# На поводу у сердца

Тори Майрон

Я сказала "Нет" тому, кто никогда не принимает отказов. И теперь он поставил себе цель превратить мою и без того непростую жизнь в настоящий ад. Он не остановится, не отступит и не проявит милосердие, но я не готова сдаваться. По крайней мере, без боя.

Продолжение истории «В ритме сердца».

## Вторая книга серии «Бессердечные»

### Пролог

Николина

В ближайшем будущем…

– Да, хорошо. Я поняла. Сделаю так, как вы сказали, – максимально учтиво произносит светловолосая девушка. Кладет телефонную трубку обратно на место и переводит карий взор на меня.

– Вы можете пройти в кабинет, мисс Джеймс, и подождать там, – осведомляет секретарь тем же вежливым голосом, но на сей раз абсолютно неестественным.

Я ей не нравлюсь. Это без всяких слов понятно.

Стоило только войти в это высотное здание, располагающееся в самом центре Рокфорда, как я сразу же почувствовала себя белой вороной. А когда поднялась на верхний этаж, оказавшись в светлом, современно оформленном холле, это неприятное ощущение лишь усилилось.

Своим простоватым видом я сильно выделяюсь на фоне офисных красоток и солидно одетых мужчин, которые посматривают изучающе и явно думают, что я заблудившийся подросток.

Но я пришла точно по указанному в сообщении адресу и не уйду отсюда, пока не встречу того, кого надеялась больше никогда не видеть.

Мне глубоко безразличны недоуменные взгляды работников и откровенный вопрос в глазах секретарши — что такая изнуренная замухрышка с бледным лицом и разбитой бровью как я, могла забыть в приемной президента многомиллиардной корпорации? Так же, как и ее пренебрежительное оценивание моего внешнего вида меня нисколько не удивляет и уж тем более не задевает. Только немного забавляет, когда я мысленно представляю вывалившиеся из орбит глаза блондинки, увидь она меня здесь в прежней пацанской одежде, если даже мой сегодняшний приталенный джинсовый сарафан и серебристые босоножки вызывают на ее лице плохо скрываемое сочувствие.

Она явно привыкла всегда одеваться с иголочки в наряды исключительно брендовых лейблов. Ее строгий брючный костюм теплого нюдового оттенка и элегантные лодочки на высоченных каблуках определенно в несколько раз превышают стоимость моей убогой квартиры.

– Желаете кофе или чай, мисс Джеймс? – продолжает свою дежурную вежливость девушка, пропуская меня в просторный кабинет.

Лаконичный интерьер заставляет испытывать незримое присутствие хозяина помещения. Спокойные серые тона, минимум необходимой для офиса мебели и полное отсутствие декора и личных вещей. Все строго, сдержанно, бездушно. Лишь окно во всю стену с видом на даунтаун придает комнате немного живости и света.

«Да… смотреть на всех свысока — тоже его излюбленное дело», – в уме безрадостно усмехаюсь я, вглядываясь в обширную панораму города. И секунды не проходит, как она мысленно отправляет меня на несколько недель назад. Туда, где эта высотная картина Рокфорда заворожила меня впервые.

Если бы тогда я только знала, чем закончится для меня тот вечер… Если бы только знала.

– Мисс?.. Вы мне ответите? – Резкий голос секретарши заставляет собраться и затолкать болезненные воспоминания обратно в архив сознания, из которого им никогда нельзя позволять выбираться.

– Да… То есть… Нет, спасибо, мне ничего не надо, – хрипло выдавливаю я, принуждая себя хоть немного улыбнуться этой недовольной мымре.

– Хорошо, тогда я вас оставлю и вернусь к работе. Мистер Харт немного задержался на встрече, но он уже в пути, поэтому прибудет с минуты на минуту, – перед тем как закрыть за собой дверь, сообщает она красноречиво намекающим тоном, чтобы я даже не думала к чему-либо здесь прикасаться или еще лучше — пытаться украсть.

Идиотка!

Неужели тот факт, что я выгляжу не так презентабельно, как она и все ее важные коллеги, автоматически превращает меня в воровку?

Я не собираюсь здесь ничего трогать. Даже смотреть ни на что не хочу. Будь моя воля, ноги моей бы здесь никогда не было. Однако Адам Харт не из тех, кто интересуется чужими желаниями, и не тот, кто спрашивает и принимает отказы.

Нет.

Этот самодовольный властный наглец думает лишь о себе любимом и добивается желаемого любыми путями.

По-хорошему или по-плохому. И я та уникальная счастливица, которая сорвала джекпот и ощутила на собственной шкуре оба этих варианта.

Его «по-хорошему» для меня было схоже с ядерной бомбой, после взрыва которой я до сих пор отчаянно пытаюсь собрать себя по крупицам воедино, а «по-плохому»… Что ж… Как видите, этот способ достижения цели мистера Харта оказался более рабочим.

Я добровольно пришла к этому бессердечному мужчине и покорно жду его прихода, чтобы сделать то, что в нашу последнюю встречу с ним поклялась никогда не делать.

Я пришла его просить.

Я пришла продаваться.

И хочу напомнить, что я бы никогда не пошла на подобную мерзость, будь у меня хоть малейший шанс решить все проблемы иначе. Но шансов нет. Их никогда не было и не будет. Адам не позволит. А я не могу рисковать еще больше, особенно сейчас, когда он сумел отыскать мое слабое место и, правильно надавив на него, не оставить мне выбора.

Он выиграл.

Я проиграла.

И хотела бы я сказать, что наша игра наконец подошла к своему финалу. Но нет. Это только начало. Все еще только впереди. И как мне пережить следующие несколько месяцев с ним рядом — я честно не знаю. Но я должна это сделать — выдержать, чтобы наконец забыть о своем горьком, полном борьбы, нищеты и грязи прошлом и начать новую жизнь вдалеке от Рокфорда. Вдалеке от него.

Для того, чтобы выдержать нашу с ним интимную близость, оставив после истечения контракта от себя хоть что-то желающее продолжать дышать и двигаться, мне нужно всегда помнить одну важную истину: мои чувства и желания — всего лишь иллюзия его «очарования». Пустышка. Дурман, без которого нет ничего настоящего. Теперь я точно это знаю. Знаю. И никогда не должна об этом забывать.

Никаких чувств, никаких эмоций, никакого общения.

Это всего лишь работа. Еще одна роль, которую мне нужно будет блестяще сыграть, притворившись той, кем я не являюсь. Она сделает все, что пожелает ее хозяин, пока Николина Джеймс внутри этой сдавшийся и покорной оболочки будет изо всех сил стараться не потерять себя настоящую.

Я не потеряю себя. Не потеряю. Не потеряю…

Пытаясь усмирить нервную дрожь в теле, одними губами шепчу я и через пару десятков повторов этой успокоительной мантры вроде бы даже верить в нее начинаю. Жаль лишь, что совсем ненадолго.

Стоит услышать за спиной звук открывающейся двери и ощутить, как воздух в комнате в один миг превращается в пекло преисподней, я понимаю — лишь только гребаное чудо будет способно мне помочь остаться собой после этой работы.

– Нет, я сказал, нам это не подходит. Ищи другие варианты. – Его низкий голос прошибает меня до костей одновременно и жаром, и ознобом.

Разговаривая с кем-то по телефону, Харт закрывает за собой дверь и, не бросив на меня даже мимолетного взгляда, уверенно и абсолютно спокойно направляется к своему рабочему месту.

Во мне же тем временем разгорается настоящая битва между сознанием и телом, что мгновенно реагирует на его присутствие. С первым же вдохом знакомого аромата мужского парфюма мои легкие обжигает огнем, а сердце резво подлетает к горлу, ускоряет свой ритм и наполняет вены сладким жарким томлением.

Чертово тело предает, даже несмотря на всю боль, ненависть и злобу, что на протяжении последних недель захлестывали меня с головой каждый раз, когда Адам напоминал о себе не только в реальной жизни, но и в кратковременных галлюцинациях.

Но даже не это самое страшное и неподвластное моему контролю, а то, что я смотрю на его статную мужественную фигуру, до невозможности красивое лицо и вечно безукоризненный образ успешного бизнесмена и мечтаю треснуть себе по голове кочергой. Да как можно сильнее, чтобы разом отключить всепоглощающий трепет и четкое ощущение тоски.

Я не скучала по нему. Это все неправда. Неправда.

Нет этой тоски. Нет желания. Нет ничего. Есть только его магия.

– Надеюсь, ты все понял. Позвони, как только проверишь их материалы, – строго чеканит Харт.

Сбрасывает вызов и, словно только сейчас вспомнив о моем присутствии, наконец обращает на меня свой равнодушный взгляд.

– У тебя пятнадцать минут, Джеймс. Советую не терять времени и сразу переходить к делу. Зачем ты пришла? – спрашивает сволочь бесцветно-ровным голосом, будто не он сделал все возможное, чтобы я здесь оказалась с настойчивым желанием плясать под его дудку.

Быть сильной. Быть равнодушной. Не показывать ему гнева, раздражения и всецелого отторжения всего происходящего. Помнить, для чего и самое главное — ради кого я сюда явилась.

Именно такие клятвы я дала себе и по дороге в его офис раз за разом повторяла. Я должна сыграть по его правилам и сказать все, что он так жаждет услышать. Должна, невзирая на съедающее меня чувство унижения. Должна, иначе не смогу спасти любимого человека.

– Я пришла просить тебя нанять меня на работу, – сдержанно заявляю я, с остервенением сжимая в кулаках ткань сарафана.

Уголки губ мистера Харта слегка приподнимаются в усмешке.

– Ну раз пришла, тогда проси. Времени у тебя осталось немного, – он откидывается на спинку рабочего кресла, устремляя на меня выжидающий взгляд. Он молниеносно превращает всю кровь в теле в огненную лаву.

Все нормально. Меня его сила больше не пугает. Я знаю, как с ней справиться. Мое желание к нему нереально.

Ни на секунду не теряя здравомыслия, всего на миг прикрываю веки и тихо выдыхаю, собирая все моральные силы в кулак.

– Пожалуйста, Адам, возьми меня к себе на работу, – с максимально умоляющей интонацией выдавливаю из себя эту жалкую просьбу, нещадно кусая себе щеку изнутри, чтобы не застонать от ощущения тотальной потери собственной гордости.

– И почему я должен это делать? В прошлый раз ты ясно дала понять, что никогда не попросишь об этом, – ехидно ухмыляется он в нарочитом стремлении разбередить мою бунтарскую сущность.

Но ничего не выйдет — он сам дал мне непоколебимый мотив выполнить все так, как надо, и суметь не поддаться его провокациям.

– Я была не права. Совсем не права, Адам, но я поняла свою ошибку и прошу тебя: возьми меня на работу, ведь единственное, чего я очень сильно хочу, — это доставлять тебе удовольствие везде, всегда и только так, как ты того пожелаешь.

Эти омерзительные слова вызывают нестерпимый зуд на языке и острое желание как можно быстрее промыть весь рот с мылом.

– Уверена, что сама этого хочешь? – Адам плавно приподнимается с кресла, обходит массивный стол и встает за моей спиной практически вплотную.

Я непроизвольно напрягаюсь и на несколько секунд перестаю дышать, ощущая крепость и жар мужского тела вместе с чарующим шлейфом его «притяжения».

– Уверена, – справившись с очередным стихийным наплывом возбуждения, выдыхаю и получаю короткую усмешку возле уха.

– Не верю, Джеймс. Будь убедительнее, я ведь знаю, ты это умеешь.

Его шепот вытягивает из памяти постыдные кадры моих действий во время нашей последней встречи. Они едва не срывают с моих губ протяжный стон, пропитанный стыдом и безмерной злостью.

– Мне на колени встать и попросить, чтобы ты поверил? – цежу сквозь зубы, довольно резко поворачиваясь к нему.

Запрокидываю голову, чтобы взглянуть в безэмоциональное лицо дьявола, а он смотрит на меня в ответ с высоты своего почти двухметрового роста и как будто раздумывает о чем-то своем, опутывая меня теплыми сетями своего мистического взгляда.

Да… именно это тепло и стало тем самым главным обманом, что раскроил мне сердце и вывернул душу наизнанку. Вовсе не любовь горит в его глазах, не влюбленность и даже не симпатия… а похоть — одержимая, звериная, противоестественная. Она не позволит мне вытурить Адама Харта из своей жизни, пока я не дам ему насытиться собой сполна.

– Ответьте мне, пожалуйста, мистер Харт, – смягчив голос, я нарушаю затянувшееся между нами молчание. – Мне на колени встать и попросить? Скажите — и я это сделаю. Любой ваш приказ выполню незамедлительно и без каких-либо возражений. Приеду, куда потребуете, встану в любую позу, в рот возьму так глубоко, как вы того пожелаете, лишь бы вас полностью удовлетворили мои услуги. Прошу, возьмите меня на работу, и, клянусь, ваше наслаждение станет для меня главным смыслом жизни, – проговариваю твердо, без запинок и дрожи в голосе, пока в груди будто прожигает ядовитой кислотой, превращая внутренности в пепел.

Детально сканируя мое лицо, Харт продолжает молчать, заставляя отсчитывать быстрые удары моего сердца. Когда же он внезапно приподнимает руку к моей брови и слегка касается продольной раны, меня точно электрошокером прошибает от головы до пят, вынуждая резко ухватиться за его запястье.

И снова все повторяется: время теряет свое значение, мир утрачивает четкость, пока мы переплетаемся в поединке пронзительных взглядов, одинаково сильно не желая друг другу уступать.

Разница между нами лишь в том, что для Харта это ничего не значит и не составляет особого труда подчинять меня ментально, отравляя своей мужской энергией и мистическим шармом. Для меня же смотреть в его обсидианы — это ежесекундная, упорная, истязающая душу борьба, которая подрывает уверенность в том, что он для меня в самом деле ничего не значит… так же, как и я для него.

Это все неправда! Между нами нет ничего настоящего. Помни об этом, Ники. Помни!

– Давайте договоримся, мистер Харт, – не выдержав нашего зрительного состязания, выдаю сквозь судорожный выдох. – Вы сможете прикасаться ко мне, как и когда вам заблагорассудится только после того, как наш рабочий контракт вступит в силу. Если, конечно, вы соизволите принять меня в свой многочисленный штат сотрудников.

Я резко отстраняю его руку от лица, и атмосфера в комнате накаляется до опасной отметки, а в черноте его глаз проявляется злость.

Злись, Адам, злись сколько влезет. Можешь хоть сгореть в костре своей ярости. Это все равно не сравнится с тем, что ты заставил меня пережить, и тем, что мне еще как-то предстоит вытерпеть.

Мне кажется, или я даже начинаю улыбаться? Похоже, да. Обидно только, что этот мастер контроля над эмоциями не позволяет долго насладиться видом своей злости.

Как всегда он с завидной легкостью справляется с негодованием и вновь окидывает меня надменным взглядом. Таким бездушным, словно не на человека смотрит, а оценивает качество товара, который планирует приобрести. Хотя… именно товаром я для него и являюсь.

Терпеливо и стойко выдержав его пристальный взгляд, я разрешаю себе облегченно выдохнуть, а телу — отмереть, лишь когда Харт завершает тщательный осмотр будущего приобретения и возвращается к рабочему столу, тут же нажимая на кнопку стационарного телефона.

– Сара, перенеси мою встречу с Грегором на другой день, – монотонно проговаривает Адам. Растягивает губы в своей фирменной страшно-красивой улыбке и смотрит на меня. – Присаживайтесь, мисс Джеймс, и мы прямо сейчас приступим к обсуждению условий вашего счастливого контракта.

## Глава 1

Николина

Спустя несколько дней после благотворительного приема Роберта Харта.

Может ли моя жизнь стать еще хуже?

Когда-то я зареклась даже в мыслях задаваться этим вопросом, ведь мне давным-давно известно — хуже может быть всегда.

Но что мне неизвестно, так это когда же наконец станет лучше? Хоть немного? Должен же существовать конец черной полосы неудач, после которого наступает белая и все существующие проблемы начинают плавно снижать обороты. Не могу же я быть настолько невезучей, что в моей жизни всегда все будет только неумолимо скатываться по крутому наклону вниз, без единой возможности подняться хоть на одну ступеньку выше.

После того проклятого вечера с Адамом я день за днем хожу словно неживая. Из-за нечеловеческой душевной агонии, которую его сила заставила меня пережить, я ощущаю себя пустой, безэмоциональной, непроницаемой для любых внешних раздражителей. Я думала, что полное опустошение и безразличие ко всему вокруг быстро сменятся яростью, но нет. Ничего подобного. Даже спустя больше недели я так и не наблюдаю в себе вспышек гнева. Как, впрочем, и других эмоций, поэтому каждый день проживаю точно робот, выполняющий все действия на автопилоте.

Но, наверное, оно и к лучшему. Не знаю, как бы я справилась с возросшим объемом дерьма в моей жизни, если бы не пребывала в этом эмоционально-коматозном состоянии.

Теперь меня совершенно перестал выводить из себя пьяный балаган в доме, а за всю прошедшую неделю у нас с Филиппом не произошло ни единой стычки, что за все время нашего сожительства является абсолютным рекордом. Также меня нисколько не заботит моральная травля стервозных коллег в «Атриуме». Узнав о незаслуженно (по их мнению) щедрой премии и благосклонном отношении Эрика ко мне, они задались целью за спиной боссов устроить мне «сладкую» жизнь на работе.

И вроде бы они уже давно должны были угомониться, ведь с той ночи, когда я сбежала из приватной комнаты, прошел почти месяц, но почему-то по сей день не проходит и смены без косых взглядов в мой адрес, едких комментариев, постоянного разбрасывания моих личных вещей по всей гримерной и якобы нечаянных толчков и подножек, из-за которых я пару раз чуть было не подвернула ногу и определенно точно заработала несколько синяков.

Смешно, но вот с такими недалекими суками мне приходится работать каждую ночь. И при обычном взрывном характере я бы давно разукрасила паскудным девкам их лица. Однако сейчас мне не составляет никакого труда полностью игнорировать все выпады стриптизерш в мой адрес.

Но и это не самое дерьмовое изменение, произошедшее в моей «прекрасной» повседневности, которое без нового безжизненного режима давно бы лишило меня всех нервных клеток и точно довело бы до убийства.

Как мы и договаривались с Марком после неожиданной встречи на приеме, за его молчание я должна удерживать при себе неприязнь к нему, скрывать от Эмилии все его похождения и, самое унизительное, — быть его «девочкой на побегушках». И, знаете, это словосочетание Марк оправдывает с лихвой, отрываясь на мне по полной программе.

Каждое утро, когда я возвращаюсь домой после изнурительной рабочей ночи, мне светит поспать лишь до момента, когда О Великий Эндрюз проснется после очередной тусовки и начнет изводить меня поручениями. Он в самом деле трезвонит мне по любому поводу, чтобы использовать, как прислугу. Теперь мой день состоит из походов в магазин за продуктами или упаковки пива, приготовления еды для этого мудака, мойки его машины, уборки в квартире после развязных тусовок, стирки одежды, глажки и так далее...

И каждый раз во время исполнения моих обязанностей Марк не забывает попутно докучать нескончаемыми издевками, пошлыми шуточками, шлепками по заду, тесными объятиями и гадкими намеками на «дружеский перепихон».

Без всяких сомнений, если бы не моя всецелая отчужденность от реальности, лишь от одной этой его любимой фразочки я придушила бы гада в первый же день своего рабства.

Но сукину сыну Эндрюзу несказанно везет: даже сейчас, когда вместо сна после бесконечной рабочей ночи я зачем-то жду его уже больше часа на парковке торгового центра под палящим солнцем, внутри меня ничего не колышется. Во-о-обще! Ни одной эмоции, что призвала бы меня немедленно расправиться с уродом. Полнейший штиль, ни одного дуновения ветра.

Единственное, что не покидает меня ни на секунду с того самого дня, когда я в последний раз видела Адама, — это постоянное ощущение чужого взгляда. Сколько бы я ни оглядывалась по сторонам, пытаясь обнаружить приставленного ко мне Хартом человека, мне так и не удалось этого сделать. Но оно мне и не надо — даже не видя фигуры этого мастера конспирации, я всем своим поникшим нутром и телом осязаю круглосуточную слежку за собой.

Я хочу разозлиться, выйти из себя, возненавидеть всем сердцем Адама Харта за то, что он позволяет себе подобные вопиющие действия, что нарушают все допустимые правила и границы моей личной жизни, но опять-таки никак не могу… Он сам лишил меня возможности чувствовать хоть что-то, кроме тягостного предчувствия беды.

– Никс! Какая умница! Уже здесь! – громкое восклицание недоумка разом вырывает меня из гнетущих раздумий, напрочь оглушая правое ухо.

– Боже! Зачем же так кричать, Эндрюз? – оборачиваюсь к нему, жмурясь от пульсирующей боли в висках. – И что значит «уже здесь»? Я тебя вообще-то больше часа жду возле входа как собака.

– Ты чего такая хмурая, подруженька? Неужели этой ночью не удалось вытрясти из мужиков приличную сумму денег? – в своей обычной манере ерничает мудак.

От его ослепительной улыбки в совокупности с неиссякаемой энергией я ощущаю себя еще более уставшей.

– Марк, можешь ты хотя бы сегодня заткнуться и не доставать меня своей гадкой болтовней? Тебе мало того, что ты и так каждый день не даешь мне поспать больше трех часов? – тяжело выдыхаю я, спасая рукой сонные глаза от яркого солнечного света.

– Во-первых, не забывайся, Никс, и сделай тон попроще, а, во-вторых, я спал сегодня примерно столько же и, как видишь, в отличие от тебя, полон сил и радости, – он перекидывает свою тяжеленную лапу через мое плечо, теперь придавливая меня не только морально, но еще и физически.

– Я неимоверно счастлива за тебя, Эндрюз, хотя, честно, слабо представляю, как тебе удается по ночам употреблять всякую дрянь, а наутро как ни в чем не бывало выглядеть таким свежим? – с трудом скидывая с себя его руку, констатирую очевидный факт и оглядываю внешний вид парня.

Небрежно уложенные темные волосы, здоровый цвет лица, полное отсутствие мешков под глазами или каких-либо признаков буйной пьянки. Самодовольная улыбочка, от которой текут практически все девчонки. Синие, потертые в нескольких местах джинсы и белоснежная футболка, обтягивающая его высокую и какого-то черта идеально сложенную из крепких мышц фигуру.

Честное слово, не знала бы я наверняка, что он отъявленный тусовщик, подумала бы, что передо мной стоит профессиональный спортсмен, придерживающийся здорового образа жизни.

– А теперь слушай и внимай элементарному секрету моего прекрасного самочувствия, – он вытягивает из кармана пачку сигарет и закуривает. – Каждую гулянку нужно не только пить, но и проводить с пользой для организма. Отменный трах в конце каждой тусовки — и в продолжительном сне отпадает всякая необходимость. Так что тебе, Никс, как никому другому, настоятельно советую последовать моему рецепту восстановления энергии — уединись наконец с кем-то из клиентов в приватной комнате и совмести приятное с полезным... ах, да... в твоем случае еще и прибыльным. Считай, урвешь тройное комбо, – жадно затягиваясь никотином, ухмыляется гад, нарочно надавливая на больное место.

Однако его попытка меня зацепить снова не срабатывает, я опять ничего не чувствую и спокойно отвечаю:

– Я все-таки предпочту восстановить силы продолжительным сном, если ты хоть когда-нибудь позволишь мне это сделать.

– Точно? Может, все же подумаешь над этим? Раз Харт на твоем горизонте больше не маячит, я даже готов помочь тебе в этом деле, – произносит Марк с вкрадчивой хрипотцой.

А я искренне поражаюсь тому, что даже Его имя не вызывает отклик в душе. Там полное онемение.

– Давай я нагряну в клуб прямо этой ночью. Что скажешь? Как раз давно не наведывался в «Атриум». И даю слово, – он прикладывает ладонь к своей груди. – Я буду очень щедрым с тобой. Готов много заплатить, чтобы ты дала себя потрогать как следует, раз бесплатно сделать этого не позволяешь.

Наклонившись к моему лицу, мудак выдыхает в меня дым и насмешливо поигрывает бровями, ожидая от меня взрывной реакции, но тут же хмурится, когда вновь ее не получает.

– Спасибо за твой порыв помочь мне, дружочек, но я как-нибудь справлюсь без твоей щедрости.

Развеяв ладонью облако табачного дыма, надавливаю на его лоб, выталкивая физиономию Марка из своей зоны комфорта. Скрещиваю руки на груди и поистине наслаждаюсь его откровенным недоумением, смешанным с весомой долей раздражения.

Это помогает мне слегка улыбнуться. И между прочим это уже чудо, ведь даже тень улыбки в последние дни категорически отказывалась появляться на моем лице.

– Ладно. Мое дело предложить, – он замолкает на мгновение в задумчивом прищуре, явно не планируя сдаваться. – Тогда лучше проведу сегодняшнюю ночь с Эми... Думаю, она успела сильно соскучиться по мне. Столько сообщений и пропущенных звонков от нее, что, боюсь, мой телефон скоро не выдержит. На этой неделе совсем не получалось встретиться с ней из-за чересчур плотного графика после заката. В эти дни случайно повстречал таких горячих красоток, что никак не мог от них отказаться. Сама же понимаешь, Эми будет ждать сколько потребуется, другие же шалуньи могут ускакать в любой момент, а я не могу допустить подобных потерь, – на одном дыхании пропевает Марк, за долю секунды стирая с моих губ и так скудную улыбку.

А он хорош… кобель недоделанный.

Его мерзкие откровения свинцовой тяжестью оседают в моей груди, но и этого мало, чтобы разжечь во мне желание вспылить в ответ в свойственной мне манере.

– Ты хотя бы не забывай предохраняться, чтобы не наградить Эми какой-нибудь венерической заразой, – монотонно бормочу я.

