НЕ ПРОСТО РАССКАЗЫ
Игорь Шляпка

© Игорь Шляпка, 2021

ISBN 978-5-0053-9080-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

НЕ ПРОСТО РАССКАЗЫ

«Одни только дети знают, чего ищут».

Антуан де Сент-Экзюпери

МАГИЯ

Она смотрела, как принц опускается на колено, протягивает ей кольцо с изумрудом и, преданно глядя в глаза, произносит слова любви.

А думала о том, что согласие обойдётся жуть как дорого; придётся уезжать от мамы, обустраивать собственное жильё; потом ещё хуже, делать ремонт, самой стирать, убирать и готовить, да и не только…

– Нет! – произнесла она твёрдо.

Молодой человек прервал речь на полуслове:

– Что?

– Нет, я сказала! – фальцетом выкрикнула принцесса.

И тут возмущённый голос режиссёра загремел из зала:

– Стоп! Ветлицкая, что за реплики? Прекратите балаган. Перерыв!

МИЛЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

– До чего же было здорово!

– Что именно?

– Ну, то, как славно мы провели прошлую осень в загородном поместье. Вы каждый день ухлёстывали за новой девчонкой. Кажется, у одной из них был смешной брат, который любил ловить бабочек на болоте. А Берримор! Как мы напоили Берримора, и он до утра размахивал свечкой перед окном. Умора. И вечера…

Какие были вечера!

Так уютно сидеть у камина, лакомиться бренди и закусывать холодной овсянкой. А после, ближе к ночи, помните, совершенно хмельные мы выбегали на улицу и палили в воздух из нагана, распугивая местных собак. Чудесные были деньки, не так ли, дорогой Ватсон?

– Великолепные. Я, кстати, писал об этом.

– Писали? Странно, что я не читал. Должно быть приврали, как всегда, а? Сознайтесь, приврали?

– Холмс!

– Ну, ну, не обижайтесь, дружище. Разве я против.

СДЕЛКА

– Ты скучен, бес.

– Что делать, Фауст. Я совесть верная твоя.

– Ах, что за мука мне досталась!

– Всего лишь капля бытия.

– На что, скажи, ты тратишь время? Зачем тебе мой смертных грех?

– Таков, как видно, выпал жребий. Один на тысячу. За всех!

– Отстань, прошу.

– Никак не в силах. Навеки рядом я теперь. Прими сей дар и божью милость. Смирись. Покайся. И поверь. Познай ту часть, что хочет блага, верша отчаянье и зло. Лишь каплю крови на бумагу…

О, так не каждому везло.

СВИДАНИЕ

– Ничего себе! – восторженно выдохнул Сашка, разглядывая фотографию. – Это где ж такие водятся, скажи на милость?

Лёха спрятал телефон и гордо улыбнулся:

– Места знать надо.

Сашка не унимался:

– Обалдеть вообще. Да тут Кардашьян, блин, отдыхает. То-то, я смотрю, вырядился щёголем. Когда встречаетесь?

– Через час.

– Везунчик. Я уже месяц в тиндере рыскаю, одни кикиморы попадаются. А ты – хоп! – и в дамки.

– Повезёт ещё, – покровительственным тоном заявил Лёха и похлопал приятеля по плечу, – не кисни. Мне пора. Увидимся.

– Бывай. Вечером расскажешь?

– Это уж как пойдёт, – подмигнул счастливчик.

Девушка выглядела потрясающе. Лучше, чем на фото. Белокурая, стройная, в облегающем кремовом пальто. А глаза – ух! – голубые озёра. Подавив смущение, Лёха даже осмелился чмокнуть её в щёку. Ну, приветствуя, как бы. Вышло не очень, но Лиза и вида не подала. Улыбнулась и спросила, куда идём.

Он заранее загадал куда. Присмотрел шикарное кафе неподалёку и предложил посидеть там. Девушка кивнула и, взяв его под руку, начала весело рассказывать, как искала назначенное место встречи.

«Лиза, – слушая её, думал Лёха, – какое имя! У него трепетало в груди. Да, свезло, так свезло. Никакому Сашке тут и близко делать нечего. Судьба выбирает достойных».

Зал с высоким потолком был почти пуст и выглядел торжественно. Столы украшали пары высоких бокалов на крахмально белых скатертях. Они устроились за столиком у окна, и ухажёр небрежно объявил официанту:

– Мне кофе, а девушке что пожелает.

– Капучино, латте, эспрессо?

– Ну, это, экспрессо.

– Вы знаете, – улыбнулась Лиза, – я не обедала. Ужасно хочу есть.

– У нас великолепная кухня, – оживился официант. – Вот меню горячих и холодных блюд. А здесь десерты, пожалуйста.

Не то, чтобы Лёха так уж дружил с интуицией. Интуиция – дело девчачье. Но в этот момент невидимая иголка всё же кольнула под ребро – местечко-то не из дешёвых.

– Я, пожалуй, – девушка указала пальчиком в меню, – попробую вот этот салат с креветками.

– К нему очень хороши вяленые помидоры. Пряные. Наш спецзаказ из Италии.

– Ой, как чудесно! Давайте. И ещё вот этот суп.

– Маслянная уха из стерляди. Фирменное блюдо. Будете в восторге, – расхваливал официант. – Рыба совершенно свежая. Рекомендую с сухариками и плавленным пармезаном.

– Хорошо, – улыбалась ему Лиза.

«А Лиза, – мелькнуло в голове у Лёхи, – не такое уж и особенное имя».

– Сразу закажете основное блюдо?

– Да, конечно.

Она внимательно посмотрела на Лёху. В её огромных голубых глазах-озёрах таилась приветливая улыбка.

– Ужасно голодная, – произнесла извиняющимся тоном, – Вы не против, если я поем?

– Конечно, – надменности в голосе Лёхи изрядно прибавилось, но ответ прозвучал неуверенно.

– Мне пожалуйста… – пауза была короткой, – спаржу с тунцом.

– Обратите внимание на соусы, – пел официант. – К тунцу очень идёт тосканский острый.

– Не откажусь.

– С оливковым маслом.

– Прекрасно.

– У вас идеальный вкус.

– Тогда для начала ещё… принесите вот эти фрукты, пожалуйста.

– Непременно!

– А с десертом я повременю.

– Отличный выбор! – просиял официант и чуть ли не с поклоном, наконец, удалился.

«Отличный! – бурчал про себя Лёха. – Я ж не рассчитывал на целых пол-меню, блин».

И, поймав насторожённый взгляд Лизы, понял, что девушка заметила, как он невольно гримасничает и шарит рукой в кармане. В глазах её медленно растаяла улыбка.

– Что-то не так? – спросила она.

– Да… это… – начал тянуть ухажёр, не решаясь признать свою будущую «финансовую» проблему.

Его лицо выражало откровенную досаду.

Она кивнула:

– Я на минуту. Припудрю носик, хорошо?

– Ладно уж, – Лёхина вежливость рассеялась, как дым.

«Что-то долго, – скучал он. – Что за нос такой, что на него пудры надо не меньше кило».

В этот момент появился официант. Почему-то без подноса и блюд.

– Дама просила передать, что извиняется. Ей нужно срочно куда-то вернуться.

– Куда? – опешил Лёха.

– Этого она не сказала, – глаза официанта светились идиотской усмешкой, – вам принести эспрессо?

До Лёхи, наконец, дошло.

– Так она ушла, что ли?

– Да. Заплатила по счёту и ушла. Будете что-нибудь есть?

– Не, – помотал головой парень и поспешно встал из-за стола.

– Ну, чё? Как? – с таким же восторгом, как и днём, поинтересовался Сашка. И добавил с придыханием: – Хороша? А? Хороша?

– Да не особо, – хмыкнул Лёха. – Кикимора. Кинула меня, представляешь.

ОБАЯНИЕ АНТИКВАРИАТА

Яша заметил его первым. Вскинул руку и, настойчиво тыча указательным пальцем, закричал:

– Успеем! Успеем!

И бросился вприпрыжку. Мне ничего не оставалось, как припустить за ним.

Звучит не плохо: «бросился», «припустил»…

Да вот только пара стариканов в «стремительном» рывке к остановке – смех. Что там смех, жалкая комедия. Но, раз уж треклятая Яшкина зоркость обнаружила троллейбус, пришлось спешить.

Правда, скорости отчаянно не хватало. Двурогая штуковина, шипя и поскрипывая, уже распахнула двери, а нам еще – о-хо-хо! – бежать и бежать. Тем более, что после первых двадцати шагов пыл у обоих поостыл, а лёгкие издавали звуки, похожие на вой охрипшей медицинской сирены.

Задыхаясь, Яша всё же выдавил:

– Да-а-вай быстре….

А я:

– Аха-а.

Его «припрыжка» сама собой перешла в ходьбу, а мой «бег» в причудливое ковыляние. Но, пыхтя, что два древних паровоза, плечо к плечу мы двигались вперёд.

Какого чёрта вообще побежали-то? Сейчас вот давление как врежет… греха не оберёшься. Всё Яшка. Неймётся ему.

– Поднажми! Уйдет.

Командует ещё, сукин сын.

Оставалось всего-то ничего, когда, пронзительно взвизгнув, створки дверей намертво захлопнулись. Гулко зашипев, троллейбус стал выворачивать на дорогу.

– Ёш… – выдавили мы хором. – Стой!

Еще хоть немного бы. Одышка, чёрт её дери, конечно. Но дело ж принципа. Вот почему не подождать? Секунду. Видит ведь, зараза, что люди бегут.

Троллейбус продолжал медленно двигаться. Всё. Не успели.

И тут!

Яша выкинул фортель. Он остановился как вкопанный. Вот те раз! Я, оборачиваясь на ходу, перехватил инициативу:

– Ты чего? Он же…

Но Яша стоял.

Глядя, как уплывает задняя дверь троллейбуса, в бессильном отчаянии хотелось грозить кулаком в огромное зеркало заднего вида, где я разглядел молоденькую девицу, выворачивающую баранку.

