и соперничества в Европе. Они обнаружили, что венецианцы вполне готовы пожертвовать интересами христианской Европы, чтобы получить преимущество над своими главными торговыми соперниками, генуэзцами. В обмен на помощь монголов в вытеснении генуэзских торговых факторий в Крыму венецианцы действовали как часть разведывательной службы монголов». Но два года спустя Чингисхан был вынужден отозвать и Субэдэя, и Чепе. Они вернулись в Азию через северную оконечность Каспия, и когда в 1227 году Чингисхан умер, программа завоевания Европы была отложена на неопределенный срок.

Молодой государственный деятель империи Кин, после того как войска Чингисхана захватили это богатое государство, сказал ему: «Ты завоевал великую империю, сидя в седле. Но так ты не сможешь управлять ею». Чингисхан велел казнить всех тех своекорыстных и подлых дезертиров, которые покинули идущую ко дну династию Кин, считая, что он никогда не сможет положиться на них, но Елюй Чуцая пощадили, и Чингисхан пригласил его присоединиться к нему в управлении недавно обретенным огромным царством. Впоследствии мудрый совет китайского государственного деятеля оказался столь же жизненно важным для монгольской стабильности, как необходимы были блестящая стратегия командующих или точность военной разведки для монгольских побед.

Угэдэй, третий сын Чингисхана, которого он назначил своим преемником, прислушался к совету Елюй Чуцая, который придавал политике империи китайский характер и препятствовал европейским экспедициям. Но Субэдэя нельзя было сдерживать вечно. «Его сеть шпионов и пропагандистов» готовила почву для эффектного вторжения на Запад, тогда как папу отговорили от какого-либо своевременного объявления Священной войны, использовав нелепую надежду на массовое обращение монголов в римско-католическую веру – надежду, основанную на сообщениях, будто значительное число азиатских захватчиков уже являются христианами несторианского толка. Субэдэй собрал воедино именно ту силу, которая, по его расчетам, ему понадобится, и был настолько хорошо информирован, что знал, как потянуть за веревочки, на которых плясали королевские марионетки западной цивилизации. Император Фридрих II, по-видимому, не позаботился о том, чтобы помочь остановить захлестывающую азиатскую волну, в то время как мелкие князья Центральной Европы оставались в основном безразличны к непобедимому сочетанию плана и метода, с помощью которого монголы намеревались их уничтожить.

Было подсчитано, что вторгшихся монголов было немногим более 100 тысяч воинов. Возможно, в поход отправилось 150 тысяч человек, но они понесли потери в сражениях, плюс произошли различные другие вычеты для защиты линий связи с Азией. Таким образом, Субэдэя в его походе через Польшу и Венгрию сопровождали едва ли две трети первоначальной армии. Монгольская шпионская система сообщала о численном превосходстве армий Центральной Европы и точно оценивала их слабую мобильность, разведку и военное руководство. Без подобной надежной оценки такой выдающийся командир, как Субэдэй, никогда не отважился бы рискнуть расстояниями и физическими возможностями своих воинов.

Однако монголы, несмотря на численное превосходство противника, 9 апреля 1241 года атаковали армию герцога Генриха Силезского, почти полностью уничтожив ее и предотвратив соединение с войсками Вацлава Богемского, находившимися в одном дне пути на юг. После Лигница, повествует Гиббон, монголы наполнили девять мешков правыми ушами убитых. А 10 апреля – уже на следующий день – Субэдэй и его номинальный начальник хан Батый пресекли их стратегическое отступление, снова переправились ночью через реку Шайо и напали на короля Белу IV и его венгров, немцев, хорватов и французских добровольцев – с фронта, фланга и тыла – и полностью разгромили их. Бела бежал, но 70 тысяч его рыцарей и воинов остались лежать на поле боя убитыми. Невозможно отмахнуться от идеального расчета времени этих опустошительных боевых действий, как от счастливой случайности.

### Наблюдения Карпини

Летописец Карпини повествует о скорости, беззвучности и недостижимом совершенстве перестроений монгольских эскадронов, осуществляемых при помощи черно-белых сигнальных флагов. Нам известно об их необычайно «современных» новшествах в шпионаже и пропаганде, разведке и курьерской службе. Если, таким образом, непобедимый Субэдэй и его коллега Кайду синхронизировали свои сокрушительные удары с целью нанести их в следующие друг за другом дни – 9 и 10 апреля, – мы можем с уверенностью предположить, что эти азиатские командиры XIII века обладали уникальной системой связи, не замеченной даже наиболее бдительными европейскими наблюдателями и поэтому потерянной для сохранившихся летописей монгольских триумфов на поле боя. Как своего рода посол мира и духовный посланник, брат Карпини был отправлен ко двору монгольского хана вскоре после ужасающего нашествия 1239–1242 годов, дабы убедить азиатских завоевателей прекратить истреблять христиан. Карпини, отважный и рьяный человек, инстинктивно прибегнул к талантам первоклассного шпиона. Он вернулся на Запад с исчерпывающими докладами о «татарах» и их вооруженной силе и призвал всех правителей Европы заимствовать новые и более эффективные военные методы монголов.

