# Подарок Мэрилин Монро

Ольга Ивановна Тарасевич

Мэрилин утверждала, будто джентльмены предпочитают блондинок, а лучшие друзья девушек – бриллианты. Она играла беззаботных красоток, рано или поздно находивших мужчину своей мечты. И оказалась великолепной актрисой, потому что долгие годы никто и предположить не мог: в настоящей жизни Мэрилин Монро есть только боль и предательство. Незадолго до своей кончины Мэрилин расскажет все: и о братьях Кеннеди, и о том, кто хотел с ней расправиться. Этот рассказ тайно запишет на пленку очарованный красавицей поклонник…

Писательница Лика Вронская отправляется в Лос-Анджелес, полагая, будто ее ждет рай: беззаботный отдых в доме подруги, свадебная вечеринка. Однако на самом деле гостья и сами хозяева оказываются в аду. Ведь в доме, который купили молодожены, спрятаны роковые пленки шокирующих признаний Мэрилин Монро…

Все события и персонажи вымышлены автором. Все совпадения случайны и непреднамеренны.


Екатерине и Феррелу Грей, моим друзьям, которые очень помогли мне в работе над этой книгой

## Пролог

За три месяца до описываемых событий

– Эд, ты опять? Но почему? Почему я опять вижу эту пустую бутылку из-под виски?! – воскликнула Молли, картинно заламывая руки.

Она вообще все делала очень артистично – возмущалась, радовалась, лукаво поглядывала из-под светлой челки.

«Работа стриптизерши в казино Лас-Вегаса, что ни говори, накладывает отпечаток и на внешность, и на поведение», – подумал Эдвард Томпсон. С трудом разлепив глаза, он потягивался на постели и наблюдал за своей подружкой, ловко избавлявшей гостиную от следов вчерашней попойки.

Нет, определенно, Молли – неплохая девчонка.

У нее пухлые губы и стройные ножки, а еще натуральная, не силиконовая грудь третьего размера.

Эту девочку он заприметил сразу по приезде в Лас-Вегас. Симпатичная, сговорчивая, глупенькая, доступная – стриптизерша явно обещала быструю, легкую радость.

Однако уже через пару недель все изменилось. Молли то устраивала сцены ревности, то пыталась ограничить выпивку.

Все симптомы влюбленной женщины налицо.

Что ж, малышку можно понять. Девочки всегда говорят: Эдвард Томпсон – о-го-го какой парень, отлично выглядит и в постели хорош. С таким не заскучаешь. Вот и Молли попалась. А раз так, надо поскорее отчаливать от этой куколки. Сегодня она ворчит: «Эд, почему ты опять выпил бутылку виски?» А завтра скажет: «Давай станем жить вместе, купим дом». Молли думает – перед ней просто молодой симпатичный свободный мужчина. Она даже не предполагает: все не так просто, все далеко не так просто, как кажется…

– Эд, знаешь, я вот подумала… Может, ты согласишься познакомиться с моей мамой? Отец с нами не живет, он бросил нас, когда я была совсем крошкой. А с мамой мы очень близки. – Молли присела на краешек постели, задрала футболку Эдварда и принялась покрывать плоский подкачанный живот дразнящими поцелуями. – Эдди, ну пожалуйста… Ты так много значишь для меня. Ты ведь любишь свою крошку Молли?

– Не знаю, люблю ли я тебя. Но, по крайней мере, когда все парни таращатся на твою задницу, мне чертовски приятно. Потому что они только облизываются на красивую попку и роскошную грудь. А я могу иметь тебя так часто, как только захочу, – простонал Эд, запуская руки в белокурые волосы девушки.

«Мне приятно, – продолжил он мысленно, – но не настолько, чтобы ради этой задницы и сисек бросить все и стать, как все, жить, как все… Ты – милая девочка, правда. Но я сдохну в нашем общем доме от тоски на вторую неделю после его покупки. Мне всегда казалось – я особенный, и у меня должна быть особенная работа и очень интересная жизнь. Не могу сказать, что убирать лидеров оппозиционной афганской партии было очень уж интересно. Да и после того, как мне подкинули работенку в Ираке, я, честно говоря, пару раз чуть не наложил в штаны, так припекало. Но в общем и целом такая жизнь мне по нраву. Никогда не знаешь, что произойдет завтра. Конечно, вряд ли я умру от старости, скорее всего, какой-нибудь говнюк из тех, кого я обычно выкашиваю, просто окажется шустрее меня и прострелит мне череп. Но, по крайней мере, я умру не от скуки. Чего-чего, а вот этого добра в нашем спецотделе просто не имеется…»

– Крошка, ты была великолепна, – простонал Эдди после того, как Молли продемонстрировала, насколько мастерски она умеет владеть своими пухлыми губками.

– Так я могу сказать маме, что на этот уик-энд мы приедем к ней пообедать? – как бы между прочим поинтересовалась девушка, однако напряженная морщинка на ее гладком лобике выдавала тревогу. – Эдди, это тебя ни к чему не обязывает, просто визит вежливости…

– Конечно, моя куколка. Ты можешь пообещать маме, что мы приедем на обед. Я с удовольствием с ней познакомлюсь. Надеюсь, она хорошо готовит картофель фри? Ты же знаешь, твой дикарь его обожает!

Эдвард успокаивал Молли, прикидывал, а не затащить ли девушку еще разик в постель, – и при этом одновременно решал, как бы половчее сбежать от этой куколки-стриптизерши.

По всему выходило, что рвать когти надо сегодня.

Потому что через пару часов девчонка отчалит в казино вертеть возле шеста своей аппетитной попкой.

А завтра у нее выходной, а послезавтра уже суббота, и, конечно, ни к какой маме ехать не хочется, бессмысленно.

Но если сказать обо всем прямо – поднимется такой визг, что можно не сдержаться, врезать по симпатичной мордашке.