А Яша медленно, с выражением искренней растерянности поднял обе руки в стороны, наклонил голову набок и сделал глаза… такие глаза…

Ох, ребята, это…

Если б водительша глянула в зеркало, то увидела бы там растрепанного, худющего, ушастого старика с безвольно раскинутыми руками и таким взглядом, что… что… даже не знаю… рука б сама полезла в карман за милостыней.

И она ж таки посмотрела! Я обалдел, когда троллейбус, пшикнув нежно, притормозил. Задняя дверь приветливо распахнулась. Только благодаря этому, наверно, Яша не прижал уши ещё и к затылку. Хватило так.

А сукин сын с хитрой усмешкой уже прошагал мимо, вежливо помахал вожатой и поманил.

– Вперед, старина!

Через минуту мы катили по проспекту.

– Что это было-то? – в третий раз спрашивал я, с трудом переводя дух.

Яша хорохорился:

– Видал?

– Да видал-видал.

– Во-о-т. Есть еще блеск… – он закашлялся.

– Береги свой беск, антиквариат.

– Но ведь получилось.

– По-моему, ты вышел чертовски жалостливый.

Яшка выпрямился и снова проткнул пальцем воздух. Теперь над головой.

– Не путай. Жалостливая – это она, наша вагоновожатая, а я, – он приосанился как смог и принял гордый вид.

– А ты чего?

Друг мой помедлил как следует и объявил проникновенным голосом:

– Я – обаятельный!

– Не густо ж в тебе осталось…

– Хватило, – ухмыльнулся Яша.

КАК В СКАЗКЕ

Денёк уродился жаркий. Правда, кружевные занавески создавали подобие тени, а толстенные брёвна, из которых сложена изба, ещё хранили остатки ночной прохлады, но июльская духота сгущалась неумолимо.

Хозяйка, покряхтывая, выглянула в окно и тихонько выругалась.

– Ишь, парит-то как. Беда… Редиску надо полоть, а тут, прям, хоть в погреб полезай.

Огромный ворон, что примостился на крышке буфета, мигнул жёлтым глазом и сочувственно покачал головой:

– Угу-у.

– Вот те и ку-ку ломит в боку, – пробурчала бабка, плотнее задёргивая занавески. – Хорошо б леший гостей не принёс.

Но только старая промолвила последнее слово, как изба вдруг истошно скрипнула, закачалась, зашаталась и стала медленно поворачиваться…

– Вот помяни его!

Через мгновение послышался шаг молодецкий, а после раздался стук в перекладину. Да такой бойкий, что аж ковшик на лавке подпрыгнул.

Хозяйка отворила дверь и высунула наружу голову, близоруко прищурившись да потягивая длинным крючковатым носом воздух.

– Ну?

На крыльце стоял ладный паренёк среднего роста, крепкий, кудрявый, в атласной одёжке и новых лаптях.

– Что ещё за «ну»? – скривился гость. – Открывай немедля, привечай молодца, пои-корми, баньку топи… а то мигом на одну ладонь положу, а другой прихлопну, – продолжил он скороговоркой.

– Ишь ты, – оборвала тираду бабка. – Ты кто таков?

Молодец приосанился:

– Как же… я, это, Иван. Купца Огрызкина, выходит, старший сын. Иду, вот, через леса дремучие да через реки могучие выручать мою суженую из лап Кощея. А ты, колдунья, мне не перечь. Вот, гляди, у меня и меч-кладенец наготове…

– Да не перечу я, не перечу, – вздохнула бабушка.

Она оглядела гостя с головы до ног, как будто примериваясь, и, неожиданно громко цыкнув зубом, широко улыбнулась:

– Старшой, говоришь? Что ж, заходи, соколик. У меня и банька…

– То-то же! – хлопец гордо перешагнул порог избы.

Смеркалось. В отблесках вечерней зорьки старуха подковыляла к забору и, кое-как привстав на цыпочки, насадила на кол вычищенный до блеска череп. Щёлкнула по нему ногтем и криво усмехнулась:

– Огрызкин, блин.

Поднесла ладонь ко лбу, глянула вдаль.

– Парит и парит. Да что ж такое! Ну, к ночи, глядишь, отпустит.

И захромала в сторону крыльца.

А прикрывая за собой дверь, небрежно кинула через плечо:

– Встань к лесу передом!

СЧАСТЛИВОЕ МГНОВЕНИЕ

Полярный Урал – место для настоящих. Дикое, бескрайнее, полное величавых и бурных рек, что пьют кристальную воду из горных ледников и несут её в сибирскую артерию – Обь.

В этих-то водах и обитает хариус. Чудо-рыба. На ощупь – кусок бешено напряженной мышцы, одетой в сверкающую чешую – невозможно удержать в руках. На запах – первозданная свежесть. В повадке – осторожна, как полуденная тень. Безумно красива и, чего греха таить, до жути вкусна. А красив и вкусен хариус абсолютно весь. От кончика хвоста до кончиков ушей, даже если никто этих ушей и не видал.

Наслушавшись историй, баек и легенд о ловле удивительного деликатеса, я, наконец, решил сам отправиться в Заполярье.

Дорога в северный край заняла целых два дня. Тысячу километров на машине, столько же на поезде, затем на гусеничной штуковине по имени вездеход. А после – пешком. Если не вспоминать мелких неурядиц дальнего пути, то в памяти остались: суровая тяжесть рюкзака, томительное ожидание на вокзалах, чертовски полярный холод да непролазная грязь, в которую, не переставая, окунался с головой наш вездеход. Этот железный сарай к тому же имел обыкновение «разуваться» где ни попадя, теряя «пальцы» (слово какое!) в самый неподходящий момент – у него, видишь ли, рвались гусеницы.

Подробности описывать нет никакого смысла тому, кто не бывал в переделке. А кто был и так знает, о чём речь. Ещё донимали снежные сугробы, – в начале-то сентября! – ледяной ветер и отсутствие особых, так сказать, удобств. Но… речь, разумеется, не об этом.

Будучи, ну, по крайней мере, считая себя, вполне здравомыслящим человеком, привыкшим к городскому комфорту, и, вспоминая по возвращении безумие путешествия, я задал себе резонный вопрос: а чего, собственно, ради нужно было забираться в такую даль?

Ответ пришел сам. Немедля.

Есть в этом сумасшедшем и дерзком приключении один, но абсолютно восхитительный момент! Закройте глаза. Представьте:

Утро. Туман. Река на перекате звучит песней. Взмах спиннинга и… снасть несётся над водой…

пока слышен свист, крючок летит по дуге, рассекая воздух, чтобы нырнуть в кипящий водоворот, ты ждешь…

течение стремительно тащит бомбарду…

замерев, продолжаешь ждать. Но вот…

в непредсказуемый момент, случается внезапный «удар»…

Так клюет хариус! Хватает наживку в бурлящей струе.

Это колючий трепет нерва.

Это вой сирены в ночи.

Это жаркий девичий поцелуй.

Всё разом, чёрт возьми!

Пальцы, первыми поймав толчок, намертво сжимают ручку спиннинга, а сердце бьет в стенку груди так, что эхо гремит в ушах.

Через мгновение трепет превращается в дрожь, в азартную борьбу, в визг, с которым несется леска на бешено вращаемую катушку, прыжки рыбины на волне, брызги во все стороны… и ты выводишь его к берегу, выводишь… где, если повезло, добыча оказывается в руках…

Но это потом.

А первое и незабываемое – тот самый, звонкий, загадочный, потрясающий «удар», который будит внутри тебя древний инстинкт охотника и рождает такой восторг в душе, что сравнить совершенно не с чем. Да и не надо. Вот зачем, понял я, долгое путешествие.

И, поверьте, этим кратким, но безумно счастливым впечатлением окупается всё-всё-всё время, потраченное на дорогу, все неудобства и ожидания, которые позволяют получить истинный восторг.

Обожаю!

А если задуматься еще на минуту, то станет ясно, из подобных-то впечатлений и состоит наша жизнь. По-настоящему. Если, конечно, мы решаемся или успеваем их получить.

ПЕЧАЛЬ

Печаль была отвратительна. Ну, просто никакая. Она то путала слова, то кривлялась по-детски, то вообще в самый ответственный момент хихикнула Горю в лицо.

Иван Арнольдович, видит бог, терпел долго. Но и его терпению пришёл конец.

– Катерина, голубушка, – прервав паузу, грозно зашипел режиссёр, – вы превращаете постановку в цирк. В дешёвый балаган, – он повысил голос почти до крика: – А до премьеры, между прочим, с гулькин нос!

Печаль, которой сегодня сам Иваницкий, ни больше ни меньше, как сделал предложение, неожиданно изменилась в лице, театрально развела руками и взвизгнула:

– Что вы хотите! Искреннюю Печаль за полтинник в месяц? – она презрительно хохотнула. – Да за эти деньги половую тряпку играть стыдно.

И тут же осеклась, заметив, как в глубине зала диким блеском сверкнули глаза режиссёра. Сверкать в самом деле они, разумеется, не могли, но Катерина Степановна задним местом почуяла, что сдуру кинула зажжённую спичку прямо в бочку с порохом…

– Стыдно?! – взревел Иван Арнольдович, вскакивая и бросаясь к сцене. – Вам стыдно?!

И, потрясая кулаком, на одном дыхании выпалил:

– Так убирайтесь к чёртовой матери!

Его крик и бешенство взвились, как ураган. Горюшко в исполнении Феоктистова даже попятилось назад. А несчастная Печаль-Катерина закрыла лицо руками.

– Вы уволены, – бушевал режиссёр. – Уволены! Хрен вам после этого, а не льготная ипотека работников театра. Общежитие освободить сегодня же! В трудовую я вам знаете, что запишу? Знаете?!

Пока облако слюны, которую он выплюнул вместе с проклятиями, оседало на подмостки, Катерина осознала всю глубину своей глупой выходки и ужаснулась. Общежитие. Трудовая. Ипотека… Иваницкий откажется от неё. Мысли о разладе с любимым и скорой нищете заметались в голове, зазвенели, будто осколки битой посуды. На глазах невольно выступили слёзы. Срывающимся голосом Катерина, протягивая руки к тёмному залу, запричитала:

– Иван Арнольдович, миленький, простите! Я не хотела, простите!..