С безопасного интервала в семь столетий критики аплодируют монгольским нововведениям, которые сделали Чингисхана и его военачальников непобедимыми. Синхронное уничтожение армий во главе с Генрихом Силезским и Белой Венгерским остается загадкой военной науки, но едва ли более непостижимой, чем способность Субэдэя переместить свой авангард за три дня – с 12 по 15 марта – на расстояние около 180 миль через враждебную, все еще покрытую глубоким снегом страну. Мобильность являлась неизменной характеристикой монгольских контингентов и решающей основой стратегии почти во всех монгольских кампаниях. Чингисхан, по-видимому, на века опередил свое время в обеспечении быстрой связи и в качестве средства получения новостей о чрезвычайных ситуациях и важных депеш из самых отдаленных точек своего обширного царства. Он разработал систему почтовых станций, или ямов, которая достигла состояния наиболее эффективного функционирования в царствование Хубилай-хана. Для одиночного почтового курьера путешествие в 1500 миль за десять дней было не редким рекордом. Курьеры скакали галопом, меняя лошадей каждые 25–30 миль. Марко Поло обнаружил конюшни в 25 милях друг от друга, с четырьмя сотнями лошадей на одних станциях и двумя сотнями на других. «Если бы в один из этих домов приехал даже король, он нашел бы себе достойное пристанище».

Имея 10 тысяч таких конюшен на ямах, усеивающих новые военные дороги и старые караванные пути Азии, и парк в 300 тысяч лошадей, неудивительно, что верховный хан постоянно был в курсе событий. Гонец с депешами для хана покрывал 150 миль в день без отдыха, имел преимущество перед всеми другими путешественниками, ему моментально уделялось внимание и предоставлялась лучшая лошадь на станции. На каждой почтовой станции имелся чиновник, который отмечал время прибытия и отбытия курьеров. Марко Поло вернулся в Европу с убеждением, что, «когда есть срочная необходимость, найдутся почтовые курьеры, которые покроют 200 или 250 миль за день и столько же за ночь», что находится за пределами физических возможностей. «Такие курьеры, – писал венецианец, – высоко ценятся; и они никогда не смогли бы этого сделать, не стягивай они живот, голову и грудь прочными повязками».

### Монгольская секретная служба

Требование к скорости сообщения, точности и своевременности доставки информации напрямую привело к созданию секретной службы, в которую монголы привнесли изрядную долю своей интуитивной хитрости. Мы даже узнаем, что Субэдэй дебютировал в летописи монгольского завоевания с применением шпионских ухищрений. Он подъезжал к татарскому лагерю, объяснял, что покинул монгольского хана и надеется присоединиться к их клану. Он был так убедителен, что заставлял татар поверить, будто их монгольских врагов нет поблизости; поэтому они были совершенно не готовы, когда на них обрушивалась основная масса спутников Субэдэя. Эта уловка, похоже, срабатывала снова и снова – монгольских агентов посылали вперед, дабы выдать себя за дезертиров и пожаловаться на жестокое обращение, одновременно создавая «дымовую завесу» ложной разведки.

Золотой император Китая неблагоразумно попросил у Чингисхана помощи в его постоянной войне с древней династией Сун в Южном Китае. Чепе-Нойон, «с его слабостью носить соболиные сапоги», был послан с отрядом кавалерии сражаться вместе с китайцами, внимательно присматриваясь к богатствам их земли. Вскоре после возвращения этой шпионской экспедиции Чингисхан начал готовиться к вторжению в Китай, своей первой попытке захватить цивилизованную державу с превосходящими оборонительными силами. Но и в этот раз он начал свою кампанию с отправки за Великую стену отряда шпионов и разведчиков, которые должны были «захватить и доставить информаторов». Шпионаж и хитрость сыграли крайне важную роль в завоевании монголами Китая. Однажды Чепе сделал вид, будто бросает свой обоз, но развернулся и быстро поскакал назад, дабы сокрушить китайский гарнизон, который высыпал из надежно укрепленного города, чтобы разграбить повозки, припасы и другие узаконенные военные трофеи.