Нервы ведь ни к черту. Особенно после того, как афганские моджахеды захватили в плен и чуть не отстрелили кое-что, важное для любого парня…

Но все-таки бить любовниц – это не дело. Был печальный случай, сдержаться не получилось. А потом настроение – хуже не бывает, как у последнего лузера. Все-таки, как ни крути, агент американской спецслужбы должен уметь себя контролировать. Иначе какой он агент – так, обыкновенный сукин сын…

Поэтому надо просто не допускать объяснений, прощаний и всего такого. Следует дождаться, пока Молли уедет, побросать в сумку свои майки и джинсы, спуститься на паркинг, к просторному мощному джипу…

«Сначала сдам взятую напрокат машину. Потом возьму билет… А хотя бы и в Нью-Йорк, – думал Эдвард, наблюдая за тем, как Молли у туалетного столика с большим зеркалом накладывает макияж. После того как ей в гримерке казино подсыпали в пудру толченого стекла, девушка предпочитала краситься дома. – Сколько можно играть здесь в рулетку, надоело. Нет, в общем и целом, Вегас неплох. Тут всегда солнечно, жизнь кипит двадцать четыре часа в сутки. Но от развлечений тоже устаешь. Да еще и проблемы с Молли. Нет, решено – валю в Нью-Йорк. Поброжу по Манхэттену, сниму пару отличных шлюх…»

Однако этим планам не было суждено реализоваться.

Когда в квартирке Молли о присутствии Эдварда напоминала лишь коротенькая записка, а сам Томпсон, усевшись за руль, собирался завести двигатель, за его спиной вдруг раздалось:

– Допрыгался, чертов мудак....

Прижатый к затылку пистолет красноречиво свидетельствовал о том же самом: конец тебе, парень.

Рефлексы тренированного тела срабатывают раньше мозга.

Секунда – и оружие уже выбито, а Эдвард, перемахнув на заднее сиденье, впечатывает по челюсти… своему непосредственному начальнику…

– Извините, босс. Вы, как обычно, – Эдди нагнулся, поднял пистолет и вздохнул: из разбитой губы шефа сочится кровь, – неожиданны, непредсказуемы. Не понимаю, вы что, не доверяете мне? Неужели нельзя просто позвонить и договориться о встрече?

– Можно. – Шеф подвигал челюстью, удовлетворенно кивнул: не сломана. – Но тогда я не буду знать, по-прежнему ли мой агент в хорошей форме.

– Когда-нибудь такая проверка плохо закончится. Я вас грохну!

– Малыш, все мы когда-нибудь плохо кончим. В финале любой жизни – полная задница.

Эдвард привычно гоготнул, делая вид, что в полном восторге от незамысловатого юмора босса.

Конечно, шуточки у него дурацкие и не смешные.

Да и само обращение «Малыш» к парню ростом больше шести футов[1], в то время, как у самого шефа едва наберется пять с половиной[2], тоже выглядит, мягко говоря, нелепо. Однако босс – это босс, конфликтовать с ним бессмысленно по ряду причин. В спецотделе на такие шалости смотрят строго. Агент, не умеющий выстроить ровные отношения с руководством, никогда не перейдет к кураторству сети. А ведь, что ни говори, не всю же жизнь подставлять свою задницу там, где припекает; зрелый возраст не за горами, и захочется более спокойного занятия. К тому же все-таки босс – мужик не вредный. Кажется, он пересмотрел боевиков, чувствует себя Брюсом Уиллисом и Сильвестром Сталонне одновременно, имеет тягу к красивым жестам вроде внезапных появлений. Люди невысокого роста особенно стараются выделиться, обратить на себя внимание. Но в данном конкретном случае это в какой-то степени действительно бодрит…

– Что за работенку вы для меня приготовили? – поинтересовался Эдвард, чувствуя, как все его тело наполняется энергией радостного предвкушения. – Я болтаюсь без дела уже полгода. Надоело, хочу порезвиться!

– Порезвиться? Это можно, если осторожно. Только для начала тебе придется засунуть свои кулаки себе в зад и думать головой. Надеюсь, Малыш, ты умеешь это делать. На карту поставлено слишком много. Я бы даже сказал – это самое крутое твое задание. Ты должен отстоять честь Америки…

Эдвард слушал босса и едва сдерживался, чтобы не расхохотаться ему прямо в лицо.

Честь Америки! Интересы Соединенных Штатов!

За высокопарными словами скрывалась старая малоинтересная история…

– Искать Хуссейна было круче, – не удержался от замечания Эдди. – Все это настолько давнее дело… Мэрилин Монро, Джон Кеннеди – кого это сейчас волнует!

– Поверь, если ты не найдешь то, о чем я говорю, – последствия для Америки будут намного серьезнее, чем угроза Ирака. Наша великая демократия разрушится, как карточный домик. Мы диктуем правила миру. И мы должны быть безупречны, иначе нам никто не поверит. А если мы не можем быть безупречны, то мы должны, по крайней мере, выглядеть так, быть вне всяких подозрений!

– Я понял, шеф. Задание будет выполнено.

Босс удовлетворенно кивнул белобрысой, коротко остриженной головой:

– Я не сомневаюсь в тебе, Эдди. И помни: все очень, очень серьезно. В ходе выполнения этого задания ты можешь прибегать к любым средствам, вплоть до физического уничтожения. Также к твоим услугам, как и обычно, специальная аппаратура, неограниченный кредит. И самые смышленые из наших ребятишек. Задействуй все ресурсы по полной программе!..

## Глава 1

1958 год, Нью-Йорк, Гарри Уильямс

Садовник Гарри Уильямс вытер рукавом синего комбинезона вспотевший лоб и неодобрительно покачал головой.

Ну и погодка!

Это просто черт знает что творится!

Еще нет и девяти часов, а солнце жарит, как сумасшедшее. В высоком синем небе ни облачка. Плотный и густой, словно желе, воздух, кажется, не вдыхается – глотается, обжигая легкие. Хочется почувствовать на мокром соленом лице хотя бы робкое прикосновение прохладного ветерка с Атлантики. Но ветра нет. Есть только раскаленные потоки солнечных лучей, обрушивающиеся на все живое стремительной неукротимой Ниагарой.