И прямо тут же, перед ним, разревелась, как девчонка.

Иван Арнольдович откинул со лба прядь волос и бодро крикнул:

– Феоктистов! Горе моё, что вы стоите истуканом? Не спите, вступайте скорее. Видите же, у нас Печаль в образе! Итак, со слов: «Прими, прими меня, родная…»

Продолжаем, продолжаем!

СЛУЧАЙ

– Случай, говоришь? – Степанка поднял рюмку к носу, прищурился, ухватил волосок на ободке, аккуратно вытер пальцы о штаны.

– Будем! – он залпом опрокинул содержимое в рот. Крякнул и продолжил:

– Так я тебе расскажу случай. Помнишь Ваньку Озорного из Пеньков?

– Пеньки помню, – собутыльник изогнул бровь над мутным глазом. – Бывал. Там ещё церковь знатная аккурат… – он звонко икнул.

– Вот-вот, – икнув в ответ, оживился Стёпа. – Об ней и речь. Ванька-та на масленицу, ох, удалой был, не зря Озорным звали, поспорил с мужиками, что спрыгнет с этой самой церкви в собственные сапоги.

– Да ну…

– Да чтоб я не опохмелился! Сапоги новёхонькие, только с ярмарки. Ты слушай. Поставил, значит их неподалёку от стены, забрался аж на колокольный ярус, перекрестился и, не успела братва ахнуть, сиганул вниз.

– И чо?

– Не поверишь. Попал! Прям ногами точь-в-точь угодил в оба сапога.

– Охренеть. Фартовый мужик.

– Ещё какой фартовый. Да… так в сапогах и схоронили.

ПЬЕСА

«Живи в опасности»

Ф. Ницше

Утро выдалось светлое, отель трёхзвёздочный, стол шведский: тут салатики, рядом гренки, здесь каша, там молоко… – завтрак.

Без четверти восемь. Народец сонный, приятного возраста и бритой наружности, перешептываясь на разных языках, бродит туда-сюда, наполняет чашки съестным. Тихо, молчаливо, скучно.

И, конечно же, никто среди гостей не обращает внимания на бабушку.

До поры, до времени.

Ресторан маленького отеля под стать ему – крохотный. Если желаете подойти, например, к лотку с хлебом или яичницей, наполнять тарелки можно только по одному – тесно.

И в этом весь подвох.

Среди посетителей хитрой улиткой крадется бабуля. Не особо приметная: ростиком чуть больше воробья с лицом усталого Ангела. Морщинистыми руками она прихватывает пустую миску и неторопливо, шаркая ножками, ползёт к месту назначения. Останавливается у кастрюли с кашей, замирает в раздумье.

Пауза.

Внимательно оценивает еду, шевелит губами, покачивает головой, и – глядь! – за ней тут же образуется очередь. Казалось бы, дело житейское, но время идёт…

А старушка стоит. Принюхивается. Потом вдруг, как бы решаясь, тянет руку к половнику. Толпа с интересом ловит её движение. Бабушка задерживает указательный палец и… проходит ещё минута. Народ, бурча, потихоньку начинает разбредаться, думая, наверное, чёрт с ней с кашей (а может и с самой бабушкой), можно пока обойтись салатом.

Но старуха, словно у нее глаза на затылке, тут же меняет диспозицию.

Теперь «не везет» тем, кто самонадеянно решил начать завтрак с огурцов и помидоров. Как бы не так! Возле корыта с овощами уже замерла бабуля. Снова пауза! Пробка. Стоят, ждут, переминаются, терпят и… расходятся.

Но и это не всё. Совершив «турне» между кашами, салатами и хлебными «рядами», старушонка заканчивает прелюдию, приступая к самому главному. Кульминация по всем законам театрального жанра – это когда бабка оказывается непреодолимым препятствием у кофейной машины. Напиток, согласитесь, очень популярный. Тут бывают все, кто пришел позавтракать. И, как в настоящей кульминации, именно здесь звучит самая высокая драматическая нота.

Кофейная-то машина – одна.

И уж если рука бабули в «нерешительности» замерла перед разноцветными кнопками этого приспособления, считай, за её спиной скоро соберутся все. Солистка аккуратно ставит кружку в проем автомата, опять приподнимает сухонький палец и… думает. На физиономиях «жаждущих» вежливость быстро превращается в нетерпение, то, в свою очередь, переходит в раздражение и скатывается в злость.

Тут старушка, накалив атмосферу до нужного градуса, все-таки жмет кнопку, наливает кофе и – топ-топ! – исчезает.

Но какова игра! А это, как оказалось, была именно игра.

Тайна открылась случайно. Во время очередного утреннего «спектакля», я оказался рядом с феминой в момент, когда она «мучалась» выбором кофейной кнопки. Человек пять уже собрались сзади, находясь пока в стадии невинной заинтересованности.

Я уставился на бабулю с любопытством. Она повела отстраненным взглядом по прибору, и вдруг… посмотрела на меня. Глаза старушки блеснули… легкое дуновение язвительной улыбки коснулось уголка её морщинистых губ… к которым она мимолетно приложила указательный палец. Что на всех языках означает: «Тс-с-с!»

И отвернулась.

У меня вырвался невольный смешок. Вот как! Значит, всё, что тут происходит, вовсе не случайность, а спектакль.

Озорная актриса больше не дарила лукавого взгляда. Хотя, уверен, приняла моё искреннее восхищение. Ведь ей, как всякому актеру, важно признание. В тот момент, когда мы переглянулись, она наверняка была готова раскланяться под безмолвные овации. А не сделала этого только потому, что коварный замысел могли раскрыть. Ведь успех – всегда на грани.

ЦЕЛИТЕЛЬНАЯ СИЛА

Помню, как-то с десяток лет назад…

Впрочем, помню не я один. Не забыли, как оказалось, ни мои друзья, ни даже собственная жена. До сих пор смеются и подтрунивают. Что, безусловно, верх неприличия. Но сейчас не об этом.

Так вот, в один из ноябрьских дней довелось мне ужинать в чешском ресторане. Ну, там, прямо в Чехии. Пока лучшая половина занималась клинингом магазинных полок, я поспешил окунуться в бездну национальной кухни. Разумеется, в жидкую, то есть, лучшую её часть. Но, покуда настроение было праздничное, решил заказать и нечто экзотическое. Признаться, найти необычное блюдо в чешском меню всё равно, что отыскать шишку в берёзовой роще, но я упорно рылся…

И нашёл!

Среди бесконечно печёных колен, рёбрышек и грудинок вдруг очутились… улитки. Не владея местным языком в достаточной степени, чтобы поверить собственным глазам, даже переспросил официанта. Тот широко, как мне показалось, чересчур загадочно улыбнулся, по-итальянски чмокнул пальцы, собранные в щепоть, и утвердительно кивнул. И если б так поступил именно итальянец, или испанец, на худой конец, я бы поверил. Но он – чех. Не подумайте чего. Когда речь идёт о жареном мясе, например, вообще никому, кроме них, верить не стоит. Но улитки! Ведь эта благословенная страна, как известно, омывается не морями, а совершенно иными пенными напитками.

Улитки в пиве не водятся, подумал я и призадумался. Но безумие – а вы знаете мою неискоренимую страсть к приключениям! – взяло верх. Блюдо было заказано.

Потянулись минуты ожидания. Неверие в справедливость свершённого одолевало меня всё больше и больше. Улитки? В Чехии? Ну, бред же какой-то. Максимум местной экзотики, как мне казалось, – это встретить в меню бананы. Или апельсины. Но улитки! Подозрения крались унылой чередой, скребли коготочками сомнений и чуть не довели до отчаяния. А как?! Три кружки янтарного и беспричинная осторожность могут сотворить со здравомыслящим человеком и не такое.

Собрав, как смутно помню, обречённый взгляд в одну точку, я лихорадочно порылся в карманах, вынул телефон и стал строчить друзьям и знакомым сообщения. Крайне странные, выяснилось позже. Я писал, что нахожусь на грани. На грани судьбоносного решения, которое непременно заведёт меня неизвестно куда и может закончится чем угодно. А поскольку результат его совершенно непредсказуем, то и вероятность воплощения в жизнь чрезвычайно велика. И ежели перст свыше указал мне на грехи тяжкие…

Короче говоря, каждое сообщение я заканчивал одной из двух фраз: «А посему, прощай, мой друг!» или «Прощай, моя подруга!»

Творческую панихиду прервал официант. Он принёс угощение. Мама дорогая! На сковородке размером с ладошку оказались рассыпаны пять неопознанных комочков, обмазанных в зелени песто. «И всё?» – безмолвно вопросил я кухонного жреца мутным взглядом человека, который только что попрощался с роднёй. Ответом мне были открытая улыбка (без малейших признаков сочувствия!) и вежливое:

«Просим!»

Так знайте же, братья, Сократ не превзошёл меня ни в чём. Мы оба ответили за свои слова. Он выпил яд, я – съел улиток. Всех. До одной. Да что там! Запил своё безудержное горе ещё одной кружкой пива и стал ждать. В тревоге. Перечитывая непонятно откуда взявшиеся и до странности многочисленные буковки на экране телефона: «Где ты?» «Что случилось?» «Бегу к тебе!» И даже: «Скорая едет!»

Раньше «скорой» – и слава богу! – успела жена. Ваш покорный слуга был обнят, крепко ударен по щеке. Сначала по одной. Потом по другой. А затем препровождён в гостиничный приют, уложен в постель и сладко убаюкан многочисленными обещаниями поговорить обо всём завтра.

Тем дело и кончилось. Но предаваясь нежному дыханию Эола, я думал о том, что не столь уж ядовиты загадочные улитки, как целительна сила чешского пива.