И в сотый раз мысленно обдумываю, как же мне открыть подруге глаза на истинную личину ее ненаглядного принца так, чтобы и ее влюбленный мозг наверняка поверил моим словам, и договор с Марком при этом не нарушить? Как, мать его, мне это сделать? Пока нет ни малейших идей. Сплошной тупик и безысходность, что лишь еще глубже погружает меня в безэмоциональную яму.

– Да какого хрена ты такая спокойная?! Ты что, наглатываешься каких-то транквилизаторов перед встречей со мной? – Марк знатно вспыхивает от моей флегматичной реакции, что не может не радовать.

Знала бы я раньше, как быстро вывести этого придурка из себя, сразу бы превратилась в само воплощение спокойствия.

– Ты хотел, чтобы впредь я была с тобой «белой и пушистой». Твои слова? Твои. Так чем ты сейчас недоволен?

– Не думал, что это будет раздражать меня больше, чем твоя дерзость, – вполголоса бормочет он и делает последнюю глубокую затяжку вплоть до самого фильтра.

– Ну уж прости. Тебе не угодить. Но вообще отставим лишние разговоры в сторону, и лучше объясни — на кой черт ты мне сказал сюда приехать? – указываю на один их крупнейших торговых центров Рокфорда.

– Ну… Для начала чтобы позавтракать. Жрать хочу — сейчас умру, – одной рукой он проводит по животу, второй небрежно хватает меня за локоть и тянет за собой к главному входу.

– И что? Ты меня позвал, чтобы я покормила тебя с ложечки? Не перегибаешь ли ты палку со своим желанием насолить мне, Марк?

– Я тебя умоляю, Никс, – фыркает он. – Покормить меня с ложечки я точно попрошу кого-нибудь другого. Я же сказал — это для начала, а потом мы с тобой пойдем по магазинам. Нужно прикупить новой одежды.

– По магазинам? Ты прикалываешься? – изумляюсь я.

Но его отрицательное покачивание головой дает понять, что он говорит вполне серьезно.

– В таком случае я тем более не понимаю необходимости в моем присутствии. Тебе разве нужно объяснять, что знаток модных тенденций из меня такой же, как из тебя верный моногамный партнер? Или мне придется таскать гору пакетов за тобой? – выдвигаю предположение насмешливым тоном, хотя подсознательно ожидаю от Марка чего угодно.

– Да расслабься ты и прекрати паясничать. Гору пакетов, может, и будешь таскать, но лишь потому, что новую одежду будем покупать тебе, а не мне.

Вношу поправку: я ожидала от него чего угодно, кроме подобного заявления.

– Чего? – неожиданно даже для самой себя повышаю голос и резко останавливаюсь посреди стеклянного зала торгового центра, вырывая руку из хватки Марка.

– Чего-чего? Давай ты не будешь сейчас оправдывать сформировавшиеся о блондинках стереотипы и попытаешься усвоить информацию с первого раза. Мы будем покупать тебе одежду.

– Зачем?

– Тебе нужно сменить пацанское тряпье, – заявляет он, с презрением оглядывая мою простенькую широкую майку и мешковатые штаны, которые первыми попались под руку при выходе из дома.

– Ты ничего не попутал? Нужно ли менять свое тряпье или нет — решать мне, Марк. А я решаю, что в этом нет никакой необходимости, – категорично бросаю я.

Эндрюз лишь в сотый раз натягивает на себя самую ненавистную мне ухмылку.

– Нет, дорогая моя, ты ошибаешься. Тебе крайне необходимо избавиться от этого безобразного облика. Причем очень-очень давно. И, раз уж теперь мы с тобой закадычные друзья и ты будешь ежедневно маячить перед моим носом, я хочу видеть твою красоту и прекрасные изгибы, а не этот бомжацкий шлак, который ты на себя натягиваешь, – он хватает ткань моей свободной майки и небрежно оттягивает. – Я вообще не понимаю, какого хрена ты прячешь себя за этим балахоном?

– Не понимаешь — и не надо! Меня полностью устраивает моя одежда. Я не позволю тебе меня менять.

Хватило преображений в утонченную леди! Не собираюсь я переодеваться в еще один ненужный мне образ всего лишь из-за прихоти очередного самодовольного козла, который решил, будто имеет права вносить в мою внешность коррективы, меняя на свой вкус.

– Я не хочу тебя менять, Никс, а всего лишь освободить из этого убогого шмотья тебя настоящую, – проникновенно произносит он, вынуждая меня на несколько секунд опешить. – Ты же настоящая конфетка, которая обмотала себя совсем непривлекательной оберткой. А так нельзя. Мое зрение не выдержит и дальше смотреть на подобное преступление. Ты хоть и стерва редкостная и бесишь до невозможности, но я не могу не признать — фигура у тебя просто огнище! Поэтому с этого дня хочу, чтобы ты не только прислуживала мне, но и радовала глаза аппетитными формами. От этого же твоего прикида ни одна часть моего тела не может радоваться и пребывать в приподнятом настроении. – Он кривится в сочувственно-брезгливой гримасе, заставляя меня еще сильнее насупиться.

– И ты думаешь, меня заботит твое «приподнятое настроение»? – сдавленно цежу я, отчаянно мечтая вернуть себе способность горячо и пылко протестовать.

– Еще как заботит, Никс. И ты точно сегодня с утра оставила на подушке несколько извилин, раз не догоняешь, что от моего настроения зависит — раскрою ли я твой грязный секрет Остину или нет. А насколько ты помнишь, он со дня на день должен вернуться в Рокфорд. Не в твоих интересах перечить мне перед его приездом после целой недели безукоризненного выполнения всех моих прихотей. Тем более я не прошу тебя сделать ничего ужасного.

– Еще как просишь! Я не хочу ничего в себе менять. Не хочу! Мне и так прекрасно.

– Да как может быть прекрасно вечно напяливать на себя эти мешки? Мне даже страшно представить, что за нижнее белье на тебе надето. Неужели бабушкины панталоны? – никого не стесняясь, Марк бесцеремонно оттягивает резинку моих штанов, порываясь заглянуть внутрь.

– Ты совсем охренел?! – хлестко ударяю по наглым рукам. – В твоей голове, что ли, совсем нет никаких понятий о нормах приличия? Мы вообще-то стоим в торговом центре посреди сотен людей.

– Ну ты же не постеснялась прийти сюда в таком виде, так что мои неприличные манеры — всего лишь цветочки на фоне твоего аутфита. Да и вообще, что ты за девка такая нестандартная? Любая другая на твоем месте уже верещала бы от счастья. Тебе предлагают пошопиться от души, а ты ноешь и противишься, – искренне недоумевает Эндрюз.

– Потому что мне не нужно это. Наряжай остальных своих девок, а меня не надо. Не хочу я! Да и в Энглвуде в таком виде безопаснее, – проявляю жалкую попытку избежать его планов, но Марк лишь картинно закатывает серые глаза.

– Ой, вот только не надо нести эту чепуху, Никс. Тебе давно нечего бояться в Энглвуде. Ты кому угодно дашь отпор или самолично зарежешь. Эта отмазка — настоящий бред.

– У меня нет лишних денег, – не сдаюсь я.

– Эта тоже не прокатит. Оплачивать все буду я, как и выбирать наряды, – хитро улыбается он.

– Марк! Ты не имеешь права!

– Еще как имею. Ты и сама это знаешь! Так что все, завязывай перечить своему боссу и продолжать морить его голодом. Иначе мое настроение рухнет ниже плинтуса, и я сейчас же позвоню Остину, – угрожает Эндрюз, вертя перед моим носом смартфоном.

– Ты не сделаешь этого!

– Спорим, детка? – Он выискивает нужный номер.

– Ты говорил о трех пунктах, которые я должна выполнять за твое молчание, и смены имиджа в них не было, – напоминаю о нашем соглашении, но этот мерзавец уже нажимает на кнопку вызова и включает громкую связь.

Меня хватает на три протяжных гудка, и я резко вырываю из его рук телефон, отменяя вызов.

– М-м-м… – то ли хриплю, то ли мычу от негодования, запрокидывая голову назад, но в итоге все-таки капитулирую: – Черт! Ладно! Твоя взяла, Эндрюз!

– Малышка Никс согласна?! – торжественно улыбается он.

– Ни черта я не согласна, но ты не оставляешь мне вариантов, – бурчу я и вдруг отмечаю, что, несмотря на нейтральную тональность голоса, в области ребер что-то начинает назойливо скрести, заставляя меня впервые за всю неделю ощутить что-то похожее на раздражение.

Ничего себе!.. Неужели у Марка все-таки получится запустить мою буйную версию?

– Вот и отлично! Пойдем позавтракаем и приступим создавать из тебя настоящую девушку. – Он хватает мне за руку и вновь тащит за собой. – И да, вот этого птичьего гнезда на твоей голове я тоже видеть больше не желаю. – Это он о высоком пучке, сделанном на скорую руку.

– Ау-у! Ма-а-арк! – издаю протяжный стон, когда он резко стягивает с моих волос резинку, вырывая несколько прядей.

– Простите, мадам, но смотреть на это было невозможно. Такие шикарные волосы, а ты даже их умудряешься превратить в безобразный улей. Тотальный пиздец! – недовольно морщится он.

Я до скрежета сцепляю зубы и тяжело вздыхаю.

Если Марку сегодня наконец удастся пробудить демона внутри меня, то, клянусь, мой кулак тут же встретится с его идеально ровным носом. И в этот раз стопроцентно сломает его.

И по хер мне, что будет после!

## Глава 2

Николина

В сотый раз за свои двадцать лет жизни мне с прискорбием приходится признать, что нет на этом свете ни грамма справедливости. Ведь если бы она была, то за широкой спиной такого мерзавца, как Эндрюз, не стоял бы столь мощный ангел-хранитель, который то и дело уберегает его смазливое лицо от моих побоев.

Как бы Марк сегодня ни доставал меня во время шопинга, возродить мою ярость поганцу так и не удалось. Хотя, черт побери, я ждала этого с таким нетерпением, с каким дети обычно ждут рождественского утра. Но, увы, так и не дождалась. И уже через час наших походов по магазинам я была готова лезть на стенку от бессилия и неспособности поставить его на место ни морально, ни физически.

И, как назло, наивное предположение, что Марк прикупит мне всего пару развратных вещиц и я тут же смогу избавиться от его общества, быстро развеялись в пыль. Он заставил меня провести с ним в торговом центре несколько часов. И пусть Эндрюзу не удалось пробудить во мне гнев и агрессию, должна сказать — удивить меня у него получилось отменно.

Я даже подумать не могла, что один из самых отвратительных людей в моей жизни не только накупит мне одежды на все случаи жизни, но и сможет с таким вдохновением подойти к подбору гармоничных образов.

Оказываясь в очередном бутике, Марк спустя пару минут демонстрировал подходящие для меня вещи. Причем как в размерах, так и по цветовой палитре и фасону, идеально подчеркивая сильные стороны моего тела. И самое поразительное — ни в одном из нарядов я не выглядела вызывающе или пошло. Скорее изящно и женственно, а временами даже мило и романтично.

И, возможно, я бы даже получила удовольствие от процесса, если бы Эндрюз на протяжении шопинга не вел себя как конченый похотливый мудак.

– Приехали! Давай на выход, детка, – бросает Марк, остановившись возле моего подъезда.

– Я же просила тебя так меня не называть! – шиплю я и оглядываюсь по сторонам, проверяя, чтобы поблизости не было народа.

– Боже, Никс, ты хоть когда-нибудь бываешь чем-то довольна? – шумно вздыхает он, глуша мотор и поворачиваясь ко мне корпусом. – Мы же с тобой так прекрасно провели сегодня время: выпустили эти белокурые пряди из безобразной клетки, избавились от твоего страшного шмотья и накупили гору новой одежды, которая покажет всему миру твою аппетитную попку и охренительные сиськи, а ты все равно продолжаешь сидеть с кислой миной.

– Ну да. Это то, что видишь ты, Марк. Я же запомнила лишь твои вечные колкости, похабные комментарии, наглые лапы на мне во время переодеваний и, конечно же, нескончаемые подкаты к каждой девушке в магазине, – язвительно перечисляю список его сегодняшних отвратительных действий. – Вот объясни мне: как можно быть таким неугомонным и нестись за каждой встречной, в то время как самая прекрасная, добрая и наивная девушка в мире, которая любит тебя всем сердцем, не устает разрывать твой телефон звонками и явно переживает, куда ты целыми днями пропадаешь? Неужели в тебе нет хоть немного совести?

– Почему это нет? – фальшиво возмущается он. – Еще как есть, именно поэтому я сегодня обязательно навещу мою терпеливую девочку. И ты уж не волнуйся, Никс, я буду с особым энтузиазмом заглаживать свою вину за то, что в последние дни не находил на нее времени. Вот увидишь, она в два счета забудет все обиды и простит меня, – самоуверенно заявляет кусок дерьма, мигом повышая во мне объем раздражения.

– Дьявол, Эндрюз! – выдаю жалкую версию злобного возгласа. – Ну что ты за человек такой? Зачем нужно так с ней поступать? Ты же получил от нее, что хотел, так почему просто не расстаться с Эми, а потом уже продолжать свои приключения с другими девками в статусе свободного парня?

– Ты опять суешь нос не в свое дело, Никс.

– Это очень даже мое дело. Эми — моя лучшая и единственная подруга. И, раз уж ты вынуждаешь меня бессовестно врать ей, может, хотя бы объяснишь, почему ты так ведешь себя с ней? Ты всегда был редкостной сволочью с девушками, но, по крайней мере, честной сволочью. Насколько мне известно, ты никогда не давал никому ложных обещаний, не обманывал и уже тем более не вступал в отношения. Так в чем же на этот раз дело?

– Дело в том, что мне просто очень сильно нравится Эми. Вот и все.

– Очень сильно нравится? И при этом ты продолжаешь трахаться со всеми подряд направо и налево? Какое-то странное у тебя понятие о симпатии.

– Какое есть, такое есть. Другого не дано, – беззаботно пожимает плечами.

– Ты отвратительный, Марк.

Он отвратительный, а я еще хуже. Гореть мне в аду за это умалчивание о его изменах.

– Не отвратительный, а просто любвеобильный. В моем сердце хватит места для всех окружающих меня красавиц, – насмешливо пропевает Эндрюз, вконец переполняя чашу моего терпения.

Я порываюсь выбраться из машины, однако замечаю компанию местных неподалеку и тут же захлопываю дверь.

– Да чего ты так боишься? – он оглядывается назад в окно. – Не накинутся же они на тебя только потому, что теперь ты выглядишь как приличный человек, а не жалкая серая мышь-пацанка.

– Ничего я не боюсь! Мне просто неуютно в таком виде. Я чувствую себя голой, – признаюсь я и в энный раз натягиваю ниже подол нового платья, желая скрыть бедра, на которые Марк весь путь до Энглвуда постоянно отвлекался.

– Голой? Ты сейчас серьезно?

– Более чем. То, что я в клубе хожу полуголая, не значит, что в жизни могу делать так же.

– Что за ерунда? Мне кажется, после работы в «Атриуме» тебя вообще ничто не должно смущать. К тому же ты не голая, а в платье, которое безупречно подчеркивает твои сочные формы. Именно так и только так ты впредь будешь одеваться!

– Лишь с тобой!

– Еще чего! С этого дня ты всегда и везде будешь так одеваться. Чтобы сейчас же пришла домой и выкинула на свалку весь свой плебейский гардероб. Хоть раз увижу на тебе старое шмотье — сразу же расскажу все Остину, – твердость его хрипловатого голоса дает понять, что он ни черта не шутит.

– Это уже слишком, Марк! Я на такое не соглашалась.

– А тебя никто и не спрашивает, Никс. Ты вообще из тех женщин, которых нужно постоянно заставлять все делать насильно, так как сама, похоже, ни хрена не понимаешь, что для тебя лучше, – с несвойственной ему серьезностью выдает Марк.

И его слова задевают меня гораздо больше, чем мне того хотелось бы, вытягивая из глубин сознания мужской голос, низкий тембр которого день за днем не прекращает меня истязать.

– Ты дикая врунишка, готовая нападать, защищаться, сопротивляться… Ты готова вытворять что угодно, лишь бы не признаваться самой себе в том, чего поистине желаешь. Как сейчас, так и всегда по жизни. Но со мной не нужно притворяться. Я чувствую каждое твое желание.

– Заткнись! Не хочу этого слышать! Тебя нет в моих мыслях!

– Ты хочешь свободы. От мешающих мыслей, проблем, жизненных обстоятельств. От нравственных убеждений и разъедающих годами чувств. Ты хочешь придать огня своей жизни, но не можешь, потому что боишься обжечься.

– Да, я хотела чертова огня, но точно не с тобой! Не от тебя! Однако ты все равно спалил меня, так что теперь заткнись и позволь мне вернуться к жизни, в которой нет места для тебя!

Сильно прищурив веки, я встряхиваю головой, чтобы избавиться от отголосков его слов до того, как перед глазами начнут мерещиться еще и глюки с образом Адама.

– Не делай вид, что сделал это для меня, Марк, мы оба знаем, что это неправда, – вернувшись в реальность, сдавленно проговариваю я.

– Даже не собираюсь отрицать, Никс. В первую очередь я сделал это ради себя. Смотреть на твой убогий вид у меня кончились все силы. Но давай и ты сейчас прекратишь упрямиться и честно признаешься, что тебе пришлись по вкусу обновки, которые я тебе подобрал и купил, – наглец самодовольно ухмыляется, без слов понимая, что совершенно прав.

И, как бы он меня сегодня ни доводил до нервного тика и тошнотворных спазмов в животе, я все же не могу ему не сказать:

– Спасибо, – тихо, сухо, устало, но все-таки я заставляю себя поблагодарить Марка, хотя всю жизнь думала, что он станет последним человеком, кому я хоть в чем-то когда-нибудь буду признательна.

– Ну вот, еще один прогресс, малышка. Вежливо разговаривать научилась, извиняться — вроде бы тоже, а теперь еще и спасибо говоришь. Ущипни меня, а то, мне кажется, я сплю, – усмехается Марк, сползая плотоядным взглядом с моих глаз на проглядывающую в глубоком вырезе грудь.

– Щипать не ущипну, но по лицу вмажу, если ты и дальше будешь так смотреть на меня, – хватаю его за подбородок и приподнимаю лицо выше.

– Ох, еще как буду, детка, для чего, по-твоему, я тебя сегодня полдня терпел? – посмеивается засранец, когда я наконец выхожу из машины. – Не трудно будет самой дотащить все пакеты до дома?

– А ты типа вызовешься помочь, если скажу, что трудно?

– Конечно нет, просто хотел узнать, стоит ли остаться и понаблюдать за твоими мучениями или сразу же ехать?

– Я так и думала, – коротко усмехаюсь. – Давай вали отсюда, Эндрюз, пока я не подправила своим каблуком краску на твоей машине, – угрожаю я, торопливо направляясь к подъезду.

– О нет, нет, я все-таки посмотрю, – слышу довольный лепет за спиной.

Быстро осознав, что козлина пялится на мою пятую точку, оборачиваюсь и показываю ему средний палец.

В ответ он заливается хрипловатым смехом и резво срывается с места, оглушая улицу громким ревом мотора.

Невыносимый мерзкий негодяй с суперспособностью бесить меня даже в состоянии полного душевного анабиоза, но почему-то именно он заставляет улыбнуться уже во второй раз за сегодня. Совсем вяло, но все же. При моей безэмоциональной коме это очень даже неплохо.

Но однозначно это была бы параллельная вселенная, а не суровая реальность, если бы мне позволили поулыбаться чуть дольше минуты. Еще поднимаясь по подъездной лестнице, я слышу знакомые голоса, раздающиеся на повышенных тонах и в весьма негативной форме. Ускорив темп, я быстро достигаю своего этажа, где встречаю сильно выпившую маму вместе с пожилым мужчиной в скромном темном костюме и бессменной старомодной шляпе.

– Мистер Баррет? Что вы здесь делаете? – озадаченно обращаюсь к нашему арендодателю.

– О-о-о! Николь! Как раз во-о-овремя…

Вместо приветствия мама зависает в недоумении, пытаясь сфокусировать пьяный взор на куче пакетов в моих руках. Баррет же соизволяет поздороваться, несмотря на такое же удивление и четкие ноты негодования в голосе, что вмиг дают понять — мужчина по какой-то неведомой мне причине настроен крайне недоброжелательно.

– Так что случилось? – повторяю вопрос, опуская пакеты на пол.

– Нас хотят выселить, – заявляет мама настолько заплетающимся голосом, что мне не сразу удается уловить смысл ее слов.

– Что? Почему?

– Что значит – почему? За вечную неуплату, – резким тоном поясняет мужчина.

– Но я не понимаю, Баррет, что произошло? Я думала, мы с вами договорились, что я заплачу с небольшой отсрочкой, но, как всегда, с процентами. Разве нет?

– Да, договорились, но мне надоело мириться с подобным положением вещей. Ведь хочу напомнить: вы не только всегда опаздываете с оплатой, но еще и долг за шесть месяцев со всеми накопившимися процентами больше года никак не можете отдать, – строго произносит мужчина, окидывая меня укоризненным взглядом. – И, как погляжу, понятно почему: видимо, гораздо важнее приодеться по последней моде, чем с долгами справиться.

– Да что вы такое говорите, Баррет? Вам ли меня не знать? – вконец озадачиваюсь я, в самом деле не понимая его странных упреков.

Хочу узнать, в чем причина неблагоприятного настроения обычно доброго и понимающего старика, но отвлекаюсь на маму.

Не в силах больше удерживать себя на ногах, она пошатывается и ударяется плечом об дверной косяк.

– Ой, – стонет она, и я тут же подлетаю к ней и придерживаю за талию.

– Мам, вернись в квартиру. Тебе нужно проспаться. Я сама переговорю с Барретом.

– Д-да, х-х-орошо, – без возражений соглашается она.

– Тебя довести?

– Нет, не... не надо, сама справлюсь.

Я открываю входную дверь, пропуская маму внутрь, и на всякий случай смотрю ей вслед до момента, когда она благополучно приземляется на диван к Филиппу. Он намеревается что-то ляпнуть, но я резко захлопываю дверь и возвращаю все внимание к арендодателю.

– Так что случилось, Баррет? Я же совсем недавно вернула вам немалую сумму долга и думала, этих денег будет достаточно, чтобы убедить вас, что рано или поздно я смогу вернуть вам все до конца. Вы же знаете мою ситуацию. Я одна содержу всю семью, и я просто физически не успеваю зарабатывать на все долги сразу. А эти вещи... поверьте, их не я купила. Не я.

– Это неважно, Николь… Я всегда входил в твое нелегкое положение, но у всего есть предел. Больше терпеть я этого не намерен.

– Но как же так? Вы не можете просто взять и выбросить нас на улицу. Мы живем здесь уже много лет. Куда мы, по-вашему, пойдем? – ужасаюсь я, пока еще не до конца осмысливая происходящее.

– Не делай из меня злодея, девочка, я не выбрасываю вас из дома без причины. Вы не платите, долги практически не уменьшаются, а мне надоели эти проблемы. Деньги всем нужны, и я не исключение. Поэтому либо ты находишь способ вернуть мне всю сумму разом до конца месяца, либо вы здесь больше не живете, – безапелляционно заявляет Баррет.

– К концу месяца?! Но это же меньше чем через две недели. Я не смогу заработать необходимую сумму за столь короткий срок!

– Меня это не волнует. Где и как достать всю сумму — дело твое, но если денег в назначенный день не будет, можете всей семьей попрощаться с домом. И это мое последнее слово, – чеканит мужчина и направляется к лестнице, чтобы уйти. Однако напоследок оборачивается и с прорывающимся сквозь суровый тон сочувствием добавляет: – Мне в самом деле очень жаль, Ники. Но по-другому никак. И надеюсь, ты не будешь держать на меня зла.

Мистер Баррет удаляется, а я прислоняюсь спиной к двери и чувствую, как безнадежность ситуации тяжким грузом наваливается на мои плечи.

Что теперь делать? Где найти деньги так быстро?

Хорошо, если за две недели в «Атриуме» я смогу наскрести треть долга, но где достать остаток? Ценных вещей у меня, разумеется, нет. Продавать нечего, только если сдать в ломбард недавно купленный Филиппом музыкальный центр. Что я непременно и сделаю, но этого все равно мало. Очень мало.

Одолжить? Единственный человек, у кого я могу попросить такую крупную сумму денег, — это Эмилия, ведь быть в долгу у Марка еще и в финансовом плане недопустимо. Но каким же дерьмовым человеком я буду, если стану просить у подруги в долг, продолжая бесстыдно обманывать ее?

Все верно: я буду даже не человеком, а настоящим, мерзким чудовищем, но иного выбора у меня не остается. Кроме Эми, у меня нет других вариантов достать всю сумму для Баррета, а я не могу потерять нашу квартиру, в каком бы ужасном состоянии она ни была. Нам некуда идти и придется скитаться по улицам Энглвуда до тех пор, пока не удастся снять новое место, что с двумя заядлыми алкоголиками будет сделать практически невозможно.

Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, я собираю мысли в кучу, пытаясь окончательно не развалиться морально прямо в этом грязном, сыром коридоре. Порываюсь поднять пакеты с обновками с пола, но меня останавливает внезапная вибрация телефона в одном из пакетов. Шустро роюсь, нахожу среди вещей старенький айфон и читаю новое входящее сообщение:

Unknown: «Двери моего дома всегда открыты для тебя, Лина».

Всего одно предложение — внутри меня будто прорывает дамбу, и всецелое душевное онемение вмиг смывается тремя четкими, острыми, всепоглощающими эмоциями: страхом, злостью и ненавистью. От их мощности я едва не разламываю смартфон.

Значит, это он. Вынудить Баррета лишить нас квартиры — его рук дело. Ну, конечно... Как же я сразу этого не поняла.

Неплохо придумано, Харт, да только у тебя ничего не выйдет! Единственный способ, каким ты сможешь заставить меня войти в твой роскошный пентхаус, — это вперед ногами!