Да уж, такая жара явно не на пользу саду доктора Барбары Мэй. Зеленый аккуратно подстриженный газон начинает слегка желтеть. Кусты бордовых и белых роз, высаженные вдоль вымощенной булыжником дорожки, могут пожухнуть. А дивные голубые гортензии и розовые магнолии, посаженные по распоряжению миссис Мэй вплотную к окнам кабинета (поэтому изнутри дома кажется, как будто бы с первыми лучами солнца ярко вспыхивает разноцветными гроздьями цветочный фейерверк), уже теперь печально наклонили головки. И это несмотря на долгий вечерний полив!

– Сейчас, сейчас, бедняжечки, – пробормотал Гарри, торопливо разматывая черный толстый шланг. – Не дело это, конечно, по жаре вас поливать. Но разве есть выбор! До заката вы не протянете.

Прижав к ледяной струе палец, Гарри направил поток воды к корням растений и глубоко вздохнул.

С этим чертовым летом все не заладилось с самого начала! Сначала из лечебницы сбежал пациент и поломал кусты жасмина. Потом погода раскалилась, как пышущая жаром печь. Говорят, Нью– Йорк задыхается от жары, под колесами автомобилей плавится асфальт, и даже стекла лопаются, как мыльные пузыри. Впрочем, здесь, в пригороде, не легче. Сад доктора Мэй требует все больше усилий. Приходится заниматься растениями с утра до вечера. А разве есть результат?! Все вянет прямо на глазах!

«Мне даже стыдно встречаться с ребятами в баре, – размышлял Гарри, окатывая листву мелкой россыпью брызг. Капельки воды, поймав солнечные лучи, наполнялись бриллиантовым многоцветием, а над кустами уже появился яркий мостик радуги. – Зайдешь пропустить стаканчик, послушаешь, как поживают друзья. У Джонни на бензоколонке все о’кей; и плотник Джек доволен жизнью; про Зака, водителя, и говорить не приходится – когда дела не в порядке, новый грузовик не покупают. Потом ребята спрашивают: «А ты как поживаешь, старина Гарри?» И что мне отвечать? Гортензии опять посохли?»

Если бы у Гарри кто-нибудь поинтересовался, откуда у него появилась такая твердая уверенность в том, что свою работу надо делать хорошо в любой ситуации, невзирая на любые обстоятельства, – он вряд ли бы смог ответить на этот вопрос.

Может, перед его глазами возникло бы бледное изможденное лицо отца? Бруклинский рабочий, он всего себя отдавал заводу. «Запомните, дети: самое главное – это работа, – любил повторять отец за ужином, после короткой молитвы. – Когда у тебя есть работа – у тебя есть деньги. А если у тебя есть деньги – то у тебя есть все». Впрочем, отца, несмотря на его трудолюбие, вышвырнули с завода безо всяких церемоний, как увольняли в тридцатые годы сотни тысяч американцев. Безработица оказалась ему не по плечу. Он все больше мрачнел, видя, как жена латает и перелатывает детскую одежонку, как из дома не выходят оценщики, описывающие мебель. Единственное его занятие в те нелегкие дни: лечь на постель, уткнуться невидящим взглядом в стену – и так пролежать весь день. «Папа уехал искать работу», – пряча глаза, врала мать после того, как все было кончено. Как будто бы соседи не рассказали всем братьям Уильямс, что отец удавился, едва только от дома отъехал школьный автобус. Мама была в это время в ванной, услышала, как из спальни донесся стук, бросилась на помощь – но было уже поздно…

Потом приезжал толстый коронер с дымящейся в уголке рта сигаретой, а мать все умоляла его покончить с вопросами до того, как дети вернутся из школы…

Мама, худенькая, бледная, всегда в аккуратной, хотя и старенькой одежде, работала с утра до ночи. Очень хотелось помочь ей, заработать хотя бы пару центов. И такие возможности имелись – продавать газеты после школы; прибираться в закусочной, когда за полночь оттуда, пошатываясь, выходят последние посетители. Если бы не те «детские» деньги, которые приносили в дом все братья Уильямс, – порой приходилось бы совсем туго. Времена тогда стояли лютые, безжалостные. «Сухой закон» давно отменили, однако на улицах все еще вовсю орудовали гангстеры. И мамочку, только получившую расчет за неделю, часто грабили бандиты. Несмотря на ее мольбы, они, угрожая револьверами, забирали у нее все, вплоть до последнего цента. А потом, надвинув на глаза шляпы и запахнув длинные пальто, растворялись в ночи нью-йоркских улиц…

Полиция? Смешно! Да полицейские в те смутные годы сами боялись гангстеров, как трусливые крысы. В газетах тогда не печатали заметок о том, что поймана жестокая банда. А вот сообщения, что гангстеры напали на полицейский участок и завладели оружием, появлялись регулярно.

С тех пор прошло немало лет. Многое изменилось. Жизнь стала лучше, проще, сытнее. И безопаснее.

Но не забыть той голодной бессонницы. И как пугал жар, сжигающий тело, – а денег на микстуру нет, и помирать не хочется. Или еще одно воспоминание: стоит солнечный сентябрь, в Центральном парке на деревьях еще ни единого желтого листика. О нет, никаких мечтаний о том, как в декабре здесь зальют каток. Сердце уже грызет тревога: какие там забавы, когда не имеется ни пальто, ни теплых ботинок, а зима в Нью-Йорке холодная…

Да, все-таки, как ни крути, – работа является самым главным в жизни каждого человека. Ее надо всегда делать хорошо.

В этом Гарри Уильямс не сомневался. Рослый, с сильными руками, рыжеватыми волосами и круглыми голубыми глазами, он всей своей бесхитростной душой был предан розам и магнолиям.

Ведь если хозяйка будет довольна и дела пойдут хорошо – можно со временем снять просторный домик. Жениться на горничной мисс Мэй – черноволосой Дженнифер. Она не красавица, но у нее приятная улыбка, а еще она аккуратная, и, безусловно, будет хорошей женой и матерью. Хотя с детишками лучше не торопиться, надо поднакопить деньжонок. А ну опять какая напасть, безработица. Пусть будет запас.

Поэтому…

А черта с два вы засохнете, магнолии и гортензии! Слишком многое от вас зависит!

Поливая кусты, садовник машинально повернулся спиной к лечебнице, прекрасно просматривающейся из сада мисс Мэй.