В том же 1214 году Субэдэя откомандировали с приказом изучить ситуацию в Северном Китае. На несколько месяцев молодой талантливый командир фактически исчез, не посылая ничего, кроме случайных рутинных отчетов о состоянии своих лошадей. Однако, когда вернулся, он привез с собой изъявление покорности Кореи. Не встретив никаких серьезных препятствий, он продолжал двигаться вперед – как позднее делал в Европе, – пока не обнаружил и не покорил новую страну. Всюду, где наступала монгольская армия, она брала с собой переводчиков, «мандаринов для управления захваченными районами» и торговцев, которых можно было использовать в качестве шпионов. Эти торговцы, скорее всего, были неопределенного вида массой, набранной из многих национальностей. Когда конная орда Чингисхана устремлялась к Китаю или странам ислама, перед каждой колонной выставлялся заслон из стрелков и разведчиков, в то время как впереди них, по двое или по трое, шли купцы-шпионы, старательно выискивавшие любого рода информацию.

Помимо торговцев, действовавших в качестве шпионов, – или шпионов, выдававших себя за купцов, – в монгольских войсках имелось множество наемников, набранных из всех уголков Европы и Азии. Слава о монгольских завоеваниях неуклонно увеличивала число авантюристов, жаждущих найти удачу в рядах вечно победоносных; и разведывательной системе вменялось в обязанность получать от этого многоязычного потока рекрутов сокровенные сведения обо всех землях и народах. Иностранцы, отличившиеся в военном деле, поступали на службу к военачальникам Чингисхана или его преемников. После оккупации Венгрии князь Батый и Субэдэй отправили экспедицию с целью опустошить Австрию, что было сделано с монгольской основательностью. Этой экспедицией командовал английский рыцарь-тамплиер, достигший высокого ранга в армии азиатского императора.

Чингисхан, как человек, привыкший пользоваться военной секретной службой, понимал не только ценность, но также и опасность шпионажа и жестоко расправлялся с теми, кто был уличен в шпионаже за его войсками. Яса стала сводом монгольских законов Чингисхана, сочетавшим его собственную волю с наиболее целесообразными из племенных обычаев; и двадцать первая из двадцати двух заповедей Ясы, которую Петис де ла Круа получил от персидских и других летописцев, гласила: «Шпионы, лжесвидетели, все люди, предающиеся гнусным порокам, и черные колдуны приговариваются к смерти». Тем не менее в установленном плане вторжения, которому монгольские военачальники следовали с неизменным успехом вплоть до 1270 года, когда мамлюки остановили их наступление на Египет, второй предписанной обязанностью была засылка шпионов и захват осведомителей, которых должно было допросить и заставить выдать информацию, которую необходимо сверить с донесениями шпионов.

Считается, что монголы первыми продемонстрировали европейцам смертоносное применение пороха и популяризировали китайское изобретение бумаги, которое с тех пор значительно облегчило разрыв мирных договоров. Дальнейшее внедрение их эффективной военной секретной службы, разведки и связи с войсками стало примером, который не скоро пробился в тупые воинственные черепа западных лидеров и королей. Но позже мы обнаружим, какое огромное влияние это оказало на тех потомков монголов, которые правили своими державами, используя большое количество шпионов и несметные богатства, как Великие Моголы.

## Глава 8. Предательства – духовные и мирские

Нет необходимости в особой ловкости или скрытности, если ваши противники доверчивы и наивны; а некоторые духовные, военные и даже политические деятели во времена Никколо Макиавелли обладали едва ли не сверхъестественной наивностью. Марион Кроуфорд в своих «Очерках из венецианской истории» отмечает, что это была эпоха, в которой гарантии личной безопасности всегда представлялись прелюдией к политическому убийству. И он был поражен, что люди упорно полагались на веру в подобные обещания. Гарантии личной безопасности являлись вкладом эпохи рыцарства в эпоху беззастенчивых махинаций; злоупотребление ими не было чем-то особенным для венецианской или итальянской секретных служб, и в начале XV века это злоупотребление уже сделалось столь же обычным механизмом похищения или предательства, как стилет и отравленная чаша являются инструментами личной мести или средства для ускоренного получения наследства.

Яна Гуса, чешского ученого, ректора Пражского университета, заманили на Констанцский собор (1414–1418 гг.) под обещание гарантий личной безопасности. Поскольку его подозревали в гнусных ересях, его оппоненты с самого начала были уверены, что нарушат свое слово и будут освобождены от сего греха, если упрямство обвиняемого можно будет исправить сожжением на костре. Грех Гуса заключался в том, что он рискнул – примерно в 1396 году – прочесть серию лекций, основанных на доктринах великого оксфордского преподавателя Уиклифа. Гус предстал перед судом в Констанце, и ему велели отречься от некоторых своих убеждений. Когда он отказался, не будучи убежден в своей ошибке, его предупредили, что его долг – повиноваться и отречься, независимо от своих убеждений. А поскольку он продолжал настаивать на своем, его осудили и передали в руки светской власти – удобное средство, которое спасло церковь от исполнения смертельного приговора, – и сожгли на костре как еретика.