## Глава 3

Николина

Хотелось бы сказать, что я безумно рада началу процесса по вытягиванию себя из амебного состояния, но, к сожалению, не могу. Ведь не была бы я Николиной Джеймс, если бы первыми вернувшимися ко мне эмоциями не стали именно негативные. Думаю, я никого сейчас не удивлю, сказав, что этот факт начал усложнять мне жизнь в многократном объеме с первых же минут.

Стоило вернуться домой после беседы с Барретом, как я тут же сцепилась с Филиппом в очередном скандале, к концу которого большинство попавших под руку вещей было разбито вдребезги, пьяная мама доведена до истерики, а мои голосовые связки сорваны до хрипа и острой боли в горле.

На работе дело обстояло еще хуже. Вовсе не потому, что я наконец избила всех достающих меня проституток, а как раз наоборот. Как бы мне ни хотелось вырвать все патлы каждой из них, я не могла себе позволить подобного поведения. Пусть я и новая фаворитка Эрика, но это вряд ли спасет от увольнения в ту же секунду, как он увидит изуродованные лица своих прибыльных девок. А терять сейчас работу — перспектива крайне удручающая, поэтому всю ночь я заклинала себя выдержать нападки коллег без драк.

И явно не без помощи высших сил мне удалось пережить эту ночь миролюбиво, однако не сорваться сегодня на Марка, боюсь, мне ничто не сможет помочь.

Особенно четко я это осознаю, когда открываю его квартиру и ужасаюсь царящему в внутри бардаку. По просторной студии словно пронесся реактивный ураган под названием «давайте не оставим после себя ни одного чистого места, чтобы Николь с утра не вздумала скучать»!

– Будь ты проклят со своими вечеринками, Эндрюз! – злобно цежу сквозь зубы я. И, вместо того чтобы в четвертый раз за эту неделю молчаливо взяться за уборку, устремляюсь прямиком в спальню пьянчуги в непоколебимом стремлении надавать ему пощечин.

Знаю, я об этом непременно пожалею, однако вновь пробудившийся гнев и накопившаяся усталость настолько велики, что я просто не способна их больше выдержать.

Одержимая целью вывалить на Марка весь негатив, влетаю в его холостяцкое логово, чуть ли не срывая дверь с петель. И разом застываю, обнаруживая, что, к несчастью, в постели он лежит не один. К несчастью его очередной девки, разумеется.

– Что такое? – сонно мычит Эндрюз, даже не отрывая голову от подушки.

Чего нельзя сказать о его подружке, которая обвивает его крупное тело длинными ногами: заспанная брюнетка за долю секунды отходит ото сна и ее лицо искажается в недовольной гримасе.

– Это еще как понимать?! Ты кто такая вообще?!

Ее хриплый прокуренный голос взметает шкалу моей злости до максимального уровня, а комбо из вульгарного нижнего белья, растрепанных волос, больше похожих на солому, и размазанных следов макияжа, придающих ей вид дешевой шлюхи, напрочь отключает все сдерживающие рычаги.

Прощай, благоразумие, да здравствуй, демон во плоти!

– Кто я такая? Сейчас ты узнаешь, – почти беззвучно выдавливаю из себя, неумолимо надвигаясь на ошалевшую девку. – Я та, кто на хрен выкинет тебя отсюда!

– А-а-а! Ма-а-арк! – верещит точно резаная, пытаясь ухватиться за не менее изумленного парня, но не успевает.

Я уже грубо сжимаю ее волосы рукой, рывком стаскиваю с постели и, полностью игнорируя женские крики, тащу по полу к входной двери.

Марк вроде бы что-то говорит, но его голос я слышу как сквозь толстый слой ваты. Меня не остановить, не успокоить, и пусть он даже не пытается прервать мою острую необходимость выплюнуть весь яростный яд, пока он не отравил меня до последней капли крови.

– Давай, уматывай! И чтобы забыла дорогу сюда! – выплевываю напоследок, прежде чем с грохотом захлопнуть дверь перед носом выброшенной в коридор полуголой девушки.

– Открой! Что ты себе позволяешь?! Открой! Марк! Марк! – орет девица, не жалея горла, и начинает мощно стучать по двери. – Мои вещи остались в комнате! Я же в одном белье! Впустите меня!

Под аккомпанемент ее жалобных криков я возвращаюсь в спальню, минуя массивную фигуру Эндрюза. Он больше ничего не говорит, лишь безучастно наблюдает, как я бегло осматриваю комнату в поисках женского шмотья и, когда нахожу, устремляюсь обратно, открываю дверь и швыряю их в девку.

– Ты больная на всю голову! Сумасшедшая! – огрызается она, торопливо натягивая на себя что-то отдаленно напоминающее платье.

Знаю! Я такая! И ты ни в чем не виновата, тебе просто не повезло попасть под мою горячую руку.

Но это я должна буду понять лишь спустя некоторое время, а сейчас…

– Пошла к черту отсюда, пока я тебе все волосы не повырывала! – делаю выпад в ее сторону, заставляя девчонку отскочить назад.

– Только посмей ко мне прикоснуться, дура! Ко мне-то в чем претензии? В отличие от Марка, я никому не изменяла, да и вообще он заверил меня, что ты нам не помешаешь. Если бы я только знала, что у него такая неадекватная баба, в жизни не легла с ним в постель! – шипит она, мигом подбрасывая дров в очаг моей злости.

Так эта сучка еще и была в курсе… Прекрасно! Она самолично только что дала мне зеленый свет врезать ей без последующих угрызений совести.

И мой удар по ее помятому покрасневшему лицу олицетворяет неукротимую мощь вовсе не моей ненависти к Марку, а чувство вины перед самой лучшей в мире подругой, которую я позволяю так гнусно обманывать.

Я всем сердцем желаю, чтобы эта девка ответила мне тем же, вмазав по лицу с такой же силой и яростью, но она этого не делает, лишь прижимает руку к поврежденной щеке и сквозь болезненный скулеж угрожает:

– Я это так просто не оставлю! Ненормальная! Слышишь? Я подам на тебя заявление в полицию!

– Уже трясусь от страха. Можешь делать что хочешь, главное — проваливай отсюда, если не желаешь получить добавки!

Не дожидавшись ответа, закрываю дверь и устало прислоняюсь к ней спиной. Девка продолжает что-то вякать, но ее слов я больше не различаю. Громкие хлопки в гостиной обращают внимание на себя.

– Это было потрясающе, Никс! – раскинувшись на диване в одних спортивных штанах, аплодирует Эндрюз. – Я и подумать не мог, что твой дикий, взрывной характер хоть когда-нибудь сможет мне так пригодиться. Чувствую, ты только что создала себе новую постоянную работку — быстро вытаскивать по утрам моих девушек из постели, избавляя меня от необходимости самому их выпроваживать, – откровенно радуется Марк, срывая с моих губ яростный полурык-полустон.

Заметив мой порыв накинуться на него, Эндрюз шустро приподнимается и перепрыгивает через спинку софы.

– Я задушу тебя, ублюдок! – взрываюсь, не контролируя свой язык. Пытаюсь дотянуться до него, запрыгнув на диван, но он ловко уворачивается.

– Сначала поймай меня, если сможешь, – дразняще подмигнув, Марк начинает вилять из стороны в сторону, будто играя с домашней зверушкой.

Он серьезно?! У мудака совсем нет тормозов? Он же видит, в каком я состоянии, и все равно решает выбесить меня еще больше, предлагая поиграть с ним в салки?

По всей видимости, да.

Я сама не замечаю, как начинаю носиться за ним по всей квартире, попутно прихватывая с пола пустые бутылки и бросая в него, мечтая, чтобы хоть одна из них попала ему в голову.

– Ух! Не думал, что когда-нибудь скажу такое, но именно этого огня мне в тебе и не хватало. Так нам будет гораздо веселее, Никс, – ликует он, как самый настоящий ребенок, и успешно спасает себя от очередной летящей «Короны», спрятавшись за барной стойкой.

– Наше веселье кончится сразу же, как я доберусь до тебя! А я это сделаю, Марк, клянусь, сделаю! Я не позволю тебе больше так поступать с Эми!

Влетаю за ним на кухню, едва не поскальзываясь, отчего Эндрюз разражается смехом.

– Еще как позволишь, малышка, у нас же уговор. Забыла? К тому же в этот раз я ни в чем не виноват. Я правда хотел провести эту ночь с Эми, но ее строгие родители не позволили ей покинуть дом до утра, а она, как послушная дочь, не могла их ослушаться, как бы я ни уговаривал.

– И поэтому ты дико расстроился и пошел устраивать тусовку с последующими потрахушками с какими-то блядями? – срываюсь на злостное рычание, практически догоняя Марка в прихожей и хватая его за плечо, но в последний момент он ускоряется, позволяя мне лишь царапнуть его кожу.

– Когти при себе держи, Никс, я разрешаю себя царапать только в спальне, – преградив мне путь выдвижным столом, хитро ухмыляется он и опускает взгляд с моего разъяренного лица ниже. – Хотя мы можем и там продолжить наше веселье. Твое милое платьице так и просится, чтобы его поскорее стянули.

– Марк! Да заткнись же ты в конце-то концов! У тебя, что ли, в самом деле вместо мозга член в голове маринуется?! Ну как можно быть всегда таким озабоченным?!

– Не озабоченным, а обычным здоровым мужчиной, который возбуждается при виде прекрасного перед собой, – выдает похотливое животное и продолжает убегать от меня, перепрыгивая через груду стекла и мусора.

– Я смотрю, ты каждому своему минусу найдешь объяснение, превратив его в плюс!

– Именно поэтому во мне нет ни одного минуса, – самодовольно заявляет придурок и вовремя пригибается, вынуждая брошенный мной стакан со звонким треском разбиться об стену.

– Идиот! Твои главные минусы из тысячи других — это беспринципность и тотальная неразборчивость в женщинах. О каком «прекрасном» ты говоришь, если швабра, которую я только что выгнала, выглядит, словно ты ее подцепил в придорожном кабаке, где до тебя ее отымела половина посетителей? – ядовито проговариваю я и сквозь шум гнева слышу продолжительную трель дверного звонка.

– Вспомни солнышко — вот и лучик? – невинно улыбается Марк.

– Вспомни говно — вот и оно, – исправляю я и на всех парах лечу к двери, в очередной раз поражаясь, какой же этот гад любимец фортуны.

Неважно, зачем эта девка опять явилась, но она во второй раз примет весь удар на себя. И даже если она привела с собой обещанную полицию, я все равно с радостью ей вмажу, лишь бы хоть немного усмирить ярость.

– Все-таки вернулась за добавкой? – резко открыв дверь, с лету выплевываю я и молниеносно цепенею, превращаясь в мраморную статую.

Передо мной стоит вовсе не та вульгарная брюнетка в проститутском наряде, а миловидная девушка в скромном шелковом платье цвета слоновой кости. Она смотрит на меня и хлопает от удивления большими карими глазками.

– Ники?

Стоит услышать ее крайне озадаченный голос, как вся злость в теле вмиг погашается леденящей волной ужаса.

– Эми?

– Что ты здесь делаешь и кто вернулся за добавкой? – спрашивает она, попеременно глядя то на меня, то на стоящего позади запыхавшегося Марка.

А я и звука выдавить из себя не могу от тотальной растерянности и страха.

– Мы думали, это соседка в третий раз за сахаром пришла, а оказывается, моя любимая девочка! – заметив мой всецелый паралич, Марк приходит мне на помощь.

Как ни в чем ни бывало сгребает Эми в крепкие объятия и с легкостью вносит в квартиру, ногой прикрывая за собой дверь.

– Ты почему заранее не предупредила, что приедешь? Теперь ты все испортила! – расстроенно выдает он.

И мое лицо, вероятнее всего, выглядит ничуть не менее растерянным, чем у Эмилии.

– Я хотела сделать тебе сюрприз, но, вижу, вы меня опередили. Что здесь происходит? Почему вы вместе? – с подозрением бормочет она. Освобождается из мужских объятий и окидывает меня настороженным взглядом.

– Эми, мы... мы просто…

– Мы тоже готовили тебе сюрприз, – резко перебивает мой лепет Эндрюз.

– Вы? Мне? Сюрприз?

– Ну, конечно, тебе, глупышка. Почему еще, ты думаешь, Николь бы снизошла до визита ко мне на дом с самого утра? Как видишь, я даже не успел толком одеться, – усмехается он, накрывая уголок ее губ коротким поцелуем.

– И что это за сюрприз такой? – без особого доверия интересуется Эми.

– Ну теперь уже, по всей видимости, никакой, – он взъерошивает свои волосы и поджимает губы, будто испытывает некоторую неловкость. – В общем… Я же знаю, как ты переживала из-за наших с Никс вечных ссор, поэтому решил сделать тебе приятно и сам позвонил ей с предложением выяснить все наши размолвки и подружиться. Хотел обрадовать тебя этой новостью сразу же, как мы во всем с ней разберемся, но ты пришла — и вот… сюрприз испорчен, – с притворным сожалением вздыхает Эндрюз, мигом заставляя Эми состроить грустно-растроганную мордашку и, как всегда, беспрекословно поверить ему.

– Нет, ты что? Он не испорчен. Конечно, не испорчен. Это невероятно… Но… Ты серьезно говоришь, Марк? Ники, это правда? – спрашивает она восторженным голосом, переводя свой сияющий теплом и любовью взор на меня.

Вот же скотина Эндрюз! Как ловко вывернулся, однако. Даже глазом не моргнул, наврав ей с три короба. И теперь уж я точно могу утверждать, что этот мудак родился под счастливым созвездием. Гребаный везунчик, черт бы его побрал! Мало того, что я, сама того не желая, спасла его лживую задницу, вовремя вышвырнув девку из квартиры, так теперь он еще и умудрился выдать себя в глазах Эми заботливым, любящим парнем.

Внутри меня все скручивается тугими, болезненными узлами не только из-за пожирающих меня угрызений совести, но и от неожиданного осознания, что сейчас у меня язык не повернулся бы сказать Эми всю правду, даже если бы я могла это сделать.

Глаза подруги с каждым взмахом пушистых ресниц наполняются таким ярким светом, что мне просто-напросто духа не хватило бы столь безжалостно разбить ей сердце.

– Да, Эми, это правда, – сглотнув густой, едкий ком в горле, подтверждаю я, становясь на еще одну ложь больше перед ней виноватой.

– И Марк сам изъявил желание помириться?

– Да, представь себе, сам позвонил мне.

И на еще одну, что вконец разрывает мне всю грудную клетку.

– Обалдеть! Не могу поверить!

– Почему это не можешь? Разве ты еще не поняла? Ради тебя я готов на что угодно, – хмурится Марк.

– Да… теперь я точно это знаю! Ты же терпеть ее не мог и все равно пошел на это. И все ради меня! – ее сверкающие от счастья глаза наполняются влагой. Она чуть ли не с благоговением смотрит в лицо этой конечной твари.

– Конечно, детка. Я сделаю все что понадобится, лишь бы ты всегда вот так улыбалась мне, – мурлычет драный кот, запуская лапу в темные волосы Эми.

Меня начинает трясти от желания вырвать ему эту руку, ведь еще совсем недавно она сжимала задницу какой-то шлюхи, а следом рубануть под самый корень и его член, который Марк ни дня не может удержать в своих боксерах. Но вместо этого просто стою и позволяю делать из Эмилии последнюю дуру.

– Ты самый лучший в мире парень, Марк! Я тебя так люблю! Так люблю! Спасибо за то, что ты такой замечательный! За что мне такое счастье? – возбужденно щебечет она.

Доверчиво льнет всем телом к его голому торсу и крепко обнимает, пока «самый лучший в мире парень» за ее спиной ехидно ухмыляется прямо мне в лицо, открыто упиваясь моим негодованием.

Не выдержав, я резко разворачиваюсь и подхожу к окну, приступая к успокаивающим дыхательным упражнениям.

Я найду способ наказать его за все дерьмо, что он вытворяет. Он обязательно получит по заслугам. Для меня теперь это будет целью номер один.

– Ой, Марк, а что произошло с твоей квартирой?

От мыслей о неминуемой мести меня отвлекает вопрос Эми. Она только сейчас заметила устроенный в доме разгром.

– Да ничего, такое случается каждый раз, когда я приглашаю к себе друзей из универа. Ты же знаешь, какие парни бывают буйные, когда выпьют. Вот и вчера они немного вышли из-под контроля, но ты не переживай, детка, скоро должен приехать работник из клининг-компании и все здесь убрать. Пара часов — и квартира вновь будет сверкать, как новенькая, – заявляет Марк, бросая на меня короткий выразительный взгляд. – Предлагаю куда-нибудь пойти прогуляться, пока будет проходить уборка. Что скажешь, Эми?

– Конечно! С превеликим удовольствием. Я специально вчера справилась со всей учебой, чтобы родители позволили провести выходные с тобой!

– Вот и отлично! Тогда я быстро в душ — и пойдем! – он чмокает ее в губы и выходит из комнаты, оставляя нас вдвоем.

– Ники, боже мой, какая же я глупая! Марку сказала спасибо, а тебе нет, – спохватывается Эми, налетая на меня с объятиями.

– За что?

И правда, за что? За то, что я самая мерзкая подруга на всем белом свете?

– Ну как за что? Тебе же тоже было трудно согласиться на примирение с ним. Но вы это сделали, и я не могу нарадоваться этой замечательной новости. Два любимых человека больше не будут воевать. О чем еще я могу мечтать? Вы лучшие!

– Ну все не так просто, Эми. Ты же и сама должна понимать, что за один день это произойти не может, – выдаю очередную ложь со слабой улыбкой.

Нашему перемирию никогда не бывать!

– Неважно! Самое главное, что первый шаг сделан, а он обычно самый сложный. Спасибо тебе огромное! – Она выпускает меня из объятий и скользит взглядом по моему летнему желтому платью. – Ты такая красивая, Ники, неужели наконец решилась снять спасательный камуфляж?

– Спасательный камуфляж?

– А как это еще можно было назвать? Знаю, в Энглвуде небезопасно, но я имела честь наблюдать тебя в гневе, поэтому с уверенностью могу сказать: кого и следует опасаться на улицах твоего района, так это тебя. Ни у одного бандита просто нет шансов, – смеется она, явно вспоминая мое нападение на Марка в баре. – И я очень рада, что ты сама поняла, что в невзрачной одежде давным-давно нет никакой необходимости. Ты такая хорошенькая. Тебе очень идут эти перемены, – искренне произносит она, аккуратно убирая мою прядь за ухо.

– Да, наверное… Спасибо за комплимент, – смущенно опускаю ресницы я, сжимая руку подруги.

– Что-то случилось, Ники? – с присущей ей проницательностью интересуется Эми. – Ты устало выглядишь. Опять набрала лишних смен в клубе?

– К сожалению, пришлось, – тяжело выдыхаю я, морально готовясь к неприятному разговору. – Нас грозятся выселить из дома, Эми.

– Что?! Как?! Но почему?!

Я быстро рассказываю ей о вчерашнем разговоре с Барретом, а затем собираюсь с духом, чтобы попросить у нее денег. Однако не успеваю даже слова сказать, как Эми вконец разрывает мне сердце своей отзывчивостью.

– Я дам тебе необходимую сумму.

– Дашь? – коротко выдыхаю.

– Ну конечно, Ники, как же я могу не помочь тебе в такой ситуации? Мне даже не придется просить у родителей, я дам тебе из своих сбережений.

– Эми… – мой голос хрипнет от переполняющей меня благодарности. – Ты не представляешь, что для меня значит твоя помощь, не представляешь… я не знаю, как отблагодарить тебя, – прижимаю подругу к себе, утыкаясь в ее плечо носом. Не только чтобы выразить свою безмерную признательность, но и потому, что смотреть в ее добродушные глаза мне совесть не позволяет.

– Ну ты чего? Мы же подруги, а друзья всегда должны помогать друг другу. Не так ли?

Даже не видя лица Эми, чувствую улыбку на ее губах, пока она утешительно поглаживает мне спину.

– Да, конечно, – грустно соглашаюсь. – Но я отдам тебе все до последней копейки и сделаю это побыстрее. Обещаю.

– Не переживай об этом. И не нужно никакой спешки. Как появится возможность, так и отдашь. Главное, чтобы вас не выгнали из дома. Остальное неважно.

– Спасибо тебе, спасибо! Ты такое чудо. Я тебя не заслуживаю.

– Еще чего придумала! – фыркает Эми и щелкает мне по носу. – Это ты самая чудесная подруга из всех возможных. Одно твое желание наладить отношения с Марком ради меня чего стоит. Так что прекрати нести глупости и пообещай мне, что не будешь загонять себя на работе. Ты же не щадишь себя, Ники, а так нельзя. Хоть иногда думай о своем здоровье, пожалуйста, – с заботой просит она и тут же отвлекается на хрипловатый голос Марка.

Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы вернуть себе вечно сияющий и благоухающий вид.

– Ну что, красавица, готова к новым приключениям? – пропевает Марк, подходя к Эмилии вплотную.

А дальше я совершенно не слышу, о чем они говорят, абстрагируясь от их сладких воркований, чтобы избежать выворачивания своего желудка наизнанку. Лишь когда мы выходим на улицу и останавливаемся возле подъезда, до моего слуха доходит радостный голос Эмилии:

– Ты пойдешь с нами, Ники? Погуляем по парку, сходим куда-нибудь перекусить. Посмотри, какая погода прекрасная! В этом году лето решило порадовать нас уже в мае.

– Да, Никс, присоединяйся, нам же нужно с чего-то начинать наш путь к миролюбивому общению, – радушно произносит Марк, добавляя себе еще несколько очков в глазах Эмилии. А затем обнимает ее сзади и движением головы указывает мне на свою квартиру, напоминая о хаосе, который ждет меня не дождется.

– Нет, спасибо, давайте в другой раз. Сегодня у меня еще есть кое-какие неотложные дела, – отвечаю я, едва сдерживаясь, чтобы не скорчить в ответ Марку какую-нибудь рожу.

– Уверена, что неотложные? Я бы все на свете отодвинул в сторону, лишь бы быстрее начать предпринимать попытки найти с тобой общий язык, – он коротко целует Эми в макушку и прижимается к ней ближе, заставляя ее засиять еще сильнее, а мне показывает пошлые движения языком между указательным и средним пальцами, мгновенно взрывая во мне пороховые бочки злости.

– Я же сказала, что сегодня не могу! – грубо вскрикиваю я и кусаю язык до крови, чтобы не добавить порцию отборного мата.

– Хорошо, Ники, не злись. Марк же просто интересуется, – вступается за любимого Эми. – Но если сегодня ты не можешь, ничего страшного. Мы обязательно сходим куда-нибудь все вместе в другой день. И обязательно загляни ко мне в гости, когда сможешь. Я дам тебе то, о чем мы договорились, – на ушко добавляет подруга, обнимая меня на прощание, а потом переплетает пальцы с Марком, который не перестает улыбаться, как олимпийский призер.

Радуйся, урод, пока есть такая возможность. Клянусь, рано или поздно я избавлю Эмилию от тебя, и ты мне за все заплатишь.

Я прощаюсь, делая вид, что ухожу в противоположную от них сторону, а, когда парочка скрывается за поворотом, срываюсь на протяжный стона-крик и несколько раз ударяю ногой по мусорному баку, собирая на себе множество косых взглядов прохожих.

– Что уставились?! Плохих дней никогда не было?! – рычу я на недоуменную публику. Опираюсь рукой на столб, пытаясь отдышаться и привести себя в чувство.

Господи, пожалуйста, верни моей душе способность испытывать хотя бы одну положительную эмоцию… Хотя бы одну, потому что еще чуть-чуть — и я свихнусь окончательно.

Но, как и всегда, Бог, или кто там на небесах отвечает за исполнения человеческий просьб и желаний, наглухо игнорирует меня, посылая вместо счастья, радости, любви, тепла или нежности оповещение о новом входящем сообщении:

Unknown: «Ты же прекрасно знаешь, как можешь быстро избавиться от этого недоумка».

Я бегло оглядываюсь по сторонам, в сотый раз пытаясь обнаружить преследователя, но на улице так много народа, что поиски вновь не венчаются успехом. Да и как я вообще собираюсь его найти? Мне не узнать его лица и не вычислить по голосу, фигуре или машине. Черт, да я же ничего о нем не знаю. Ничего! В то время как Харту докладывают о каждом моем движении, слове и вздохе.

Это ненормально. Незаконно. За гранью допустимого. Но я более чем уверена, что в полиции с этим мне помочь не смогут. Кто я? И кто Адам Харт со своим влиянием и деньгами? Не стоит пытаться и тратить нервы. Их и так осталось самая малость из-за его преследований и напутственных посланий.

На вчерашнее я ему так ничего и не ответила. И на это тоже не собираюсь, потому что одно я знаю точно — из двух зол я всегда выберу меньшее. И, думаю, не трудно догадаться, каким из них для меня является Харт, а каким Эндрюз.

## Глава 4

Николина

В последние дни погода в Рокфорде выдалась на редкость чудесная. Ни одного дождливого дня или даже намека на тучи, а температура достигла относительно высокой для мая отметки. Деревья успели полностью обзавестись свежей листвой, а цветы — распуститься и хоть немного разбавить наш вечно тусклый город яркими красками.

Не могу припомнить, когда в последний раз просто прогуливалась по улицам, никуда не спеша и ни от кого не убегая, поэтому сейчас неторопливо шагая по набережной после несколько часовой уборки в квартире Марка, я получаю давно забытое наслаждение от уединения с вечерним городом.

Теплый легкий ветер приятно ласкает кожу, попутно играя с разметавшимися по плечам волосами. Мерно текущая Рокривер успокаивает нервы и волшебным образом притупляет негативные эмоции, пока я завороженно наблюдаю за опускающимся солнцем. Своим уходом за горизонт оно раскрашивает небо сотней розовато-оранжевых оттенков.

Добравшись до главной обзорной площадки променада, я облокачиваюсь на бетонные перила и подолгу всматриваюсь в умиротворяющий речной пейзаж, вдыхая воздух с нотками сырости и запахом тины. Для меня это чистейший кайф, особенно после клубов табачного дыма, в которых я пребываю каждую ночь.