Очень нужно пялиться на тех призраков в серых пижамах, прогуливающихся по дорожке! Видали, как говорится, зрелища и поприятнее!

Строго говоря, пациенты миссис Мэй (а док была психиатром), приходившие в дом, Гарри тоже не нравились. Бледные, нервные, они то что-то громко выкрикивали, то молчали, и тогда с лужайки можно было расслышать, как настойчиво пытается миссис Мэй завязать беседу.

Однако если терапия не помогала – все эти странные нервные субъекты перемещались прямехонько в лечебницу, находящую в двух шагах от дома миссис Мэй. Док и занималась частной практикой, и присматривала за больными в лечебнице. Иногда получалось так, что один и тот же пациент мог ходить на частные сеансы, потом лежал в больнице, после чего помощь врачей какое-то время не требовалась. Однако рано или поздно этот уже знакомый человек все равно вынужден был звонить у литых ворот миссис Мэй. Док грустно замечала после таких визитов: «Увы, намного чаще я могу только облегчить страдания, а не исцелить…»

– А это не опасно? Больные не могут прийти сюда и выкинуть что-нибудь такое? – растревожился Гарри, впервые оказавшись в запущенном саду перед белоснежным особняком с массивными колоннами.

Соседство дома, где предстоит работать, с больницей для умалишенных ему совершенно не понравилось. Да и то, что хозяйка – психиатр, надо было как следует обмозговать.

Док, впрочем, похоже, даже не сомневалась, что Гарри устроят условия работы. Услышав его вопрос, Барбара Мэй беззаботно рассмеялась:

– О, после таблеток все пациенты становятся такими смирными! И потом, на прогулку выпускают лишь тех, кто не опасен. Я специально купила этот особняк. Прежнему владельцу соседство с лечебницей не нравилось, а я, наоборот, в полном восторге! Ведь мне даже не придется пользоваться автомобилем.

Док оказалась права: по большому счету ни психи из больницы, ни полусумасшедшие пациенты, являвшиеся на прием, особых проблем саду не доставляли. Больные были слишком поглощены собственными делами, чтобы вообще замечать хоть что-нибудь вокруг. Только один раз пациент, не справившись с управлением автомобилем, разворотил красивую клумбу у парадного входа. Да недавний побег придурка из лечебницы дорого обошелся жасминовым кустам, в которых пытался укрыться беглец. Когда его выследили санитары, мужчина в серой пижаме все цеплялся за тонкие ветки и истошно орал.

Однако на такие мелочи можно не обращать внимания.

Если бы не жара, все было бы о’кей…

Скорей бы закончилась эта невыносимая раскаленная духота!

Добросовестно полив кусты, Гарри собирался смотать шланг и отнести его в небольшой домик, где хранился садовый инвентарь.

Но – небывалое дело – прямо к особняку вдруг подъехал огромный черный «Кадиллак», сверкающий лакированными боками.

На долю секунды Гарри пришлось зажмуриться – яркое солнце, отразившись в серебряных ручках автомобиля, швырнуло в лицо пригоршню солнечных зайчиков.

«Что-то рановато для пациентов, обычно док принимает после ланча», – пронеслось в голове у садовника.

Он открыл глаза.

Снова зажмурился.

И опять открыл.

Нет, это не сон.

Не показалось.

Действительно – она…

Сладкая крошка, вожделенная девочка.

Впиться в ее накрашенный красной помадой пухлый ротик был бы не прочь любой мужчина в кинотеатре. Впрочем, да что там кинотеатр – вся мужская половина Америки глотала слюнки при виде такой горячей штучки.

Трогательная, близорукая Пола Девбойс из «Как выйти замуж за миллионера», дружелюбная Лорелей Ли из «Джентльмены предпочитают блондинок»…

Мэрилин Монро! Это была она, она!

Вблизи ее лицо и фигурка показались совсем юными, нежными. Она напоминала не соблазнительницу – ребенка, девочку-школьницу: невысокий рост, небрежно заколотые на затылке светлые локоны.

Мэрилин рассеянно обвела окружающее пространство восхитительными темно-синими глазами и, махнув шоферу, направилась к двери.

Потом красивое лицо актрисы вдруг исказила судорога. А еще она обняла себя за плечи, словно пытаясь унять дрожь, сотрясавшую все тело.

В ту же секунду на крыльце показалась миссис Мэй, с безмятежной улыбкой, которой она встречала всех своих пациентов. Чмокнув Мэрилин в щеку, она посторонилась, давая актрисе возможность пройти внутрь.

– Черт побери, неужели у этой крошки тоже проблемы с мозгами?! – пробормотал Гарри, не в силах отвести взгляд от закрывшейся двери. – Или она дружит с хозяйкой и заехала выпить чашку кофе? Не может же такая красотка быть сумасшедшей!

Внезапно садовник осознал, что все эти слова говорила только часть Гарри – честного, любящего свою работу, мечтающего о собственном доме.

Но есть и другая часть мистера Уильямса.

Тот Гарри не особо влюблен в горничную миссис Мэй Дженнифер. Он не очень-то радуется, когда после пары стаканчиков, пропущенных в баре, девушка соглашается отправиться в уединенное местечко, а там позволяет снять с себя трусики.

И это объясняется просто.

Мэрилин…

Она ведь всегда безумно нравилась! Она будоражила кровь, заставляла сердце биться быстрее. Любовь—не любовь, но покувыркаться в постели с такой красоткой хотелось больше всего на свете.

Только вот Мэрилин была далеко, она казалась недоступной. А Дженнифер находилась рядом. Впрочем, теперь…

В следующую секунду Гарри уже быстрым шагом направился к кустам гортензии и магнолии, росшим у кабинета доктора Мэй. Конечно же, окно в такой жаркий день было распахнуто настежь.

– Барбара, послушайте, я не могу работать! Я не хочу никого видеть. Я потеряла ребенка, а это никого не волнует, – срывающимся голосом говорила Мэрилин.

Невероятно – она даже хлюпала носиком! Как самая обычная девчонка!

Доктор Мэй сочувственно вздохнула:

– Конечно, дорогая, я понимаю: все это очень, очень тяжело.