ЧЁРТ

Поговаривают, будто чёрт в нашем мире – неизменный спутник судьбы. Вот уж неспроста. Господь создал человека, а дьявол усердно занялся всем остальным. Без него не то что плюнуть, шагу не ступить. Каков помощник!

Мы, чтобы не признавать свои ошибки и промахи, киваем на него: чёрт дёрнул, чёрт попутал. И вообще, чёрте-что, чёрте-почему и чёрте-как.

Все трудности стали легко объяснимы: чёрт их не разберёт, а если сунется, то ногу сломит. Чёрт знает, что такое. А главное, чёрт никому не брат.

Удобно. Только появится чёрт под рукой, сразу всё идёт, как по маслу. Он тебе и виновник, и знает обо всём, а если накипело, помогает ругнуться так, что чертям тошно. Или послать к чертям собачьим, отправить к чёртовой бабушке, скомандовать: «Чёрт побери!» И разом для всех: «Черти полосатые». Кукла – так чёртова, перечница – туда же. Любой вопрос теперь прост. Какого чёрта? За каким чёртом? На кой чёрт? На черта?

Если отругает жена своего муженька да захочет помириться, так ласково кличет: «Чёртушка ты мой!»

Непрошеный гость нынче уж сам по себе не явится – его черти носят, черти приносят, и даже заносят. Но всегда он, как чёрт из табакерки. Чёрте что.

Сами черти тоже не промах. То в глазах запрыгают, то в тихом омуте заведутся, то понесутся от ладана, то на сковородке завертятся, а то возьмут,  да и рассыплются мелким бесом.

Вот так. Без них никуда. А заартачатся вдруг, мы им такое «на зло» устроим, что чертям тошно станет. И у чёрта ни на рогах, ни на куличках не спрячутся.

АХ, ШЕЛЬМЕЦ!

Бестужин был не на шутку раздосадован. Да, приглашение к Волконскому случилось очень кстати. И Анастасия Фёдоровна по пути в оперу заглянет. «А мне бы только минута и нужна!» – ещё более раздражаясь, хмурился граф, кусая пухлые губы.

В груди у него трепетало. Долгожданная, так необходимая встреча сулила немыслимую жертву. Графиня вздорна и на дух не переносит запах курительного табака. Учует, – прощай благосклонность. Помня об этом, Бестужин откровенно злился. Ему с утра страсть как хотелось курить.

В дверь постучали.

– Ну?

Егор, аккуратно держа перед собой начищенные до блеска сапоги, бочком протиснулся в гостиную и, с поклоном ставя их у дивана, почти прошептал:

– К вам, вашсятельство, посыльный.

– Ну, так зови скорее.

Через минуту перед графом, развалившимся на подушках в позе скучающего фавна, уже стоял по стойке смирно юноша с пакетом. Всё так же хмурясь и с досадой в голосе, хозяин протянул руку.

– Что там у тебя?

– Письмо. От князя.

Бестужин мельком глянул на конверт, потом на фельдъегеря и, кажется, узнал его. А! Да-да, это же тот самый кучерявый молодец с лицом смуглым, как у эфиопа. Откладывая письмо в сторону, он вдруг заинтересовался:

– Уж не ты ли, братец, тот герой, что тешит девиц остроумными прибаутками, а?

– Шутка не грех, а добрая и того менее, ваше сиятельство, – отвечал молодой человек, глядя прямо в глаза.

– Ишь ты! Слыхал, слыхал, – граф не любил таких, но вдруг смекнул, что хорошее выраженьице для сегодняшнего вечера лишним не будет и приказал:

– Что ж, изволь-ка придумать мне экспромт. Молодой человек, не сделав ни единого намёка на движение, каким обычно сопровождают смущение или желание попросить время на раздумье, тут же выпалил скороговоркой:

– Дети на полу – умный на диване.

Бестужев сжал губы, приподнял одну бровь и, не замечая хитринку во взгляде собеседника, повторил:

– Дети на полу – умный на диване? Да что ж тут остроумного?

Посыльный тем временем молчал. Заподозрив подвох, Бестужин повторил снова, растягивая по слогам:

– Де-ти на по—лу – умный на диване.

И ещё несколько раз, пока не уловил второй смысл:

– Детина полу-умный на диване!

И, обрадовавшись собственной догадке, расхохотался, хлопая ладонью по подушке.

– Ах ты, шельмец! Так и знал, что не зря о тебе слухи ходят. Как звать?

– Александр! – ваше сиятельство. – Пушкин.

– Уж не про меня ли ты выразился?

– Никак нет, Ваше сиятельство. Шутка.

– Шутка! – всё так же с хохотом крикнул хозяин. – Знаешь, а пошёл-ка ты, Пушкин, вон! – Убирайся, сукин сын. Насмешил вволю.

Фельдъегерь бодро кивнул и выскочил за дверь.

«К чёрту курево. Поеду, расскажу. Ох, любит Анастасия Фёдоровна эти шутки», – Бестужин лихо ввернул правый ус и позвал:

– Егор! Одеваться.

МОНОЛОГ В ЗООПАРКЕ

Нормальных зверей в зоопарке, как солнечных дней в ноябре. А остальные – глаза бы не глядели. Не нравятся мне их рожи. Ох, не нравятся.

Эти, к примеру, стоят, жуют жвачку свою дурацкую, а глаза кроличьи. Жирафы, одним словом. Надо же, как сглупила эволюция – тыщи лет для них старалась, шеи вместе с мозгами аж на три метра от желудка вытянула, а в итоге? Теперь тёте Варе приходится сено чёрте куда поднимать. Они, видишь ли, гурманы, иначе не едят. И рожки на голове! Рожки-то зачем? Не люблю жирафов. Прям терпеть не могу.

Но сурикаты ещё хуже. Нет, ну ты послушай только – су-ри-ка-ты. Мелкие, суетливые, вздорные. И боязливые, как мыши. Чего пугаются, дурачьё? Кому они сдались вообще! Один ум на семерых.

А этот, зелёный прохиндей. Видали? Лежит в своём корыте бревно бревном – не шелохнётся. Но хитрый, гад. На мясо реагирует, как на сладкое – только дай. Гена, блин.

К пантере лучше не лезть. В одни только гляделки кого хочешь переиграет. Ей бы с филином тягаться.

Но куры-то здесь зачем? Куры! Идиотки любвеобильные. И петух ихний – щёголь новозеландский. По нашему – ни бельмеса, а строит из себя не пойми что. Фраер! И орёт по утрам каждый день так, что жить не хочется.

Да ну их всех! Пойду лучше гляну, что там тётя Варя принесла. Вот она мне нравится. Она молодец. Никогда про бананы не забывает. Точно. И сегодня целая связка. Тётя Варя – человек!

ПОДВОХ

– Спасибо тебе, внученька, спасибо милая, – бабушка потянулась к корзинке, выбрала самый румяный пирожок и сунула в рот. – Ай, как… – она хотела похвалить стряпню, но буквально через мгновение почувствовала, что пирожок-то… – Солёный. Фу! Ужасно солёный, – бабушка, перестав жевать, в недоумении смотрела на Красную Шапочку.

А Шапочка уже вовсю заливалась весёлым, звонким смехом.

– Бабуля! С первым апреля тебя! Как пирожок?

– Ах, ты шутница! Я и забыла, что сегодня праздник, – всплеснула руками бабушка. – Ну, обманула, так обманула. Встань-ка скорее, принеси мне чаю запить солёное.

Красная Шапочка, всё ещё весело смеясь, хотела подать бабушке чай, но… не тут-то было. Она вдруг почувствовала, что не может встать. Не понимая в чём дело, снова попробовала подняться на ноги… – никак! Наконец, до девочки дошло, что она намертво приклеена к табуретке.

А бабушка, глядя на попытки внучки и её застывшее в удивлении лицо, уже хохотала вовсю, едва сдерживая слёзы.

– Ну, что? С первым апреля, внученька! С первым апреля, дорогая, – кое-как выдавливая слова сквозь смех, произносила она.

– Ну, бабуля! – прыснула хохотом Красная Шапочка. – Ну, ты даёшь!

– Знай наших, – хохотала бабушка. – Клей «Момент», он и первого апреля – момент!

Обе заливались душевным смехом, когда…

Вдруг распахнулась дверь и на пороге появился Волк.

– Р-р-р! – сказал он. – Попались?! Вот сейчас я вас съем.

– Заходи, заходи, – приветливо замахала рукой бабушка. – Ещё один шутник нашёлся. С первым апреля тебя.

– Хороший розыгрыш, – закивала Шапочка. – Заходи. С первым апреля.

– С каким ещё апреля? – грозно спросил Волк.

Бабушка и внучка смотрели на Волка. Волк хмуро уставился на бабушку с внучкой и жадно облизнулся.

Смех постепенно стих.

По выражению волчьей морды обоим стало совершенно ясно, что незваный гость ни сном, ни духом про весенний праздник.

Вот тут-то с лиц бабушки и Красной Шапочки окончательно сползли весёлые улыбки…

НА ЗАРЕ

Где-то под пальмой зазвонил телефон. И звонил целую минуту. Наконец послышался хриплый голос:

– Какого чёрта?.. Да. Матильда, ты?.. Почему это? Очень рад. Почему не сезон? Сезон. Пятеро?.. Хорошо. Обзорная по острову… Погоди, я запишу, – в предрассветной тишине заскрипел карандаш. – Да. Да… нет, стандартный тариф. Да. Опять испанцы? Дай мне час. Банкиры? Тогда пятнадцать минут! Te veo en la orilla!

Робинзон отчаянно зевнул, неловким движением вывалился из гамака и заорал:

– Пятница, за работу!

О ЗАПОРАХ И ПУТЕШЕСТВИЯХ

Даже у великих писателей случается запор. Ну, не в том, не в физическом смысле, а творческий. Словно весь ум писательский, весь интеллект упирается в невидимую стену и не может двигаться дальше. Слова теряются, идеи тают, сюжет рассыпается, словно карточный домик. И причина этой внезапной неудачи остаётся совершенно не ясной. Порою даже мистической.