Каждую, но только не сегодня — благодаря обещанию Эмилии помочь мне в финансовом плане я впервые решила позволить себе выходной.

Мне это нужно. Крайне необходимо. Совсем немного отдыха в виде глотка свежего воздуха, сытного ужина и продолжительного сна, чтобы после вновь приняться за работу и продолжить отдавать долги, которые, как мне кажется, никогда не исчезнут.

Через некоторое время от разглядывания водной глади меня отвлекает женский смех, раздающийся неподалеку. Поворачиваю голову и становлюсь свидетелем милой картины влюбленной парочки. Мне даже издалека видно, как горят их глаза.

Да… Я видела подобное уже не раз, но только наблюдая со стороны как зритель. Мне же посчастливилось столкнуться лишь с иллюзией, за которой крылось нечто омерзительное.

Ну вот… Я опять это делаю. Опять думаю о нем… Хотя пообещала же больше не подпускать к себе ни единой мысли об этом человеке. Он не достоин даже короткого воспоминания. Я это понимаю. Я хочу, чтобы его не было в моей голове, но стереть лицо Адама из памяти у меня так и не получается. Стоит на миг прикрыть глаза, как его образ тут же всплывает перед внутренним взором, посылая по телу фантомные ощущения касаний его пальцев, губ, крепкого тела… а в этот раз вслед за иллюзией совсем некстати приходит новая череда негативных чувств.

С каждым новым вдохом я все острее ощущаю, как ко мне возвращаются грусть, печаль, тоска, отчаяние. Сразу. Вместе. Мощно. Не жалея. Так, что непроизвольный тихий стон вырывается из горла от навалившейся на меня лавины меланхолии.

Я сокрушенно опускаю голову на руки и, помня, как в детстве слезы помогали мне сбросить груз с души, пытаюсь заплакать. Но, к сожалению, и в этот раз ничего не получается. Ни одной долбаной слезинки не удается выжать из себя ни через пять минут, ни через десять, ни даже через час. Только когда на набережную полностью опускаются сумерки, я решаю смириться и вернуться домой, чтобы постараться хотя бы до утра найти спасение во сне, в котором, без сомнений, Он вновь придет ко мне.

Я начинаю спускаться со смотровой площадки вниз, стараясь не думать о предстоящих сексуальных кошмарах, как вдруг сигнал айфона в сумке останавливает меня. Заранее напрягаюсь, ожидая увидеть очередное напутствие от Харта. Однако меня разом отпускает, когда понимаю, что это не он.

Остин: «Привет, малышка, как ты?»

Стоит только прочитать имя адресата, и сердце вмиг заходится неистовым боем, с каждым стуком все сильнее выделяя из всего меланхолического клубка эмоций смертельную тоску по Остину.

Николина: «Все хорошо, как ты? Когда вернешься?»

Остин: «Уже завтра. Соскучилась?»

Николина: «Очень».

Хочу отправить один из самых честных ответов за прошедшую неделю, но в последний момент передумываю и исправляю.

Николина: «Мечтай. Несколько дней мне никто не выносил мозги своими нравоучениями. Не это ли счастье?»

Остин: «Договоришься, Джеймс. Узнаю, что опять что-то натворила, вынесу тебе не только мозги».

Этого не случится, Остин, я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты никогда ни о чем не узнал.

Остин: «Может, сразу хочешь во всем сознаться?»

Эти слова точно пули простреливают во мне сквозные дыры, и в них ловко заползает нехорошее предчувствие. Однако я решаю не поддаваться ему раньше времени, успокаиваю себя и отвечаю: «Опять подозреваешь меня в чем-то?»

Остин: «А стоит?»

Николина: «Если ты все еще не веришь в мою историю про пиджак Марка, то тебе лучше спросить у него».

Уверенно набираю текст, заранее оповестив мудилу, что именно ему следует сказать Остину для подтверждения моей очередной лживой истории.

Остин: «Уже спросил».

Сердце пропускает удар.

Николина: «И?»

А сейчас и вовсе останавливается, пока я в тягостном томлении ожидаю ответа.

Ну же… Марк, не добавляй мне еще одного повода желать убить тебя собственными руками.

Остин: «Он сказал, что ты не соврала».

С облегчением выдыхаю, устало прислоняясь бедрами к перилам.

Остин: «А еще… что вы с ним подружились».

Ну конечно… Эндрюз не был бы собой, если бы не ляпнул лишнее.

Николина: «Пришлось закидаться успокоительными и пойти на это ради Эми».

Отсылаю сообщение и в желании свернуть эту тему моментально строчу следующее: «Ты мне так и не сказал, куда именно уехал».

Остин: «Все расскажу, когда приеду. Поделись лучше, где ты сейчас находишься?»

Не совсем понимаю, зачем ему нужна эта информация, но тем не менее отвечаю: «На набережной. В том месте, где мы с тобой любили часами сидеть и любоваться закатом».

Остин: «Ты имеешь в виду, где я любил сидеть, а ты — без остановки танцевать перед моим носом?»

Уголки губ приподнимаются в слабом подобии улыбки.

Николина: «Именно».

Остин: «И что, уже станцевала сегодня?»

Николина: «Конечно. Целое представление людям устроила».

Остин: «Маленькая врунишка».

Да уж… Это мягко сказано, Остин. Скорее я огромный кусок пропитанного ложью дерьма.

Остин: «Но ты можешь без труда превратить свои слова в правду».

Николина: «Что ты имеешь в виду?»

Остин: «Станцуй».

Николина: «Еще чего?!»

Остин: «Станцуй».

Николина: «Даже не подумаю».

Остин: «Не думай, а просто станцуй».

Николина: «Но я здесь одна».

Остин: «Это проблема?»

Николина: «Как минимум странно».

Остин: «В таком случае как прекрасно, что ты на всю голову повернутая ;)))»

Я начинаю улыбаться чуть шире, понимая, что Остин прав: я, безусловно, со странностями, но тем не менее никогда не додумывалась танцевать в гордом одиночестве посреди улицы.

Осматриваюсь по сторонам. На набережной с приходом темноты быстро стало немноголюдно, но я все равно продолжаю считать это нелепой затеей и неуверенно мешкаю.

Остин: «Давай же, малышка, смелее», – подначивает он, будто чувствует мои колебания даже на расстоянии.

Остин: «Или ты совсем стала трусишкой?»

Поджимаю губы, задумчиво хмурясь.

Остин: «У маленькой Ники не хватает смелости? Теряешь хватку, Джеймс».

Приходит еще одна провокация через минуту моего молчания, и я сдаюсь.

Николина: «Кем-кем, а трусишкой я себя точно не считаю, Рид».

Отправляю сообщение, опускаю сумку на землю и прикрываю глаза, некоторое время внимательно прислушиваясь к телу. И когда оно начинает «говорить», мне становится совсем неважно, как я выгляжу со стороны и что подумают люди. И полное отсутствие физических сил нисколько не мешает растворяться в танце, отключив голову и позволив телу руководить процессом, подбирая необходимые движения. Сначала плавные, легкие, воздушные, будто играющие на тонких струнах моей души дивную мелодию оркестра, исполняющего сложную симфонию, что постепенно набирает темп, звучность и пылкость.

Я даже не задумываюсь над тем, как и что танцевать. Тело живет своей жизнью, переплетая движения в импровизационные связки, создающие нечто поистине волшебное. Это окутывает меня от корней волос до кончиков пальцев блаженной негой и наконец позволяет вышвырнуть из себя весь сгусток негативных чувств и эмоций.

Шаг, второй, «бросок», взмах рукой, поворот, а затем еще один и еще… И так до тех пор, пока не исчезает все плохое, гневное, до боли печальное, уступая место в сердце яркому свету, впустив который я искренне начинаю улыбаться. Нет… Не просто улыбаться. Я начинаю прерывисто хихикать, а через несколько секунд и вовсе смеяться во весь голос.

Боже! Я не верю! Я смеюсь, и мне впервые за все эти дни по-настоящему легко! Так тепло, весело, прекрасно! Неужели ко мне вернулось нечто положительное и ясное? Нечто позволяющее вновь поверить, что жизнь во мне еще не совсем погасла.

Да, я в самом деле это чувствую. И расцветаю еще ярче, когда заканчиваю танец и слышу аплодисменты десятка окруживших меня людей. Оказывается, все это время, они молчаливо наблюдали за моим спонтанным выступлением.

– Боже… Спасибо… Спасибо, – засмущавшись, прикрываю лицо руками.

Пытаясь привести дыхание в норму, выслушиваю несколько приятных комплиментов, а после терпеливо дожидаюсь, когда небольшая, приветливая толпа наконец разойдется, и спешу достать из сумки телефон.

Николина: «Я сделала это, Остин, я сделала!»

Остин: «Умница! Я в тебе нисколько не сомневался. И как? Улыбаешься?»

Николина: «Не то слово! Это потрясающе! Именно то, что мне было нужно. Спасибо тебе».

Остин: «А мне-то за что? Ты сама все сделала».

Николина: «Нет… Это все ты, Остин. Ты всегда знаешь, как поднять мне настроение. Всегда. Как ты это делаешь?»

Остин: «Что за вопрос? Забыла? Я же гений ;) »

От переполняющей меня энергии я вся дрожу и не могу устоять на месте. Улыбка не собирается больше сползать с моих губ, но это не мешает неодолимой тоске по Остину накатить с новой силой.

Пальцы требуют написать ему целую поэму о том, как сильно мне его не хватает, но знаю, что ему это совершенно не нужно. С трудом попадая по правильным буквам, я просто отправляю: «Как жаль, что ты меня не видел».

Чуть больше минуты не приходит никакого ответа. Полнейшая тишина, нарушающаяся моим учащенным дыханием и бойким стуком сердца, а затем… в нескольких метрах от меня раздается самый родной и любимый голос на свете:

– Я видел.

## Глава 5

Николина

Перевожу взгляд с экрана телефона на впереди стоящего парня и перестаю дышать от мощнейшего взрыва любви. Он сотрясает ударной волной все атомы в теле, но на сей раз не разрушает их, а наоборот, в одно мгновение возвращает к жизни.

– Остин… ты здесь? – изумленно выдыхаю, боясь даже моргнуть, чтобы, не дай бог, не понять, что он — всего лишь сновидение.

– Здесь, – отвечает он негромко и смотрит непривычно робко, застыв на месте, будто бы не решается подойти ближе.

Боится? Или стесняется? А может, мне все это просто кажется? Да, конечно, кажется. Чего ему стесняться? Я сейчас просто ничего не могу воспринимать адекватно.

– Но… Как? Ты… Ты же сказал… Что…

– Как оказалось, я не только гений, который может определить твое местоположение по телефону, но и тот еще врун.

Остин виновато пожимает плечами, не отрывая от моего лица невообразимо зеленого взгляда. Слегка напрягает веки, выглядит при этом крайне растерянным.

– Ты не рада меня видеть? – добавляет он практически шепотом и совсем без уверенности, словно реально допускает мысль, что я не рада нашей встрече.

Он совсем с ума сошел — задавать такие нелепые вопросы?

Я? Не рада ЕГО видеть?

Да я смотрю на него сейчас, стоящего в нескольких метрах от меня при тусклом освещении фонарей, и ничего вокруг больше не вижу, не слышу, ни о чем не думаю, лишь сквозь свою сущность в который раз пропускаю единственную и самую настоящую истину…

Вот он — мой свет. Моя душа. Моя тихая гавань.

Пусть это безответно, но зато абсолютно реально. А именно это мне и было нужно — почувствовать нечто реальное и быть полностью уверенной, что это правда. И сейчас я с изумлением любуюсь его высокой фигурой и до боли родными чертами лица, по которым скучала, как никогда прежде, и делаю это…

Я чувствую.

Буквально сразу начинаю ощущать всю ласку, нежность, трепет, страсть, любовь, что с каждой секундой заполоняют тело.

Без лишних слов подбегаю к Остину и налетаю на него с такими цепкими объятиями, что заставляют его издать протяжный, хриплый стон. Не знаю, сделала ли я ему больно, удивила или напрочь перекрыла кислород. Неважно — все вопросы вмиг теряют свою актуальность, когда его сильные руки так же крепко обхватывают меня в ответ, автоматически запуская отсчет столь коротким, но самым счастливым секундам в моей жизни.

Секундам, когда мы вместе. Близко. Тесно. Молча. Не двигаясь. Прижавшись телом к телу, зависаем так, надеясь, что время так же зависнет вместе с нами. Точнее, на это надеюсь только я. Не хочу, чтобы он хоть когда-нибудь отпускал меня. Не хочу вновь ощущать холод, боль, одиночество, необходимость в нем. Не хочу надевать маску «лучшей подруги» и делать вид, что ничего не чувствую.

Я хочу всегда быть окутана его жаркими объятиями, в которых, помимо любви и невыразимого желания, меня охватывает чувство защищенности, душевного комфорта и покоя. В его руках я нахожусь не просто как за каменной стеной, а как за неприступной крепостью. Ей не страшны ни враги, ни войны, ни стихийные бедствия.

Хочу прикасаться к нему и упиваться его ответными прикосновениями в точности так же, как я делаю это сейчас.

Одна его ладонь намертво приклеена к моим оголенным лопаткам, вторая осторожно забирается в волосы, перебирая пальцами слегка спутанные пряди. И боже, как же я хочу иметь возможность приподняться на цыпочки и накрыть самые желанные во всем мире губы страстным, жарким поцелуем.

– А сказала, что не соскучилась, – его теплый шепот щекочет шею, напоминая, что пора бы уже брать под контроль тайные желания.

Еще парочку секунд, еще чуть-чуть, совсем немного, и я отрываю руки от его шеи, а тело — от крепкого корпуса. Только рвущиеся к нему слова удержать не получается.

– Скажи, что ты тоже по мне очень соскучился, – выдаю я чрезмерно ласковым для просто друга тоном.

О чем сразу же желаю, нервно прикусывая нижнюю губу.

Что ты несешь, Николь? Соберись! Не выдавай эмоций. Он твой друг. Он твой брат. И ему не нужно ничего больше.

– Хотя о чем это я? Уверена, у тебя не было времени скучать, – добавляю будничным голосом, делая полушаг назад. Запрокидываю голову вверх и с опаской встречаюсь с ним взглядом.

– Я скучал по тебе гораздо сильнее, чем ты думаешь, Ники, – удивляет Остин мягким голосом, глядя на меня таким проникновенным взглядом, что я превращаюсь в ту семилетнюю девочку, сердце которой наполнилось любовью с первых же секунд.

– Правда? – неуверенно спрашиваю я, совершенно не зная, как правильно толковать его слова.

Из-за вернувшегося ко мне сгустка эмоций в голове творится такой кавардак, что я не способна с точностью осмыслить — что из того, что я вижу в Остине, реальность, а что жестокая игра моего воображения, подпитанная отчаянным желанием получить от него взаимность.

Один раз я уже имела глупость воспринять его действия в совсем неверном смысле. Второй раз повторять ту же ошибку я не стану.

– Конечно, правда, малышка. Я скучал и очень переживал за тебя, ведь в тот день, когда уезжал, мне совсем не хотелось оставлять тебя одну в том непонятном состоянии. Я постоянно о тебе думал и надеялся, что с тобой все в порядке.

Ну вот… Спасибо, Остин. Ты сам только что облегчил мне задачу. Ты переживал. Ты просто, как всегда, по-братски переживал за меня.

– Так с тобой все в порядке? Я видел, что ты опять грустила.

И сейчас, когда Остин трепетно проводит тыльной стороной ладони по моей щеке к волосам, аккуратно откидывает их назад, почти незаметно касаясь пальцами шеи, он тоже просто переживает.

– Да, все в порядке. Не волнуйся. Просто выдалась тяжелая неделя.

– Расскажешь? – с неподдельным интересом спрашивает Остин, как всегда готовясь вызываться мне на помощь.

Да только на сей раз он ничем помочь не сможет, поэтому и говорить ему о своих проблемах не вижу никакого смысла.

– Да нечего рассказывать. Все как обычно. Те же проблемы, что и всегда. Никаких изменений, – произношу я совершенно спокойно и даже с искренней улыбкой на губах.

Я настолько счастлива видеть его, что все остальное дерьмо сейчас нисколько не тревожит.

– Никаких? Я бы так не сказал, – его брови приподнимаются, когда он опускает любопытный взгляд к моему легкому короткому платью, удачно выделяющему изгибы тела.

Так вот оно что! Я и забыла о новом наряде. Остин так оторопел, потому что впервые увидел невзрачную сестричку-пацанку в девичьем образе? Скорее всего.

Что ж… теперь мне хотя бы ясна причина его смятения в первый момент нашей встречи, но вот почему сейчас он хмурит лоб и сжимает челюсти, словно от боли или негодования, я понять не могу. Только если…

– Тебе не нравится? – неуверенно выдаю свое предположение, пытаясь не выдать волнения.

– Нет, – бросает ответ точно камень мне в грудь.

– Нет?

– То есть да.

– Да, не нравится?

– Нет.

– Нет, не нравится? – вконец путаюсь я.

– Черт, Ники, я не знаю, как правильно ответить на этот вопрос! – сокрушается он, ероша ладонью каштановые волосы.

Нервничает? Или просто не хочет меня обидеть?

– Ответь честно, даже если не нравится, я пойму и не обижусь, – помогаю ему я, хотя про себя отмечаю: он мне просто-напросто вновь сердце разобьет, если скажет, что я кажусь ему в таком виде нелепой.

– Не нравится? – шепчет тихо, будто самому себе, а я до конца не понимаю — это вопрос или утверждение?

– Так, значит, не нравлюсь?

– Черт! – вновь чертыхается он, чуть ли не рыча. – Да нет же, Ники, я не это хотел сказать. Ты… то есть платье красивое. Очень.

– Платье?

– Ну да.

– А я некрасивая, значит?

– Что?

– Ты сказал, платье красивое.

– Да.

– А я нет?

– Нет… Точнее, да. Или нет… Да боже! Что за дебильные вопросы? – вновь путается он, запутывая и меня тоже. – Я имел в виду, что и платье красивое, и ты красивая… и не только в платье… то есть без платья тоже… ну точнее, не голая, а в другой одежде… хотя голая тоже… наверное… я же не знаю… но уверен, что и тогда тоже красивая… господи!.. что я несу? – он окончательно устраивает на своей голове хаос. – В общем, я хотел сказать, во что бы ты ни была одета, ты все равно красивая, просто потому что сама по себе очень красивая, – выпаливает он какой-то сумбур, заставляя меня потерять дар речи, а лицо — вспыхнуть огнем.

И мы вновь замолкаем на неопределенное количество секунд. Не дышим, не двигаемся, только смотрим друг на друга. Что вообще происходит, похоже, никто из нас не понимает, но я первая беру себя в руки и насмешливым тоном нарушаю повисшую в воздухе тишину:

– Ты определенно перенапрягся на собеседовании, раз выдал такую несусветную пургу, – усмехаюсь я, физически осязая, как Остин заметно расслабляется.

– Да… наверное… Все дело в этом… Моя неделя тоже выдалась невероятно загруженной, – шумно выдыхает он, а я вмиг приободряюсь, вспоминая о самом главном.

– Боже! Остин! О чем мы с тобой вообще разговариваем? Ну же, говори — ты получил работу? Получил? – мой голос неосознанно повышается на несколько тонов.

У меня даже не получается устоять на месте от нетерпения. Но Рид не торопится делиться информацией, лишь засовывает руки в карманы джинсов, опускает взгляд в землю и еще раз протяжно выдыхает.

– Эу… – недоумеваю. – Ты не мог им не понравиться. Не мог… Скажи, что все удалось, – прошу, изо всех сил пытаясь унять нарастающую тревогу, пока он продолжает молчать. – Ну же, Остин, прекрати мучить меня и скажи: ты получил работу или нет? Я же сейчас последние нервные клетки растеряю. Получил? – от любопытства я придвигаюсь к нему ближе, пытаясь разглядеть его лицо, но тут Остин сам его поднимает, соединяя наши взгляды.

– А ты как думаешь? – отвечает вопросом на вопрос и улыбается такой широченной улыбкой, которая тут же вносит всю ясность.

– Остин! – я не говорю, а выкрикиваю его имя, теперь уже прыгая на месте от счастья, будто только что выиграла миллион. – Какой же ты молодец! Я знала! Знала, что у тебя все получится! По-другому и быть не могло! Умница мой! – верещу я как умалишенная.

И не в состоянии усмирить радость, рвущуюся из меня наружу в таких масштабах, словно хочет за один подход окупить недельное отсутствие, не сдерживаюсь и запрыгиваю на Остина с очередными медвежьими объятиями. Причем на сей раз в прямом смысле медвежьими: я обхватываю его как коала — и руками, и ногами, совершенно не понимая, что вытворяю. Так же, как совсем не соображаю, когда плотно прижимаюсь лицом к его шее, вдыхаю любимый запах тела, зарываюсь рукой в растрепанные волосы и начинаю бережно массировать его затылок.

– Ники, – нежный полушепот Остина возле моего уха пробегает вихрем сладостных мурашек по каждому миллиметру кожи, концентрируясь теплым желанием между бедер.

От удовольствия приходится задержать дыхание, чтобы не издать стон, разоблачающий мои истинные чувства.

– Ты не представляешь, как я горжусь тобой, Остин, и радуюсь, что весь твой труд окупился. Ты заслужил это, как никто другой. Знаю, твой путь к мечте только начинается, но ты обязательно со всем справишься и добьешься желаемого.

– Ники, – он снова мягко повторяет мое имя. И впервые за этот вечер до моего мозга доходит один крайне странный нюанс.

– Ники? – Придерживаясь за его плечи, немного отодвигаюсь. Смотрю ему в глаза, в зелени которых тут же теряюсь. – Ты меня так никогда не называл, – недоуменно отмечаю я, пытаясь сохранить образ сестры. Хотя делать это становится в разы сложнее, пока наши лица находятся всего в нескольких сантиметрах друг от друга, заставляя мой пульс от трепета подскочить до небес.

– Да… Не называл… Но теперь мне хочется называть тебя именно так, – отвечает он вкрадчивым голосом в опасной близости от моего рта, даже не догадываясь, что со мной делает.

Для него наша близость ничего не значит, для меня же это настоящий вызов в виде очередной проверки моего самообладания.

– И что же изменилось? – начинаю нервно посмеиваться от сковывающего душу волнения.

Он слишком близко. Его дыхание касается моего лица, губы манят накинуться на них с поцелуем, а сильные руки до пробирающей все тело дрожи приятно сжимают мою обнаженную попку.

Стоп! Что?!

– Вот же черт! – спохватываюсь я, вспоминая, что на мне короткое платье.

– Что такое?

– Ну как что? Похоже, мне еще нужно будет привыкнуть быть девочкой и перед тем, как что-то делать, вовремя вспоминать, что на мне нет штанов, – снова смущаясь, отшучиваюсь я и порываюсь спрыгнуть с Остина на землю.

Однако его стальная хватка на моих ягодицах не позволяет это сделать.

– Может, отпустишь? – задаю самый нежеланный для себя вопрос.

– А ты хочешь, чтобы я отпустил? – он же задает самый неожиданный вопрос из всех, что я могла представить.

Как, впрочем, и Остин: его лицо на миг обретает настолько растерянное выражение, будто он и сам не может поверить, что только что спросил у меня это.

Он неторопливо описывает взглядом контур моего лица, ненадолго впивается им в губы, а затем, вернув фокус к моим округлившимся глазам, нервно сглатывает и повторяет:

– Так ты хочешь, чтобы я отпустил тебя?

Я замираю в его руках не только от тотального потрясения, но и потому что в голове наперекор моей воле резко всплывают четкие обрывки Его слов.

…Ты — моя, Лина. Ты — моя... Никто к тебе больше не притронется! Никто! И если потребуется, я уберу с твоего пути каждого, кого посчитаю нужным…

От многократного эха низкого голоса все волнение, шок и рой порхающих бабочек в животе враз улетучиваются, пропуская в центр сердца лихорадочную тревогу.

Что я вообще вытворяю?! Мне нельзя прикасаться к Остину и находиться с ним так близко. Адаму же непременно доложат обо всем, что здесь увидят. А значит, я должна с особой осторожностью фильтровать слова и действия, чтобы не поставить под удар любимого.

– Ты мне ответишь, Ники? И с тобой все в порядке? Ты вся дрожишь, – озадаченно хмурится Остин и плотно прижимает к себе, проводя пальцами по моей руке от плеча до самого запястья.

Кожа покрывается стаей чувственных мурашек, а от вида тревожного блеска в родных глазах хочется забыться и прокричать во все горло: «Со мной все будет прекрасно, если ты никогда не станешь меня отпускать!», но рисковать его будущим из-за своих желаний я не имею права.

Я прочно надеваю маску «маленькой сестры» и прыскаю неудержимым смехом, заставляя Остина опешить.

– Со мной-то все отлично, Рид, – хохочу от души, прогоняя боязливую дрожь в теле. – А вот с тобой явно что-то не так, – прислоняю ладонь к его лбу, якобы проверяя температуру. – Перегрелся? Что за вопросы ты мне такие задаешь? Хочешь, что ли, тащить меня на руках до самого дома, чтобы весь город по дороге мог видеть мой голый зад? Нет уж, спасибо. Это ты вытворяй со своими девчонками, а меня давай на землю быстро возвращай. Я и сама дойти могу.

Мой голос обильно пропитан весельем, в то время как внутренности скручиваются тугим жгутом. Остин же так и продолжает меня держать, будто впав в легкую степень ступора. Мне приходится хлопнуть его по плечу и добавить:

– Давай отпускай! Кому говорю? У меня же платье задралось, а тут люди ходят.

– Да… конечно, – наконец оживает он и аккуратно ставит меня на землю. – Прости, не знаю, что на меня нашло. Я вовсе не хотел тебя смущать, Ники, – извиняется Остин слегка сдавленным голосом, а его нежное «Ники» вновь навевает абсурдные мысли, будто между нами что-то изменилось, а точнее, что-то изменилось в нем.