– Да! Вы должны были приехать ко мне только через два дня, но я не могу ждать так долго, потому…

Миссис Мэй перебила актрису:

– Вы правильно сделали, что пришли. Присаживайтесь в это кресло. Так удобно? Хорошо. Конечно же, мы обязательно обсудим все, что связано с потерей ребенка. Но это будет позже. А теперь я хочу поговорить с одной маленькой девочкой. Ты здесь, Норма Джин?

– Барбара, это обязательно? Я ведь уже часто рассказывала вам о своем детстве. Сколько можно, одно и то же, одно и то же! Теперь я хочу поговорить о ребенке! Представляете, Артур[3] говорит, что я сама во всем виновата – не прекращала пить таблетки. Но я не могу без них ни спать, ни работать. А он так жесток ко мне. Артур во всем винит меня!

– Мы это обсудим позже. Я ведь уже объясняла: важно начинать любой сеанс психоанализа с воспоминаний о детстве. Там не только корень всех наших проблем, но и силы, при помощи которых можно преодолеть все трудности. Итак, ты здесь, Норма Джин?[4]

– Да. Да… Норма Джин здесь…

… Потом Грейс[5] рассказывала: в дом Иды Болендер, занимавшейся воспитанием приемных детей за государственное пособие от штата, мать передала свою дочь, когда той было всего две недели. Иду присмотрела бабушка; такая же сумасшедшая, как и Глэдис[6], она, как ни странно, понимала: ребенка должен воспитывать тот, у кого нет проблем с рассудком.

И все-таки Ида, в мешковатом длинном темном платье и вечном чепце, скрывающем криво постриженные волосы, появляется в памяти позже.

Самое первое воспоминание – искаженное яростью лицо бабушки. Ее болезнь обострилась. Бабушка пробралась в дом Иды, подошла к кроватке и пытается душить внучку подушкой. Как больно! Не хватает воздуха! Пылают пугающей яростью темно-синие глаза на красивом бледном лице…

Потом – как продолжение кошмара – такие же огромные глаза, и красивое лицо, хотя и более молодое, без морщинок.

«Я – твоя мать! Ты будешь жить со мной!» – выкрикивает женщина.

От ее нервного голоса и брызжущей в лицо слюны страшно. А еще она размахивает ножом.

Можно не сомневаться: именно Ида спасала от бабушки и мамы, которые при обострении болезни окончательно переставали что-либо соображать, являлись в дом Болендеров и устраивали скандалы. Однако в памяти первая приемная мать появляется намного позже.

Норме Джин исполняется три годика. Женщина со строгим взглядом протягивает ей пирог с небольшими горящими свечами и фальшиво напевает: «С днем рождения!»

«Спасибо, мама!» – лепечет девочка.

И сразу получает пощечину. Нет, не в прямом смысле слова; руку на детей Ида Болендер никогда не поднимала. Только есть фразы, которые ранят сильнее удара.

«Норма Джин… ты должна знать… я очень люблю тебя, но я не твоя родная мама…»

Отличный подарок на день рождения крохи.

Нет, Ида не была жестокой. Просто всегда старалась называть вещи своими именами. И никогда не позволяла обращаться к себе «мама», никогда!

Задуть все огоньки на пироге от волнения не получается.

И это только начало.

У Нормы Джин не получается слишком многое: не заливаться слезами от осознания того, что родная мать – сумасшедшая, а отец и вовсе неизвестен[7]; не орать, видя, что Ида все-таки относится к родным детям лучше, чем к приемным.

Малышка Норма Джин хочет всего и сразу – новых платьев, конфет, покататься на аттракционах, сходить в кино.

Почему появляются именно такие желания – понять сложно. Может, это привет от родной мамочки, которая в промежутках между лечением ни в чем себе не отказывала? По крайней мере, у Болендеров научиться ничему подобному было невозможно.

«Я никогда не стану пить вино и курить и всю жизнь буду молиться Господу Богу нашему», – повторяют все дети Иды Болендер с самого раннего утра. И это только первая молитва, а всего их – три, перед каждой трапезой. В этой семье принято ходить в церковь, а не в кино. Здесь в почете готовка благотворительных обедов, но не развлечения.

Однако и христианское терпение имеет пределы. Или просто вся набожность Иды на самом деле была лицемерием?

В этом мире никто не говорит правды! И все врут! Действительность ускользает, рассыпается. Хочется найти хоть какую-нибудь точку опоры. Но ее нет, падение в пропасть бесконечно.

Нет-нет, никто и не думает отклоняться от темы.

Это и есть мысли маленькой Нормы Джин.

Ей не повезло, да.

Просто дико не повезло.

Она никогда не видела своего отца.

Она не чувствовала материнской любви и заботы.

И с ранних лет познала предательство…

После того как злобный сосед разрубил щеночка Типпи надвое мотыгой, Норме Джин хочется только одного: плакать, плакать, плакать.

Слезы хотя бы капельку облегчают боль. О, как жесток этот мир, где даже маленький беленький песик с забавной мордочкой не может рассчитывать на любовь!

Норма Джин плачет несколько дней подряд, и нервы Иды не выдерживают.

«В конце концов, у этой несносной девчонки имеется родная мать. Она недавно в очередной раз вышла из психиатрической клиники, вроде бы выглядит присмиревшей. Она хочет забрать Норму Джин. Так пускай забирает! Да, у нее нет возможности заботиться о девочке. Но это уже не мои проблемы! Доходы от Нормы Джин[8] несопоставимы с теми проблемами, которые она доставляет!»

Думала ли так Ида? Жалела ли о том, что отдала ребенка психически неуравновешенной женщине?

Это неизвестно.

А только она собрала чемодан Нормы Джин и объявила:

– Теперь ты будешь жить со своей родной матерью. Иди же отсюда, не медли! Видишь, за тобой уже приехал автомобиль…

Глэдис, помнится, сидела на заднем сиденье желтого такси.

Норма Джин инстинктивно забирается на переднее сиденье, поближе к водителю, подальше от чужой женщины с красивым отрешенным лицом, которую тетя Ида велела называть мамой.

Норме Джин так обидно, а еще страшно. Она ведь помнит – мама может ударить, она хватается за нож…

И эти страхи небезосновательны.