Кафка месяц размышлял о новых строках после того, как «обнаружил» таракана у себя в постели. Гулял, успел написать несколько глав из другой книги, пил отвар из огурцов… чего только не перепробовал, чтобы вновь собраться с мыслями и продолжить начатое.

Скотт, который не Вальтер, а Роберт, ещё в детстве придумал потрясающую завязку приключенческого романа, но… столкнулся с той же проблемой – не получалось продолжить. Мальчик пошёл на военную учёбу, стал капитаном, добрался до Южного полюса. Но и это не помогло.

Амундсен, в свою очередь, оставив Скотту флаг, палатку и автограф, взялся придумывать главы о приключениях на другом конце света. Так он, в поисках литературного вдохновения, вынужден был остаться зимовать в Арктике и целый год ходить в нестиранных подштанниках. И, знаете, сработало! Его собрание сочинений трудно прочесть, не затаив дыхание.

Короче говоря, везёт не всем, но избранным. Граф Толстой, уж поверьте, перепахал не одну десятину, выдумывая, как бросить Аннушку под поезд, Лопе де Вега проткнул шпагой десяток соперников на дуэлях, а Дима Быков аж нырнул в Люцернское озеро, чтоб вытащить на берег спортивный велосипед. На кой чёрт велосипед-то! Но. У каждого свой подход. Общего рецепта нет.

Удачи!

У «ШЛЯПОЧКИ»

Звонок раздался не вовремя.

Девочка громко чертыхнулась, кое-как вытерла о передник руки, до локтей испачканные в муке, и схватила трубку.

Её голос зазвучал ласково:

– Алло-у! Пирожковая «У Шляпочки» слушает.

Клиент на том конце провода вежливостью не отличался:

– Эй, нам три порции со смородиной. Только чтоб этих…

– Бабушкин рецепт?

– Во, их! Три клюквенных сока и… ну, это…

– Пирожное?

– В тютельку! С сахарной пудрой. Три. И пошевеливайся, не люблю ждать.

– Заказ будет готов через полчаса. Куда доставить?

– На Лесную, ясен клоп, к барсукам. Да смотри, чтоб не остыли.

Красная Шляпочка нахмурилась, но голоса не изменила:

– Непременно, – проворковала она.

Послышались короткие гудки.

«Три», – передразнила девочка. – «Нос себе утри, умник!» По-человечески говоря, день-то сегодня был выходной. И ей ужасно хотелось часок вздремнуть после обеда. Но лишняя копеечка ещё никому не вредила. Тем более, что конкуренция в последнее время просто ого-го. «Не до жиру, – вздохнула она, убрала тесто в холодильник и стала собирать заказ. Пирожки – есть, клюквенный сок – раз, два, три, одно пирожное, второе… обшарила верхнюю полку, шкаф, духовку – третьего нет. – Да что же это?! Неужели опять бабуля?»

– Ба!

Тишина.

– Ба!

Шляпочка заглянула в спальню.

– Чего молчишь? Ты пирожное слопала?

Бабушка прекратила вязать и строго глянула на внучку поверх очков:

– Ты как со старшими…

– Не виляй! – перебила внучка. – Твоя работа?

Поняв, что оборона пала, бабуля поджала губы и сдалась:

– Всего-то одно и попробовала. Я чай без мучного не пью, сама знаешь.

Шляпочка махнула рукой.

– Барсуки заказ сделали. А у меня теперь как раз этого одного и не хватает. Опять придётся выкручиваться.

– Да ведь сегодня выходной.

– Выходной-выходным, а денежки с неба не падают. Запри за мной дверь и никому не открывай. Поняла?

– Поняла, – проворчала бабушка и, приподняв вязание, показала, что у неё на коленях покоится начищенный до блеска обрез двенадцатого калибра. – За меня не беспокойся.

Девочка кивнула и вернулась на кухню. Сняла со стены портупею, нацепила на пояс. Потом, мрачно улыбаясь, резким движением руки выдернула из кобуры кольт, крутанула барабан – проверила полон ли, – и сунула ствол на место. Порядок. Накинула пальтишко, пристроила на голове эту дурацкую шляпку – что делать, бизнес есть бизнес, – подхватила корзинку с пирожками и твёрдым шагом направилась к двери.

Удаляясь в лесную чащу всё дальше от покосившейся избушки и ёжась под моросящим дождём, она размышляла: «Ничего, всё наладится. Вот заработаю миллион, тогда будут у меня и выходные, и сон после обеда, и бабуля сможет есть мучное, сколько захочет. Впрочем, с ба проще – она и сейчас себе ни в чём не отказывает. Придётся теперь как-то выкручиваться с третьей пироженкой…»

Странный шорох заставил её замереть на полушаге. Красная Шляпочка была давным-давно научена горьким опытом и знала, лес – место опасное. Каждый звук здесь – чья-то невидимая угроза…

СЛОЖНО ВСЁ ЭТО

Очередную ненависть к женщине Ивану устроил несчастный случай. В том, что случай несчастный, сомневаться не было никаких оснований. Но был подвох.

Во-первых, если тебе на руку проливают кипящее варенье, весёлого мало.

Во-вторых, ты лишился работы на целую неделю. А работу свою Ваня любил. Не то, что прочие. Берутся за дело, в котором ни бум-бум, нехотя, спустя рукава и всё, разумеется, делают чёрте как и тяп-ляп.

Варенье на руку Ивана пролила жена. Именно поэтому он подозревал случай в том, что тот вовсе никакой не случай, а безалаберность. Или ещё хуже. Разве можно ждать случайностей от человека, на котором женат тридцать лет?

Произошедшее довело Ваню до слёз и травмпункта. Ему обработали рану и наложили повязку. Побочным эффектом стали упрёки, что лезть на кухню, когда там готовят – глупо.

Теперь больной лежал в кровати, морщился от обиды и чувствовал себя так, будто никогда, никогда больше не станет доверять женщине. Больше того, проклинал день, когда её встретил. Ненавидел её дурацкие халаты, вязание и бигуди. Созывал силы небесные для скорого возмездия и справедливой кары. Мысленно топтал все до единого букеты, что ей дарил. Отныне он так не любил жену, что, если б только представилась возможность, сунул бы её в печь на лопате. Да что там, разорил бы всю обувную и одёжную промышленность, которая, видишь ли, доставляет глупой бабе столько удовольствий. Запретил бы к едрене фене появляться в общественных местах…

Иван был настойчив в своих убеждениях до самого обеда. Но жизнь взяла своё. Захотелось есть. И тут, как назло, из кухни потянуло ароматом борща…

МИНУТА СЛАВЫ

– А рассказать, как я однажды заполучил минуту славы? – Яша подвинул мне чашку кофе и, прищурив один глаз, отпил глоток из своей.

– Ну-ка, ну-ка! – оживился я.

– Достаточно сделать что-то не так. Не так, как принято, как заведено, не так, как обычно делают окружающие. Шаг в сторону.

– Ты имеешь ввиду выкинуть фортель?

– Нет. Я имею ввиду поросят, – усмехнулся Яша, – которых чехи готовят в подземных печах. Изумительное блюдо. Как-то раз за обильным столом большой компанией туристов мы лакомились мясом запечённого на углях поросёнка.

Знаешь, повар, следуя старинному рецепту, довёл угощение до абсолютного совершенства. Мягкое, сочное, наполненное ароматом древесного угля и специй, – оно, кусок за куском, таяло в рту и вызывало одобрительные возгласы чревоугодников. Густое пиво из хозяйских запасов довершало праздник.

Яша, о чём бы он ни рассказывал, о любовных похождениях, студенческой молодости или еде, умеет заставить глотать слюнки.

– Так вот, понимая, что среди душевного веселья и наслаждения моя просьба прозвучит чуточку странно, я всё же решился. Может быть причиной была излишняя осведомлённость в мифологии, может избыток крепкого напитка, но я решился. Пригласив официанта, потребовал принести мне… свиное ухо. Чем сильно удивил парня и смутил моих собутыльников. Пришлось объясниться: «Древняя легенда гласит, запечённое ухо – лучшее средство для потенции, здоровья и молодости!»

Через минуту «лучшее средство» покоилось у меня в тарелке. Не поверишь, более жёсткого, пересохшего, упругого, как кожаный ремень, лакомства я в жизни не видал! Но множество пар любопытных глаз уже уставилось со всех сторон.

Охо-хо. Пришлось, – а куда деваться! – изображая искушённого поросячьего сомелье, рискнуть зубными протезами и с деланной улыбкой жевать отвратительный хрящ. Повар, который лично принёс мне ухо, скорчил сочувственную мину и незаметно ухмылялся в усы. А остальные – вот она сила дурного примера! – немедля тоже потребовали деликатес.

Были присутствующие рады своему выбору или нет, осталось покрыто молчанием. Тем не менее, дружище, славе нужна минута. Чаще всего, на большее она и не претендует. С возгласа, как я потребовал ухо, и до момента, как окружающие познакомились с его вкусом, – была она. Минута моей славы. Только и слышалось:

«Ухо! Вот молодец! Видать, знаток».

Мужики поглядывали с завистью, а женщины с восторгом. Смесь восторга и зависти – это, скажу тебе по секрету, есть самый верный рецепт славы.

– Дурной славы, – расхохотался я.

– Слава не пахнет, – улыбнулся Яша.

МЕЛОДИЯ

Мелодия, как сахарный сироп, лилась плавно-плавно сквозь ветви деревьев, сквозь тишину, сквозь тепло летней ночи. Наполняя чистотой и откликаясь не в голове даже, а где-то в самом теле, глубоко внутри, и он чувствовал, что будет помнить её всю жизнь.