Но что — узнать мне, к сожалению, не светит, ведь это опасно и чревато последствиями.

– Ты не смутил, а скорее развеселил: это же сколько у тебя девушки не было, раз тебе даже меня захотелось полапать? – шутливо отмахиваюсь я, подправляя слегка задранное платье, а лицо Остина начинает покрываться красными пятнами.

Черт! Теперь, похоже, я смутила его. Это надо срочно исправлять.

– Да ладно, не парься ты так. Это же я. Передо мной тебе нечего смущаться. Но хватит об этом, ты лучше расскажи подробней, как прошло твое собеседование? Мне же очень интересно.

Еще совсем недолго помолчав, Остин глубоко вздыхает и, прочистив горло, начинает рассказывать про собеседование и множество тестов, которые ему пришлось пройти для получения этой престижной работы.

Рид настолько хорошо проявил себя, что его не просто взяли в штат айтишников, а назначили руководителем крайне важного для компании проекта. Естественно, первое время за ним будет следить наставник, но факт остается фактом. Теперь Остин будет занимать солидную должность, о которой и мечтать не мог в самом начале карьеры.

– Как же здорово, Остин!

– Да, здорово, но теперь на мне также будет лежать большая ответственность и нужно будет работать еще больше и усердней. Но ради нашего будущего я буду выкладываться на все двести процентов. Я сделаю все, чтобы как можно скорее вытащить нас отсюда.

– Нас?

– Да, Ники, нас. Ты же сама знаешь, что в этом городе нет перспектив не только для меня, но для тебя тоже. Как только мне удастся освоиться на новом месте, я хочу, чтобы ты переехала ко мне, – Остин обескураживает меня своим неожиданным заявлением.

Оно погружает меня в противоречивый круговорот эмоций, в котором я не могу определить, чего вертится больше — удивления, счастья, непонимания, страха или бессильной грусти, спровоцированной ясным осознанием, что этому желанию тоже не будет суждено осуществиться.

– Остин, что ты такое говоришь? Какой еще переезд? Да и где это новое место? Ты же так и не сказал, куда ездил, – напоминаю я, в глубине души надеясь, что его новая работа находится не слишком далеко от Рокфорда.

– Я ездил в Нью-Йорк, и именно там я и буду работать, – выдает он, разом разбивая надежду.

Нью-Йорк…

Это же около пяти часов беспрерывной езды отсюда. Много ли это? Вроде бы нет. Но только если у тебя есть в запасе эти лишние часы на дорогу, а ни у меня, ни тем более у Остина их точно не будет, когда он приступит к обязанностям на новой работе. И похоже, на моем лице четко отражается преждевременная тоска по Остину. Он за секунду преодолевает метры между нами и обхватывает мои щеки ладонями.

– Нет, Ники, не смей грустить. Я не оставлю тебя здесь одну, клянусь, не оставлю! Ты приедешь ко мне сразу же, как появится возможность, – он дает мне самое прекрасное на свете обещание, но порадоваться я не могу.

– Ты же знаешь, что мне нельзя никуда уезжать.

– Еще как можно! И нужно! Тебя здесь ничего не держит, – категорично заявляет он, касаясь большим пальцем моего подбородка.

– Меня держит мама, Остин, я не могу ее оставить, – приложив все свои волевые усилия, отрываю его руки от своего лица, надеясь, что человек Адама не успел запечатлеть этот ласковый момент на снимок, который Харт может понять превратно.

– Черт! Ники, ты опять за свое?! – резко вспыхивает Остин. Эта тема всегда выводила его в два счета.

– Да, опять! И это никогда не изменится! Я не оставлю ее с ним одну. Она же умрет без меня.

– Ни черта она не умрет! Просто наконец начнет шевелиться и думать о том, как самой зарабатывать на алкоголь и на покрытие долгов тупого игромана.

– Остин, давай не будет об этом сейчас.

– А когда, Ники? Ты постоянно пытаешься замять эту тему, но в этот раз я не позволю тебе это сделать и не успокоюсь, пока не сумею убедить тебя перестать и дальше тащить на себе проблемы этих алкашей.

– Тогда сразу говорю: можешь не тратить свои силы. Я не оставлю маму одну с этим ублюдком, и ничто на свете не сможет меня переубедить! Слышишь, Остин? Ничто! – бросаю я голосом тверже стали. Однако весь решительный настрой Рида кричит о том, что он не собирается сдаваться.

Тихо выругавшись себе под нос, Остин вытаскивает из заднего кармана джинсов сложенный пополам конверт и протягивает его мне.

– Даже это?

– Что это?

– Твоя мечта.

– Что еще за мечта, Остин?

– Открой и увидишь, – загадочным тоном интригует он, растягивая губы в мягкой улыбке. И эта его невообразимая улыбка опять поражает меня до самого нутра.

Преисполненная скептицизмом, я неохотно вырываю конверт из его руки и тут же открываю. Вчитываюсь в написанные на листах слова и ничего не понимаю. Перечитываю еще раз, и пальцы рук начинают дрожать. Читаю в третий — и сердцебиение учащается до сумасшедших скоростей, вынуждая наконец перевести потрясенный взгляд с бумаг на Остина.

– Это же…

– Да, – улыбка Рида становится ярче.

– Но это же…

– Да, – кивает он и накрывает мои руки на листах своими. – Да, Ники, это официальное приглашение на вступительные пробы в «Натиду». Они пройдут в середине июня. У тебя есть еще примерно месяц, чтобы подготовиться. Знаю, это немного, но я уверен, ты справишься. С твоим талантом у тебя есть все шансы туда попасть.

– Но… Как? Откуда у тебя это, Остин? Я же даже не посылала заявление, – выдавливаю я один из многих вопросов, кружащихся в моем ошарашенном сознании.

Я не могу поверить, что в самом деле сейчас держу в руках невероятный шанс побороться за учебное место в одной из самых престижных танцевальных академий нашей страны. Одно только приглашение на пробы дано получить лишь избранным, а тем везунчикам, которым посчастливится пройти там обучение, заведомо обеспечено грандиозное будущее в танцевальной карьере.

– За тебя это сделал я, – сообщает он таким тоном, будто это было бы так просто осуществить.

– Ты? Вот так новость! Тогда будь добр просветить меня, гений, как ты умудрился это сделать? Надел белокурый парик и станцевал на камеру?

Мой нервозно прозвучавший вопрос заставляет его рассмеяться.

– Нет, малышка, ты что? С моими танцами тебя не позвали бы работать даже в придорожную забегаловку, – его смех до невозможности сладко ласкает слух, но сейчас куда важнее услышать от него объяснения.

Я встаю в самую строгую, выжидающую позу из всех возможных, помогая Остину быстро прекратить смеяться.

– Не смотри на меня так, словно я неандерталец. Я без шуток выдвинул твою кандидатуру на учебу, просто показав директору академии видео твоего танца.

Эти слова пробирают меня до костей мгновенным страхом. Харт же заверил, что уничтожил все следы моего выступления на приеме! Неужели что-то все-таки просочилось в сеть?

– Какое видео?! Где ты его нашел?!

Мой чересчур резкий возглас отражается хмуростью на его лице.

– В смысле где? У меня же полным-полно записей твоих выступлений — начиная со школьных времен и заканчивая сегодняшним танцем на набережной.

– У тебя сохранены мои детские танцы? – до крайности удивляюсь я, ведь даже у меня их нет.

– Все до одного.

Ничего себе! Вот это новость!

– И сегодня ты тоже меня снимал?

– Конечно. И ты была прекрасна, Ники, – он жалит в упор совершенно новым, пронзительным взглядом. – Ты всегда прекрасна в танце. А точнее… Ты и есть танец, малышка. И это понимаю не только я, но и Дакота Уилз.

– Ты показал самой Дакоте Уилз мои танцы? Ты сейчас серьезно?! – от потрясения хватаюсь руками за голову и начинаю ходить из стороны в сторону, изрядно забавляя Остина.

– Абсолютно. И это письмо — прямое тому подтверждение.

Мне кажется, сейчас каждая клетка моего тела состоит исключительно из шока.

– Ты хочешь сказать, что директор одной из лучших танцевальных академий, в прошлом легендарная артистка кордебалета так просто согласилась встретиться с каким-то незнакомцем, чтобы посмотреть видео с танцульками непонятно кого?

– Нет. Так просто она на это не согласилась. Естественно, когда я пришел в академию и запросил личную встречу с ней, секретарь в мягкой форме послала меня. Но когда я так легко и просто сдавался? Нет уж. Мне пришлось караулить Дакоту у входа академии на протяжении нескольких часов, а затем следовать за ней по улице хвостом с уговорами потратить пару минут на просмотр видео самой талантливой танцовщицы, которую только увидят стены ее академии. И как ты уже, наверное, поняла — убеждать людей я определенно умею, а остальное уже твоя заслуга. Ты получила это приглашение, Ники, лишь из-за одной любительской сьемки танца. Понимаешь? А теперь представь, как ты сразишь всех наповал, когда подготовишься. Ты обязательно получишь это место, я стопроцентно в этом уверен, – непоколебимые ноты в его голосе закрепляют сказанные Остином слова.

А я стою как вкопанная и даже сказать ничего не могу, лишь неумолимо расщепляюсь на мелкие крупицы. Отчего? Да от всего, чего только можно: от всепоглощающей любви, от неизмеримой благодарности, от теплого ощущения его вечной заботы обо мне и от омерзительно гадкого привкуса собственной лжи. От того, что пока я вытанцовывала полуголая на сцене, развлекая десятки разных мужиков, выполняла поручения Марка и самое страшное — ежедневно боролась с наваждениями с Адамом, Остин тратил свое время и силы, чтобы подарить мне шанс на светлое будущее, о котором я страстно грежу с самого детства.

И вот скажите — как его можно не любить? Как?!

Ему не нужна никакая магия, респектабельная внешность или многомиллионное состояние, чтобы обладать способностью пленить женские сердца. Остин сам по себе воплощение всего прекрасного, что только может быть в мужчине. Он умный, целеустремленный, уверенный в своих силах и точно знающий, чего он хочет и как именно этого достичь. А еще добрый, храбрый и всегда готовый отдать последнее, лишь бы помочь и осчастливить близких ему людей.

Он не только слушает, но и умеет слышать, запоминая все разговоры до мельчайших деталей. Ему не нужно ничего говорить, Остин всегда все знает. Знает и делает. И просить и умолять его не надо. Он делает, потому что любит. По-настоящему любит. Пусть даже не так, как я того желаю.

И сейчас я смотрю заворожено на самого невероятного в моей жизни человека и впервые за всю прошедшую неделю четко понимаю одно — не важно, как глубоко в меня проникли чары Харта, а он сам — пробрался до души, мое сердце бесповоротно отдано Остину и никому не будет по силам хоть когда-нибудь это изменить.

Я люблю его. Люблю. Люблю!

Поэтому, когда Остин вновь подходит ко мне вплотную и прикасается пальцами к щеке, я больше не могу заставить себя отстраниться, убрать его руки и сказать, чтобы ради своего же блага не смел ко мне приближаться так близко. Это выше моих сил. Выше страха перед Хартом. Выше всего мира.

– Поставь же наконец свои желания на первое место, Ники. Воспользуйся этим шансом и приезжай ко мне в Нью-Йорк. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы к моменту вступительного танца в академии найти подходящую для нас троих квартиру.

– Троих?

– Конечно, я бабушку тоже здесь одну не оставлю. Я ей по гроб жизни обязан за то, что она губила свое здоровье, впахивая на трех работах, пока растила меня. Я хочу дать ей все самое лучшее и, как только твердо встану на ноги, обязательно куплю ей отдельное жилье, но пока она будет жить вместе с нами. Мэгги тоже ничего в своей жизни не видела и давно мечтает посмотреть мир за границами Рокфорда. Она мне сегодня какого-то черта весь день названивает по пустякам — явно соскучилась очень. И я ее понимаю. Она же все время проводит в одиночестве, мы практически не видимся, даже когда я в городе, поэтому я ни за что не уеду без нее. Уверен, бабушка обрадуется, когда я сообщу ей эту новость. Так же, как и за тебя она будет несказанно рада и скажет то же самое, что и я — тебе обязательно стоит попытать свои силы в «Натиде». Ты сможешь туда попасть. И скажу даже больше: тебе удастся получить и стипендию тоже. Если же нет — не беда. Нужно будет, я попрошу аванс на работе, чтобы внести первый взнос за твою учебу.

– Ты совсем с ума сошел? – потрясенно спрашиваю я, но Остин накрывает мой рот рукой:

– Я не сошел с ума! Я все продумал. Тебе не о чем будет переживать, кроме как о подготовке к выступлению. И по поводу денег тоже не думай. Обещанная мне зарплата позволит все это потянуть. Конечно, вначале будет нелегко и нужно будет урезать расходы по максимуму, но главное — мы сможем наконец зажить так, как всегда мечтали. Поэтому прошу, малышка, хоть раз в жизни подумай только о себе, а не о ком-то другом, и согласись на мое предложение, – просит он, переходя на шепот.

Склоняет голову ко мне, соединяя наши лбы. Если бы мой рот по-прежнему не был прикрыт его рукой, протяжный стон наслаждения выдал бы меня с головой.

– Оставь все, что уничтожает тебя здесь день за днем, приезжай в Нью-Йорк, когда я все для нас подготовлю, и начни там новую жизнь… вместе со мной, – искренне, с надеждой произносит Остин, наконец освобождая мне рот, но не убирает руку полностью, а подушечками пальцев сползает по подбородку вниз, проводит по ямочке ключицы и прикладывает к моей грудной клетке свою широкую кисть.

И замирает. Вслед за ним замираю и я. А вслед за нами и наши дыхания. И только мое сердце под его рукой грохочет в неимоверном темпе, будто еще немного и вырвется из груди на волю.

Остин его слышит? Чувствует? Понимает? И что вообще он вытворяет? Лично я ничего не понимаю, но готова душу дьяволу продать, лишь бы только продлить это как можно дольше.

– Вместе? – едва слышно выдыхаю я, пока кончик языка немеет от желания провести линию по его губам, от которых меня отделяет всего пара жалких дюймов.

– Вместе, – следует его теплое шептание у моего лица.

Оно мгновенно пропускает по всем венам чистейший, бешено пульсирующий огонь. Не мистический, туманящий разум и вызывающий нестерпимый зуд под кожей, а самый что ни есть обычный, человеческий, реальный, что заставляет людей преисполняться жизнью и воспарять от счастья к небесам.

Но я уже имела радость полетать недавно. И, к слову, знатно так полетать. А затем так же величественно на всей скорости рухнуть на землю, превратив себя в безжизненное создание. Еще раз я подобного не выдержу. Клянусь, не выдержу. Просто умру.

– Остин, – вместе с невесомым дуновением ветра шелестит мой тихий голос.

Я упираюсь руками в его живот с твердым намерением отодвинуться, но чувствую, как напрягаются мышцы его пресса, и желаю лишь одного — нырнуть рукой под ткань его майки и ощупать каждый кубик без каких-либо помех. Но я, конечно же, этого не делаю. Мы так и продолжаем стоять с плотно прижатыми лбами, его рукой, отсчитывающей удары моего сердца, и моими сцепленными пальцами на его хлопковой майке.

Картина в высшей степени странная и неловкая для нас обоих, но еще никогда я не ощущала себя столь правильно с ним рядом. Будто на своем месте. Дома. В своем личном безопасном укрытии, в котором могу спастись даже от сверхъестественного шторма.

Но могу ли? Могу? Есть ли у меня хоть один шанс на спасение?

Стоит задаться этим вопросом, как неоднократные сигналы моего смартфона уничтожают всю веру в благоприятный исход. Врубают здравый смысл и быстро заставляют отшагнуть от Остина назад, а его — подозрительно нахмуриться.

## Глава 6

Николина

– Кто это тебя так сильно хочет? – спрашивает он с любопытством, отмечая длинную череду звуков входящих сообщений.

– Не знаю… Скорее всего Эмилия, – прячу сильнейшее волнение под улыбкой и вчитываюсь в послания того, кто хочет меня крайне неадекватно для одного человека.

Unknown: «Если»

Unknown: «Не желаешь»

Unknown: «Создать»

Unknown: «Проблемы»

Unknown: «И своим близким тоже»

Unknown: «Не забывай»

Unknown: «Кому»

Unknown: «Ты принадлежишь, Лина».

От страха, близко граничащего с удушливой паникой, меня прошибает до леденящего пота. Какая же я все-таки наивная и глупая. О чем я вообще думаю? На что надеюсь? От этого шторма мне ничто не поможет укрыться. Адам не только меня уничтожит, но и всех в моем окружении, кто попытается мне помочь.

В состоянии аффекта я начинаю беспокойно озираться по сторонам, но кроме влюбленной парочки и группы катающихся на скейтбордах подростков больше никого подозрительного не замечаю.

Черт бы побрал Адама! Он что, приставил ко мне невидимку? Как такое возможно, что я ни разу его даже мельком не замечала? Где он? Кто он? Как он все видит и слышит? А может, их несколько? Ужас! С каждым днем это начинает напрягать меня все больше — спокойствия я уже давно лишилась, но скоро лишусь еще и ума.

– Что такое, Ники? Кого ты выискиваешь?

Тревожный тон Остина отрывает меня от поисков долбаного шпиона, а теплая рука на моем лице слегка притупляет панику. Но она тут же накатывает снова, когда айфон опять начинает звенеть.

Unknown: «Не забывай и тот факт, что я не предупреждаю дважды».

Дочитываю сообщение и шустро отрываю от себя ладонь Остина, а он теперь выглядит вконец обеспокоенным моим странным поведением.

– Да что с тобой такое?! Кто и что тебе написал, раз ты так занервничала? – он порывается вытянуть из моей руки смартфон, но к счастью, я успеваю закинуть его обратно в сумку.

– Ничего. Со мной все нормально. Просто показалось, что кое-кого увидела.

– Кого?

– Не важно.

– А написал кто?

– Тоже не важно.

– Это еще как понять?

– Что?

– У тебя появились от меня секреты? – его вопрос бьет наотмашь.

Если бы только знал, Остин, если бы только знал.

– Какие секреты, Остин? Конечно нет, – иронично усмехаюсь.

– Нет, говоришь? Тогда покажи телефон.

– Чего?

– Покажи, кто тебе написал.

– Ты прикалываешься? – вскидываю брови в удивлении, стараясь унять дрожь в коленях.

– Давай показывай, – повторяет он помрачневшим голосом и выставляет руку вперед, всем видом показывая, что он не шутит.

– Не буду, Остин. С каких это пор мы лазим по чужим телефонам? – от страха непроизвольно отодвигаю сумку подальше от него.

– А с каких это пор ты боишься мне что-то показывать?

– Ничего я не боюсь!

– Тогда покажи, и закончим дискуссию.

– Нет. Я не буду ничего показывать.

– Значит, тебе все-таки есть что скрывать?

– Нет, нечего, но я не собираюсь тебе показывать свои переписки. Не слышал об уважении к чужой личной жизни? – произношу я, и Остин резко меняется в лице.

– Личной жизни? Так у тебя кто-то появился? – его откровенное удивление задевает меня до глубины души.

– А что? Ты считаешь, на меня никто посмотреть не может как на женщину?

– Нет, Ники… Нет... Я так не считаю… Просто… – он ненадолго замолкает, будто не может подобрать нужных слов.

– Что просто? То, что ты привык смотреть на меня как на сестру, не значит, что другим мужчинам я не могу понравиться иначе, — воинственно скрещиваю руки на груди, хотя, по правде говоря, хочется выть белугой от досады.

– Так, значит, другой мужчина есть?

– И опять это удивление, – недовольно фыркаю я.

– Николина!

– Что?

– Отвечай!

– Может, и есть.

– Может или есть? – цедит сквозь зубы Остин.

Теперь он еще и злиться на меня вздумал?

– Это не твое дело, но да, есть! – бросаю я до того, как успеваю подумать.

Святые угодники, Николь, да что с тобой такое? Тебе что, за каждую новую ложь дают тысячу баксов?

– Не мое дело? – на выдохе изумляется Рид. Венка на его лбу начинает пульсировать от злости. – Еще как мое! Кто он?! Откуда вообще взялся?! Я его знаю?!

– Почему ты на меня кричишь? – неслабо удивляюсь я.

– Я не кричу! – кричит он. – Давай отвечай, Николь!

– Я ни на что не собираюсь отвечать! Ты чего так взъелся, Рид? Ну появились у меня отношения с кем-то, и что?

– Отношения?!

Ох, чувствую, с каждой новой абсолютно бессмысленной ложью я распаляю его еще сильнее.

– Так у вас что, все серьезно? И как давно? Кто это? Почему мне не сказала?

– Это что еще за допрос такой? Разве я должна тебя посвящать в такое?

– Конечно, должна!

– С чего это вдруг?

– Потому что… – выкрикнув, он обрывает себя и сжимает кулаки до хруста. Несколько раз глубоко вдыхает и только потом продолжает: – Потому что я должен с ним познакомиться.

– Познакомиться? Ты сейчас шутишь?

Я правда надеюсь, что он шутит, потому что иначе где я опять окажусь?.. Правильно: в жопе.

– Какие шутки, блядь? Я хочу узнать, кто к тебе подбивает клинья!

Я хмурюсь от его наезда. Заметив это, Остин поясняет:

– Ну… это… чтобы убедиться, что он нормальный парень.

– Еще чего придумал?! Напомни-ка мне, пожалуйста, Остин, ты хоть раз приводил ко мне на проверку своих девушек перед тем, как трахнуть?

– Это другое, – заявляет он, подбрасывая углей в костер моего негодования.

– Другое? И в чем разница?

– В том, что ты девочка и я не хочу, чтобы какой-то козел к тебе прикасался… точнее, чтобы смел тебя обижать, – нервно объясняет он, в который раз убивая меня излишней братской заботой.

Ее из него, похоже, никогда не искоренить. Как же я ее терпеть не могу! Прямо-таки ненавижу-у-у!

– Да не девочка я, Остин! Я давно не маленькая девочка, которая не может за себя постоять! И это только твоя проблема, что ты все никак не хочешь этого понять!

– О-о-о! Это я как раз таки прекрасно понял, – он окидывает беглым взглядом мой новый внешний вид. – Ты это для него так вырядилась?

– Ни для кого я не выряжалась!

– А к чему тогда эти изменения?

– Ни к чему. Просто захотелось.

– Просто захотелось, значит, – криво ухмыляется Остин, ни капли мне не веря. – А мне просто хочется узнать твоего мужика. Познакомь нас.

– Нет.

– Еще как да.

– Нет, Остин, не буду, – твердо стою на своем. Ведь нет, мать его, никого мужика. Нет! И кто меня опять дернул за язык ляпнуть это?

– Значит, ты с ним больше не увидишься! – отрезает он, скрещивая руки на груди.

– Ты совсем обалдел, Рид? – возмущаюсь, чуть ли не раскрывая рот от удивления.

Да, видеться не с кем, но его заявление жутко выводит меня из себя.

– Это ты обалдела! Я же о тебе забочусь в первую очередь, а ты, как всегда, споришь и упираешься. Если не хочешь нас знакомить, значит, имею смелость предположить, что с парнем что-то не так.

– Да все с ним так.

– Тогда почему ты отказываешься представить ему меня?

– Ну потому что… – бурчу я, не зная, что придумать.

– Это не причина.

– Потому что не хочу… пока.

– А когда захочешь?

– Не знаю. Но пока не хочу. Когда будет что-то серьезное, ты узнаешь первым, а сейчас мы лишь на стадии знакомства, – вполне правдоподобно проговариваю я, но Остин не унимается, морально давя на меня пристальным взором.

– Вот и отлично. Вы знакомитесь, и меня заодно с ним познакомь.

– Нет! – раздражение во мне достигает передела.

– Николь!

– Остин!

– Я не успокоюсь, пока не узнаю его!

– Что именно ты хочешь знать? Он не из местных бандитов Энглвуда, не связан с криминалом, на жизнь зарабатывает честным трудом, родом из обычной семьи, на несколько лет старше меня. Этой информации хватит, чтобы отстать от меня со своей чрезмерной опекой?

– Нет! Я должен проверить его лично, чтобы быть уверенным, что он достоин тебя.

– Достоин меня? Ты что, решил врубить режим строгого отца? Господи, уши мои бы это не слышали!

– Вот и не слушай, а я хочу проверить его основательно.

– Да что ты собираешься в нем основательно проверять? Длину члена измерять, что ли, будешь?! Так с этим я сама могу на отлично справиться! – в сердцах выплевываю я и замолкаю, наблюдая, как у Остина отвисает челюсть, а правое веко начинает подрагивать.

От шока? От гнева? От неверия, что это произнесла его «маленькая Никс»? А может, от всего вместе? Не знаю, но пока он одним лишь только взглядом пригвождает к месту, и я успеваю уже тысячу раз пожалеть, что умею разговаривать.

– Так ты с ним уже… – Не узнаю его звенящий злостью голос.

Мне становится совсем не по себе, и я решаю признаться:

– Нет! Нет, Остин! Успокойся! – склоняю от стыда голову вниз. – Пусть и это тоже тебя никоим образом не касается, но нет… У меня ничего ни с кем не было, так что отменяй свой взрыв ядерной электростанции. Это я, не подумав, ляпнула.

– А может, не подумав, сказала правду?

– Мне тебе что, справку медицинскую представить, папочка? – ехидно отвечаю я, с трудом выдерживая его свирепый взгляд.

Мы вновь замолкаем в напряжении — это, похоже, уже начинает входить в традицию. Только на сей раз давящую на виски тишину нарушает Остин:

– Я не понимаю, в чем проблема, Ники? Я еще с прошлой нашей встречи чувствую, что ты что-то скрываешь от меня. Или теперь уже лучше говорить «кого-то»? И я в самом деле не нахожу причин, почему ты это делаешь. Разве я когда-то от тебя хоть одну свою девушку скрывал? – его размеренно суровый голос пробирает до костей чувством вины и сожаления.

– Нет, не скрывал, – с щемящим ощущением в груди признаю я.

