Игра жизни
Психологические и философские эссе
Максим Чекмарёв

© Максим Чекмарёв, 2023

ISBN 978-5-0053-9385-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение

Рано или поздно, каждый человек ставит в своей жизни первый философский вопрос. И ни для кого не секрет, что чаще всего это случается в ситуации кризиса. Уже невозможно жить так же, как раньше, необходимы изменения, серьёзный и честный взгляд в лицо проблемам. Но именно в этом месте так сильно желание убежать, отвлечься от мыслей, пугающих своей глубиной. Силён соблазн заиграться в жизнь, вместо того, чтобы познавать её и творчески преобразовывать.

Книга, которую вы держите в руках – это опыт осмысления тех вечных вопросов, которые подбрасывает жизнь. Размышлять над ними – совершенно естественно для человека, несмотря на то, что вечные вопросы философии с таким же успехом называют «проклятыми». Похоже, на них невозможно ответить с непоколебимой уверенностью в своей правоте.

Но как психотерапевт я убеждён в жизненной необходимости поиска ответов, пусть даже каждый из них окажется лишь временной правдой жизни. Постепенно ответы всё-таки складываются в вектор, устремлённый в вечность. В вечность устремлён каждый из нас. В каждом существует жажда духовного в той же степени, как и материального. Вопрос в том, как, выражаясь словами Достоевского, послужить духовной жажде человечества специалисту помогающей профессии. На самом деле, сделать это возможно, если начинать с себя, открывая навстречу заложенным в нас от начала способностям к любви и познанию.

Я предлагаю вам пройти вместе со мной путём философского осмысления призвания психотерапевта и того целительного феномена, который принято называть человечностью.

Архе и акме психотерапии

Психотерапия обладает потенциалом особого искусства, способного побудить и сопровождать человека на пути глубокой трансформации своего способа существования. Потенциал заключается в возможности практиковать психотерапию как холистический вид помощи, в центре которого – целостный человек. И это не что-то новое и неизведанное. Классик медицины С. П. Боткин указывал на необходимость лечить больного, а не болезнь.

Эта фраза хрестоматийна, но остаётся в современном пространстве медицинской и психологической помощи неосознанной, точнее осознанной не до конца. Проблема заключается в самом понимании того, как должна складываться ситуация помощи. Привычный подход связан с идентификацией «болезни». Человек обнаруживает у себя симптомы какого-то неблагополучия и приходит с ними к специалисту. Он ждёт, что тот сможет распознать, что происходит в нём, как это называется и как с этим бороться. Возникает парадоксальная ситуация. С одной стороны человек идентифицирует проблему и самого себя, предполагая, что он болен, а с другой, он отчуждает те болезненные проявления, которые в себе обнаружил. Он желает от них избавиться. А раз так, то он и не склонен искать связь между собой и болезнью. Возникает медицина симптома. Помощь начинается с жалоб и заканчивается их исчезновением. Природой болезни принято считать некое болезнетворное начало. Оно считается идентичным с причиной болезни. Например, вирус гриппа называется причиной данной респираторной инфекции. Но на деле вирусов недостаточно. Необходима сумма факторов – организм, который заболевает, должен быть подходящей мишенью для вируса.

С психологическими проблемами в области причинности, очевидно, дело обстоит сложнее. Здесь тоже есть симптомы. Названия процессов, при которых эти симптомы выявляются, тоже на слуху – депрессия, панические атаки, повышенная агрессивность, неврастения и т. п. Но любое название – только слово. А за словами стоят те, кто их произносит, их двое – тот, кто помогает и тот, кто обратился за помощью. Итак, похоже мы перепутали всё с самого начала. Психотерапия начинается не с симптома, а с того, что один человек приходит за помощью к другому.

Это важное замечание. Когда я осознаю в себе психологическую проблему, то как будто расщепляю свой разум, смотрю на себя со стороны. Мне необходимо понимание болезненности того, что со мной происходит. Следовательно, я отчуждаю часть своей психики, отбрасываю её. И этот осколок причиняет страдания. Во мне нет мира. Я потерян. И душа требует поделиться болью.

Здесь стоит искать архе психотерапии. Само чудо обращения одного человека за помощью к другому, чтобы поговорить о том, что происходит в сокровенных глубинах его души, говорит нам о многом. Чтобы наладить отношения с собой, мне важно находится в пространстве отношений с кем-то, кто сможет находиться в ладу со мной. И для начала он должен слушать. Причём слушать не затем, чтобы ответить – это будет прерыванием отношений, отчуждением, а затем, чтобы услышать. Эмпатия – вчувствование одного человека в ситуацию другого – становится началом отношений исцеления. Я могу найти в личности психотерапевта потерянного себя. Отсюда, вероятно, и заинтересованность Фрейда переносом в процессе помощи как явлением, которое поможет вернуть отчуждаемое. Однако эмпатия – больше, чем просто психологическое зеркало. Она ещё и означает способность психотерапевта, вчувствуясь, принимать внутренний мир человека без цензуры. Так открывается дорога для его принятия самого себя. Да, у меня есть проблемы. Да, в моей душе нет мира. Да, есть много показателей, по которым я плох. Все эти «да» означают перемирие в войне с самим собой. Война не имеет смысла там, где нужно строить и взращивать. А разрешение психологический проблем – это мирный подвиг. В нём нет смысла в поисках того, кто виноват. Важнее, что с этим делать. И согласие с самим собой – первый шаг к обретению душевного мира. Оно словно разрешение, данное самому себе, чтобы вернуться в покинутый на время одержимости страхом перед симптомами дом собственного разума. И вернувшись, я перестаю ненавидеть кавардак, парализующий гнев смягчается, я начинаю постепенно расставлять вещи по местам.