Подобных моментов не случалось много. И мысль о том, чтобы сохранить их в памяти, всегда приходила как-то сама-собой. Первый раз это случилось лет десять назад, в поезде. На безымянной станции неподалёку от Арзамаса. День очень жаркий, душный. Вагон остановился напротив разбитого сарая, дверь которого была распахнута, а в глубине виднелись дрова. Много-много сухих, потемневших, как темнеет дерево, пережившее зиму, искорёженных трещинами дров. А рядом стояли парень и девушка. Крепко прижавшись друг к другу, обнимаясь и целуясь. Они почти не двигались, замерев в этом поцелуе. Только ветер слегка шевелил подол её платья. Потом поезд двинулся дальше. Вот, собственно, всё, что он запомнил. Но картинку сопровождала твёрдая уверенность – она не забудется.

И не забылась. В другой раз…

– Странный он у тебя, – мужчина заговорил, не отводя глаз от костра. – Вроде как свой, а деньги взял.

– Он сейчас квартиру ремонтирует. Каждая копейка на счету.

– Ну и что. Брат подвёз сестру. Мог бы и не брать.

– У них, у таксистов, так принято. Они не могут пассажиров бесплатно возить.

Она отвечала не шевелясь, и тоже не отрываясь глядела на огонь. Только чуточку хмурилась и, произнося слова, наклоняла голову вперёд.

– Ну и взял бы поменьше, а не всю стоимость, если уж принято так. Или надо с родственников обязательно по полной?

– На севере люди другие. А тут так.

Мелодия стихла. Ночь сразу стала темнее. Треск поленьев в костре слышнее, а огонь ярче.

…в другой раз была Ирка. Он вернулся из армии и почти сразу же отправился в родную общагу. Застать там кого-то в выходной было вряд ли возможно, но хотелось пройти по старой липовой аллее, подышать студенческими воспоминаниями двухлетней давности. А весна! Деревья оделись в листву, потяжелели, да и густой запах сирени ещё висел в воздухе. И тут она. Как чёртик из табакерки. Выскочила, смеётся. Подбежала со спины, запрыгнула, обняла… Лёгкая, радостная, весёлая. Своя. Шепнула что-то на ухо. Уткнулась лицом в шею. Как забудешь такое!

– У меня билет на завтра уже. Может всё-таки поедем вместе? А то как-то не хорошо получается.

– Что не хорошо? Мне нужно с мамой побыть. Видишь сам, в саду работы полным-полно, а ей уже за семьдесят.

– Так ведь брат же есть. Пусть поможет.

– Он занят целыми днями. Таксует. Ему некогда.

– Ты говорила с ним?

– Сам же видел, когда тут говорить. Хорошо, что вообще его встретили. Случайно же.

– Но я один поеду и что? Что отцу с матерью сказать?

– Придумай что-нибудь. Или скажи как есть.

Вновь зазвучала мелодия. И мысли обоих куда-то понеслись, полетели. Мягкая музыка, душевная. Мотив неопределённый, но очень грустный-грустный.

…зачем они не забываются, эти случаи, думал он. Что в них особенного по сравнению со многими другими. Вон, сколько закатов красивых, облака бывают – глаз не оторвать, девчонки опять же. А тут дрова. Ладно, Ирка – понятно. Она, скорее всего, была влюблена в него по уши. Теперь мелодия. Жаль, если перестанут играть. Где они играют. Кто играет. Кажется, где-то выше по склону, тоже в саду.

– Поехали, а? – он тронул её за плечо.

Она не обернулась.

– Да билет уже всё равно не купить. Не успеть. Я приеду через две недели.

– Ну, как хочешь.

Музыка, наконец, стихла. Нет, не стихла. Оборвалась. И он вдруг ясно осознал, что чужой здесь. Совершенно чужой. В этом месте. В этот день и час. Костёр стрельнул искрой и осветил траву под ногами. Сухую. Как тень в кукольном театре.

ЕДИНОЖДЫ

– Что вы думаете о Швеции?

– Не знаю.

– Да, Швеция, она такая. Не знаешь что и думать.

Свет не давал заснуть. Приглушённый, сизый, он словно разливался вокруг масляными пятнами, и, как только Леон закрывал глаза, превращался в миллионы радужных оттенков, проникая сквозь веки. Свет напоминал табачный дым. Даже если не видишь его, едкий запах непременно даёт о себе знать. Запах чувствовался сейчас как никогда сильно. Запах этого самого сизого света. В голове пронеслось шальное: «Не может быть», – и воспоминания хлынули одно за другим…

Губы жены. Такие мягкие, такие зовущие. Она покрывала его лицо поцелуями, крепко обхватив ладонями затылок. И прижималась к нему всё сильнее и сильнее, и шептала ласковые слова. Резко откидывая голову назад, оглядывала лицо полными слёз глазами. И снова приникала губами, словно измученная жаждой, и целовала, целовала, целовала… оставляя на щеках едва ощутимые следы солёной влаги.

Влага становилась тёплой, нестерпимо тёплой и стекала по щекам. Капала вниз, на пол, и расползалась там лужей горячей липкой крови. На её поверхности отплясывали ядовитые блики всё того же сизого цвета, а края, будто полчища насекомых, видимые с огромной высоты, медленно крались по серебристой поверхности…

Леон ясно понимал, что серебристая поверхность – его собственная кожа, которая постепенно впитывает горячую кровь, пропуская её внутрь тела. Не способный остановить это, он начинал кричать. Истошно вопить, пытаясь сбросить отвратительную, густую жижу руками…

…множеством тонких, искорёженных рук, которые жадно тянулись к его груди, ложились на неё бесчисленными ладонями и пульсировали, словно реанимационная машина, вдавливая и отпуская, и снова вдавливая…

Леон очнулся, не открывая глаз. И сразу ощутил, почему.

Его будил звук. Звук, который он слышал, заставлял мороз пробегать по спине, тут же превращаясь в пот. Снова этот звук. Страшнее самого безумного сна. Уже во второй раз. Несколько дней назад он уже просыпался среди ночи. Где-то вверху, над самой головой невидимый консервный нож резал металл. Или слева. Или справа. Но методично, с характерным скрежетом и лязгом то сжимаемой, то разжимаемой пружины. Неотвратимость – вот что было самым пугающим в этом звуке. Безудержность и настойчивость. Леон прямо нутром чувствовал смерть. Он слышал каждое её движение, её ужасное упорство, с которым металл, окружавший его становился всё тоньше, всё более уязвим…

С болью, с неимоверным усилием он, наконец, открывал глаза, отстёгивал ремень безопасности и, невесомо оттолкнувшись от подлокотника, подплывал к иллюминатору. Приходилось невольно щурится, любуясь тем, как половину обзора занимает голубая планета, на кромке которой алой, почти незримой полоской рождалась заря.

НУ ИХ, ЭТИ РАЗГОВОРЫ!

Колька настырно уговаривал кота:

– Вась, а Вась? Скажи словечко.

Кот молчал.

– Ну, Вася-а! Скажи чё-нибудь, а?

Василию Колька надоел. Но и с лавки уходить не хотелось. И солнышко тут, и ветра нет. Воробьи, опять же, рядом. Чирикают, задиры. Ох, дочирикаются…

– Вася-а, – гнул своё Колька. – Ва-а-ась!

– Ну, что пристал? Видишь, греюсь. Неохота мне с тобой болтать.

– Ух, ты! Вот же ж, – восхитился пацан. – А как? Как ты это делаешь?

– Слышишь ведь, как, – раздражённо отмахнулся кот. – Говорю, да и всё.

– А чего молчишь?

– В смысле?

– Ну, почему мало говоришь?

– Я тебе кто, «тётя Валя» из телика? Болтать-то без умолку. Пойди, включи и слушай. Вообще скоро брошу, наверно, это дело.

– Говорить?

– Ну, да.

– Здорово! То-есть, нет, не здорово, – парень замялся. – А почему бросишь? Ты же у нас этот… феромон.

– Дурак ты, Колька. Неуч, – ухмыльнулся Вася. – Не феромон, а феномен. И говорить по-человечьи – это ж на самом деле никому не нужная морока, – он сел, с хрустом потянулся и, презрительно щурясь на воробья, что клевал крошки на асфальте, промурчал: – Брошу.

Кольке, наконец, подфартило. Он Ваську уже третий день упрашивал заговорить. Не по вредности приставал – хотя этого добра в нём было ого-го! – из чистого любопытства. Говорящая зверюга прямо во дворе. На скамейке. А вдруг он от Пушкина сбежал? С этого самого… Лукоморья. Где ещё такие водятся! Чудо же. Но кот молчал, как рыба. И вот, случилось. Отступать было уже нельзя:

– А почему тебе разговаривать неохота, Вась?

Кот ещё минуту раздумывал, что бы сделать: убраться на чердак или потерпеть и остаться тут, на солнышке. Подниматься на крышу было далеко и лень – скамейка уютнее. Чтобы отвоевать тишину и покой, стоит поторговаться. Да и душу, оно конечно, излить не мешает – слушатель попался вполне благодарный.

– Я тебе объясню, почему мне говорить надоело, а ты от меня отстанешь, лады?

Колька обрадовался, даже поёжился от удовольствия и забрался на скамью с ногами:

– Ага! Расскажи.

– Ну, гляди, – Васька аккуратно вытер усы. – К примеру, намедни сижу вон там, возле газона, умываюсь. Дворник наш, дядя Федя, дорожку метёт. И как-то не очень мне его усердие понравилось. Гляжу – метёт из рук вон плохо! Ты видал, как он метёт?

– А как?

– Ка-а-к! – передразнил кот. – Жулики так метут. Шик-шик. Шик-шик. Да мышь, и та лучше скребётся. Метёлочкой своей едва-едва, по чуть-чуть загребает, а мусор весь в траве остаётся. Разве так метут нормальные-то дворники?!

– А ты чего?

– Чего я! Возмутился конечно. Я человек… фу ты, – кот! – прямой, взял да объяснил ему, как надо. Эй, кричу, шире замахивайся, Федя! Не жалей силёнок. Мети тщательней, а не сачкуй. Зарплатку-то, поди, тебе не за «шик-шик» выдают?

– А он? – Колька шмыгнул носом и с интересом потёр ладони.