Ты никогда мне не врал, Остин, а я это делаю постоянно. И как остановиться — не знаю.

– Тогда почему это делаешь ты?

– Я тоже ничего не скрываю, просто хочу немного подождать, вот и все. Я же знаю тебя, как никого другого: ты со своим стремлением уберечь меня от всего мира попрешь на бедного парня с расспросами, как бронированный танк, а я не вижу смысла подвергать человека подобному, пока в этом нет необходимости. Я познакомлю вас, если наше с ним общение перерастет в нечто большее, – исподлобья смотрю на него, про себя умоляя, чтобы он, наконец, отставил в сторону эту нелепую, сотканную изо лжи тему.

– Ладно, черт с тобой, не хочешь — не знакомь!

И мои молитвы были услышаны — он сдается. Однако радуюсь я его отступлению недолго, потому как Остин возвращается к другому неблагоприятному разговору, который вечно доводит нас до ссор.

– В любом случае возможности превращать ваше общение в нечто большее у тебя не будет. Ты должна подумать о своем будущем и начать придумывать танец для поступления в «Натиду».

– Остин…

– Нет! Ничего не хочу больше слышать про твою маму! Все это полнейший бред, который прочно засел в твоей голове еще с детства. Но тебе пора от него избавляться. Причем уже давно пора.

– Ты в самом деле сейчас назвал мою маму бредом и сказал, что мне надо от нее избавиться?

– Да, именно это я и сказал! Ты не ослышалась. И если потребуется, повторю еще сотни раз, пока до тебя наконец не дойдет, что тебе нужно оставить этих алкашей одних и валить из Энглвуда, – крайне ожесточенно выдает он.

– Остин, прекрати! Ты же знаешь, что я не могу этого сделать.

– Можешь и сделаешь!

– Нет! Не сделаю! Как, по-твоему, я смогу спокойно жить, зная, что она здесь одна медленно уничтожает себя.

– Я не понимаю, как ты можешь жить рядом с ней и каждый день смотреть, как она это делает. Как же ты не поймешь, что Юна никогда не захочет выбраться из всего этого дерьма? Ее в нем все устраивает! Она лишь тебя ежедневно затягивает все глубже и глубже.

– Не говори так, я все еще надеюсь, что она захочет измениться. И я должна быть рядом, когда это случится.

– Ники, да сколько можно нести весь этот бред?! Что у тебя в голове творится? Ты же по жизни не наивная овечка, верящая в волшебные сказки, но почему-то, когда дело касается твоей мамы, ты превращаешься в безмозглую идиотку, которая годами позволяет сидеть у себя на шее. Нравится, когда используют и вытирают об тебя ноги? Нравится быть дойной коровой, которую никогда даже не благодарят за все ее труды? Этого ты хочешь в жизни?

– Остин… зачем ты так? – одними губами шепчу я, глядя на его разгневанное лицо с изумлением.

Честно, сколько помню наши перепалки, подобного он мне еще никогда не говорил.

– Как так? Жестоко? Ты это имеешь в виду? Так по-другому ты не понимаешь! Сколько раз я уже пытался достучаться до тебя по-хорошему? Сколько?!

– Много, Остин! Настолько, что мог бы уже наконец принять мое решение и прекратить трепать себе нервы, – бормочу я и тут же подпрыгиваю на месте от его гневного возгласа:

– Да черта с два я это приму!

Не успеваю ничего понять, как Остин подлетает ко мне, опускает руки на мои плечи и сильно сжимает их.

– Это не решение, а просто бестолковое, никому не нужное самопожертвование. И все ради чего? Ради кого, Ники? Ради женщины, которая, кроме бутылки и своего альфонса, никого не видит? Ради той, кому плевать на родную дочь? Ради той, что никогда за все наше детство не пришла ни на одно родительское собрание и не посетила ни одного твоего представления? Юна же даже смотреть никогда не хотела на то, какое чудо ты сотворяешь в танце!

– Не говори мне этого, – лепечу я, с каждой секундой все сильнее давясь комком обиды.

Но Остин, по всей видимости, лишь начинает разогреваться и совершенно меня не слышит.

– Ты хочешь жертвовать собой ради женщины, которая забыла о тебе на несколько месяцев в самый тяжелый момент твоей жизни? Ради женщины, которая лежала и убивалась горем, позабыв о дочери? Оставила ее, когда должна была окружать любовью и заботой? Ради той, что скинула на подростка всю ответственность — сначала дом, оплату счетов, а в конце еще и себя с постоянными долгами Филиппа? И ради этой женщины ты собираешься пожертвовать своими мечтами? Ты сказала, Ники, что все еще ждешь, что она изменится? Что в одно прекрасное утро твоя мама проснется с желанием вернуть все как было? Так послушай и ты меня! Послушай правду и прими ее! Она не изменится! Никогда этот день не настанет! НИ-КОГ-ДА! Прекрати же быть такой наивной дурой, Николина! Твой отец погиб почти тринадцать лет назад. Тринадцать! Не дней! Не недель! А лет! Разве это недостаточный срок, чтобы смириться с тем, что та, кем сейчас является Юна Джеймс, и есть она настоящая? Алкоголичка с многолетним стажем, которой ты совершенно безразлична, — и есть твоя мама, а той женщины, которую ты столько лет отчаянно надеешься вернуть — ее нет. Нет ее, слышишь? Это всего лишь призрак, который ты не можешь отпустить. Но его нужно отпустить, Ники. Иначе рано или поздно призраком станешь ты сама, и тогда уже будет поздно что-либо делать. Прекрати тратить молодость на женщину, которая этого не заслуживает! Ей всегда было насрать на тебя, сейчас насрать и всегда будет насрать! Пойми же это наконец!

Никогда он еще не кричал на меня с таким отчаянием и жаром. Никогда не смотрел столь пронзительно, гневно, остро, словно все сказанное им хочет еще и на коже отпечатать шрамами. И пусть взрослая часть меня понимает, что Остин абсолютно прав. Во всем. В каждом злобном слове, что он прокричал мне в лицо. Душа той маленькой, плачущей девочки, которая все еще таится во мне, неумолимо обливается кровью, пробуждая демоническую сторону и заставляя прокричать:

– Может, моей маме на меня и насрать, но, по крайней мере, она не оставила меня еще младенцем возле чужой двери, как ненужный пакет с мусором, а затем не свалила в закат без всяких угрызений совести и переживаний о том, успеет ли бабушка обнаружить подкидыша раньше, чем кто-нибудь из мимо проходящих соседей! — язвительно чеканю я, мгновенно захлебываясь своим же ядом.

Резко закрываю рот ладонями, с ужасом надеясь, что брошенная в порыве злости фраза испарится в воздухе, так и не добравшись до слуха Остина. Но она добирается, отражаясь на лице горькой гримасой и заставляя его отшатнуться от меня.

Но я не хотела давить на его детскую рану. Даже в мыслях не было задевать его так. Эти слова о мерзком поступке его матери вылетели поневоле. Это получилось случайно, потому что он сделал мне больно, разбередив мою самую глубокую рану, которой я никому не позволяю касаться. Но я не хотела этого говорить. Не хотела! О чем сразу же ему и сообщаю, поднимая на него полный сожаления взгляд.

Однако Остин не успевает ничего ответить: трель смартфона вновь прерывает нашу гнетущую паузу, но на сей раз звон доносится не из моей сумки, а из его кармана.

– Что опять, Мэгги?! – ответив на вызов, срывается Остин. – Еще часа не прошло с нашего последнего звонка! Что с тобой сегодня такое?! Я же сказал, что скоро буду, и тогда поговорим! Сколько можно звонить без причины?!

Несколько секунд я слышу приглушенный, извиняющийся голосок бабушки, ощущая новую порцию вины.

– Тебе не следовало на нее кричать. Она не виновата, – бормочу я, когда он сбрасывает вызов.

– Знаю, черт побери! Знаю! Просто не сдержался! – ругается Остин, сдавливая пальцами виски.

– Покричи лучше на меня, и станет легче.

– Не буду я на тебя больше кричать, – он прикрывает лицо руками, устало выдыхая.

Я вижу, насколько взвинчено его состояние, но все равно хочу извиниться еще раз.

– Остин, прости меня, я не…

– Не надо, Ники. Ты все верно сказала. Я это заслужил.

– Никто не заслуживает услышать подобное от друга, – протестую я. Хочу взять его руку и сжать крепко-крепко, но не могу рисковать, лишний раз дразня Харта.

– Да уж… друга, – с грустью усмехается он. – Я тоже тот еще друг — наговорил тебе гадостей. Если кому и нужно извиняться, так это мне.

– Нет, не нужно, – досадливо поджимаю губы. – На правду ведь не обижаются.

– И тем не менее я тебя обидел… Прости за это, Ники. Твое счастье для меня все, и я не хочу быть причиной твоей грусти. Но черт! И ты должна меня понять — не могу я больше терпеть твоих страданий. Не хочу я такой жизни для тебя.

– Я понимаю, – бурчу под нос, обхватывая себя руками.

– Понимаешь, но, как всегда, не то, что надо, – сокрушенно вздыхает он, запуская руки в свои волосы. – И я не отстану от тебя, пока ты не согласишься уехать отсюда. Так и знай! Но боюсь, если мы продолжим этот разговор сегодня, я наговорю тебе еще и не такого дерьма. Будет лучше оставить все до завтра. А сейчас… уже вечер, мы оба устали, я несколько часов провел в дороге, да и Мэгги ждет меня, поэтому поехали домой, – он смягчает голос, но глаза по-прежнему сверкают грустью и негодованием.

Я ничего ему больше не отвечаю. Молча соглашаюсь и, потупив взгляд в землю, смиренно следую за ним.

Да уж… Не думала я, что наша встреча, вернувшая мне все светлые и положительные эмоции, закончится на столь печальной ноте и мы пойдем к машине в полном безмолвии, варясь каждый в своих мыслях. Точно так же проведем весь путь до Энглвуда, даже не глядя друг на друга. И только когда подъедим к дому, тревожный голос Остина вытянет меня из глубоких раздумий.

– Что-то случилось.

Стоит устремить взгляд в окно, как мои легкие опустошаются, а кожу сковывает льдом. Я вижу возле входа в наш многоквартирный дом столпотворение людей и автомобиль скорой помощи.

– Неужели что-то с мамой? – произношу вслух единственный страх, который порабощает всю мою сущность. Открываю двери и вылетаю из машины раньше, чем Остин успевает до конца остановиться.

– Ники, подожди!

Слышу его возглас за спиной, но не собираюсь обращать внимания. Я должна узнать, что с мамой все в порядке. Что это не к ней приехали врачи. Что это не ее прикрытое белой простыней тело выносят на носилках из подъезда. Это не ее труп повергает соседей в шок. Это не может произойти со мной. Не может! В моей дерьмовой жизни не случится то, чего я однозначно не сумею пережить.

– Да подожди же ты! Я все узнаю!

Но я не жду, а голос Остина раздается от меня все дальше и тише, как и все остальные голоса людей. Они будто отдаются многократным эхом где-то вдалеке, когда я прорываюсь сквозь толпу соседей и, игнорируя возмущения врачей, срываю простыню с лица покойника.

Мгновение — и я будто заново рождаюсь. Начинаю дышать. Слышать. Мыслить. Наполняюсь облегчением. Это не мама. Не мамино тело. Не ее светлые пряди и помятое лицо. Это не она. Не она! С ней все в порядке! Она жива!

Мне кажется, мой протяжный выдох был слышен даже на другом конце города. Однако облегчение окутывает меня недолго.

Секунда… три… пять… десять…

И все мои мышцы вновь наполняются свинцом, неконтролируемый ужас охватывает каждую клетку мозга, когда я четко осознаю, что за мертвый человек лежит перед моими глазами.

Этого не может быть. Не может. Не может…

И, честно, не знаю, сколько бы я так продолжала стоять, оторопело глядя в знакомое лицо, если бы меня вдруг не прорезало жуткое предположение, что к этой смерти может быть причастен Адам.

– Что случилось?! Что с ней случилось? Говорите! Что? – словно в беспамятстве налетаю с вопросами на одного из рядом стоящих работников скорой помощи.

– Успокойтесь, девушка! – он пытается ослабить мою цепкую хватку на руке, но у него не получается.

– Скажите мне, что с ней случилось?! – всматриваюсь в упор в хмурую физиономию врача, не собираясь давать ему пройти, пока он не ответит.

– Инфаркт… Женщине удалось самой вызвать скорую, но к моменту нашего приезда, к сожалению, она уже была мертва. Пришлось выламывать двери. Вы ее родственница?.. – он говорит что-то еще и вроде даже начинает задавать вопросы, но я полностью отключаюсь от его слов и во второй раз за последнюю минуту вздыхаю с облегчением.

Адам не виноват. Адам ничего не сделал. Он тиран, эгоист, мистический фрик, но он не убийца. Он не лишит невинного человека жизни из-за ненормальной похоти к женщине, а на моих руках не будет чей-то крови. Конечно, не будет. Как я вообще могла о таком подумать?

Тяжеленный камень спадает с сердца, однако радости и расслабления я не ощущаю. Лишь давно не испытываемое чувство скорби начинает нещадно сдавливать внутри мне все органы и кости.

Вновь повернув голову к умершей женщине, я чувствую, как гортань сжимают безжалостные тиски, жар опаляет всю область груди и шеи. Я даже не замечаю, что продолжаю крепко держаться за руку врача, до тех пор, пока не слышу суровый голос Остина. Он лишь сейчас сумел добраться до меня.

– Ники, нельзя же так. Отпусти человека, и тебе нужно отойти от…

И тут мой любимый голос мгновенно угасает. Я ощущаю, как приблизившаяся ко мне сзади фигура резко вздрагивает и сразу же замирает без движения.

Не знаю, где нахожу в себе смелость обернуться к нему, но, сделав это, смотрю в побелевшее, как полотно, лицо Остина и разом понимаю — нет в моей жизни никаких тревог, проблем и нерешаемых дел. Нет никого, кого стоит бояться. Нет магии и чувств, с которыми невозможно справиться. Нет ничего, что сравнилось бы с теми болью и страхом, которые я считываю с застывшего лица Остина, когда он достает из кармана телефон, по памяти набирает чей-то номер и, приложив трубку к уху, молчаливо ждет, пока ему ответят.

– Остин… кому ты звонишь?

Обхватываю его руку дрожащими пальцами, не видя ничего вокруг, кроме его рассеянного взгляда.

– Остин, прошу… ответь… кому ты звонишь? – повторяю я, притрагиваясь ладонью к его щеке, и только тогда он переводит взгляд с безжизненного тела на меня.

– Я звоню Мэгги… Она же мне буквально полчаса назад звонила… Хотела что-то сказать… А я не… Я не выслушал ее… – тихо произносит Остин.

Я прижимаюсь головой к его груди и обнимаю так крепко, насколько мне только хватает сил. А затем держу его в руках, ни на секунду не отпуская, пока он раз за разом настойчиво звонит, наотрез отказываясь принимать один неподвластный никаким исправлениям факт — Мэгги ему больше никогда не ответит.

## Глава 7

С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

Всей кровью прорастайте в них.

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь,

Когда уходите на миг!

(Белла Ахмадулина)

Остин

Сколько боли может выдержать человек, не потеряв при этом здравый смысл?

Сколько грусти может испытать человеческое сердце, не остановившись?

Сколько скорби может поглотить в себя душа, после сохранив способность дальше жить и чувствовать? Смеяться? Удивляться мелочам? Радоваться новому восходу солнца? Желать достичь вершин успеха? Стремиться к совершенству? Любить, даже несмотря на то, что тебе не получить взаимности?

Именно эта вереница вопросов выстраивается в голове, пока я стою на кладбище под мелко моросящим дождем, смотрю, как гроб с самым дорогим мне человеком забрасывают сырыми горстями земли, и как губка впитываю в себя душераздирающие эмоции скорбящей, плачущей толпы, одетой во всевозможные оттенки черного.

Уверен, Мэгги бы сейчас была крайне недовольна, увидь она всю эту кучу мрачных одеяний. Она никогда не надевала черное. В ее гардеробе вообще нельзя было отыскать хоть одну серую, тусклую и однотонную вещь. Бабушка всегда говорила, что наш город и так слишком хмур и скуп на яркие краски, чтобы люди еще добавляли ему темноты внешним видом. И Мэгги безукоризненно придерживалась своих слов, облачаясь лишь в разноцветную одежду. Временами чересчур рябую, аляповатую и немного не сочетающуюся друг с другом, но всегда веселую и привлекающую внимание.

Бабушка была поистине уникальным человеком с ослепительным свечением души. Про свечение я, конечно, образно выражаюсь, но что-то мне подсказывает, если бы люди обладали видимой аурой, сияние Мэгги было бы именно солнечным. Теплым, светлым, согревающим, дарящим всем окружающим радость и надежду на то, что даже если сейчас вам кажется, будто ваша жизнь находится на самом краю пропасти, рано или поздно все непременно изменится в лучшую сторону. Просто никогда нельзя унывать и опускать руки, нужно только двигаться вперед. Не бежать от проблем, а идти им навстречу, перешагивать их или разбивать своим телом. Не зацикливаться на неудачах, а извлекать из них уроки, которые в последствии помогут вашему движению к намеченной цели.

И я все это делал. Все так, как меня учила Мэгги. Я ни перед чем не останавливался с того с самого момента, как достиг сознательного возраста, поняв, что вместо детских игр и бездумных скитаний по улицам мне нужно начать действовать ради светлого будущего моей маленькой, но самой любящей и заботливой семьи.

Семьи, ради которой сутками не спал, целиком отдаваясь работе. Семьи, что заслуживала еще долгих лет благополучной и счастливой жизни вдалеке от всей этой грязи, нищеты и преступности, из которых состоит каждый закуток улиц Энглвуда. Семьи, общением с которой я день за днем пренебрегал, в то время как стоило почаще навещать, проводить вместе время, узнавать, как прошел день, говорить о своей благодарности и том, что нет для меня человека ближе.

Да. Я все это должен был делать… Но не делал, даже зная, как Мэгги по мне скучает. Все думал, что у нас еще вся жизнь впереди насладиться вместе моими будущими достижениями. Но ее нет. Ни целой жизни, ни года, ни дня, ни даже минуты, за которую я попытался бы сказать ей хотя бы малость того, что теперь будет снедать меня до конца моей жизни.

Я бы обнял ее еще раз на прощание, вдохнув родной запах ягод и корицы, ощутил ее теплую ладонь на своей спине и извинился за то, что был так невнимателен, слеп, эгоистичен. За то, что после дня ее нескончаемых звонков не смог догадаться, что Мэгги словно предчувствовала приближение беды и всего лишь хотела напоследок услышать мой голос.

А что сделал я? Что? Я накричал на нее за это. Сорвался без причины, грубо, незаслуженно. Заставил почувствовать себя виноватой, а кто виноват — так это я. И дать понять ей о своем раскаянии мне тоже не светит, потому что нет ее больше. Нет! Есть только последние слова, доносящиеся извиняющимся голосом из динамика телефона, которые я даже не соизволил дослушать до конца, отчего теперь они колотят по нервам, точно молот, остервенело забивающий гвозди.

Я не верил в случившееся, когда впервые увидел ее мертвое тело, которое все еще источало остатки живительного тепла, но уже полностью лишилось всех эмоций. Мне не удалось уловить даже крупицу чувств, которые Мэгги испытывала в последние секунды жизни. Она была пуста. Впитывать было нечего. Но я все равно не верил. Как не верю и сейчас, пока обездвиженно смотрю на могильное надгробие, под которым теперь будет покоиться самый чудесный человек, а ударная доза скорби, сожаления, боли и траурной печали пришедших попрощаться пропитывает каждый уголок моего сознания.

Наверное, это покажется странным, но даже сейчас, будучи клубком, сплетенным из гнетущих, тягостных и тоскливых эмоций, я все равно не плачу. Почему-то не могу. Да и это не страшно: мне хватает слез всех друзей и знакомых Мэгги, которые подходят ко мне выразить соболезнования, лишь сильнее вываливая на меня всю гущу своих болезненных чувств.

Думаю, мне никогда не передать, каково это — не просто слышать их утешительные слова и видеть печальные лица с покрасневшими от слез глазами, но и полностью перенимать их внутреннюю горечь. По всей видимости, потому-то мне и не плачется. Ведь чувствую я всех, кроме себя, и никак не могу это контролировать.

– Остин... ты идешь? – тихий девичий голосок разбавляет угнетающие мысли.

Я наконец «просыпаюсь», замечая, что люди уже начали постепенно покидать место захоронения.

Еще раз прочитав высеченное имя бабушки на бездушной, каменной глыбе, заставляю себя перевести мутный взгляд на белокурую малышку. Все это время она так же, как и я, не проронила ни слезинки и не отходила от меня ни на шаг, крепко сжимая мою руку маленькой ладонью.

– Идешь? – повторяет она, вглядываясь в меня грустным взглядом.

И наверное, впервые в жизни я благодарен ее защитной стене за то, что не позволяет мне нырнуть с головой в ее скорбь. Я готов терпеть мощнейший сгусток одинаковых чувств нескольких десятков людей, но ощущать на себе боль Николины я просто не смог бы. Рухнул бы на землю и даже не пытался бы встать.

– Куда? – с трудом выдавливаю из себя.

– Соседи устраивают Мэгги поминки. Твою бабушку все любили, и они хотят попрощаться с ней как полагается. Все вместе, – произносит Ники и проводит пальцами по моей щеке, стирая с нее дождевую влагу.

Ее лицо тоже полностью покрыто мелкими каплями, светлые пряди намокли, начав сильнее закручиваться на концах. Длинные ресницы с бровями собрали на себе крошечные природные кристаллики, которые делают ее внешность еще милее.

Удивительно, как в столь неадекватном состоянии я могу подмечать такие мелочи. Но вероятно так происходит потому, что в эти тяжелые для меня минуты ее прекрасное лицо — единственное, что у меня получается по-настоящему увидеть. Оно одно теперь имеет смысл в жизни. Только Николина не позволяет мне поникнуть духом и сохраняет желание двигаться дальше, чтобы суметь вытащить ее из этого унылого города, пока он с концами не поглотил ее талант.

– Бабушка бы не хотела, чтобы ты оставался один, но если не хочешь, мы можем не идти. Никто тебя не осудит... К тому же я знаю, как тебе, должно быть, невыносимо находиться со всеми рядом, – продолжает заботливо щебетать моя маленькая девочка, даже не представляя, насколько сильную моральную поддержку мне оказывает одно лишь ее присутствие.

– Нет, я пойду. Выдержать один день с болью утраты людей, которые любили Мэгги, — это меньшее, что я могу сделать в память о ней.

Поминальный фуршет проходит в квартире миссис Кэрол — самой близкой подруги моей бабушки. В свою квартиру за прошедшие несколько дней я заходил лишь в вечер ее смерти и вряд ли сделаю это еще хоть раз. Возвращаться в родные стены, где в воздухе витает запах бабушкиных духов, мебель пожизненно пропахла выпечкой, а на каждом углу лежат ее вещи, нет ни сил, ни желания, да и в принципе необходимости тоже. Марк предлагал пожить у него, но я отказался. Зависать на его постоянных вечеринках, которые он устраивает у себя дома почти каждую ночь, мне совсем неохота, поэтому оставшееся время в городе, пока заканчиваю учебу, я проведу в общежитии университета, где и жил последние несколько лет.

– Остин.

Из болезненных мыслей меня вновь вытягивает женский голос, который я точно никак не ожидал услышать вновь.

Отследив взгляд Николины, устремленный куда-то за мою спину, я оборачиваюсь и за долю секунды узнаю одну из самых красивых и важных девушек, которые когда-либо были в моей жизни.

– Лара, – выдыхаю я, несколько раз моргая, чтобы точно убедиться, что передо мной стоит именно она.

– Привет.

Как всегда сногсшибательно прекрасная брюнетка в строгом, черном платье чуть ниже колена неспешно подходит ко мне ближе.

– Прости, я не успела на похороны, но заехала на кладбище чуть позже. Там кто-то оставил записку с адресом, где проходят поминки, и вот… я решила... прийти выразить свои глубочайшие соболезнования… и… просто проверить, как ты, – тихо, с некой робостью проговаривает Лара и начинает мешкать, будто не знает, стоит ли меня обнимать или нет.

Но я беру инициативу свои в руки и обнимаю девушку сам: крепко сжимаю изящную фигурку, зарываясь носом в ее черные локоны, глубоко вдыхая теплый запах фруктового шампуня с выразительными нотками спелых яблок.

Да… Лара пахнет точно так же, как я и запомнил, однако даже этот дивный аромат не выбивает сквозь грусть тех трепетных эмоций, которые я испытывал рядом с ней раньше.

– Откуда ты узнала?

– Марк сообщил, – отвечает Лара, отстраняясь от меня. – А я… Я не могла не прийти, даже несмотря на то, что… – заминается она, переводя янтарный взгляд с меня на Николь и обратно.

– Я ненадолго отойду, Остин, – сообщает Ники, явно ощутив воцарившуюся между нами неловкость, и порывается сбежать, но я останавливаю, неосознанно хватая за запястье.

И смотрю на нее, вроде бы желая что-то сказать, а что — и сам не знаю. Ни одной буквы в голове не появляется. Понимаю лишь, что теперь только она — моя жизнь, которую я больше всего на свете боюсь потерять, поэтому не желаю, чтобы она хоть куда-то отходила от меня.

– Я буду рядом, Остин, не переживай. Я просто оставлю вас пообщаться, а сама пойду побеседую с Барретом.

Ники поглаживает мое предплечье, и я заметно расслабляюсь, совсем скоро отпуская ее. Перевожу внимание на Лару, тут же попадая на удочку ее пристальных глаз.

– Так… Значит, тебе Марк позвонил? – разбавляю затянувшееся молчание, приглашая ее присесть на диван.

– Нет, он не звонил, а нашел меня в университете. Видимо, решил, что тебе нужна будет любая поддержка. Даже моя, – объясняет Лара, опуская ресницы. – Я не знала, будешь ли ты рад меня видеть, но я не могла не прийти.