Гус, мудрый человек, должно быть, с подозрением относился к честности ортодоксов – иначе он не потребовал бы гарантий личной безопасности, – тем не менее пал жертвой изменчивости совести, подрывавшей тогда дух христианского мира. Ловушка, расставленная для него, была утыкана особо острыми зубьями, поскольку личную безопасность обещал сам император Сигизмунд, и, откажись Гус поверить монарху на слово, его обвинили бы в lese-majeste – «оскорблении его величества» – и, возможно, в гнусной мирской ереси, называемой государственной изменой.

Сигизмунд, тиранический правитель Священной Римской империи, на Констанцском соборе поступил по-своему. Он заставил присутствовать на нем папу Иоанна XXIII и даже не потрудился пообещать ему безопасность. Святой отец неохотно отправился навстречу своей гибели, сопровождаемый, как свидетельствуют записи, тем, кто знал его еще до того, как он стал папой, Козимо Медичи, дедом Лоренцо Великолепного, который приехал в Констанц «с риском для жизни, дабы помочь защитить его; и был вынужден переодеться и бежать, когда собор низложил папу Иоанна и заключил его в тюрьму». В следующем (1416) году собор продолжил выполнение возложенной на него задачи по воссоединению христианских народов, предав сожжению соратника Гуса – Иеронима Пражского. И этот произвол, вкупе с предательством и мученичеством Гуса, спровоцировал восстание в Богемии, которое важно для нас тем, что стало первой из жестоких религиозных войн, побудивших христиан к шпионажу, убийствам и всем формам предательства, нетерпимости и очернения друг друга во всех частях мира на протяжении трех столетий.

В этот период не следует искать свидетельств деятельности секретной службы и шпионских интриг. Шпионы и убийцы, двурушники и коварные обманщики маршируют в колонне по четыре по длинным подиумам династических, религиозных или политических махинаций. Гораздо более трудной задачей является поиск великодушия и бескорыстных мотивов, любого вида патриотизма или следов простой честности. И в этом зачастую помогает секретная служба. Мысли и труды Макиавелли охватывают как раз данный период и дают нам имя, которое ложно стоит за личной хитростью и безжалостным эгоизмом. Но достойный флорентиец систематизировал все эти коварные символы веры, после чего с ним расправились самым жестоким образом. Опрометчивый заговор двух «легкомысленных молодых людей», Босколи и Каппони, привел к безвременной политической кончине Макиавелли. Его даже подвергли пыткам и слегка покалечили на дыбе, после чего он удалился в муки литературного сочинительства и создал шедевр – не об отмене пыток, а о более искусном их применении к тем, кому это необходимо.

Его родная Флоренция пережила опустошительную эпидемию чумы 1629 года, «свирепствовавшую с жестокой силой в течение многих месяцев», и стала свидетелем нововведения – своего рода санитарной секретной службы. Поскольку во время чрезвычайного положения была учреждена «коллегия здравоохранения» и ее члены требовали соблюдения санитарных норм даже от обитателей мужских и женских монастырей, церковь решила осудить санитарные правила как нечестивые. В конечном счете членам коллегии пришлось принять епитимью; в то время как доминиканские братья воспользовались эпидемией, чтобы организовать своего рода поголовный шпионаж, выпытывая обо всех домашних проблемах и добавляя общественное негодование к страданиям пораженного чумою города. Даже некоторым мудрым и набожным флорентийцам было трудно отличить одну чуму от другой.

## Глава 9. Церковь и государство

Средневековые церковники, которые должны были держать свой ум настроенным на претенциозные мелочи доктрины и ритуала, нашли естественный выход для своей чрезмерной проницательности в стратегии и управлении секретной службой. На протяжении всех этих столетий мы обнаруживаем священников, искусно управляющих шпионами и светскими интриганами, до тех пор, пока разоблаченные священники и другие рецидивисты от религии не проявятся в качестве опытных практиков среди бригад дипломатических агентов, полицейских шпионов и политических заговорщиков эпохи французской революции. Тем не менее почти любой человек, обладающий крепкой психикой, дабы освободить свою совесть от смирительной рубашки религиозных обетов, или достаточной независимостью духа, чтобы избежать конформизма, может подыскать себе какую-либо ветвь секретной службы в такие неспокойные времена.

Мир Средневековья был диким и сверх всякой меры безжалостным, а также погрязшим в притворстве и недобросовестности. Короли и знатные вельможи были вспыльчивы, невыразимо жестоки и деспотичны; ряд низших духовных лиц были глупы, вероломны и развращенны или же слабы и аскетичны, тогда как епископы и князья церкви были хитрыми и алчными. Солдаты, торговые сословия и крестьянство были одинаково глупы и жестоки. Пытки и публичные казни могли быть подсунуты им в качестве хлеба и зрелищ. Средневековой церкви оставалось только поставить жестокость, сожжение и ужасные публичные казни на прочную, популярную основу экзальтированного религиозного действа. Обнаружение благочестивых оправданий садизму явилось одним из наиболее характерных достижений Средневековья по сравнению с примитивными языческими временами.