Через пару месяцев у Глэдис опять обострение, ее забирают в клинику.

«Мы будем жить с тобой вдвоем, – говорит мамина подруга Грейс. – Нам будет с тобой неплохо, малышка».

Норма Джин ей верит. У нее просто нет выбора. И, оказывается, всем иногда надо верить во что-то такое.

Вот Норма Джин и верит, и вспоминает эти слова, даже когда за стенкой раздается:

– Отдай девчонку в приют. У меня двое своих детей, еще один рот я не потяну.

Так говорит новый кавалер тети Грейс.

Норма Джин старается кушать совсем немного, как птичка. От голода у нее постоянно кружится голова.

Но через неделю она уже, обмирая от ужаса, стоит у дверей приюта…

Нет, Грейс по-своему старалась устроить судьбу девочки.

Иногда она, уговорив своего мужа, забирала Норму Джин домой. Но тот мог терпеть чужое дитя лишь пару месяцев, а потом все, что бы ни делала Норма Джин (а она делала только одно – старалась не попадаться на глаза), вызывало ярость.

И Грейс пристраивала малышку к друзьям. Кто-то из них научил пить шампанское. Кто-то пытался уложить в постель.

Разные дома, школы. Одинаково чужие люди…

В конце концов, тетя Грейс, осознав накануне очередного переезда, что муж не позволит забрать Норму Джин с собой, все решила просто.

Отдала Норму Джин, которой едва исполнилось шестнадцать, замуж за жившего по соседству Джима Догерти.

Норма Джин не любит мужа. И очень боится секса.

И все-таки у нее в сердце живет надежда.

А вдруг Джим окажется добрым, ласковым и заботливым? Вдруг он полюбит свою жену?

У Нормы Джин впервые появится кто-то, кому она будет по-настоящему нужна. И у нее будет свой собственный дом…

Впрочем, мечты о рае обернулись адом.

Для Нормы Джин это, в общем-то, обычное дело…

…Смахивая слезы, Гарри поднялся с газона и зашагал к домику.

Вообще-то там хранился садовый инвентарь.

А еще на полке, рядом с удобрениями и средствами от тли, стоит небольшой магнитофон.

Доктор Мэй выбросила его в мусорный бак, когда он сломался.

А починить его было проще простого.

Можно взять тот магнитофон, установить в него батарейки, спрятать в кустах и сделать запись.

А потом…

Всхлипнув, Гарри слабо улыбнулся.

Нет, у него не было мыслей о шантаже актрисы, о том, что эту историю можно продать газетчикам.

Просто ему хотелось иметь возможность иногда слышать этот нежный, с легким придыханием, невероятно сексуальный голос.

Уж, конечно, это вам не какая-нибудь горничная миссис Мэй Дженнифер. А сама Мэрилин Монро!

– Черт побери, неужели никто не может позаботиться о такой сладкой малышке?! – ворчал Гарри, разыскивая в полумраке магнитофон.

После яркого солнца казалось, что в сарае стоит темень – хоть глаз выколи. И неиспользованных батареек на полке не нашлось. Однако садовник не растерялся, нащупал фонарик, открутил крышку, выкатил на ладонь пару круглых батарей. А потом продолжил:

– Уж я бы сделал так, чтобы Мэрилин была счастлива! Только разве она позволит приблизиться к себе такому простому парню?! Она – звезда, а я – самый обычный человек…

* * *

– Через полтора часа наш самолет совершит посадку в международном аэропорту Лос-Анджелеса «Лакс». Температура в Лос-Анджелесе составляет 17,2 градуса выше нуля по Цельсию или 63 градуса по Фаренгейту. А теперь пассажирам будут предложены прохладительные напитки и сандвичи.

Когда в проходе между креслами комфортабельного «Боинга» вновь появились стюардессы, перемещающие тележку с вином, соками и минералкой, Лика Вронская печально вздохнула.

Скорее бы уже добраться до этой Америки!

За многочасовой перелет пассажиров перманентно поили-кормили, и теперь уже кажется, что океан булькает в собственном животе. И в этом океане радостно плещется бегемот, так как еще на подлете к США американские авиалинии начинают знакомить с местной кухней посредством невероятного количества гамбургеров. Вроде и проголодаться не успеваешь – а все равно что-то постоянно жуешь, жуешь…

– Лика… вы не подержите Сашеньку еще раз? – Девушка на соседнем сиденье улыбнулась, ерзавший на ее коленях бутуз плаксиво наморщил носик-кнопку. – Извините за беспокойство, но это количество воды…

– Все правильно. – Вронская протянула руки к мальчику. – Во время такого многочасового перелета надо же чем-то заниматься. Правда, Саша? Конечно же, я тебя подержу, и ты будешь вести себя хорошо, согласен?

Ребенок полутора лет от роду смотрел вслед удалявшейся в конец самолета маме, и на пухлощеком личике отражалась вся сложность решаемой им стратегической задачи.

Разреветься теперь, когда мама ушла? Но она вряд ли вернется; плавали – знаем.

Наверное, лучше все-таки дождаться, пока блудная мать разместится в своем кресле и вот тогда поистерить уже с особым удовольствием? Чтобы мамуля знала, знала и понимала: такого прекрасного сына ни в коем случае нельзя оставлять с какими-то непонятными, чужими тетеньками.

– Господи, Сашка, какой же ты хороший, пока маленький. Маленькие детки – маленькие проблемы, правду говорят, – прошептала Лика, невольно улыбаясь исходящему от Сашиной макушки приятно-сливочному запаху. – А потом дети подрастают. Моей Даринке уже четыре года. Болтает вовсю. Лучше бы она иногда молчала…

Закусив губу, Лика уставилась в иллюминатор, залепленный снежной ватой облаков.

Но только память все равно уже услужливо начинает болезненный кинопоказ.

…– Ты – злая мама, – выпалила вдруг симпатичная кроха с белоснежными кудряшками. – Ты меня бросаешь.

В горле от таких заявлений дочки комок. Поэтому, наверное, голос звучит жалко:

– Дарина, да что ты говоришь такое! Ты – мое солнышко, я люблю тебя. Почему ты решила, что я – злая?..