Следующий шаг, соответственно, заключается в поддержке. Я намеренно избегал в предыдущем абзаце слов «больной» и «пациент». Они способны аннулировать всю внутреннюю работу, лишить активности человека, нуждающегося в помощи. Они размещают ресурсы вне личности, отдают ответственность другому. Если я больной, то мне нет смысла разбираться в себе. Есть смысл только выкидывать мусор. Но если «мусор» – это часть тебя, кого ты собрался выкинуть? В этом месте психотерапевт сталкивается с двумя соблазнами. Первый – это искушение авторитетностью Тебе готовы поверить, довериться, внимать каждому твоему слову. Ты можешь упиваться собственной значимостью в атмосфере ущербности пациента. Второй соблазн – порыв «причинять добро», рассказать, как нужно жить, чтобы как можно быстрее наладить жизнь человека. Оба соблазна должны быть преодолены. Мы должны остаться равными, пусть даже я и являюсь подготовленным специалистом. Я всего лишь научился разбираться в проблемах людей, опираясь на концепции своего метода. Но я не эксперт в жизни клиента, он её жил много лет, а я знаю его несколько часов. Я всего лишь даю точку опоры. Выпасть из здоровой профессиональной скромности означает стать бесполезным психотерапевтом. А отсюда даже самые мудрые фразы о том, что нужно делать, приходящие извне, могут оказаться для клиента бесполезными. И даже если я что-то совершу над ним, словно волшебник, это будет вкладом не в его исцеление, а в копилку суеверий. Психотерапия из искусства превращается в магию. Хотя, это грубая фраза. Психотерапия всего лишь перестаёт отличаться от привычной медицинской модели, в которой больной демонстрирует врачу симптомы, а тот должен найти от них лекарство. А она обязана отличаться, иначе она перестанет быть лечением души и погрязнет или в механистическом материализме, или в магическом фетишизме. В случае с пространством психики оба этих варианта – подмены.

Что же мне остаётся делать, помогая? О, только самая сложная работа – быть собой. Роджерс описал это качество словом «конгруэтность», говоря о том, что внешнее и внутреннее должны совпадать. Похожий латинизм – «аутентичность», призывает к естественности. Инструмент моей работы – моя личность, а не какая-то выдуманная. И если сейчас моя личность не годна быть такой, которую можно показывать клиенту, это означает, что я в данный момент нуждаюсь сам в терапии. И это важная часть профессиональной подготовки и совершенствования любого психотерапевта – лечиться. А если я достаточно здоров, то мне удастся построить с клиентом здоровые отношения. Я стану ему спутником в его изменениях. Буду собеседником, предлагающим свои знания, чтобы помочь расшифровать значение симптомов и перейти от симптома к причине – конфликтам между разными элементами психики. Распутать клубок трудностей, находящихся в моей голове, невозможно чужой рукой. Моя задача оставаться в диалоге. Только для клиента его чувства – реальность, в которой он живёт. Поэтому я буду ориентироваться на его темп, верить его реальности, но как партнёр по диалогу, я способен делиться тем, как в моём внутреннем мире отражается клиент. Эти мои переживания – условная модель того, как с ним себя чувствует любой человек. Только они не делятся с ним переживаниями безоценочно, они реагируют, а не рефлексируют на его личность. А моя рефлексия станет камертоном для его стараний настроить себя на новый лад. Вместе мы способны локализовать его трудности, описать их полно и точно, наметить план решения задач и добиться его выполнения. В итоге мы получим больше, чем избавление от симптома – устранение механизма его возникновения. И это можно назвать собственно психотерапией, в отличие от её первоначала – архе – обычной человеческой открытостью боли другого. Без первоначала нет терапии, нет избавления от боли. Но без диалога, в котором появляется второй, имеющий определённое профессиональное видение проблем, нет преодоления причины, высвечивающейся в отношениях между клиентом и терапевтом.

Раз есть архе терапии, есть и её акме. Высшая точка и цель, находящаяся над царством утилитарного. Справляясь с проблемой, клиент встречается с самим собой. Он получает опыт помощи со стороны и готов теперь к самопомощи. Но любая проблема – это препятствие на пути. А что это за путь? Кто я и куда иду? Это уже другой род вопросов, которыми продолжается терапия, если клиент готов к самотрансценденции – выходу за пределы себя навстречу смыслу. Чему-то такому, вокруг чего можно организовать всю свою жизнь. Иначе она развалится, если будет всего лишь процессом решения повседневных задач. Повседневность должна стать частью большего процесса. За анализом должен последовать синтез. Рассматривая механизмы психики, я учился ей пользоваться. Но это не самоцель. Куда я её применю? Если у меня нет ответа, значит жизнь мчится в никуда. Она обесценивается, какой бы комфортной не казалась. Архе терапии – это чувства, её сердцевина – разум, а акме – дух. А связующим звеном оказываются терапевтические отношения – взаимодействие людей ради помощи одному из них. «Ради» оказывается вектором, примером того, что смысл необходим. Смысл – это больше, чем просто я. Здесь начинается интереснейшее путешествие, в котором психотерапевт может быть спутником. Но уже не как специалист по проблемам. А как достаточно зрелый человек, который примером того, как он сам обходится со своими ценностями и смыслами, может показать направление для развития клиента. Здесь уже точно нет никаких «больных». Остаются двое ищущих. Просто один нашёл что-то для себя, а другой ещё пока ищет. Но жизнь терапевта – не то, что должно быть скопировано. Клиент сам наполняет смыслом своё существование. И здесь круг психотерапии замыкается. Дальше вам остаётся только уйти со сцены, отдавая клиенту право чувствовать себя автором собственного бытия. Вы можете общаться с ним, но это уже не терапия.

Говоря о трёх процессах психотерапии, которые чаще сменяют один другой, но иногда и идут параллельно, мне важно для самого себя утвердить ценность человечности. Уникальность каждой новой встречи с клиентом и его внутреннего мира. Встречи, в процессе которой я могу только слушать и быть. Этого так мало и так много, чтобы исцеление могло случаться…

Доверие на грани с отчаянием

Можно строить взаимоотношения, а можно выяснять отношения. Первый путь симпатичнее, но он требует обязательного присутствия доверия. Если я переживаю другого как несущего опасность, он не может стать мне родным. Да, иногда я почувствую какую-то близость, но затем снова потеряю её, полагая, что человек что-то замышляет по отношению ко мне, расположен ко мне недружелюбно. Недоверие умножается. Считая, что другие несут в себе опасность, мы начинаем полагать, что они подразумевают, что и мы опасны. Остаётся только уйти в глухую оборону и переживать бытие в мире как насилие. Существовать так очень одиноко, но относительно безопасно. Доверие же предполагает уязвимость. Да, меня могут обмануть, предать… Ну и что! У меня остаётся надежда найти драгоценную жемчужину близости с другим человеком, которая станет островком безопасности и спокойствия, местом открытости. Это будут не идеальные отношения. Доверие не означает наивности. Скорее оно похоже на презумпцию невиновности по отношению к людям. Или на решение вопроса о природе человека в сторону того, что он по природе своей хороший. Это не значит, что он всегда поступает хорошо. Но зло для него противоестественно.