Тем не менее именно церковники, а не солдаты поддерживали ту систему расследования, которую мы называем сбором разведданных. И для средневекового ума использование шпионов и осведомителей должно было казаться сомнительно гуманной заменой надежности дыбы, раскаленных клещей или мучительной пытки водой. Там, где раньше на дыбе подвешивали какого-нибудь беззащитного мелкую сошку, шпионам приходилось платить – дорогостоящая причуда в расследовании тайн соседей, соперников и врагов. Римская церковь, разделившаяся в то время по столь многим вопросам, имела два мнения относительно сравнительных достоинств шпионажа и пыток. Но этот прокатный стан веры, испанская инквизиция, будучи приспособленной к уничтожению всякого рода сомнений, разрешила этот вопрос для себя полностью, полагаясь и на то и на другое.

Было бы нетрудно представить себе Римско-католическую церковь как прародительницу и бенефициарию системы разведки, шпионажа и пропаганды, несравненно превосходящую любую другую, обнаруженную в этих анналах. Но именно здесь мы сталкиваемся с той проверкой «конфликта» и «силы оппозиции», которая, по установленным нами стандартам, отличает выдающуюся организацию секретной службы от беспорядочного шпионажа и слежки. Не принято говорить о «смелости» охотника, который ловит в капканы мелкую дичь, или о «умелости» рыболова, который глушит рыбу в озере зарядом динамита. По этой причине не стоит особо хвалить за хитрость, тонкость или инквизиторскую проницательность людей, которые приобрели власть и могущество по той причине, что сумели получить подписанные «добровольные» признания беспомощных жертв, замученных на дыбе. Здесь можно усмотреть некоторое новшество в методе, но не величие там, где каждый закон, табу, обычай и условие были организованы таким образом, чтобы получить односторонний результат, и где карты часто оказывались краплеными и подтасованными против несговорчивых противников, которых требовалось связать, заткнуть им рот и завязать глаза, прежде чем сесть за игру.

Секретная служба церкви – за некоторыми исключениями, которые еще предстоит упомянуть, – была именно такой, вездесущей, хотя и спорадической, всегда паразитирующей на какой-нибудь тирании. Ей удавалось достигать самых разных личных целей; но сдерживало ли это или поощряло протестантизм, затормозило ли наступление реформации Лютера и Кальвина на год или хотя бы на день? Даже когда церковь раскалывалась, а осколки исчезали в туманной дымке противоречий, она продолжала прикрываться своим защитным экраном из стрелков и секретных агентов. Однако трещины становились все глубже, края разлома все более невосстановимыми, и, несмотря на весь шпионаж, костры и пытки инквизиции, последнюю защиту догмы пошатнула пытливость беспокойных умов.

### Торквемада и пыточные камеры

До избрания папы Иннокентия III в обязанности курии лишь изредка входило проведение расследований по делам о ереси. Но Иннокентий III, который «поднял папскую власть до наивысшего уровня», углядел в новом ордене доминиканцев грозный инструмент для искоренения еретиков и неверующих и таким образом установил инквизицию как постоянную систему расследования и подавления во всем римско-католическом мире. Предполагалось зажечь очищающие груды хвороста во всех частях христианского мира, но мы должны обратиться именно к Святой палате, или инквизиции в Испании, чтобы получить самый ужасный в истории портрет людей выдающихся талантов и непоколебимой веры, творящих зло при пылком стремлении творить добро.

Фактически испанская инквизиция была создана в Англии лишь на некоторое время в период правления Марии Кровавой, чей супруг, Филипп II Испанский, должен был убедить королеву в ее эффективности. И это было действительно так, потому что «казни начались в январе 1555 года» и продолжались до тех пор, пока последний католический монарх Англии не был дискредитирован навсегда. Большинство жертв английской инквизиции являлись невежественными, безвредными людьми, которые, как сказал Бёрли, «никогда не слышали ни о какой другой религии, кроме той, от которой их призывали отречься». Притягательной целью для самых настойчивых и коварных инквизиторов была наследница престола, сводная сестра Марии, Елизавета. Но эта донимаемая и подозреваемая принцесса «ежедневно ходила к мессе» и не была «поймана» ни одним из своих дознавателей. Возможно, ее страхом от встреч с католической инквизицией объясняется жестокость контрразведки, которая, вскоре после вступления Елизаветы на престол, принялась преследовать сторонников Рима по всей Англии.