– Что ты такое говоришь? Конечно, я рад. Просто Марк мне ничего не сказал. Если бы я знал, что ты в курсе, сам за тобой заехал бы. Тебе не стоит одной появляться в Энглвуде, – беру ее руку в свою, переплетая наши пальцы.

Зачем? Не знаю. Наверное, хочу попытаться почувствовать хоть что-то, кроме скорби. Хоть немного тепла, нежности, любви… Но, к сожалению, ни одному из тех жарких чувств, что Лара всегда во мне вызывала, ни на градус не удается поднять мое поникшее настроение.

– Не волнуйся. Я приехала сюда не одна. И меня будут ждать внизу, сколько потребуется, – с осторожностью сообщает она.

И пусть это заявление нисколько не взрывает мой мозг ревностью, я все равно, не сдержавшись, спрашиваю:

– У тебя уже кто-то появился? – вопрос звучит без всякого недовольства, но с заметной долей удивления.

Со дня нашего расставания прошло неполных два месяца. Хотя… чему тут удивляться? Лара во всех смыслах прекрасна. Такие девушки не бывают долго одинокими, а те счастливчики, которым повезет заполучить ее симпатию, должны быть кончеными болванами, если позволят хоть когда-нибудь ей уйти.

И да, приятно познакомиться, я Остин Рид — тот самый конченый болван, который допустил подобное. Но так же, как и всему остальному, ни злости, ни искреннему сожалению пока что нет места во мне.

– Прости… Ты не обязана отвечать на этот вопрос, – порываюсь выпустить ее руку, но ее тонкие пальцы сами сжимают меня сильнее, а влажный взгляд заставляет застыть.

– Я отвечу… – она судорожно сглатывает. – Мы же никогда друг другу не врали, даже в отношениях, поэтому и сейчас не хочу этого делать. Да, у меня появился кое-кто, но это не мешало мне скучать по тебе каждый день, Остин. Я честно очень скучала по нам и тому времени, что мы провели вместе. И когда я узнала, что… Мэгги… Я не могла поверить… Ей же не было и шестидесяти. И она всегда была такой энергичной… Жизнерадостной. Я просто не понимаю… Она же никогда не жаловалась на здоровье. Как такое могло случиться? За что? Я не могу… Я не…

Лара не справляется с эмоциями, выпуская наружу водопад горьких слез. Они начинают стекать по ее щекам вниз, покрывая ткань платья влажными пятнами.

Никогда не мог выдерживать женских слез и сейчас не выдерживаю. Вновь сгребаю девушку в объятия, нежно поглаживаю ей по волосам и терпеливо жду, пока она усмирит свой всплеск беспросветного унынья, в котором я буквально утопаю с головой.

– Прости… прости… я не должна, – невнятно бормочет сквозь слезы она, прижимаясь к моей груди еще сильнее.

А я даже ответить ничего не могу: ментальная боль вконец парализует тело, начиная трансформироваться в физическую. Я сжимаю челюсть, чтобы не застонать от мучений.

– Прости, Остин… Я правда не хотела, чтобы так… Я пришла поддержать тебя, а вместо этого разрыдалась на твоем плече, как ненормальная. Прости.

– Прекрати, Лара. – Обхватываю ее заплаканное лицо ладонями, большими пальцами стираю дорожки слез. – Для меня много значит уже то, что ты пришла сегодня. Извиняться тебе точно не за что, – всматриваюсь в янтарные глаза, то и дело ловя пальцами очередные слезинки.

Между нашими лицами от силы десять сантиметров, однако я не ощущаю ни намека на прежний накал, который был у нас в нашу последнюю встречу, ни уж подавно того напряжения, которое испытывал несколько дней назад, когда держал в руках свою малышку. Лицо Ники было так же близко, как и Ларино сейчас. Но тогда пульс бомбил так мощно, словно я без остановки пробежал не один километр, а губы покалывало от желания впиться в ее рот и никогда больше не выпускать сладкий язычок из своего плена. А сейчас… Нет ничего даже близко похожего на то внутреннее землетрясение. Определенно, ничего больше не осталось.

Однако так, по всей видимости, чувствую лишь я один. Уже в следующий миг я ощущаю нежный поцелуй Лары на своих губах, на который я вдобавок ко всему еще и отвечаю. Недолго, всего пару секунд, но я это делаю, как полагаю, по-прежнему отчаянно надеясь укрыть себя от всепоглощающей грусти, вытянув из Лары сохранившуюся ко мне любовь. Но как только четко понимаю, что и подобный тактильный контакт не поможет достичь желаемого облегчения, отстраняюсь от нее, заставляя девушку негромко всхлипнуть от растерянности.

– Прости… Я не знаю, как это получилось. Прости, – вновь жалобно повторяет Лара, прикасаясь пальцами к своим губам.

– Да все нормально. Я все понимаю.

– Нет, прости, я это зря сделала… Просто… Мне так… жаль… Остин… Прости…

– Да успокойся. Ты в самом деле сейчас еще и за поцелуй извиняться собралась, глупая? – вяло усмехаюсь я и, опершись локтями на колени, устремляю озадаченный взгляд в сторону коридора, где Ники продолжает вести беседу с нашим арендодателем, время от времени поглядывая на меня.

«Получается, и поцелуй наш она тоже видела», – мгновенно проносится в голове эта мысль, что доставляет ощутимый дискомфорт в районе сердца. Хотя, по сути, это не имеет никакого значения. Для нее не имеет… Ники ясно дала понять, что для нее я просто друг и ничего больше, а существование ее загадочного парня лишь подтверждает мои выводы о том, что мне не стоит портить нашу многолетнюю дружбу своими никому не нужными признаниями.

Я просто хочу, чтобы она была счастлива. И не важно, со мной или с каким-то другим мужчиной. Клянусь, я приму любой ее выбор с важной пометкой о том, что непременно поквитаюсь с каждым, кто посмеет ее обидеть, и наоборот, благодарно пожму руку тому, кто подарит ей счастье, которого она поистине заслуживает. Я обязательно сделаю это, даже если сам при этом буду подыхать от печали и ревности.

Николина — особенная девушка. И дело не только в ее сильном характере или в невинно-соблазнительной красоте, которую она решила вдруг раскрыть всему миру. И даже не в ее уникальной способности скрывать свои эмоции, оставаясь для меня непостижимой загадкой, а потому что есть в ней некий притягательный шарм. Его можно заметить далеко не сразу (как это произошло со мной), но если все же получилось это сделать, его влияние на тебя уже будет не по силам остановить.

Я заведомо готов назвать круглым глупцом того, кто попытается бороться с этим. Бессмысленное дело. Безнадежное. И это рано или поздно, так или иначе, поймет каждый, кто хоть когда-нибудь полюбит Николь.

– Я искренне рада, что ты наконец это понял.

Теплый голос Лары вынуждает меня напрячься и посмотреть на нее.

– Понял что?

– Не прикидывайся, Остин. Только не со мной. Я всегда это чувствовала и сейчас вижу, как ты на нее смотришь.

– Чувствовала и видела что?

– Что ты любишь ее, – уверенно отвечает она и переходит на шепот: – Не как сестру.

– И как же ты могла это знать, если я сам это понял лишь недавно?

Лара усмехается она, слегка покачивая головой, будто я только что сморозил какую-то глупость.

– Ты в самом деле смешной, Остин, если правда думаешь, что твоя любовь к ней появилась лишь недавно, – ее заявление заставляет меня нахмуриться. – Я вообще поражаюсь, как ты — человек, который обычно видит все до мельчайших деталей, умудрился так долго не замечать очевидных вещей? Ты мог сутками творить чудеса в своих компьютерных системах, но за столько лет вашей дружбы не смог адекватно проанализировать свои поступки и чувства к ней, чтобы понять — твоя любовь к ней уже давным-давно вышла за пределы братской.

– О чем ты? Про «давным-давно» ты явно преувеличиваешь, Лара. Пока мы были с тобой вместе, у меня даже мыслей об этом не зарождалось, ты и сама это знаешь. Поэтому не совсем понимаю, почему ты вообще говоришь подобное.

– Я говорю лишь то, что всегда замечала в вас двоих, но просто, как и любая другая влюбленная девушка, отчаянно пыталась убедить себя, что это все мне только кажется. Но мне не казалось. Теперь я точно это вижу и осознаю. Ты всегда слишком сильно переживал за нее, заботился и оберегал от всего света. Ты мог по полдня не отвечать на мои звонки или сообщения, но каждый раз, стоило только Николине позвонить, ты отбрасывал дела и отвечал ей, даже если этими делами была я. Ты неоднократно забывал о наших встречах, заставляя меня подолгу стоять и ждать тебя в разных местах города, в то время как о встрече с Николиной ты никогда не забывал, да и вообще был готов сорваться к ней незамедлительно и в любое время суток. Чего стоит один лишь твой порыв сразу после боя помчаться в клуб. Ты был весь избитый, уставший, едва стоял на ногах, но стоило мне сказать, что Николина пошла разбираться с Марком, ты мгновенно ожил и полетел ее спасать. И я не могу не добавить ко всему этому еще и то, что лишь с ней ты всегда смеялся так громко и раскатисто, как никогда не смеялся со мной. И довести тебя до крайней точки кипения, когда ты был способен кулаком пробивать стены, тоже могла лишь она одна. А такие мощные чувства вряд ли способна вызвать просто сестра, не думаешь? – сдавленно спрашивает Лара, из последних сил пытаясь вновь не расплакаться.

А я даже должного чувства вины испытать не могу из-за кипящего во мне пиздеца чужой скорби.

– Лар... Я не хотел тебя так обижать... Я даже не замечал этого. Прости. Черт! – тихо ругаюсь, сжимая челюсть до зубовного скрежета. – Я точно отморозок, раз позволял себе так поступать с тобой.

– Нет, нет, Остин, я не держу на тебя обиды и ни в коем случае ни в чем не упрекаю.

– А должна.

– Нет, не должна! – протестует она, стирая с щеки предательски скатывающуюся слезинку. – И не только потому, что сейчас совсем неподходящее время для упреков, а потому что я в самом деле не злюсь и не обижаюсь на тебя.

– Нет?

– Конечно. Ведь как можно обижаться на того, кто и сам не понимал, что вытворяет? Ты делал это не нарочно, а лишь потому, что по-другому не мог. Потому что любил ее слишком сильно, даже не подозревая об этом. А на такое нельзя злиться. И я не злюсь. К тому же меня никто не заставлял закрывать на это глаза и день за днем убеждать себя в том, что ты ничего к ней не испытываешь. Я делала это сама. Добровольно. Потому что очень любила тебя и, что уж скрывать, все еще люблю… – он замолкает, чтобы явно сглотнуть слезливый комок в горле. – Люблю, потому что тебя невозможно не любить, Остин. Ты потрясающий парень.

– Не говори ерунды. Потрясающие парни не доводят до слез таких потрясающих девушек, как ты, – протестую я, прямо-таки ненавидя себя за то, что причинял ей всю эту боль и все еще продолжаю это делать.

– Нет, Остин. Ты правда потрясающий… Просто, к сожалению, не для меня. Но Николине с тобой, несомненно, повезло. Каждая девушка мечтает о том, чтобы ее кто-то так любил, как любишь ее ты, – закончив свое откровение, она бросает короткий взгляд в сторону Ники.

Она уже закончила разговор с Барретом и теперь, прислонившись к стене, печатает что-то в телефоне.

– Вряд ли Николина мечтает о таком, Лара. Может, я и понял, что люблю ее совсем не так, как думал, но она по-прежнему видит во мне всего лишь брата, – констатирую я, украдкой проводя взглядом по ее стройным ногам с острыми коленками, упругим бедрам, спрятанным под черной тканью юбки, тонкой талии и наглухо закрытой зоне декольте.

Добираюсь до усталого, бледного лица малышки и по его выражению упорно пытаюсь понять, с кем именно она сейчас переписывается — с подругой или же своим таинственным ухажером, с которым наотрез отказывается меня знакомить?

– Ох, Остин, – протяжно вздыхает Лара, плавно приподнимаясь с дивана.

То же следом делаю и я.

Она вскидывает голову, заглядывая мне прямо в глаза, смотрит чересчур внимательно, будто запоминает черты моего лица, а затем растягивает губы в мягкой улыбке и произносит:

– Ты не только потрясающий парень, но и прекраснейший пример того, как даже самые умные люди могут разом превращаться в слепых лопухов, когда дело касается женщин.

И после этих слов Лара приподнимается на цыпочки и со всей присущей ей нежностью целует меня в щеку, пока я и без проникновения в ее чувства отчетливо понимаю, что именно она делает.

Лара прощается. И почему-то я больше чем уверен, что на сей раз навсегда.

## Глава 8

Остин

Я думал, самое сложное испытание завершится вместе с окончанием похорон, но я ошибался. Самое сложное ждало меня после.

Да, я, безусловно, рад, что больше мне не приходиться мучиться от грустных чувств других людей, но теперь вместо этого каждый день мне нужно справляться со своими собственными, что беспощадно сгрызают меня, стоит только оказаться наедине.

И знаете, как я с ними справляюсь?

Элементарно: я сбегаю.

Да, я делаю именно то, за что Мэгги меня непременно отругала бы — сбегаю от проблемы, как трус, делая все возможное, лишь бы ни на секунду не оставаться в одиночестве, чтобы не встречаться лицом к лицу с месивом собственных эмоций.

Прекрасно, не правда ли? Очень по-мужски. Но не могу я иначе. Нет во мне ни необходимой силы духа, ни времени, чтобы как следует предаться печали и, так сказать, оплакать бабушкину смерть.

Каждый мой день после похорон выглядит в точности, как предыдущий: днем предельная концентрация на последних занятиях и экзаменах в университете, вечером я полным ходом занимаюсь подготовкой к переезду, в чем мне очень сильно помогает Марк, а ночью спасаюсь различными эмоциями моего дотошного соседа по комнате Кевина.

И мой план по избеганию погружения в тоскливые мысли был бы абсолютно идеальным, если бы не одно но: за последние дни я совсем не виделся с Ники. Однако в свою защиту хочу отметить — не только потому, что рядом с ней меня моментально переполняет боль утраты, смешанная с идиотской небратской любовью, которая ей на хрен не сдалась, но и потому, что у Николины все дни были забиты какими-то делами. А какими — она меня не просвещала. Но мне не составляет труда и самому догадаться, что, вероятнее всего, она проводит время с не пойми откуда появившимся парнем, о котором я ни черта не знаю. И это основательно выводит меня из себя.

Я должен узнать — кто он, и должен сделать это как можно скорее, чтобы дать ему ясно понять, что она в городе надолго не задержится. Я не оставлю Николину здесь одну. И в этом я абсолютно уверен, как никогда прежде.

– Слушай, ты все еще встречаешься с подругой Ники? – невзначай интересуюсь я у Марка, когда мы входим в лифт здания, в котором располагается его квартира.

– Эмилией? – отзывается он, недоуменно изогнув бровь.

– У нее нет других подруг, – мой голос звучит резковато, даже немного грубо, но друг не придает этому значения.

После смерти Мэгги он вообще спускает мне любые непроизвольные выпады в свой адрес и при этом ведет себя в привычной манере — непринужденно, весело, немного похабно и нисколько не акцентируя внимание на том факте, что я несколько дней назад потерял человека, который был для меня и матерью, и отцом, и бабушкой в одном комплекте. За что ему низкий поклон, ведь бесконечная череда сочувственных взглядов и совершенно бестолковых соболезнований уже, мягко говоря, сидит в печенках.

– Встречаюсь, а почему спрашиваешь?

Я остро чувствую в нем любопытство с весомой долей трепета, который я отмечаю в нем, наверное, впервые.

Надо же, этому ангелочку действительно удалось чем-то зацепить гуляку Эндрюза.

– Хотел узнать, может, она тебе что-то говорила про парня, с которым видится Николина? – максимально спокойным тоном выдаю я, вмиг ощущая резкий скачок удивления в Марке.

– Парень? У Никс?

– Да.

– Нет, Эми ничего такого не говорила. С чего ты вообще решил, что он есть?

– Она сама сказала.

– Сама, значит? – усмехается Марк, добавляя к удивлению щепотку ехидства.

– Да.

– Надо же. И кто он?

– Откуда мне знать?! Потому-то я и спрашиваю у тебя об Эми, – вновь не сдерживаясь, рявкаю в ответ.

– Да ладно тебе, чего так нервничаешь? Эми ничего не говорила. Мы с ней вообще не обсуждаем Никс. К тому же если я не ошибаюсь, последние дни они не встречались. Может, за это время у нее кто-то и появился, – с деланным равнодушием произносит Марк, пока любопытство и некое волнение в нем лишь набирает обороты.

Это еще какого хрена означает?

– И ты ее ни с кем не видел? Вроде бы ты говорил, что вы с ней подружились, – напоминаю я его же слова, едва справляясь с возрастающим негодованием.

– О-о-о да! Еще как подружились, – друг расплывается в подозрительно широкой улыбке. – Можешь не верить, но пока ты был в отъезде, с Никс неожиданно произошли чудесные изменения. Она вдруг изъявила желание стать со мной белой и пушистой, а я лишь пошел ей навстречу. Да и как тут было не пойти, когда девушка сама предлагает перемирие? Да еще такая красивая. Твоя сестричка, как оказалось, та еще горячая штучка, не так ли? – весело проговаривает Марк, а у меня лицо перекашивается.

Его «сестричка» будто режет острием по сердечной мышце, «горячая штучка» — по нервным окончаниям, а теплая волна его похоти, вызванная одним лишь упоминанием о Ники, обжигает весь низ живота.

Марк не успевает открыть входную дверь квартиры, как я хватаю его за грудки и прибиваю спиной к стене.

– Воу! Воу! Воу! Это еще как понимать?

Тотальное недоумение — вот из чего сейчас состоит мой друг-блядун.

– Только посмей к ней притронуться, я не посмотрю, что мы лучшие друзья, и кишки тебе все выпущу! – практически рычу ему в изумленное лицо, погружая его в еще более глубокий ступор.

– Ты чего так взъелся? Я же ничего такого не сказал! – Марк поднимает руки, призывая меня успокоиться, но я так и продолжаю грубо вжимать его в стенку.

– Не сказал, зато почувствовал красноречиво.

– Да расслабься ты. Это обычная реакция на сексуальную девушку, не более.

– Я тебе все сказал: чтобы даже не думал к ней подкатывать. Она для тебя под запретом, понял?

– Вот даешь, братец! Тебе не кажется, что это вовсе не тебе решать, с кем Никс водиться? Мне уже становится искренне жаль бедолагу, кто посмел положить на нее глаз. Нельзя же так.

– Ты меня понял? – игнорируя его комментарий, повторяю я.

– Да понял я, понял! Даже в мыслях не было.

– Как же не было. Мне-то хоть не заливай. Я как никто другой знаю твою слабость к сексуальным девушкам, – безрадостно усмехаюсь я. Наконец расслабляю кулаки на его майке, отодвигаюсь от него и прохожу в квартиру.

– Да ладно тебе, Остин. У меня, конечно, сестер нет, но так сильно опекать ее, как по мне, уже слишком. Она давно не маленькая девочка, какой ты ее воспринимаешь, и вполне в состоянии сама отшить кого угодно.

Он в самом деле сейчас встает на сторону девчонки, с которой всегда и пяти минут в одной компании выдержать не мог? Мне, блять, сон, что ли, снится?

– Ты прямо говоришь ее словами, – недовольно отмечаю я.

Марк захлопывает за нами дверь и тут же валится на диван, вытягиваясь во все свои метр девяносто.

– Значит, ей ты уже тоже мозг вывернул? Теперь я даже не удивляюсь, почему она так отчаянно пытается скрыть от тебя правду.

После этих слов шкала волнения Марка заметно повышается, словно он только что сказал то, чего не должен был.

– Что она от меня скрывает? – бросаю на друга прямой, острый взгляд.

– Ну... как что? Парня своего, конечно же. Что еще она может скрывать? – отвечает он, стойко выдерживая со мной зрительный контакт, однако его внутреннее напряжения никуда не исчезает.

– Ты все-таки что-то знаешь? — не унимаюсь я, чувствуя, что он чего-то мне не договаривает.

– Да откуда мне-то знать? Я за Никс точно не слежу. У меня имеются дела и поинтереснее. Да и тебе, Остин, реально посоветовал бы не заострять излишнее внимание на ее личной жизни, иначе все нервные клетки растеряешь. Не стоит за нее так печься раньше времени. Я уверен, когда у нее будет что-то серьезное, она и сама тебе обо всем расскажет.

Во второй раз он буквально цитирует слова Николины, словно сговорившись с ней. И мне все больше начинает казаться, будто Марк и есть тот самый парень, с которым встречается моя малышка. Но такого не может быть. Не может. Не может же? Николь никогда бы не предала таким образом лучшую подругу, чего нельзя сказать о Марке по отношению к Эми, однако он все равно ни за что не стал бы скрывать подобное от меня. Каким бы гондоном он ни был с девушками, как друг он у меня никогда претензий не вызывал. Ни разу!

Я шумно выдыхаю, отгоняя лишние мысли, и стираю тыльной стороной ладони испарину со лба, ощущая, как намокшая от жары майка неприятно прилипает к телу. Надо отметить, в Рокфорде впервые за долгие годы в конце весны стоит настоящий летний зной. Даже мозги плавятся. Духота стоит несусветная, а солнце после дня похорон начало ежедневно палить, накаляя город до предела.

Пока Марк зависает в телефоне, я отправляюсь на кухню налить себе выпить что-нибудь освежающего. Давно не был у друга в гостях, поэтому мне сразу же бросаются в глаза разительные перемены в обстановке, а точнее, странный факт, что его обычно захламленная квартира сверкает столь идеальной чистотой.

Никаких разбросанных упаковок от еды из ресторанов, пустых бутылок, переполненных окурками пепельниц, отсутствие грязной посуды в раковине, а все поверхности столов и пол вычищены до блеска. Даже запах, мать его, какой-то чересчур свежий, с примесью легкого цветочного шлейфа.

– Эмилия уже, что ли, начала жить с тобой? – бегло оглядев просторную студию, высказываю умозаключение.

К безупречной чистоте стоит еще добавить кастрюли с приготовленной домашней едой на плите и источник приятного аромата — ваза с пышным букетом пионов на подоконнике. Их вид вновь окатывает меня дурным предчувствием, ведь мне прекрасно известно, что это любимые цветы Николины. Возможно, и Эмилии тоже?

– Чего? – оторвавшись от экрана смартфона, Марк выглядывает из-за спинки дивана.

– Эмилия уже переехала к тебе? В твоей квартире все так и кричит о присутствии женщины.

– Ах, ты про это. Нет, не переехала, просто часто здесь околачивается.

И вот опять... фальшиво-беззаботный ответ, скрывающий непонятное мне волнение. Марк что-то утаивает. Но только что? С ним определенно происходит какая-то чертовщина, которая раздражает меня все сильнее и сильнее.

Разумеется, я не считаю, что у друзей не может быть секретов. Просто больше неопределенности и нерешенных задач я ненавижу, когда из меня делают идиота. А зудящее чувство, что именно это сейчас и происходит, не дает покоя. Но Марк в самом деле никогда мне не врал. И Ники тоже. Так? Так! Поэтому мне нужно прекратить накручивать себя и выдумывать того, чего нет. Правильно? Правильно!

Именно это я и делаю все последующие дни — упрямо игнорирую навязчивую мысль о том, что Николь спуталась с Марком и просто боится сказать мне об этом. Игнорирую вместе с интуицией, настойчиво подсказывающей, что я все-таки прав. Игнорирую, потому что не хочу верить, будто двое близких мне людей бессовестно врут мне в глаза, скрывая свои отношения. Игнорирую, как наивный придурок, вплоть до момента, когда по пути на сдачу итогового экзамена я в густом потоке других студентов подхожу к кафедре университета и напрямую сталкиваюсь с впечатляющей картиной, как Николина о чем-то активно общается с Марком на парковке возле его машины.

Почему впечатляющей?

Да потому что уже в следующий миг моя маленькая и невинная девочка отбрасывает все разговоры в сторону и, не обращая ни на кого внимания, САМА прижимается миниатюрным телом к почти вдвое большей фигуре Марка. Плавно проводит ладонями дорожку от низа его живота вверх к груди, недолго массирует ему плечи, а затем обхватывает руками его шею и с неподдельным жаром припадает своими губами к мужским, а Эндрюз тут же горячо ей отвечает.

Я должен прибить ублюдка прямо в эту же секунду, как ему и обещал, но вместо этого просто смотрю на страстное совокупление ртов этой лживой парочки и превращаюсь в обездвиженный булыжник, не способный ни уйти, ни закрыть глаза, чтобы не видеть больше этой жаркой сцены.

Даже несмотря на находящуюся вокруг меня по меньшей мере сотню людей, мою грудь пробивает ревностным стержнем, а сердце — оно, как и я весь целиком, разом превращается в безжизненный камень. Кислорода в легких с каждой секундой становится все меньше, и я начинаю учащенно набирать ноздрями воздух, чтобы не задохнуться своей же болью.

И хочу сказать, крайне острой болью, которую прежде мне испытывать еще не приходилось. И ее главной причиной является вовсе не открытие о бессовестной лжи моих лучших друзей, и даже не вид наглых рук Марка, жадно ощупывающих округлые бедра Ники так, как на людях ощупывать не совсем прилично, а то, что я четко видел, что именно она проявила инициативу прижаться к нему, чтобы сейчас с полной самоотдачей вторгаться в его рот своим языком.

То, что со мной сейчас творится я могу охарактеризовать двумя словами — полный пиздец. Или же — пиздец двойной, потому что я какого-то черта так и продолжаю стоять как истукан, издалека наблюдая за этим незабываемым зрелищем. И делаю это вплоть до момента, когда мои охерительные друзья наконец отрываются друг от друга, садятся в автомобиль Эндрюза и с громким ревом мотора срываются с места, оставляя меня с тремя четкими и фундаментальными выводами.