Иногда мы говорим о том, что доверие может быть заслужено или потеряно. Но здесь мы лукавим. Речь скорее идёт о привычке понимать доверие как следствие теста на надёжность. Один станет доверять ответственному, другой – открытому по отношению к себе, третий – вежливому. Но доверие с условиями опровергает само себя. Приходится снова и снова перепроверять, контролировать и от этого в отношениях с ума сходят оба. Здесь нет никакой стабильной атмосферы эмоциональной безопасности. Есть постоянный страх быть преданным. Он, несомненно, приходит из опыта. Каждый хотя бы раз был серьёзно предан. Но повод ли это потерять надежду? Не является ли наше переживание предательства эгоцентричным чувством, в котором мы обвиняем другого, что он следовал своим интересам, а не нашим?

Загвоздка в том, что, в строгом смысле, научиться доверять нельзя. Об этом нет книжек и психологических «техник». Необходим опыт доверия, подсмотренный у другого человека. И не вариант, что вы, не умея доверять, узнаете в этой способности доверие. Скорее она покажется экзотикой, глупостью несусветной. Доверие в нашей реальности несимпатично, оно выглядит как неадекватность. Среда агрессивна. Но парадокс в том, что мы обязаны обезуметь, обязаны увидеть друг друга лучше, чем мы есть на самом деле. Тогда появится шанс стать достойными доверия. Проверяя, не научишься и не научишь доверять. Этому учатся, не проверяя, а позволяя быть собой, надеясь, что добро в душе человека победит. И только такая надежда на самом деле способна менять людей.

В жизни христианина возникает и другая проблема – проблема доверия Богу. Нет никаких возможностей «проверить» Его. Любая проверка превращает наши с Ним отношения в магию, в требование дать знамение с неба. Бог, как мы видим из Писания, согласен отдать нам и эту часть наследства – благо в этой жизни, как в притче о блудном сыне, и мы даже можем расточить его в дальней стране. Но, и в этом пример Божьего доверия, Он согласен принимать нас обратно до семижды семидесяти раз с радостью. Он лишён прокурорских замашек, Он понимает, что мы и сами способны устроить себе наказание нашими ошибками. Бог доверяет нам даже в условиях нашего несовершенства. Да, «все согрешили и лишены славы Божией», но мы можем быть спасены, «получая оправдание даром, по благодати Его, искуплением во Христе Иисусе» (Рим.3:23—24). Он уже явил пример абсолютного доверия, даже в условиях, близких к безнадежности, когда «род лукавый и развращённый» снова и снова близок падению.

И так же, как в отношениях с людьми, отчаяние становится шансом радикально довериться Богу. Нет никакой возможности в мире приходящих и уходящих вещей зацепиться за вневременное. Но если нас окружает свистопляска жизни, мы приходим к мысли, что где-то есть неподвижный Перводвигатель, и сам абсурд существования становится указанием на смысл, без которого всё теряет целостность. Такое негативное познание, случившееся у последней черты, становится началом веры и доверия. Все прочие способы приблизиться к Богу оказываются слишком мирскими. А этот – словно прыжок в бездну с надеждой, что тебя подхватит Господь. Наивно, но сильно, ведь отталкиваясь от мира, мы отталкиваемся от плоти, которая всего лишь прах земной без Духа. Она способна только умирать, а наше призвание – жить.

Эта доверяющая Богу наивность есть состояние, в котором мы «мудры как змии и просты как голуби». Голубь же – символ того самого Духа, а простота – то, что позволяет Ему дышать, где Он хочет в нашей жизни. Мы творим всё новое, позволяя Творцу действовать в нас. Совершенно будничным образом, без вспышек молний и низведений огня с небес. Просто в душе зажигается плавильный огонь, способный нас привести уже сейчас к святому безумию, в котором мы – граждане Царства Небесного, пока что толпящиеся на таможне.

Победа сострадания над логикой

Прощение есть выражение торжества любви над справедливостью, чувства над разумом. Я волен простить любого, причём далеко не всегда по веским обстоятельствам. Лишь бы я готов был принимать другого, любить в нём не только того, каким он был в прошлом, совершая проступок, но и того, каким он может стать в будущем. Прощение оказывается близким к возрождению, оно даёт надежду. И как бы мы ни опасались в принятии – попустительства, а в даровании надежды – риска того, что человек ничего не сделает для изменения самого себя, если не дать шанс, то тогда и не будет никаких изменений. Это и есть выход за пределы логики. Мы предлагаем человеку быть сильнее факта хотя бы по той причине, что мы в него верим.

Вера, если вдуматься – центр тяжести любого духовного действия. Она предстаёт то откровением, то способностью быть чутким к движениям духа, то способностью видеть ресурсы наперекор фактам, то умением строить отношения с духовной сферой. И в акте прощения она может принимать любую форму. Без веры в того, кого мы прощаем, и без веры в возможность прощения для нас, в возможность того, что хоть кто-то в нас верит, не может случиться ни одного преображения.

Как мы уже успели заметить, в акте прощения есть две стороны – прощающий и прощаемый. От первого требуется великодушие, от второго – покаяние. И это не психологические категории. В прощении нет никакого смысла, если это просто желание снять психологическое напряжение, кроме довольно корыстного – сделать прямо сейчас свою жизнь попроще. Но проще она не станет, ведь прощение без веры, надежды и любви окажется неполным. Причём с обеих сторон. Прося прощения, мы должны понимать, что совершили преступление против любви, отклонились от своей природы, причинили другой личности страдания, особенно кому-то близкому. В том числе и Богу: грех снова и снова распинает Христа за нас. И любовь будет если не гарантией, то хотя бы опорой для преображения. Надежда бросает спасательный круг, давая возможность именно сейчас подняться и почувствовать себя способным стать другим. А вера, опираясь одновременно и на понимание нашего общего несовершенства, и на видение в человеке большего, чем он нам сейчас кажется, даёт импульс к трансформации.

Всё это совершается между человеком и человеком и между человеком и Богом. Главное, чтобы это был диалог субъектов, общение личностей, сердца которых способны переживать и веру, и надежду, и любовь. И переживать дефицит каждой из них. Прощение возможно только между двумя страдающими.