Святую палату в Испании упразднили только в 1809 году, и, хотя ее методы были средневековыми, годы ее худших злоупотреблений бесконтрольной властью выглядели во всех смыслах современными. Брат Томас де Торквемада, доминиканский монах, ставший великим инквизитором, стал главным архитектором отвратительного испанского здания инквизиции. И этот творец Святой палаты, – чья власть пришла к нему по королевскому указу от 27 сентября 1480 года, – наложил не только свой демонический отпечаток на жизнь и религиозную мысль Испании будущих поколений, но и завещал современному правительству образец, который ни одному руководителю политического порядка в стране никогда не возникало необходимости превзойти. Торквемада происходил из знатной семьи и был племянником образованного кардинала Сан-Систо. Суровость характера монаха Томаса была такова, что он никогда не ел мяса и не допускал использование нижнего белья ни в одежде, ни в постели. Он соблюдал обет бедности, установленный его орденом, – не считаясь с семейными обязанностями и будучи не в состоянии обеспечить свою единственную сестру более чем жалкими грошами, которых хватало лишь на то, чтобы не умереть от голода.

Испанские инквизиторы, которых Торквемада, назначенный помощником кардинала Испании Мендосы, избрал для служения Святой палате, были не все «торквемадами», но большинство из них являлись людьми исключительного коварства и обезоруживающей простоты. Они не просили для себя ничего, кроме признания их священными божьими дознавателями, обладающими абсолютной властью над жизнью и сознанием всех людей, живущих в пределах Испании, – живых или мертвых, ибо умершие регулярно обвинялись, подвергались суду, осуждались и соответствующим образом обесчещивались посредством канонических ритуалов инквизиции. Неумолимое стремление к цели и человеческие желания, непоколебимые, как каменные контрфорсы собора, скрывались в этих инквизиторах под обличьем искренности, развращенной до фанатизма главным образом потому, что сама эпоха являлась фанатичной и развращенной, и потому, что в пьянящей власти, которую церковники обычно стремились узурпировать, они были такими же неумеренными, как пьяницы. Преданность инквизиторов являлась таковой, что если она и не могла сдвинуть горы, то никогда не позволяла им отступать от пыток и сожжения целых сообществ предполагаемых еретиков. Подобно завоевателю у Тацита, который «создал пустыню и назвал ее миром», они создали жестокое царство террора и назвали его возрождением веры. Испания сегодня страдает от долго сдерживаемого контртеррора – спровоцированного Торквемадой, его ставленниками и подражателями, – проявляющегося в каждом массовом нападении на власти и средства информации, на богатства и собственность церкви.

Летописи инквизиции запутаны из-за вульгарных оправданий ее слуг или почитателей и дикой враждебности тех, кто считал ее целиком и полностью подлой и злобной. Ничто из того, что совершается людьми личной порядочности, не может быть абсолютно мерзким. На самом деле, инквизиция была, как и ее агенты, обманчиво искренней и добродетельной. Но есть что-то раздражающее и парадоксальное в проявлении «секретной службой» этой искренности и добродетельности. Лежащая в основе теория процедуры, делавшая Святую палату скорее адской, чем святой, была столь же прямолинейной и жестокой, как военное положение. Если мы заставим нацию стать доносчиком, решили пытливые монахи, и если мы окажем доверие каждому тривиальному доносу, и если, подвергнув обвиняемых изнурительным и регулярно повторяющимся пыткам, мы примем их «добровольные» признания, то от нас не ускользнут многие из тех, кто повинен в ереси.

Такова была на самом деле святая истина. Но конечным результатом стали тысячи замученных подозреваемых, признавшихся в преступлениях против ортодоксальности, которым не хватало ума, чтобы ее понять, за что им надлежало получить суровый урок. И вряд ли менее ужасным результатом было то, что многие тысячи порочных или запуганных мужчин, женщин и даже детей превратились в шпионов и информаторов, доносивших на своих собственных родственников и знакомых – или даже из зависти или злобы на соседа или высшего по положению – ради самозащиты перед Святой палатой, передавая тайную информацию, свидетельствующую против церкви. Такая система разведки и шпионажа не делает чести ни Святой палате, ни церкви, предоставившей ей как власть, так и руководителей. Эта система была столь же проста в управлении, как и древние санитарные меры предосторожности, которые стремились задержать эпидемию у ворот дворцов, сжигая зараженные лачуги бедняков.