– Ты уходишь, и тебя нет дома. Не хочу сидеть с няней, хочу играть с тобой!

– Но если я буду играть с тобой, то я не смогу ходить на работу, и у нас не будет денежек, чтобы купить игрушки!

– А ты все равно не покупаешь мне плейстейшен! И еще я хочу «Нокию», без кнопок, чтобы пальчиком звонить…

Конечно, дочь еще слишком мала, чтобы понимать какие-то вещи. Глупо обижаться на нее. Обижаться глупо, и в общем и целом материнское сердце все прощает. Но только все равно в нем присутствует удивление – откуда такая жестокость в малышке? Вроде бы совсем недавно она еще не могла ходить. Приходилось брать ее за ручки, и она топала первыми неуверенными шажками, выговаривала первые словечки, улыбалась до ушей беззубой улыбкой… И как-то незаметно превратилась в маленькую вредину, постоянно чего-то требующую и не желающую слышать ни о чем, кроме удовлетворения собственных желаний. У нее есть только желания и никакой благодарности! А ведь она во время беременности позаимствовала из организма своей мамаши весь кальций, что отразилось и на зубах, и на волосах. Она растянула живот своим пухленьким, под четыре кило, тельцем; сколько сил понадобилось, чтобы привести себя в форму после родов! Она изменила жизнь своей матери полностью, в ней больше не осталось места для развлечений, только работа, работа… Ведь детка и так растет без отца[9], значит, приходится вкалывать и за маму, и за папу, чтобы у нее все было, чтобы девочка ни в чем не нуждалась. А благодарность?.. Смешно, конечно, ожидать ее от маленького ребенка. Но если бы дочь была хотя бы немного добрее! Недавно Дарине, которой накануне пообещали поход в пиццерию, бабушка пыталась объяснить: «Солнышко, мама плохо себя чувствует, она простудилась и не может веселиться. Давай пожалеем маму, останемся дома». – «Пусть она нас отвезет и сама полежит в машинке, ей лучше станет», – просиял ребенок. «По крайней мере, она не оставила тебя под дверью пиццерии, – бабуля всегда защищает внучку. – А полежать в машине с температурой – это и правда лучше, чем сидеть в кафе… Я с тобой согласна, дети растут жестокими. Непонятно, откуда Дарина это все подхватывает, – телевизор ты ей ограничиваешь, к компьютеру не подпускаешь. Может, что-то слышит от детей на площадке во время прогулок с няней?.. А вообще, знаешь, ее жестокость – это вынужденная мера. В конце концов, если все вокруг немножко звери, то для того, чтобы адаптироваться в таком обществе, надо с детства обзавестись зубками…» Похоже, дочь приобрела в лице бабушки первоклассного адвоката.

Дарина растет, и… уже иногда неприятно удивляет.

Да, да, это так: ценим, когда теряем. Только теперь начинаешь понимать: во взаимоотношениях с дочерью был такой прекрасный, наполненный исключительной гармонией период. Когда ребенок крошечный, когда он целиком зависит от матери – это такое счастье, несмотря на частые ночные кормления, колики, плач по поводу режущихся зубок. Беспомощного ребеночка любить просто и приятно, такая любовь чиста, ничем не омрачается. Но как только проходит пара лет, и личность начинает развиваться… Плоть от плоти материнской порой высказывает такое…

– Хочу, чтобы ты играла со мной! – требует Дарина, и из ее глазок градом катятся слезы.

Непонятно, что происходит с ребенком! Ведь няня, Светичка, как ее называет Дарина, – лучший друг малышки, она веселая, ответственная, на нее можно положиться. Наверное, ребенок взрослеет, пытается диктовать свои условия…

– Хочу, чтобы ты играла со мной! Хочу в «Макдоналдс»! Хочу, хочу…

Ситуация становится все хуже и хуже.

И так из офиса редакции еженедельника «Ведомости» возвращаешься, с учетом пробок, не раньше восьми-девяти вечера. А к таким воплям домой и вовсе идти не хочется. Маленькая кроха потихоньку выживает маму из собственной квартиры. Мать проклинает себя, но засиживается на работе уже специально. К полуночи детка засыпает, и можно последовать ее примеру, завалиться спать без просмотра очередной серии «Марлезонского балета»…

Сдать ребенка в детский сад нельзя – Дарина часто болеет.

Менять няню бессмысленно – от добра добра не ищут; лучше Светланы с дочкой никто не управится.

Что делать? Что делать с этими истериками?..

В душе обосновываются беспомощность и страх.

Ведь если с ребенком не получается справиться теперь, то что будет потом?..

– Я помогла тебе поработать… – хитро улыбается Дарина. – Компьютер захотел пить. А мы с тобой будем играть в прятки!

В общем, это и стало последней каплей.

Точнее, последней чашкой обжигающего кофе, вылитой прямо на клавиатуру ноутбука…

Из важных материалов на не подлежащем ремонту «венике» хранилось недавно написанное интервью с депутатом Госдумы. Но его удалось восстановить через мейл, файл отправлялся собеседнику на визирование. А вот половина детективного романа – такого захватывающего, такого любопытного! – канула в Лету.

Конечно, в издательстве пошли навстречу постоянному автору, вошли в положение и перенесли срок сдачи книги.

Испорченного ноутбука, по большому счету, тоже было не жаль. Давно следовало с ним расстаться – старенький, зависающий, он все чаще заставлял свою хозяйку нервничать; но менять его (сила привычки!) на новый комп все же не хотелось.

В общем, все устроилось, никакой катастрофы не произошло.

Только вот обида…

Господи, доченька, четыре года без отпуска, сон урывками, много работы, командировки, никакой личной жизни – все для тебя. А ты – маленькая вредина, эгоистка, жестокая…

В таком настроении Лику и застал звонок Кати Фриман, до недавних пор носившей фамилию Ермолович.

Подруга приглашала приехать в гости.