Увы, в страдании ничего удивительного нет. Оно выражает отделённость от Центра. Так же погибает и срезанный цветок. У него нет способности прирасти сразу к тому месту, от которого он был отрезан. Сначала нужно пустить корень, потом найти подходящую почву. Везде сплошные трансформации, каждая из которых – возможность потерпеть неудачу. Но настолько ли риск страшит, если нет никакой другой альтернативы? Если не прощать, ад становится реальностью здесь и сейчас. Сама действительность становится лишённой веры, любви и надежды – местом отчаяния, ненависти и страха. Если нет шанса на возрождение, то и падение уже не так страшно, его ведь не избежать никому, а с неизбежностью придётся мириться. Вопрос теперь стоит только в том, кто падёт быстрее и удачнее. Отсутствие прощения делает зло нормой, заставляет искать меньшее и более выгодное зло.

Итак, прощение необходимо. И, раз мы сами являемся теми, кто способен учиться прощать, наша экзистенциальная потребность – научиться прощению как можно раньше и становиться всё более зрелыми на пути прощения. Так нам открывается польза личного самосовершенствования в этой жизни. Заслужить спасение невозможно, оно приобретается верой. Ведь в момент прощения ещё нет никаких заслуг, они становятся возможными только благодаря возможности прощать. А эта способность требует умения верить, надеяться и любить. Быть справедливыми и милующими одновременно, чтобы, осознавая несовершенство всех нас, уметь находить на горизонте путеводную звезду добродетели, дорога к которой – непрекращающийся процесс прощений и падений, каждый виток которого приближает нас к цели.

В конечном итоге, грех оказывается преодолённым. «Смерть, где твоё жало? Ад, где твоя победа?» Он оказывается преодолённым, не упраздняясь, а превращаясь из пропасти в трамплин для обращения. Аскетическая практика, в которой мы сознаём свою греховность, может быть не только поводом для уныния. Самоуничижением мы скорее выражаем неверие. Осознание греха и вера, соединённые вместе, дают надежду на прощение. Не уверенность пелагианизма, а надежду, которая, хоть и ставит нас в подвешенное положение, но этим учит летать. Учит не искать опоры в мире, мудрость которого есть безумие пред Господом. У Гегеля логика оказывалась венцом философии. У его современника Кьеркегора она упраздняется в самом сердце антропологии и богословия, чтобы провозгласить право на единение Творца и творения в любви. Это любовь отчаявшегося, у которого нет никаких приобретений, кроме тех, что он скопил в собственной душе. Здесь действительно теряющий душу находит её обновлённой. Он дошёл до черты отчуждения, он знает, что этот опыт есть у каждого, кто находится рядом. Любовь и сострадание становятся теми основаниями, которые дают нам право прощать и быть прощёнными. Участь осуждённых и спасённых одновременно – великолепная участь. Она делает нас зрелыми, приобретающими не наивность безгрешности, а мудрость победы над злом в самом себе.

Тайная комната сердца

Я сплю, а сердце моё бодрствует… (Песн 5:2)

Личность человека слагается из сложной сети отношений, в которые он вовлечён. Образы других людей, словно маленькие человечки в голове, находятся с нами в непрерывном диалоге. Каждый из них – проекция опыта отношений с живым человеком. А в сфере духовного ещё, как сказал Сартр, есть дыра размером с Бога. И, несмотря на то, что каждый заполняет ее, чем может, есть особый смысл в том, чтобы она оставалась всё-таки пустотой. Мы не можем присвоить образ Бога себе. Он всегда окажется ложным или, в лучшем случае, неполным, потому что будет чем-то, что создано самим человеком. Но пустота способна стать местом встречи – тайной комнатой, напоминающей об иллюзорности всех вещей, если они не наполнены присутствием Бога. Точно так же и личность в разделении с источником – пуста.

Общение между Богом и человеком – особая тайна. В ней соединяется Единое и единичное. Всматриваясь и вслушиваясь в глубины души, я ожидаю Встречи, осознавая, что она не может случиться нигде вне человека. Только в тесной тайной комнате сердца, о которой говорил Иисус, могут поместиться мои отношения с Богом, точно так же, как и Сын Божий смог уместиться в ясли Вифлеемского хлева. И в момент встречи тайная комната должна быть чистой, даже больше – опустошённой, без всякого налёта моего «Я». Средством опустошения становится медитация, простота которой напоминает о неэгоистичном даре жизни.

Встреча начинается с приглашения. А любое приглашение имеет два слагаемых. Первое – это призыв, молитва, слова, обращённые к Богу. Здесь сердце наполнено «Я», осознающим себя во всей противоречивой полноте – отчаяния и радости, спасения и греховности, временности и вечности, разделённости и единстве. А второе слагаемое – это тишина, пауза, во время которой «Я» уходит. Оно даже не ждёт за дверью. Любое ожидание есть попытка манипулировать Богом. Его нет в силу молчания, потому что в тот момент, когда мысли, чувства и ощущения остановились, нечего больше называть собой. И в такой тишине Встреча случится всегда. Как мягкое касание покоя, неподвижной вечности, находящейся в центре мироздания. «И мир Божий, который превыше всякого ума, соблюдёт сердца ваши» (Флп 4:7). Мы снова и снова повторяем «Маранафа» – «Приди, Господь», но с каждым новым словом приглашение становится всё более абсурдным. Оно – крик из глубины души, ощущающей разделение с Богом. А потом слово начинает свидетельствовать, что никакого разделения не было. Это я отпадал от Него. Он же всегда был со мной. Молитвенное слово нужно мне, а не Ему.

Как вдох подразумевает выдох, так и молитва подразумевает молчание и вслушивание. Особую внимательность, основанную на понимании, что Бог всегда рядом, настолько близко, что и промежутка нет. Точнее, он настолько есть, насколько я создаю разделённость между нами, забываю о Присутствии, скрываюсь от Него. Но когда я внимателен, то встаю на путь, чтобы «ходить пред Богом», как делал Енох. Просто «ходил», просто был с Ним, как Адам, словно не было никакого отпадения. Но чтобы так срастись воедино, нужно долго лечить душу. Лечить тишиной, Присутствием, которое исцеляет и обличает.