В своей пыточной практике и коварных допросах испанская инквизиция прибегала к любым оправданиям, какие только могут найти добросовестные фанатики для преступлений и ухищрений. Цель – вера в Бога – всегда оправдывала средства, доводящие до совершенства все известные формы языческого садизма и пыточного мастерства. Пытка сама по себе никогда не считалась формой наказания. Не считалось судебной ошибкой, если какой-нибудь упрямец умирал от чрезмерного растяжения, вывиха или удушья прежде, чем ему был вынесен законный смертный приговор. Пытки бесстыдным образом применялись к жертвам, которым больше не в чем было признаться и которые поспешно отключали свой разум и добровольно признавались в самых тяжких грехах. Тем не менее их подвергали пыткам, поскольку они не смогли обвинить в преступлении других. Страдание, как выяснилось, стимулировало память – или воображение. Еще одной клерикальной уловкой старой школы было обещание какой-нибудь пронзительно кричащей жертве Божьей милости в обмен на признание вины. Стоило несчастному заговорить, и обещанная «милость» осуществлялась в виде его быстрой казни, без дальнейших пыток.

История Торквемады, по словам Прескотта, «может считаться доказательством того, что из всех человеческих моральных недостатков нет ничего более вредного для общества, чем фанатизм». Доминиканцы, по образу Торквемады, возможно, были из тех бродячих фанатиков, которые в 1342 году всерьез проповедовали, будто черная смерть обрушилась на землю по той причине, что она дала приют евреям. Но как только этих беспощадных черных братьев привлекли к священной работе инквизиции, они сделались еще большими католиками и принялись притеснять всех подряд. Возбуждались дела, угрожавшие жизни и имуществу наиболее важных среди испанцев людей. Одним из них оказался вице-канцлер Арагона Алонсо де Кабальериа, высокопоставленный член совета, созванного Торквемадой, дабы обсудить детали введения Святой палаты в Арагоне. Еще одним вельможей, с кем жестоко расправились, стал дон Хайме Наваррский, которого называли инфантом Наваррским или инфантом Тудельским. Он был сыном королевы Наварры и племянником короля Испании.

### Полицейский шпионаж Святой палаты

Некий беглец от инквизиции прибыл в Туделу в Наварре и нашел там убежище «на несколько дней», пока ему не удалось бежать во Францию. Шпионы инквизиторов донесли об этом акте гостеприимства и милосердия, после чего Святая палата осмелилась арестовать инфанта Хайме в самой столице независимого королевства его матери. Доставив в Сарагосу, инфанта бросили в тюрьму, затем подвергли епитимье, когда два священника бичевали его во время процессии вокруг церкви в присутствии его незаконнорожденного кузена Альфонсо Арагонского, ставшего архиепископом в возрасте семнадцати лет. Чтобы еще больше унизить инфанта Наваррского, его заставили, словно кающегося грешника, стоять со свечой в руке на виду у всего народа во время торжественной мессы. Только так он мог избавиться от порицания священнослужителей.

Однако Алонсо де Кабальериа выделяется не как наследный принц, а как один из немногих людей своего времени, которые бросили вызов инквизиции, но все же выжили и добились процветания. Алонсо пользовался большим уважением короля и был человеком выдающихся достоинств и мужества. Когда Святая палата, действуя, как обычно, на основании доносов анонимных осведомителей, арестовала его по обвинению в укрывательстве беглецов, а также по подозрению в том, что он сам был иудаистом, Кабальериа решительно отказался признать юрисдикцию церковного суда или власть Торквемады. Перешагнув через их изумленные тонзуры, он обратился напрямую к папе и даже подал святому отцу безбоязненную жалобу на инквизиторов.

И небеса не рухнули на землю, хотя многие добрые люди тревожно поглядывали на них. Отважный и дерзкий вице-канцлер был сыном богатого еврейского аристократа, который, приняв крещение, сменил свое имя с Бонафоса на Кабальериа. Личность обвиняемого и сила его убеждений побудили папу Иннокентия VIII в памятный день, 28 августа 1488 года, издать указ, запрещающий инквизиции продолжать преследование Кабальериа. Солнце по-прежнему всходило на востоке и садилось на западе, но перед раздраженными глазами брата Томаса Торквемады плясали черные пятна. Он решился отвергнуть решение папы, заявляя, что голословные утверждения показали несостоятельность обращения Кабальериа к Риму. Папа, однако, был настроен показать, кто тут главный, и 20 октября протокол дела против вице-канцлера передали в Ватикан, где преследование Кабальериа было предано архивариусами тихому забвению. Алонсо де Кабальериа продолжал жить, чтобы добиться многих почестей и подняться в ранге вплоть до главного судьи Арагона.

Мы можем сделать вывод, насколько редко намеченная жертва избегала ядовитых укусов инквизиторского гения благодаря тому вниманию, которое Льоренте, великий католический историк и критик испанской инквизиции, уделяет делу Кабальериа в своей Memoria Historica и в Historia Critica. Инквизицию создали для искоренения ереси, и она не намеревалась терпеть неудачи в Испании из-за недостатка энергии, скрупулезности или бдительности. Новые христиане представляли собой самую серьезную проблему, и за ними приходилось постоянно следить – тысячи процветающих и послушных подданных испанского государя, евреев и мавров, которые, повинуясь королевскому указу, приняли христианство и были крещены, но которым завидовали, которых подозревали и вообще считали неискренне обратившимися. Нельзя, чтобы кто-то пел арабскую песню или чтобы у кого-то заметили крашенные хной ногти. Для спасения души Испании каждый, кто подозревался в «слишком частом купании или даже слишком строгом соблюдении субботы», должен был страдать на дыбе или в пыточном кресле.