Первый — нужно всегда безоговорочно прислушиваться к своей интуиции. Второй — даже самым родным людям нельзя всецело доверять. Третий и он же самый плачевный — наконец я впервые в жизни ощутил всю силу пресловутого и мной же неоднократно обсмеянного словосочетания — разбитое сердце.

И, сука, клянусь, мне больше никогда смеяться над ним не захочется.

## Глава 9

Николина

Я самая худшая подруга на планете!

Да, знаю, я говорила это уже неоднократно, но не могу не повторить еще раз! Теперь я не только скрываю от Эмилии похождения Марка, но и с целью защитить Остина от Адама всячески пытаюсь избегать с ним встреч как раз в то время, когда дружеская поддержка ему нужна как никогда прежде. Уверена, он не понимает причину моего игнора, а я не могу даже объяснить ему, что как бы мне ни хотелось быть с ним рядом каждую свободную минуту, обнимать, поддерживать и отвлекать от грустных мыслей, сделать это я не могу. Для его же блага.

И все из-за долбаных сообщений Харта и его невидимой слежки, которая уже начинает развивать во мне паранойю. Серьезно. У меня крыша едет не на шутку. Даже на работе я не ощущаю себя в безопасности, боясь, что любой из отдыхающих клиентов может оказаться человеком Адама. И я полностью уверена, что именно так оно и есть. Однако для меня остается непонятным, почему Адам по-прежнему позволяет мне работать в «Атриуме»?

Я предполагала, что неадекватная ревность первым же делом побудит его отгородить меня от общения с клиентами, любыми способами заставив Эрика выкинуть меня из клуба, но этого не происходит, что, скажу честно, озадачивает и вынуждает постоянно пребывать в тревожном ожидании увольнения в любую минуту.

Но это все, конечно, жалкие мелочи жизни, на которых даже не стоит заострять внимание, ведь первое место по пагубному воздействию на мои нервные клетки по-прежнему заслуживает моя главная заноза в заднице — Марк.

Клянусь, в моем лексиконе матерных слов не хватит, чтобы передать, как сильно я его на дух не переношу. Он достал меня настолько, что я готова лично сбросить Эндрюза с тридцатого этажа его квартиры, а после отсидеть пожизненное за предумышленное убийство. И даже немаловажный факт, что Марк, в отличие от меня, безупречно выполняет обязанности друга Остина, нисколько не сглаживает неприязнь к нему.

Этот гад так и продолжает выводить меня пошлостью и вечными подколками, а его нескончаемые измены со всеми подряд без разбора настолько доконали, что сегодня я не выдержала его очередного поручения и сорвалась по полной программе, лишив этого кобеля секса с очередной девкой, чем неимоверно его взбесила.

– Это какого хрена сейчас вообще было?! – разъяренно цедит Марк, имея в виду мой враждебный выпад на убегающую от нас девчонку, чья модельная фигура совсем быстро теряется в толпе студентов.

– Это ты какого хрена выдал мне сейчас?! – огрызаюсь не менее злостно. – Твоя девушка болеет и сидит весь день дома в ожидании вечера, когда ты к ней придешь, а ты, вместо того чтобы сделать это, просишь меня передать ей лекарство и пакетик с фруктами, пока сам отправишься резвиться с другой? Пошел к черту, Эндрюз! Не будет этого! Моему терпению пришел конец!

– Твоему терпению пришел конец? – из-за злости он повторяет мои слова почти шепотом. – Твой страх, что ли, совсем где-то затерялся, Никс?!

– Может, и затерялся! Вслед за твоей совестью! Хотя… О чем это я? Тебе вообще неизвестно, что это такое и с чем ее едят!

– Как же ты меня заебала! Сколько можно своей совестью капать мне на мозги?

– А сколько ты можешь обманывать Эми?

– Да в чем проблема?! Какая разница, обманываю я ее или нет, если у нас все отлично? Разве я обижаю ее этим? Она страдает из-за меня? Захлебывается горькими слезами? Нет же! У нас все от-лич-но! – повторяет мудак по слогам, тыча пальцем мне в голову.

– Конечно, отлично! Потому что она не в курсе, что ты вытворяешь за ее спиной. Но ты не думаешь, что с ней будет, когда она узнает, в какого распутного вруна влюблена?!

– Так она и не узнает, если ты ей не проболтаешься! А ты этого не сделаешь, ведь и сама понимаешь, чем это для тебя кончится!

– Марк! Ну нельзя же так! Почему ты не можешь быть нормальным с ней? Она не заслуживает такого отношения.

– Да какого отношения, Никс? Какого? Я с ней, блядь, сама любезность. Что ты прицепилась? Я несколько раз уже навещал Эми во время ее болезни: чай с клюквой ей заваривал, салфетки к носу подносил, термометр в рот вставлял, так что совесть моя чиста. И я не вижу ничего плохого, если в награду за образцовое поведение сегодня я вставлю какой-нибудь красотке кое-что другое, – на полном серьезе выплевывает Марк.

Мне даже в зеркало смотреть не нужно, чтобы понять, что моя челюсть только что опустилась до самой земли, а брови взметнулись до затылка.

– И не пялься на меня так. Я не понимаю, зачем нужно все так усложнять? Эми со мной счастлива? Счастлива! Я с ней счастлив? Счастлив! И какая разница, если я попутно с кем-то трахаюсь? Это просто секс! Не устраивай из этого драму!

– Просто секс? Драму?.. Да... Ты… Ты… Черт! Мхм... – вместо отборной порции проклятий издаю сдавленный стон.

– Да кто я? Кто? Не тебе меня учить, ясно? Ты на себя-то посмотри сначала, Никс! Настолько уже во лжи погрязла, что мне до тебя, как до Китая!

– Интересно, из-за кого я в ней погрязла? – шиплю сквозь зубы. – Ты мог просто ничего не рассказывать Остину, и мы продолжили бы нашу нелюбовь друг к другу на расстоянии, но нет же! Взамен за молчание тебе захотелось не только поиздеваться надо мной, но еще и заставлять врать подруге, поэтому не смей жаловаться теперь, что я выношу тебе мозги!

– Я тебя ничего не заставлял делать. Это был твой выбор. Да и вообще-то я сейчас не это имел в виду. Что еще за парня ты выдумала, о котором Остин у меня спрашивал на днях?

Его внезапный вопрос проносится покалывающим холодом по позвоночнику.

– Что?! Он у тебя спрашивал об этом?

– Спрашивал. Причем крайне агрессивно. Ты какого хрена ерунду эту придумала?

– Почему ерунду? – бурчу, мигом получая хмурый взгляд Марка. – Ладно. Ты прав. Ерунда это! Нет никакого парня.

– Да что ты говоришь? А то я не знаю! Зачем ты Остину наплела об этом?

– Так получилось. Нечаянно.

– Опять? Да, как я погляжу, у тебя вся ложь нечаянно получается, идиотка! – Его злые глаза окрашиваются еще и возмущением. – Думай в следующий раз хоть немного головой перед тем, как врать без надобности, чтобы мне потом не приходилось изворачиваться перед другом!

– А ты тут при чем?

– А при том. Мало того, что я и так скрываю от него правду о тебе, так еще не хватало, чтобы Остин подумал, будто твой несуществующий парень — это я. Мне на пустом месте на хрен эти проблемы с другом не нужны. Я еще согласился бы рискнуть получить от него по лицу, если бы ты отставила игру в недотрогу, которая не позволяет нашей «дружбе» вместо траханья мозгов заняться нормальным трахом, но без причины ссориться с ним я точно не намерен, – заканчивает он, меряя меня сердитым взглядом, пока мое сознание прошибает внезапным озарением.

…Если потребуется, я уберу с твоего пути каждого, кого посчитаю нужным…

Вот оно! Вот же оно!

Какая же я дура, раз не додумалась до этого раньше! Вот же мое решение по избавлению от Марка, которое всегда было перед самым носом, а точнее, следовало по моим пятам, куда бы я ни направлялась.

«Ты же прекрасно знаешь, как можешь быстро избавиться от этого недоумка».

О да, Адам, я знаю… Мне нужно всего лишь попросить. И твоя взяла — я сделаю это прямо сейчас. Просто немного не так, как ты того ожидаешь, но все же обещаю, что постараюсь тебя впечатлить.

– А знаешь, Марк, тут я с тобой абсолютно согласна. Наверное, и правда хватит с меня корчить из себя высоконравственную моралистку и стоит добиться мира с тобой другим путем, – всеми возможными силами подавив злость, непринужденно заявляю я. – Меня реально достало прислуживать тебе, а постоянные сцены твоих заигрываний поголовно с каждой особью с сиськами у меня уже вот тут сидят, – прислоняю ладонь к горлу. – Одно дело лишь догадываться о твоих изменах, и совсем другое сталкиваться с ними изо дня в день, поэтому ответь мне: твое изначальное предложение за молчание еще актуально? – отбрасываю волосы на одно плечо, впиваясь в парня испытывающим, томным взглядом.

– Не понял, – его абсолютно растерянное лицо лишь дополняет сказанное.

– Ну-у-у... если я отработаю на тебе все навыки, которые получила в «Атриуме», ты сохранишь мой секрет от Остина и отвяжешься от меня с поручениями и издевками?

После этих слов его прежде побагровевшее от злости лицо бледнеет на несколько оттенков.

– Чего? – вслед за лицом так же тускнеет и голос, а зрачки заметно расширяются от удивления.

Ох, могла бы запечатлеть эту оторопелую слащавую рожу, непременно сделала бы это. Не каждый день увидишь такое.

– Ты меня слышал, – прикусываю губу, игриво приподнимая одну бровь.

– Что за дебильные шутки, Никс?

– Да какие тут шутки, Марк? Ты меня так достал, что я уже готова на все, лишь бы не видеть тебя больше, – вкрадчивым голосом заверяю я, вкладывая в него максимум убедительности.

На пару секунд прикрываю веки, чтобы натянуть на себя рабочий образ «Аннабель» и, довольно быстро справившись с этим, прижимаюсь к крупному телу Марка, который мгновенно напрягается.

– Я сделаю с тобой все, о чем ты мечтаешь в своих самых смелых фантазиях. И ты знаешь, что я не вру. Ты сам неоднократно бывал в «Атриуме» и лично имел радость ощутить на себе все услуги девочек. Так вот все то же и даже больше я готова сделать для тебя, чтобы больше никогда не видеть.

Смелым движением руки провожу по его торсу снизу-вверх, с наслаждением наблюдая, как тотальный ступор в его серых глазах смывает нарастающим возбуждением.

А этот говнюк и вправду заводится с полуоборота, что мне только на руку.

– Я не имею ни малейшего представления, что ты задумала, но если это какой-то прикол, то отбрасывай его сейчас же. Со мной на эту тему шутки плохи, – он тихо выдыхает, когда я опускаю ладони на его плечи и совершаю пару массирующих движений пальцами по бугрящимся дельтам, параллельно потираясь телом об него сильнее.

– Я же сказала: никаких шуток, Марк, и если не веришь, я прямо сейчас тебе это докажу.

Не дав ему возможности даже глазом моргнуть, резко обхватываю его за шею и притягиваю к губам, со всем имеющимся во мне жаром начиная убеждать его в своих намерениях.

Целую Марка так, словно хочу в нем раствориться, прижимаюсь грудью к его телу, обнимаю, сгребая в кулаки ткань его майки. А он довольно быстро прекращает себя сдерживать: приподнимает меня выше, чтобы поудобнее ухватиться за ягодицы, и начинает напористо сминать их в своих лапищах.

Противно ли мне вытворять подобное с Марком? Блевать хочется. Стыдно ли мне вытворять такое с Марком на глазах у множества людей? До покрасневших кончиков пальцев. Но «Аннабель» на все это плевать. В ней нет ни стыда, ни моральных устоев, ни чувства собственного достоинства. В ней нет ничего, что остановило бы меня принимать язык Марка в свой рот, при этом сладко постанывая ему в губы.

И, уверяю, Она сыграет эту партию до конца на все сто, лишь бы побудить Харта подтвердить угрозы делом.

– А ты, Никс, во всем дикая, как я посмотрю, – сквозь поцелуй Марк испускает хрипловатый шепот, когда мои резвящиеся под его майкой руки царапают кожу широкой спины. – Нет чтобы сразу с этого начинать. Избежали бы кучи ненужной нервотрепки, – добавляет он, все ближе подбираясь пальцами к моей промежности.

Но так как Эндрюзу совсем не стоит знать, что для меня наша дикая страсть сравнима с объятиями с придорожным столбом, я шустро перехватываю мужскую руку до того, как она успевает добраться до абсолютно сухой ткани трусиков.

– Марк, контролируй себя, мы же на людях, – напоминаю я, прекрасно зная, что, если Эндрюза не притормозить, с его неадекватностью он вполне способен отыметь меня прямо в центре города.

– Да плевать я хотел на людей!

Вот... о чем я и говорю — у этого кобеля совсем мозги отрубаются, когда кровь приливает к члену.

– Здесь вообще-то могут ходить твои преподаватели, – еще раз пытаюсь вразумить Марка, когда одна его ладонь телепортируется с моей ягодицы на грудь и сжимает ее сквозь тонкую материю платья.

– М-м-м... Да какие на хрен преподаватели, если я наконец добрался до твоих обалденных сисек?

Продолжая впиваться в мои губы, словно изголодавшийся вампир, он начинает интенсивно массировать мне грудь своими щупальцами.

– Но тогда нам нужно подумать об Остине... Он же тоже здесь учится, нельзя, чтобы он увидел нас, – спустя несколько секунд нашего эффектного представления произношу последний имеющийся в запасе аргумент, почему Марку необходимо охладить свое «приподнятое настроение».

И слава богу, он срабатывает. Я прямо-таки облегченно выдыхаю, когда Эндрюз наконец прекращает свой натиск на мои губы и грудь и делает шаг назад, пытаясь успокоиться. Беда лишь в том, что расслабление окутывает меня совсем недолго. Сердце тут же делает кульбит, стоит только услышать его твердый возглас:

– Давай, прыгай в машину, мы едем ко мне!

Я перевожу на Марка изумленный взгляд и сглатываю тошнотворный ком в горле, замечая очертания его готового к новым покорениям члена, проступающие даже сквозь плотную ткань штанов.

– Чего? Сейчас? Тебе разве не надо идти на лекцию?

В моих планах не было забегать с ним дальше второй базы, но потемневший, алчный взгляд Марка без слов дает понять, что он останавливаться на этом не собирается.

– К черту лекции! Так и так собирался свалить с той девчонкой. Но ты еще лучше, Никс. Хочу тебя сейчас же, – плотоядно ухмыляется он и, шлепнув меня по заднице, подталкивает к пассажирской двери.

Вот же черт! Ясное дело, я не собираюсь никак ублажать мудака, однако сесть в машину все же приходится, чтобы еще больше подогреть мотивацию Адама от него избавиться. Я лишь искренне надеюсь, что он это сделает. И желательно, как можно быстрее. А пока мне нужно срочно придумать любую более-менее вразумительную отмазку, лишь бы не оставаться с Марком наедине.

Он точно конченый придурок, если с такой легкостью поверил в столь резкую смену моего настроения. Не будет этого! Ничего не будет! Я сдохну скорее, чем стану его развлекать. И, Марк, будто слыша мои мысли, решает лично устроить нашу погибель — меня придавливает спиной к сиденью, а громкий визг раздирает горло, когда он резко срывается с места и начинает лихачить по улицам Рокфорда с такой сумасшедшей скоростью, словно за нами увязалась погоня.

– Эндрюз, ты на тот свет торопишься? – остервенело держась за дверную ручку, пищу я после очередного резвого маневра.

– Не паникуй, малышка. Ты же не впервые со мной едешь. Должна была уже привыкнуть, – с довольной улыбкой мартовского кота отвечает он и для обгона выезжает на встречную полосу, собирая череду возмущенных гудков клаксона.

– Так ты еще никогда не гонял со мной! – отмечаю я и вновь взвизгиваю, когда псих в последний момент уходит от столкновения с автобусом.

– Так ты же мне такую сказку предлагаешь. Нужно поспешить, а то вдруг тебя опять перекроет, и ты решишь передумать.

Невзирая на недопустимое превышение скорости, Марк расслабленно откидывается в кресле и заползает правой рукой под подол моего платья, где начинает ласкать внутреннюю поверхность бедер.

Я стискиваю зубы, мечтая с ноги врезать ему по лицу, а после отмыть с себя его отпечатки, но вместо этого отцепляю мужскую руку от себя и плотно сжимаю колени.

– Не передумаю, Марк, поэтому лучше обхвати руль нормально и, мать твою, на дорогу смотри! – громко ругаюсь я, с ужасом замечая, как светофор переключается на красный и пешеходы начинают ступать на проезжую часть, а автомобиль по-прежнему летит вперед и даже не планирует останавливаться. – Марк! Тормози!

Даже сквозь свой истошный крик я слышу самый страшный для меня звук на свете, от которого мой мозг мгновенно вытягивает из глубин сознания ужасающий эпизод смерти папы. Я пугаюсь настолько, что намертво закрываю лицо ладонями и сильнее сжимаюсь в кресле. Сердце начинает набатом ухать в груди, заполняя тело парализующим страхом. Поджимаю ноги, опускаю голову вниз и неизвестно сколько сижу так сгруппировавшись, даже не улавливая момента, что мы уже остановились.

Не осмеливаюсь открыть глаза и убедиться, что мы не сбили никого из пешеходов, до тех пор, пока пространство салона не заполняется хрипловатым и до дрожи раздражающим смехом Марка. Только тогда я разлепляю веки и понимаю, что мы, как полагается, стоим прямо перед стоп-линией, пропуская гущу торопящихся по своим делам людей.

– Не думал я, что ты такая трусишка, Никс. Но кричишь ты, конечно, знатно. Если и на мне сейчас будешь так же кричать, то цены тебе не будет. Люблю я голосистых. Ох, люблю! – мурлычет недоумок, заливаясь хохотом. Он взрывает во мне адскую смесь гнева, в одночасье обрубая всякую связь между языком и мозгом.

– Идиот! Какой же ты идиот, Эндрюз! – ору я, не жалея голосовых связок. – Я думала, мы убьем сейчас кого-нибудь или сами убьемся! Как же ты меня задрал своими закидонами! Псих! На всю голову повернутый! Из-за таких, как ты, и погибают невинные люди! Придурок! И развитие у тебя на уровне озабоченного подростка, раз ты повелся на мои слова. Не получишь ты ни черта, тупоголовый олух! Не буду я кричать ни на тебе, ни под тобой, ни сзади, ни спереди! В жизни я не лягу с тобой в одну постель даже под дулом пистолета, потому что терпеть тебя не могу, кусок идиота! – чуть ли не брызжу слюной от злости, намереваясь выбраться из машины, пока светофор не загорелся зеленым, однако, к моему ужасу, ручка отказывается поддаваться, и двери открыть не получается.

– Кто здесь кусок идиотки, так это ты, Никс! – Марк грубо сжимает мои волосы у корней и притягивает лицо к своему разгневанному.

Я упираюсь руками в его грудь, желая отодвинуться, но мои запястья также без труда окольцовываются пальцами Эндрюза.

– Сколько ты уже можешь тягаться не в своей весовой категории? А? Сколько? Так и знал, что ты что-то задумала, не понимаю, на кой черт ты весь этот цирк устроила, да и, если честно, понимать не хочу! У тебя самой в мозгах такая каша, которую хуй расхлебаешь даже ты сама! Но тем не менее я тебя предупреждал, что со мной на эту тему шутки плохи. Теперь я тебе покажу, чем все кончается для маленьких стерв, которые сначала возбуждают мужиков, а потом планируют сбежать, не удовлетворив их. Ненавижу таких девок, поэтому проучу тебя, сука тупая, чтобы думала в следующий раз, когда захочешь повторять подобное с кем-нибудь другим, — шипит Марк мне в рот и следом набрасывается на него с болезненным поцелуем, продолжая крепко удерживать меня за затылок, чтобы не смела отодвигать от него голову.

Но в этом нет никакой необходимости. Держать меня, я имею в виду, абсолютно не нужно. Я сама никуда не отодвигаюсь от Марка, не сопротивляюсь его властвующему во мне языку, не вырываю руки из его хватки, не кричу и даже не скулю. Не потому, что я вдруг резко закайфовала от его прикосновений, а потому что я будто отрубаюсь от всех ощущений и его грубых терзаний, пока в моей голове, словно бой колоколов, гудят Его слова из недавних воспоминаний:

… Просто назови свою цену, тупая сука! Полмиллиона, миллион, два? Столько хочешь за каждый месяц? Или за неделю? А может, установи мне свою суточную ставку!..

… Не нужны мне твои капризы… Я говорю — ты молча выполняешь и получаешь за это деньги!..

… Кроме сверхъестественного желания, которое ты отражаешь, больше ничего нет. Только это. Несколько месяцев вся твоя жизнь — это только я и никто и ничто больше, а после — мы мирно расходимся и делаем вид, словно никогда и не были знакомы…

Ничего нет, Лина… Только это. Только это. Только это…

Вся поверхность кожи полностью немеет, в то время как внутри свирепеет шторм. Его низкий голос буквально разрывает мне слух и застилает глаза туманной поволокой, заставляя верить, будто Адам находится не в подкорке сознания, а рядом со мной в автомобиле.

Я всеми фибрами души ненавижу его сверхъестественное влияние, что ежедневно мучает меня даже на расстоянии. И единственное, чего поистине желаю, — это наконец избавиться от этого обмана, но мышечная память — та еще сука — мгновенно реагирует на его мнимое присутствие, собирая добрую часть крови во мне в горячую спираль, стремительно закручивающуюся между моих бедер.

Но это все неправда. Нереально. Я просто схожу с ума.

Адама здесь на самом деле нет, а только манящее видение, в котором он, так же, как и в каждом сне, путает мысли, заставляя тело верить в правдивость его прикосновений.

Руки Харта несколько секунд назад жадно ощупывали мою грудь, чуть ли не разрывая платье, а сейчас юрко забираются под тонкое кружево белья и прикасаются к предательски увлажнившейся плоти. Его губы на мгновение отрываются от моих, чтобы произнести своим пленительно-низким баритоном:

– А ты точно вкрай лживая сучка. Все кричишь, ругаешься, дерешься, а на деле течешь, как голодная кошка. Не так уж я тебе не нравлюсь, да, Никс? – спрашивает «Адам» возле моего рта, заглядывая в душу черными агатами.

Но это не они. Не его глаза. Тот же мрак и чернота, но его зрачки не горят привычным пламенем, аура не источает незримые флюиды, проникающие под кожу жалящим огнем, а ноздри не щекочет его манящий запах кожи.

Нет этого. Ничего этого нет. А значит, это не Адам сидит передо мной, в любой момент готовый на меня наброситься.

Еще мгновение — и я полностью выплываю из очередной галлюцинации. За секунду до того, как в мой рот вновь врывается наглый язык, вместо Адама я вижу злостно-иступленное лицо Марка и тут же морщусь в отвращении, осознавая, что это именно его пальцы сейчас вовсю пляшут между моих ног.

Мне становится настолько мерзко, что я мгновенно возвращаю себе силы сопротивляться. Не жалея мудака, вонзаюсь зубами в его губы и мощно бью кулаками до тех пор, пока он не отстраняется.

– Черт! Вот же сука! – ругается он, прикасаясь к поврежденной губе. – Опять принялась за драки? Ты думаешь, это меня остановит? Ты таким поведением лишь усугубляешь свою участь, Никс, – пепельные глаза, пугающие азартной яростью, полностью отражают его жестокие планы на мой счет.

– Открой двери, Марк! Быстро! – кричу я, дергая за ручку в тщетных попытках выбраться наружу.

– Выход нужно заслужить, – хищно улыбается Эндрюз, начиная расстегивать пряжку на ремне, а вслед за ней — ширинку.

Он совсем сдурел? Собирается изнасиловать меня прямо в машине, стоя на светофоре посреди улицы? Хотя чему я еще удивляюсь, глупая? Он же ненормальный, полоумный, похотливый кобель. От него и не такого можно ожидать.

– Марк! Прекрати! Ты этого не сделаешь! Я все расскажу Остину! – мой крик превращается в хрип, когда он приподнимается и приспускает с бедер штаны сразу вместе с боксерами.

Матерь божия! От созерцания картины его выпрыгнувшего из-под ткани члена мой желудок вмиг сжимается.

– Остину? Ну давай! Вперед! Я ему тоже до хрена всего расскажу, и тогда посмотрим, кому из нас он поверит! – выплевывает он.

И я без колебаний верю в его угрозы, прямо-таки чувствуя, как меняюсь в лице.

– Вот и славно, вижу, ты и сама поняла, что шансов на то, что он поверит тебе, никаких нет. Так что завязывай сопротивляться. Сама же начала это и, как оказывается, очень даже не против потрахаться, – ехидно ухмыляется сволочь, показывая мне влажные пальцы, которые только что побывали во мне.

– Ты все неправильно понял, – выпаливаю я.

А что мне еще остается сказать? Что мое неконтролируемое возбуждение вызвал мираж наглеца, которого я так же, как и Эндрюза, хотеть не должна? Он мне точно не поверит. Как, впрочем, не верит и сейчас.

– Слушай, прекращай уже ломать комедию и отпираться — я же лично проверил, какая ты мокрая. Что тут еще понимать? Завязывай врать и давай иди сюда, – мудак начинает тянуть руки, чтобы перетащить к себе на колени.

Я намертво прижимаюсь спиной к двери и в стремлении защититься порываюсь лягнуть его с ноги, однако сделать это у меня так и не получается. В следующий миг нас обоих сильно ведет в сторону от внезапного удара в зад машины.

Марк корпусом бьется об руль, заставляя автомобиль продолжительно засигналить, а я влетаю плечом в приборную панель и расцарапываю до крови локоть.

Дыхание перехватывает от страха и непонимания, поврежденная рука начинает болезненно саднить, но все это ерунда на фоне того, что мог сотворить со мной Эндрюз.