И это так трудно – быть с Ним, когда хочется бежать по свои делам, когда ты дёргаешься от каждого телефонного звонка и создаёшь помехи, вовлекаясь в хронический стресс суеты. Ведь Он напоминает о тщетности всего этого, обесценивает каждое корыстное поползновение души. Настолько, что не остаётся никакой прелести в том, чтобы быть обывателем – тем, у кого быт определяет сознание. Рядом с Богом всё меркнет. Всё погружается в непроглядную темень, покуда в ней не нащупаешь ниточку в глубине души, которой ты к Нему пришит навсегда, а по ней, шаг за шагом, не выйдешь к Свету. Шаг за шагом в тишине, покуда не встретишься с Ним…

Духовная ситуация времени и созерцательные практики Запада

Расхожим является мнение, что западная культура не склонна к созерцанию. Наоборот, ей от природы свойственная стеничность, деятельность, экспансивность. А погружённость в себя, приоритет внутреннего мира описывают как черту восточного менталитета. И, как писал, Киплинг, Запад есть Запад. Восток есть Восток…

Философ Освальд Шпенглер называл культуру Европы «фаустовской». Неутолимая жажда жизни, знания, преобразования реальности – всё это черты Фауста у Гёте, как и ещё одна – он умён, но, похоже, не мудр. И, если мы пристально всмотримся в личность главного героя, то поймём, что его деятельная натура является такой от неудовлетворённости. Сама суть его сделки с Мефистофелем – это готовность отдать душу, когда он произнесёт: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!». Выходит, вся деятельность Фауста не имеет адресата, твёрдой цели, она похожа на попытку убежать от того, что его волнует где-то в глубине души. Словно хочется забыть или игнорировать что-то важное. Так, например, Фауст, вспоминая, как с отцом они проводили эксперименты над людьми, скрывает свою вину за оправданиями о торжестве знания.

Мне вспоминается ещё один классический сюжет. Роман И. А. Гончарова «Обломов». Встречаясь со Штольцем, Илья Ильич интересуется у друга, когда он остановится, прекратит работать и уйдёт на покой. Штольц отвечает, что никогда. Обломов не унимается, расспрашивает друга дальше, предлагает варианты, пытается понять цель такого напряжённого труда. Но Штольц отвечает, что смысл его деятельности – в самой деятельности, в том числе и стяжании материальных благ. Получается замкнутый круг, та же самая неудовлетворённость, что и у Фауста, которая гонит вперёд. Но куда?

Не правда ли, оба этих случая симптоматичны для настоящего времени? Человек ориентирован в жизни лишь тактически, но не стратегически. Он, вроде бы, понимает что делать, но забыл, зачем это нужно. Между тем, любая деятельность без цели – это суета. Не хватает точки опоры, вокруг которой могли бы вращаться все сферы жизни. Как итог – эмоциональное выгорание, отказ от того, чтобы душевно вовлекаться в то, что ты делаешь. И постепенно, как это происходило с Фаустом, люди начинают рассматриваться как средства достижения тактических целей. Отсутствие неподвижного центра, вокруг которого можно выстроить жизнь приводит к обессмысливанию самой жизни, её обесцениванию и обесчеловечиванию.

Жак Маритен писал, что деятельность рождается от избытка созерцания. И действительно, деятельность предполагает целенаправленность, участие воли, задающей вектор бытия. Но воле необходимо за что-то зацепиться. Идеи нуждаются в созревании. Важно иногда остановиться и посмотреть на самого себя со стороны, выбраться из течения жизни и окинуть её взором «с точки зрения вечности». Созерцание и деятельность органично дополняют друг друга, перетекают из одного состояния в другое.

Но пока я коснулся только одной стороны созерцания – рефлексии. Она интеллектуальна. Однако пока мы не касались чувственной стороны жизни. И вот именно здесь современное общество даёт течь, стремясь к рационализму и объективному пониманию реальности. Мир обедняется ровно наполовину, ведь каждому из нас доступна не только внешняя действительность, но и реальность собственной души. А игнорируя внутренний мир, особенно его чувственную сторону, мы вытесняем его в глубины подсознания. Будучи подавленными, эмоции начинают жизнь собственной жизнью в отрыве от разума и подспудно управлять им. Ум легко охватывается страстями – как положительными, так и отрицательными эмоциями, но они не находят выхода для здорового самораскрытия. Люди пугаются чувств, их ведь так трудно объяснить, другие готовы уйти в них с головой. Но позволить им быть естественными, что как раз и возможно с позиции созерцателя, решаются немногие. Потому что здесь можно очень ярко проявить индивидуальность, от которой, как мы знаем, так легко отказываются, чтобы следовать за другими и иметь их одобрение.

Карл Густав Юнг описывал причины возникновения «массового человека». Того, кто готов жить на автомате, встраиваясь в социальные институты на правах компонента – винтика в едином механизме. Это даёт преимущества – можно следовать простым, чётким и предписанным путём, не утруждаясь встретиться с самим собой. Но отчего так легко отказаться от свободы воли, от права остановиться и познакомится с собой, от права на тишину и неподвижность?

Дело в том, что в тишине и неподвижности ума в сознании всплывают ключевые вопросы нашего бытия как человеческого существа. Мы сталкиваемся с собственной природой, которой свойственна жажда глубины и смысла. Психотерапевт Ирвин Ялом сформулировал эти четыре болевые точки, назвав их экзистенциальными данностями – неотчуждаемыми характеристиками человека. Это смысл жизни, смерть, одиночество и свобода. Так постепенно нам открывается понимание, что социальные и психологические проблемы очень часто имеют духовный корень. На них нет готовых ответов, они – приглашение к духовному путешествию к центру собственной души. Здесь мы и встаём на путь созерцания. Мы не одиноки на нём, все значительные духовные традиции запада – иудаизм, христианство и ислам – имеют созерцательное измерение. Однако его порой трудно разглядеть за институциональной религией, в которую проникает феномен «массового человека».

Духовное становление напоминает поиски недостающего звена в самой архитектуре жизни. Поиски краеугольного камня, который можно назвать первопричиной бытия. И, раз любое бытие требует участия творчества, мы ищем эту творческую силу, как вдохновение, способное действовать и во внутреннем, и во внешнем мире. Ищем отношений с Первопричиной мира, как с Личностью. Так в душе человека появляется необходимость строить отношения с духовной реальностью, с Богом.