Для того чтобы следить за бесчисленными преступлениями этого с национальной точки зрения подозреваемого и потенциально объявленного вне закона меньшинства, инквизиция сочла за честь создание «самой замечательной полицейской системы, которую когда-либо видел мир». Это величайшее достижение вряд ли можно оспорить, ибо наиболее страшные организации политической полиции и внутреннего шпионажа современных диктатур кажутся лишь облегченными копиями перепачканной кровью ЧК испанской церкви. Нам известно, что «на службе Святой палаты в качестве низовых членов ордена Святого Доминика находилась огромная гражданская армия». Эти мирские братья пользовались многими желанными преимуществами, такими как иммунитет от налогов и возможность «ссылаться на право неподсудности», что означало невозможность какого-либо гражданского суда возбудить против них дело, тогда как каждый церковный суд был неофициально расположен в их пользу. Поэтому неудивительно, что так много испанцев стремились стать мирскими братьями – охранниками или шпионами, – что их число пришлось очень строго ограничить.

Первоначально покаянный орден, он вскоре стал известен как Милиция Кристи, а его члены – как фамильяры (члены инквизиции, производящие аресты подозреваемых) Святой палаты. Они одевались в черное и носили белый крест святого Доминика на своих плащах и камзолах и должны были присоединиться к братству святого Петра-мученика. Не многие инквизиторы осмеливались появляться на публике без вооруженного эскорта из облаченных в черное фамильяров. Привилегированные батальоны Милиции Кристи состояли из «людей всех профессий, общественного положения и родов деятельности», которым нравилась идея не платить налоги и иметь иммунитет от гражданских исков или судебного преследования. Они предоставляли рекрутов для секретной службы инквизиции; они являлись «глазами и ушами Святой палаты, присутствующими во всех слоях общества».

Инквизиция не только полагалась на шпионаж, но также старательно обучала свой корпус шпионов, издавая для их руководства наставление по технике предательства, столь же откровенное и бесстыдное, как руководства, выдаваемые ее инквизиторам – лицемерные, дьявольские и вкрадчиво варварские. Существует «сокращенная версия» с аннотацией Франческо Пегны, впервые опубликованная в Риме в 1585 году, которая доносит до нас – среди множества других стратагем – такое классическое наставление по церковному шпионажу:

«Следует помнить, что шпион, имитируя дружбу и стремясь вытянуть из обвиняемого признание в его преступлении, конечно же может очень убедительно притвориться членом секты обвиняемого, но он не должен этого говорить, ибо, говоря так, он, по меньшей мере, совершает незначительный грех, а мы знаем, что такого не должно быть ни при каких обстоятельствах».

Оправдание для шпионов-предателей и пыток было найдено Эймериком, автором знаменитого руководства, в следующих словах: «Ибо, хотя в гражданских судах признание в совершении преступления не является достаточным без доказательства виновности, здесь, в этой штаб-квартире ханжеского двуличия [в Святой палате], признания достаточно», поскольку ересь «является духовным грехом, и единственным возможным доказательством вины может быть только признание».

Если инквизиция разрешала адвокату выступать в защиту обвиняемого, то Торквемада в статье XVI своих пресловутых инструкций возлагал на адвоката обязанность отказаться от своей защиты в тот самый момент, когда он понимал, что его клиент виновен. По каноническому праву ни один адвокат не имел права защищать еретика ни в одном суде, ни в гражданском, ни в церковном, даже в делах, не имеющих ничего общего с ересью. Свидетели – как правило, шпионы, которые «выступали в суде» против одного обвиняемого, на самом деле вообще не должны были выступать и никогда не подвергались суровому допросу со стороны защиты. Свидетельствовать в пользу обвиняемых инквизицией было редким и безрассудным делом. На большинстве процессов свидетелей защиты просто не было. Свидетельство в пользу любого обвиняемого в ереси могло привести к тому, что свидетель сам становился подозреваемым еретиком; и тогда чумная тень Святой палаты падала на его дом, на его семью, на его средства к существованию, на все и вся, что хоть как-то касалось его жизни, а вокруг вились шпионы, в то время как он существовал в жутком страхе до тех пор, пока не приходила Милиция Кристи и не уводила его в темницу на изощренные церемонии допроса и пыток.

# Примечания

1

Перевод с англ. М. Лозинского.