– Супостат. Кипятку ему в штаны. Нет чтоб слушать правильное слово, – нет! – взял да кинулся на меня с этой самой метлой. Еле ноги унёс. Не знаю, может он и вовсе человеческого языка не понимает? Говоришь ему, говоришь… А толку! Кот с обидой покосился на воробья и дёрнул правый ус.

Колька клянчил дальше:

– А ещё с кем-нибудь говорил?

– Было. Залез на той неделе в беседку вечером. Там дядя Петя, дядя Серёжа… ну, ты знаешь. Сидят кружком, «козла» забивают. Я за дядю Васю – тёзка всё же – болеть начал. Думал помочь. А, гляжу, вообще играть не умеет. Пропустить бы ход – лепит сдуру, схитрить бы малость – не догадывается. Короче, вообще игры не чует. Стук да стук доминошками без всякого смысла.

Васька разволновался.

– Ни ума, ни азарта, честное слово. Я глядел, глядел, потом не удержался, подсказывать начал. У него на руках два дуплета, а этот неумеха в «базар» лезет. Вообще не следит за костями! Трёшку, шепчу ему, выкладывай трёшечку… А он только по сторонам оглядывается, как будто ищет кого-то… и зыркает, зыркает. Ну, бестолковый, одно слово.

– Может он тебя высматривал?

– А зачем на меня смотреть?! Говорят, как ходить, так не оглядывайся – слушай! – и ходи. Нет своего ума – чужим пользуйся. Ну, в конце концов шикарный дубль на «шестёрке» и профукал. Дурилка картонный. Ему под стол лезть да петухом кукарекать, а этот горемыка все по сторонам озирается. В итоге я плюнул и ушёл. Только зря время потерял. Вот, Колька-неуч, и скажи мне, стоит после этого с вами, людьми, по-человечьи говорить?

Паренёк пожал плечами:

– Да-а, не знаю.

– А я знаю. Никакого толку! – отрезал кот и покосился себе на спину. – А ну глянь, что там у меня?

Колька заботливо оглядел спину кота.

– Опилки.

– Будь другом, скинь!

Парень аккуратно снял с шерсти мелкую стружку. Васька глянул на мусор и сразу встрепенулся.

– Во! В подвале нацеплял, – и тут уж его буквально понесло. Кот затараторил возбуждённо, с придыханием: – Это я, глупый, за сантехником увязался. Имечко у него, слыхал, – Афанасий. Головотя-я-яп, каких свет не видывал! Ему ЖЭК разум обещал, да забыл про обещанное. Водопровод в подвале чинил, представь. Труба – полный швах! – давно менять пора, ржавая, как моя жизнь, а этот хлопец в дырку чинарик сунул и тряпкой замотал. Чему их, балбесов, учат? Я ему в ухо кричу, типа: «Ты чо творишь, вредитель?! Кто так трубы казённые чинит?! Хомут бы трёхдюймовый надо, да на уплотнителе, по доброму-то». А он, вместо того, чтоб слушать, подпрыгнул, как ошпаренный, башкой о перекладину – бам-с! – и ка-а-к швырнёт в меня разводным ключом. Снайпер! И выскочил. Да не в дверь, а в отдушину, куда даже я пролезаю только натощак.

– Ого!

– Да. Не поладили мы. А воды теперь в доме не дождётесь… это факт.

Колька поглядел на кота с тайным испугом. И про себя подумал: «Во грамотный! На директора школы похож. Всё проверяет да проверяет. Всем указывает…» Но вслух спросил:

– А чего ты с бабками не поделил? Кузьминична вон, из второго подъезда, неделю во двор не показывается. Потаповна по вечерам, как из магазина с хлебом идёт – лавку крестит…

– А дура потому что, – отрезал кот. – Обе дуры. Я никого не трогал, дремал в сумерках, а эти припёрлись и давай прогонять. Да в голос орут, мол, поразвелось котов, порасплодились блохастые… А Кузьминична твоя ещё и валенком в морду тычет. Ну, нормальная, нет?! Я им кто, хомяк что ли домашний, в морду-то тыкать? Ладно, отошёл в сторонку, сижу, слушаю. Так эти клуши давай нашу породу честить во все лопатки. Языки-то без костей! Коты им, вишь, поперёк горла. И так, и сяк нашего брата грязью поливают. Обидно стало. Ну, и заговорил…

Колька икнул:

– И чего сказал?

– Правду. Завёлся малость, со зла наверно, поэтому выложил всё, как на духу. И про Нюрку, дочку-то Кузьминичны, какая она красавица-раскрасавица с мужиками разгуливала, и про зятя ейного, у которого заначка в матрасе и ящик водки в чулане, про внучонка – Тольку, который рубли пенсионные из комода тырит… Короче всё! И про Потаповну не забыл. Как она со склада два ящика сушёного лука в прошлом году спёрла… Ну, может, только про племянника немного переборщил – не надо было говорить, что он уж давно на неё не только зуб точит… Тут, признаю, погорячился.

– А они?

– Молчали, пока говорил. Даже не шелохнулись. Крыть-то нечем, видать. А может удивлялись чему. И чему бы?! Потом Кузьминична дрожащей рукой – правда-то глаза режет – очки на нос напялила, разглядела меня, да ка-а-ак заорёт на весь двор:

– Ты кто?!

Дед, блин, пихто, – говорю. Вот кулёма. Я от её крика чуть не оглох. Вскочили обе и… как ветром сдуло. Коты у них, ты посмотри-ка, блохастыми считаются. И говори после этого…

Василий нахмурился, замолчал. Колька покосился на него с опаской. Как-то выходило, что слушать кота интерес уже поубавился. Штука в том, что в кармане лежал полтинник, который он стянул вчера из кошелька у матери… Вдруг знает? Пацан примирительно спросил:

– Ну, чего ты всё ругаешься да ругаешься? – при этом нащупал и покрепче сжал в кулаке монету, – авось, не догадается.

Но кот, ни с того, ни с сего, взъерепенился так, что воробьи разлетелись:

– Ругаюсь?! Я ругаюсь? А ты чего расселся-то? Уши развесил. Вон, вы с охламонами футбол гоняли вчера – окно на первом этаже кто грохнул? Я что ли? А псу соседскому – уж как собак ненавижу, а и то жалко! – какого чёрта к хвосту консервные банки привязали? Серёжка – подлец! – шину у мопеда дяди Фединого – дворник он конечно никакой, но тоже человек – ножиком изрезал? Изрезал. А ты говоришь «чего недовольный». Душа болит. Да что толку? Вам говори, не говори, как об стенку горох.

Колька засобирался и хотел уж было прощаться.

– А ты, мил друг, уроки сделал? – вдруг грозно спросил Вася и янтарным глазом окинул парнишку с головы до пят. – Небось, и не начинал ещё? Мотаешься во дворе, а делом заняться лень?!

Колька опешил, растерянно помотал головой и встал.

– Да я это… сегодня мало задали.

– Но задали же, – кот глядел строго, как математичка. – Так нечего сопли жевать. Я тебе всё рассказал?

– Вроде, да… – промямлил Колька.

– Тогда выполняй уговор, шуруй домой и быстро садись за уроки.

Парень раздумывать не стал. Денёк сегодня и так не сахар. Утром от матери влетело, в школе классная отругала, да ещё в кармане, как назло, полтинник ворованный. А этот, не гляди, что кот, всё пронюхает. Не был бы говорящий – дал бы пинка. Нельзя – нажалуется. Потом греха не оберёшься.

Колька буркнул:

– Пока, – и бочком-бочком двинулся к подъезду.

Но в спину всё-таки прилетело:

– И деньги матери верни!

«Разговорил на свою голову» – поморщился пацан и ускорил шаг.

Василий проводил его хитрым взглядом, добродушно выругался про себя: «Обормот!» – и, с наслаждением растянувшись на солнышке, прошептал:

«Ну их, эти разговоры. Достали».

Записано со слов кота: Игорь Шляпка.

Проверил, записано верно: кот Василий.

БОРОДИНО

Веня разволновался и начал кусать губы. Он всегда волновался в разгаре дискуссии. И, оглядывая семерых присутствующих, нервно тёр ладони.

– Как?! Как мы выведем твои чёртовы полки на сцену? – кричал ему тощий небритый Оборов, потрясая в воздухе растопыренной пятернёй, – Там же места нет.

– Места нет в вашем захудалом воображении, Иван Петрович! – ещё больше распалялся Вениамин, доводя голос до крикливой ноты. – Дайте зрителю волю. Волю дайте его фантазии. Мы нарисуем панораму, в конце концов. Я видел такую. Я знаю. На фоне неба, затуманенного дымом пушечных выстрелов, кавалерия помчится с шашками наголо крошить неприятеля, а…

Оборов прервал его сухо и резко, будто выстрелил дуплетом:

– А нарисует кто? И чем? Уймись, Наполеон.

Мысль Вени застряла у него во рту. И правда, будто раненый, он безвольно опустил руки, почти упал на стул и съёжился, затаив обиду.

– Отставить панику! – голос Рыжего нарушил тишину.

Вытаращив вперёд огненно-рыжую бороду, режиссёр насмешливо оглядел публику и задержал взгляд на щуплом Костицыне по прозвищу Кнопка.

– Вы.

– А? – встревожился Костицын.

– Ваша очередь.

– Почему моя? Что я?

– Предлагайте.

– Что предлагать?

– Не дурите. Предлагайте, что будем ставить.

– Я не знаю. Можно «Вишнёвый сад».

Тут хрипло отозвался старик Минский:

– Как в прошлый раз? – он грохнул кулаком по столу. – Ты, сынок, в сотый раз предлагаешь Чехова, а сам его даже не читал. А? Не читал ведь?

Кнопка скривил губы и начал сопротивляться:

– Я актёр, а не читатель. Моё дело играть. В этом моё призвание. А думать и читать – не моё.

– Не моё, – передразнил Минский и едко заблеял: – Дура-а-ак! Дура-а-ак.

– Сам ты дурак, – завёлся Костицын. – Я не потерплю оскорблений!