Духовное путешествие предполагает личностный рост. Датский философ Сьёрен Кьеркегор описывал развитие человека, условно подразделяя его на четыре стадии. Рождаясь в мир, мы не имеем представления о том, как он устроен. Это неведение Кьеркегор называл первородным грехом, описывая с его помощью то, что в повседневном субъективном бытии мы разделены с Богом, с Источником жизни. Поэтому мы и начинаем свою жизнь, ориентируясь на то, как живут её другие. Дети много подражают взрослым и своим сверстникам, делают это очень внимательно, замечая любую фальшь. Постепенно, взрослея, мы укореняемся в жизни обывателя – того, кто живёт, подражая другим. Стадия обывателя – первая в понимании Кьеркегора. Для человека, существующего на ней, все дороги проложены – выбирай и живи как все. Но датский философ справедливо полагал, что рано или поздно этот путь приводит к тупику. Возникает вопрос, непосредственно вытекающий из личностной природы человека: «А почему у меня должно быть так, как у всех? У меня должно быть лучше!». Здесь просыпается эго, основным принципом жизни становится наслаждение, алчность до жизни и тех благ, которые она может предоставить. Для остальных обывателей такой образ жизни похож на падение, но в нём, всё-таки больше творчества и осознанности. Человек переходит на эстетическую стадию существованию, ему хочется красивой жизни, радующей чувства.

Этическая стадия тоже приходит к тупику и отчаянию. Насыщаясь и получая удовольствие, я нередко врежу себе и другим. Я сталкиваюсь с людьми в конкуренции за блага существования. Ни в душе, ни в отношениях нет мира, т.к. нет здоровых границ. Эго начинает понимать, что кроме него есть и другие. И оно поворачивается к общности людей, понимая, что место наслаждения должен занять долг. Теперь человек вступает на путь служения другим в любой форме. Он становится общественно полезным, ему важно поддерживать добрые отношения с окружающими. Он оказывается на этической стадии бытия.

Этический человек постоянно не в мире с собой, он вынужден преодолевать лицемерие, чтобы не скатиться на предыдущую стадию алчности и стяжательства. Одновременно он задумывается о ценности личности – своей и других. Да, мы можем сделать существование человека более или менее комфортным, но всё это – «удобное кресло к финалу спектакля», как писал православный поэт Александр Солодовников. В чём смысл того, что я, такой, какой я есть, пришёл в этот мир? В чём тайна, загадка человека, его назначение и смысл, если он так хрупок и недолговечен. Возникает жажда причаститься вечности, продлить себя в делах и детях, но всё это – лишь способы защититься от конечности бытия. В отчаянии человек уходит в себя. Душевный кризис заставляет его вслушаться в мир, как в тайну. И в нём он находит постоянное присутствие Бога. Теперь метафора жизни как путешествия оказывается завершённой. Душа человека может упокоиться в Духе Божьем, как центре и цели существования. Более того, нам никуда не нужно идти – всё и так уже есть внутри нас, там – Царство Божье. От этого понимания мы ещё не стали свободными от греха. Мы всё ещё во плоти, но жизнь обрела духовный центр тяжести, стала причастной вечности. Нет разницы, какого мы социального положения, насколько мы здоровы, сильны и молоды. У нас уже есть всё для духовного путешествия. Нужно всего лишь привнести в свою жизнь тишину, неподвижность и простоту созерцания. Эту стадию Кьеркегор называл религиозной.

Так мы приходим к тому, что можно назвать мистикой повседневности. Той практикой, которая напоминает нам об истинной природе человека. И мы можем прийти к ней, чтобы способствовать продвижению по пути духовного становления, не избежать, но смягчить кризисы и ошибки, которые можно натворить, следуя путём, который описал Кьеркегор. Но в чём её сущность? Каков этот путь к близости с Творцом.

Я предлагаю обратиться к самой первой книге Священного Писания. В Бытии всего в нескольких строчках описывается жизнь праведного Еноха. И одной строчкой – его величайшая духовная заслуга. Он «ходил пред Богом» (Быт.5:22, 24). Енох жил, постоянно сознавая присутствие Бога в каждом моменте существования. Значит и наша задача – постоянно поддерживать в себе памятование этого Присутствия, которое в православной аскетике называется трезвением. В этом открывается простота и сложность пути. От нас не требуется экстраординарных поступков и особых психологических техник, зато необходима дисциплина Присутствия. Изо дня в день давать себе возможность среди суеты просто быть рядом с Творцом. Точно так же и самыми близкими людьми нам иногда нужно просто быть рядом, не произнося слов, не делая ничего вместе. Я бы даже сказал, что умение находиться рядом без усилий, радуясь тому, что мы вместе – важнее многих слов и дел. Мы получаем возможность создавать особую атмосферу теплом наших душ.

Специфика созерцательных практик христианства – понимание их как отношений. Если я – личность, и Бог – тоже личность, то между нами должно складываться общение. В любом общении есть время, когда мы говорим и слушаем. Такую же роль играет молитва и медитация, грань между которыми, в сущности, легко стирается. Настолько, что медитация в христианстве оказывается созерцательной молитвой. Зная, что Богу известны наши помышления, мы наполняем наши ум и сердце Его Словом.

Именно такой была созерцательная практика родоначальников монашеской традиции – отцов и матерей пустынников. Святой Иоанн Кассиан предлагал использовать наполненное особым смыслом слово или фразу из Писания и, повторяя её в уме и сердце, наполнять душу присутствием Бога. В такой молитве мы показываем «нищету духа», оставляя в стороне помышления нашего эго. Мы просто присутствуем в общении с Богом, находясь рядом с Ним, и получаем опыт единства с Источником бытия. На мгновение нет дистанции между мной и Им, я добровольно стираю границу собственной личности, доверяя Ему. И это доверие составляет одну из основ веры. Практика отцов-пустынников распространилась по всему христианскому миру. В византийском мире оно приняло форму исихама, а в латинском приобрело название «медитация».

Затем традиция созерцания утрачивалась с изменением мировоззрения западного мира. В Новое Время начинается царствование философского рационализма и всё, не постигаемое интеллектуально, выносится за скобки вопросов, подлежащих обсуждению. Игнорирование чувственного и духовного привело к ускорению научно-технического прогресса. Но вот прогресс человеческих душ отстал. Настолько, что несколько веков спустя пришлось возрождать традицию созерцания как способ возрождения души. Ведь созерцание оказалось вытеснено из повседневной духовной практики всё более институционализирующегося христианства. Возвращение к созерцательному измерению жизни было предпринято в философском иррационализме 19-го века, а затем и в духовной жизни христиан 20 века, и до сих пор этот процесс не завершился.