Полгода назад она вышла замуж за американца Майкла Фримана и переехала в США. Свадьбы как таковой не было, со всеми этими визами-сборами у Катерины просто руки не дошли собрать друзей. «Но все-таки, знаешь, душа просит праздника! – Катя счастливым голосом перекрикивала гул машин, обрывки английской речи. – И я решила – а не пригласить ли мне подружек и родственников в Штаты? Мишутка позовет и своих друзей, родных… Лучше все-таки поздно, чем никогда. Наплевать, что «молодая была немолода» – хочу белое платье… Приезжай, Лика! Буду рада тебя видеть! Наш новый дом, конечно, пока не обустроен, я хочу со временем купить кое-что из приличной мебели. Кухню надо обязательно менять. Представляешь, мы с мужем пересмотрели кучу домов, в том числе и тех, которые нам явно не по карману. Дом может быть шикарным, а кухня – всегда полный отстой. Но ты не подумай, я тебя не в сарай приглашаю! Наш домик просторный, в нем куча спален, а еще есть большой сад. Приезжай, места всем хватит. Ты можешь остаться у нас на неделю-другую. Знаешь, особняки, которые стоят прямо на берегу океана, здесь жутко дорогие. Прибрежная улица тут во всех городках называется одинаково – Первая Океаническая. Мы, конечно, купили дом подешевле, на Двадцать пятой улице. От нее до океана – минут сорок пешком. По местным меркам – далеко, а после наших московских пробок, в которых можно и полдня простоять, это все смешно, правда?»

Океан, наверное, и доконал окончательно, заставил принять решение о поездке.

Видеть безбрежную голубую гладь вместо испорченного ноутбука показалось таким заманчивым.

А еще Катя рассказала, что в саду растут грейпфруты и лимоны. Они очень даже съедобные. Только местные их не едят, не принято.

– Это мы свои яблочки, которые на даче вырастим, уплетаем за обе щеки. А аборигены здесь – большие эстеты. Они лучше хурму в супермаркете купят, по доллару штука. А ту, что в саду, в жизни не съедят. Приезжай, Лик! Здесь так интересно, мы с Мишуткой тебе все покажем, – уговаривала подруга.

– Хорошо, я приеду, – невольно вырвалось в ответ. – Кажется, это именно то, что мне сейчас нужно. Спасибо за приглашение!

Потом предстоял долгий сбор документов для визы, отчаянные муки совести («ребенок не виноват, что у него с рождения начался переходный возраст»), лихорадочное дописывание романа, подготовка статей для газеты.

Во всей это круговерти – успеть, не забыть, предусмотреть – как-то совсем не получалось задуматься и осознать, что предстоит встреча с Америкой.

Какой окажется эта страна кантри, небоскребов, джинсов и кока-колы?

Теперь вот сердце тревожно замирает от предчувствия встречи…

Нет, Америку никогда не хотелось увидеть так сильно, как Францию, Израиль или Мальдивы.

Она казалась слишком простой, может, даже излишне знакомой благодаря кинематографу.

Почему-то представляется: города наполнены толстыми людьми, постоянно уничтожающими гамбургеры.

Даже странно, что с такими нездоровыми привычками питания эти толстячки-американцы смогли сделать так, что их государство контролирует фактически половину мира.

Хотя, наверное, элита гамбургеры не трескает и кока-колу, разъедающую желудок, не пьет.

… – Скоро я все увижу своими собственными глазами, – пробормотала Лика Вронская, приникнув к иллюминатору.

Самолет стал снижать высоту, и от этого резко заложило уши.

Сашенька, дремавший на коленях мамы, проснулся и заплакал.

Кто-то впереди нецензурно ругается по-английски. С сильным американским акцентом, искажающим звучание слов; но смысл уловить можно – излишне стремительная посадка.

А сзади раздаются восхищенные возгласы, по-русски: «Какой вид, обалдеть!»

Действительно, есть от чего прийти в восторг.

Приближающийся с каждой минутой Лос-Анджелес прекрасен.

Уже можно различить многое: голубую гладь воды, сияющие коробочки-небоскребы, темные ленты шоссе, вдоль которых растут пальмы; а еще холмы; похоже, и парк аттракционов с огромным колесом обозрения и американскими горками…

Когда самолет коснулся земли, Лика придирчиво изучала в зеркальце пудреницы свое отражение.

В общем и целом для встречи с Америкой оно выглядело вполне прилично. Зеленые глаза радостно сияют; светлые волосы, накануне поездки подстриженные в стильное каре, лежат отлично; вишневый полупрозрачный блеск делает губы влажно-соблазнительными.

«Надеюсь, мои сорок пять кило веса после этой поездки не распухнут. С учетом того, что росточек у меня – метр с кепкой, каждый лишний килограмм сразу же заметен, – Вронская провела пуховкой по лицу. – Говорят, в Америке поправляются быстро, так что надо это учитывать, и если не придерживаться диеты, то, по крайней мере, все-таки сохранять голову на плечах…»

– Спасибо за компанию! Удачи вам! – Девушка-соседка улыбается, и даже малыш на ее руках выглядит радостным, словно бы понимает: многочасовой полет закончился, вот к самолету уже подъезжает трап.

Открыв рюкзачок, Лика извлекла мобильный телефон, кивнула соседке:

# Примечания

1

Больше 190 см.

2

165 см.

3

Артур Миллер, драматург, третий официальный муж Мэрилин Монро.

4

Норма Джин Мортенсен, в крещении – Норма Джин Бейкер – настоящее имя актрисы Мэрилин Монро.

5

Подруга матери актрисы, сыгравшая большую роль в судьбе Мэрилин Монро.

6

Мать актрисы.

7

Мать актрисы указала отцом ребенка второго официального мужа – Мортенсона, при этом допустив ошибку в написании его фамилии. Однако близкие отношения между ними закончились за несколько лет до рождения ребенка. Позже Глэдис говорила, что отцом Нормы Джин является наследник большого состояния Стэнли Гиффорд, однако тот всегда отрицал свое отцовство, даже когда Мэрилин, будучи в зените славы, пыталась наладить с ним отношения.

8

Девочка не была удочерена официально, Ида Болендер занималась воспитанием ее, а также других неродных детей за государственное пособие.

9

Более подробно об истории знакомства Лики Вронской и отца ее дочери, трагически погибшего музыканта Влада Резникова, см. роман О. Тарасевич «Роковой роман Достоевского».