В традиции о. Джона Мейна – основателя Международного Общества Христианской Медитации, одного из учителей созерцания 20-го века, наряду с Томасом Мёртоном, Томасом Китингом и митрополитом Антонием Сурожским, происходит попытка возрождения созерцательной молитвы отцов-пустынников. Он предлагает и учение, и метод, соответствующий принципам тишины, простоты и неподвижности. Вам нужно найти тихое место, где вас никто не потревожит, сесть неподвижно с прямой спиной, а потом повторять в уме и сердце молитвенную формулу «Маранафа» – арамейское слово, которое означает «Приди, Господь!». Если ум отвлекается, нужно только вернуться к молитвенному слову и продолжать практику. Эта дисциплина в своей простоте доступна человеку любого возраста и состояния здоровья. Так же просты и прочие практики созерцания в христианстве, адресованные не избранным, а каждому человеку, чтобы помочь найти центр бытия.

Одно из значений латинского слова «медитация» происходит от корня «medio», что означает «центр». Возвратиться к центру значит синтезировать свою жизнь вокруг сферы духа, наиболее близкой к человеческой природе. Той самой, в которой возможны отношения – с собой, другими людьми, природой и Богом – на основе внимательности и осознанности. Той самой, которая оказалась утраченной в обществе потребления.

Медитация является универсальной духовной практикой, встречающейся как в культуре Востока, так и в культуре Запада. Это можно объяснить тем, что ключевые вопросы бытия тоже универсальны. О смысле жизни, смерти, свободе и одиночестве думают в любом обществе. Вместо разделённости приходит единство, выражающееся в том, что жажда глубины и смысла на самом деле является жаждой Бога в нас. И Христос откликается на нашу просьбу словами: «Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас» (Мф. 11:28).

Реальность духовного опыта

Реальность духовного опыта и вообще сама правомочность употребления словосочетания «духовный опыт», похоже, нуждается в пояснениях. Во-первых, хотя бы потому, что по отношению к чему-то, по определению, не принадлежащему к очевидно переживаемому повседневному опыту, предпринимается попытка идентифицировать его как реальное. По привычке воспринять духовное стараются через органы чувств, но тогда в чём отличие духа от материи, которая даётся нам через ощущения? Выходит, поиск идёт не там. А где искать? И не является ли материя предельной и единственной данностью существования? Тогда всё очень просто, и духовный опыт – это заговаривание зубов молитвами, особый род внушения и достижения изменённого состояния сознания. И это, пожалуй, справедливо, если он сводится только к реакции на стресс или является особым способом утоления печалей.

Если предполагать существование чистого духовного опыта, то это опыт мистицизма, неназываемого и неуловимого, того, к чему слова не подбираются. Это действие – actio, а не re-actio, не рефлекс, оно вытекает само из себя, вырастает из труда или, воспользовавшись термином православной аскетики, из делания. Само описание мистического опыта неречевое, вследствие чего родилось отрицательное, апофатическое богословие, начинающееся в христианстве с Дионисия Ареопагита. В нём Бог парадоксален, состоит из понимания и чувствования того, чем он не является и, по выражению Григория Померанца, мысль только кружится вокруг самого понятия. Возникает желание передать свой опыт другим, но одновременно осознаётся невозможность рассказать о нём или показать его. Да и сам он не ощущение, а продвижение на пути созерцания.

Как я понимаю, что достигаю его?

Первое, что приходит в голову – это чувство связности, словно исчезают границы, и ты понимаешь глубокую взаимосвязь твой собственной жизни и жизней всего остального, которое тоже не отчуждено от меня. Всё движется в едином дыхании, растёт, раскрывается. Ириней Лионский говорил: «Слава Божия – до конца раскрывшийся человек». Аарон Антоновский писал о связности как чувстве принадлежности чему-то большему, потере границ «инкапсулированного Я» (термин Майкла Уайта).

Второе – это выход за пределы ощущений, их блёклость, эфемерность, но яркость, не обусловленных внешним, эмоций. Это словно говорит об автономной от органов чувств работе души.

Третье – «прикосновение к вечности», как будто ты есть, и тебя нет – и бытие, и пустота одновременно, преодоление двойственного и временного. Это может быть мгновение, но мгновение, в котором всё поглощено полнотой существования (или несуществования). Ты вышел из себя (самотрансценденция), и вышел из «Я» своего в «Я» Бога (обожение). Стоит вспомнить Мейстера Экхарта: «Поэтому просим Бога, чтобы освободил нас от „Бога“, дабы мы познали Истину и наслаждались ей навеки, там, где равны друг другу совершеннейшие ангелы, муха и душа, там, где некогда пребывая, я хотел того, чем был, и был тем, чего хотел».

Четвёртое, случающееся по возвращении из духовного опыта – это чувство суеты и несовпадения собственного ритма и ритма мира, и сомнение, которое нашёптывает мысль об экзотичности и противоречии реальности духовного опыта, словно психологическая защита эго. Приходит понимание, что «душа грустит о небесах. Она нездешних мест жилица» (Есенин), но так же и сознание невозможности уже сейчас во всей полноте быть причастным миру духовного. Можно сказать, что это возвращение в повседневности к двойственности, которую сейчас ты уже будешь переживать совсем иначе, как «жало в плоть» или как кровоточащую рану души.

Наконец, пятое, это трансформация повседневности. То, что обычно принято называть рутиной, становится единым с дыханием и движением мира, каждый шаг по тротуару становится в равной мере и движением души. В каждый процесс от мытья посуды до ожидания в очереди можно погрузиться так, что восприятие пространства и времени приобретает оттенок индивидуальности. Изнутри наружу и снаружи внутрь, вверх и вниз по лестнице Иакова путешествует сознание. А в поле зрения сознания, пусть даже и краешком с едва заметным переживанием реальности, попадает Присутствие. Бог становится ощущаемым рядом. Иногда это чувство меркнет, иногда разгорается, но прикоснувшись к нему, будешь скучать по этому удивительному свойству развивать, освящать, взращивать зёрнышко каждой секунды до горчичного дерева вечности.

Стоит сказать, что все эти чувства – не то, на что мы должны опираться. Они – «взгляд через тусклое стекло», сам по себе не имеющий ценности. Это слабый свет вечной Силы, данный по нашей слабости. В Православии это всё чаще относят к духовной бесовской прелести, чем к реальности, напоминая, что прорывающаяся в ощущения жизнь бесплотной души, – это не есть сама жизнь души. Только отблеск, подобие, зацепившись за который создашь себе чувственный идол Бога вместо Него истинного. Царство не от мира сего, в этом мире все цари – временщики. А в будущем мире нет власти в её политическом понимании. Поэтому и духовная дисциплина приводит в итоге к душевной свободе, которую невозможно ограничить, т.к. она сливается с Богом. А, чтобы общаться с Тем, Кто присутствует уже сейчас, не нужны его образы, как для общения с сидящей рядом женой мне не нужна её фотография.

Сегодня на электронную почту мне пришло три приглашения от одной и той же организации – на Крестный ход в Подмосковье, Пхову и вебинар про работу с языческими местами силы. В аннотациях ко всему этому духовному ассорти рассыпаны обычные для сегодняшнего дня слова «повышение энергетики», «пробуждение внутренних резервов», «мощный поток благословений» и прочие расхожие фразы духовного материализма. В нём любая ре-лигия – связь с божественным, превращается в магию – манипуляцию божественным. Пользоваться человеком – чревато, чего уж говорить об использовании в качестве средства Бога. Это как бы попытка получить материальные дивиденды за духовные вложения, сделать мистику осязаемой и даже порой монетизированной. Здесь духовное мыслится в левополушарных категориях, как и в исследованиях влияния религиозных практик на головной мозг. Т.е. сомнения требуют экспериментальных доказательств. А их часто нельзя получить даже в педагогике, медицине и психологии, чего уж говорить о философии и богословии. В первой тройке сфер знания (намеренно не пользуюсь термином «наука») объектом наблюдения оказывается сложная нестабильная целостная система – человек, а две последние дисциплины вообще претендуют на выход за рамки любых систем к их первоосновам. К тому, что даёт возможность всему быть, и к тому, что вообще такое «быть».

Итак, жизнь духа – это ответ на вопрос о том, что такое «быть» или «не быть», а потом на Гамлетовскую дилемму стоит ли быть. Примечательно то, что в разных религиозных системах понятия бытия, пустоты (шуньята), полноты (плерома) и души изумительно похожи по определениям. Реальный опыт находит только блёклое вербальное описание тому, что происходит, т.к. вербально можно описывать только делимые и поддающиеся анализу вещи. Начало начал – это предельный синтез, в котором Я и не-Я становятся едины в чём-то, что выше их. Дух – это, в принципе, метафора Единого, он дышит, где хочет, он животворит. И дух – это понятие для того, в чём мы все можем быть едины со всем. Уже это позволяет объяснить претензии духа на бессмертие.

Но христианство идёт дальше, обещая вечность персональному бытию. Личность важна, т.к. каждая является частицей тела Христова. В таинстве Причастия хлеб и вино преподаются каждому персонально. Мы нужны друг друга в силу различий и разделений, поэтому в вечности разделение будет и преодолено, и сохранено. Преодолено разделение с Богом, сохранены различия между душами людей. И уникальность опыта каждого становится залогом силы человеческого единства.

Что это означает для каждого конкретного человека? Необходимость духовной деятельности, в которой есть что-то, что я не могу передать другому, т.к. это – тайна персонального богообщения. Поэтому духовность становится межличностной категорией. Это события, которые происходят между личностью и Богом. И они, конечно, неосязаемы, как и любое другое общение, но плод взаимодействия реален в опыте и памяти человека.

Получается, что религия, по крайней мере, в трактовке христианства, является и общинным, и индивидуальным феноменом, а община становится местом, в котором опытом можно делиться, можно сравнивать его со здравым смыслом, если участники общения искренни. Итак, единство означает общение и в недрах религиозной общины. На этом пути возникает вербальное препятствие – об одном и том же можно говорить разными словами. В христианстве быстро были сформулированы словесные формулы-догматы, но их принятие не заменяет опыта. В духовной жизни остаются актуальными два процесса – богообщение (опыт) и богословие (осмысление и описание опыта). И только вместе они составляют реальность индивидуальной и общинной духовной жизни.

Насилие и угроза обесценивания человека

Я убеждён, что решение любых проблем путём насилия бесперспективно. Я не говорю об утилитаристской перспективе. Временное облегчение возможно, но корень зла так и остаётся не найденным и не обезвреженным. Смысл насилия утрачивается, стоит только нам начать говорить всерьёз о человеке и человечности. Сартр указывал, что каждая личность создаёт свою человечность с чистого листа. Проявленной естественным образом она может быть только в условиях мира. Силовое решение проблем – территория инстинктов и страстей, насколько бы сильно они не были рационализированы. Путь насилия душит удивительную способность чувствовать и вчувствоваться, которая, как справедливо указывал Фрейд, делает убийство невозможным.

Назвать убийство решением проблемы, суть которой находится в социальной или духовной сферах – это очевидное заблуждение. Устранить кого-то биологически означает промахнуться мимо цели, находящейся в принципиально иной плоскости реальности. В условиях войны гибнут обычно те, кто не являются источником идей, за которые они сражаются. Вместо разрешения конфликтов между общностями людей начинается игра в геополитику.

Я намеренно употребляю слово «игра», т.к. геополитика – абстрактное и, в определённой мере, избыточное понятие. Причём эта абстракция опасна уже тем, что считает какой-либо социальный институт чем-то более ценным, чем человеческая жизнь. Возникает подмена понятий. Само государство, похоже, создавалось для службы человеку, но теперь оно заставляет его служить собственному творению. Причём служить ценой жизни. Аргумент, что государство (как и иной социальный институт) является твоей семьёй, вряд ли стоит рассматривать иначе, чем сдвиг ценностей. Мы можем иметь кровную, культурную, языковую, религиозную общность, но она не тождественна политической системе. Политическая система не может обладать моей жизнью или жизнями других людей, она может только предлагать или заставлять распорядиться жизнью определённым образом. Социальные и политические институты освящают насилие, наделяя его эпитетами доблести и справедливости. Ярость, если верить им, может быть благородной. Однако здравый смысл подсказывает, что, вернись мы в плоскость межличностного взаимодействия, те же власть имущие будут воспринимать бытовое насилие как драку, а убийство – как непоправимую трагедию. Широкомасштабный конфликт по своей сущности не выше, чем потасовка на кухне. Участники бытового межчеловеческого конфликта обычно движимы низменными страстями – завистью, гордостью, алчностью. Нет никаких оснований полагать, что цели социальных и политических институтов в ситуациях вооружённых конфликтов являются более благородными. Если ты оказался способен убивать за идеалы, то эти идеалы уже извращены, испорчены яростью. За идеалы можно бороться только в сфере идей, любой другой путь – желание быстрого результата вкупе с неведением о бесплодности такого пути.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.