Крепко дёрнув за рукав кого-то сидящего рядом, Кнопка сменил восклицание на опасливый шёпот:

– Да скажите ему.

Ответа не последовало.

Заполняя паузу, Оборов медленно поднялся с дивана, расправил сутулые плечи и торжественно произнёс:

– Предлагаю ставить Отелло.

Рыжий наклонил голову набок и с откровенной грустью глянул на него из-под густых бровей:

– А Дездемону кто играть будет? Веня?

Почуяв замешательство противника, Вениамин тут же выскочил почти с криком:

– А я что говорю? Что говорю! Нам нужна брутальная мужская постановка. Надо выводить на сцену полки. Без единой бабы. Мы жахнем такое Бородино, что зал взорвётся. Мы такое покажем…

Но опять не успел закончить свою эмоциональную речь.

Оборов вдруг развернулся и со всего маха ударил его по лицу. Ударил хлёстко, жестоко, вложив в кулак всё раздражение, что накопилось к концу уже двухчасового спора.

Веня пошатнулся, но не упал. Глаза его расширились до неузнаваемости, переполнились бешеным гневом и чуть не выскочили из орбит.

– Сволочь! – заорал он и, выкинув перед собой руки, бросился на оппонента. Оба остервенело схватились, мутузя друг друга наотмашь, с глухими стонами грохнулись на диван. Диван охнул и подломился на ножках. Кнопка вскочил и завизжал. Кто-то заорал:

– Бей его! Давай! Бей!

Полетел идиотский рефрен:

– Венька гад. Венька гад.

А старик Минский дико захохотал.

Рыжий смачно выругался и кинулся разнимать…

Но было уже поздно. В гостиную ворвались санитары и мигом растащили безумцев по палатам. Дискуссия закончилась.

И только Веня, отчаянно ворочаясь в смирительной рубахе и пуская изо рта пузыри, ещё до самого вечера выкрикивал:

– Бородино! Бородино! Бородино!..

ПОЛОВИНКА

Крепко обняв ненаглядную половинку, я расцеловал её пухленькие щёки и выскользнул из-под одеяла.

– Омлет? – сладко прошептала она.

– И кофейку покрепче.

– Ага.

Выйдя из душа, я навёл утренний марафет, надел брюки, идеально отглаженную рубашку, накинул галстук и поспешил на кухню.

– Милая, помоги пожалуйста.

Нежные руки прикоснулись к шее и по телу упруго хлынула горячая волна возбуждения. Мы встретились губами. Настойчивый поцелуй прервался лишь после того, как галстук лёг идеальным узлом. Лукаво улыбаясь, она стряхнула невидимую пылинку с моего плеча и показала пальчиком на стол.

Я с вожделением вдохнул аромат капучино, сделал глоток и накинулся на омлет.

– Вкусно?

– Божественно!

– Не опаздывай вечером.

– Работы много, но постараюсь.

– Не пожалеешь.

После завтрака мы распрощались в гостиной ещё одним долгим поцелуем.

Улица была пустынна. Так и не стерев с лица блаженную улыбку, я вырулил со стоянки, глянул на часы и решил, что ещё успею заскочить домой к жене.

ВИЗИТ

Утром опять заходил Пушкин. Хмурый, небритый. Ни тебе здрасьте, ни разуться. Плюхнулся в кресло и обречённо вздохнул:

– Что делать?

Я развёл руками.

Он молчал минут пять, чертыхнулся и ушёл.

Мается.

Да вот ещё и натоптал, прибирай за ним…

И слова поперёк не скажи.

Чуть что, к барьеру.

НА ДОСУГЕ

Собаки – зло. Шутовское, разумеется. Но всё же.

Кинется если, лучше сразу на дерево. Отдышаться и порядок. Хорошо. Теперь самое интересное. В глаза им смотреть. То, что лают-заливаются, слюной брызжут, лапами скребут – не важно. Глаза. Глаза главное. В них – тоска неизбывная. Сразу видно, не поймать в самом деле стремились, не укусить. Так, перебеситься. Размяться. А что не лежится-то? Откуда прыть дурная? Зло. По-человечески говоря, дьявол в башку вселяется и давай колобродить… Марионетки. Фу на них!

Хозяева (так они себя звать привыкли) странные. Беспокойные. И по дурости за тапки трясутся пуще всего. Я что, обоев не найду? А капризные какие – страх. Всё им не так. Щёки из-за ушей торчат – лежебока, рёбра из боков – паршивец. Колбасу стащишь – в крик. Спать ляжешь – кис-кис-кис. Определитесь уже!

Мелкая ничего. Глупая, понятно. Но почти своя. Помурлычешь ей малость – засыпает. Слюнки пускает забавно во сне. И пахнет, как булочка. Дитё ж.

Хвост! Стой!

Куда опять? Лучше б кашу доела, чем за хвост. Чего за нежное-то тянуть! Не чужой ведь. Да отпусти ты, больно. Больно, говорю!

Ну, вот. Умишка, будто я наплакал. Чуть что, в слёзы. Неженка. А береги ручонки. Ладно-ладно…

Смотри-ка, бантик. Ой, какой бант-и-ик! Мы его вот так – раз. И вот так. Тра-та-та, чики-брики. Опс! Видала.

Смеётся… дурашка.

Вот шальная. Хотя… опять же, понять можно. Жизнь – одна. Вот и суетятся. Дёргаются, спешат, дают, отбирают, туда-сюда, туда-сюда… Будь у меня одна, я бы тоже, наверное, как дурачок, смеялся над бантиком без отдыха и смысла. Верно! Дети, они и есть дети. А с малышей какой спрос? Простить да забыть.

Э-э-э! Но за хвост-то зачем? За хвост! Опять за своё, – фу, ты! – моё, то есть… Ох, уж эти малыши!

Одно слово – люди.

КОФЕ СО СЛОНОМ

Как вы обычно реагируете, когда ранним утром зелёный слон влетает в окно? Прячетесь под кровать или замахиваетесь на него кулаком, верно?

А надо всего лишь сказать: «Здравствуй!»

Вот если бы кирпич разбил стекло, молния ударила в подоконник, ветер неожиданно распахнул ставни… тогда да, можно испугаться. Но слон!

Его бояться не нужно. Весь фокус в том, что слоны очень крепко спят по утрам. И видят сны, в которых летают по небу. Иногда, само собой, предрассветный бриз заносит одного из них к кому-нибудь в форточку и тот, медленно-медленно раскачиваясь, парит под потолком. Это со всяким случается, подумаешь! Но если вы опасаетесь, что зелёный слон запросто подсядет к столу и выпьет чашку кофе, то зря. Без приглашения они только прилетают, а вот за стол – ни-ни.

Приглашайте. Только, пожалуйста, шёпотом. Иначе разбудите, гость шлёпнется на пол, будет расстроен, начнёт извиняться… А это не хорошо. С гостями так нельзя.

Тихо-тихо прошепчите, мол, присаживайтесь, уважаемый. Вам чай или кофе? Покрепче или с молоком? И чашку не забудьте вон ту, в горошек. Очень любят слоны пить из чашек в горошек. Понятия не имею, почему.

Хлопот он вам не доставит. Слоны во сне не разговорчивы, поэтому выпьет, к примеру, кофе со сливками, скажет: «Пфу-ф-ф» – потом улыбнётся, добавит вежливо: «Спасибо большое!» – и улетит восвояси.

А вы ещё внукам будете рассказывать, как пили кофе со слоном. Если, конечно, не станете на него кулаком замахиваться или шуметь лишний раз.

Вот так.

УТРО ГОДА

За всё раннее утро городок не издал почти ни одного звука. Разве что где-то собачонка тявкнула да, ворочаясь во сне, чья-то бабушка пукнула. Освещая усыпанные снегом крыши, ало, безмолвно, почти застенчиво поднималась заря. Ей, чистой и целомудренной, было стыдно. И стыд, растекаясь по небесным щекам всё более красно, всё более пышно, усиливался по мере того, как в морозных сумерках проступали жуткие последствия ушедшей ночи.

А ночка выдалась та ещё. О её разгульном темпераменте прежде всего свидетельствовала ёлка. Назвать жалкие останки полусгоревшего и обломанного со всех сторон хвойного деревца ёлкой, разумеется, можно было с большой натяжкой. Печальная участь праздничного символа оказалась не только тяжела, но и фатальна. Погиб символ. Спёкся. Оплавленные нити пластмассы с грустью свисали с его поникших ветвей и колыхались на ветру, словно рваные знамёна поверженных полков.

На обледенелых тротуарах, всё ещё густо пахнущие порохом, валялись многочисленные куски коробок из-под шутих вперемежку с гильзами. Газоны покрылись, как залапанные грязными руками стёкла, мокрыми следами неведомых существ. Да так, что невозможно было отличить людские от иных, совсем не похожих на человеческие. Странно казалось, глядя на последствия пронесшейся стихии, не обнаружить в сухой траве окровавленных мечей, рогатых шлемов и тел самих павших. Без них пейзаж выглядел не полно, как-то незавершённо, а оттого ещё более уныло.

Десяток ворон, тем не менее, в поисках наживы шастали меж кустов, с любопытством переворачивая обуглившиеся бумажки гирлянд, пустые консервные банки и прочую шелуху.

Брейгель, полюбуйся он таким зрелищем, с удовольствием переписал бы «Охотников», открыв их усталому взгляду непревзойдённую картину разрухи, пепелища и запустения.

Тем временем, начинался день. Первый день следующего года.

ЗАМИНОЧКА

Из всех новогодних традиций, с которыми я познакомился в детстве, особенно запала в душу одна. После того, как салаты-винегреты накрошены, селёдка упрятана под шубу, ёлка наряжена, а стол накрыт, мы ждали полночь. Но не дома. Встречать Новый год отправлялись в подъезд и на улицу. Так было заведено – вернуться в квартиру нужно вместе с праздником. Как бы, заново.

И вот мы празднуем.

Шумно! Гости. Соседи. Суета. Разговоры. Смех. Схватили бокалы, накинули кто пальто, кто шубу, кто шарф – высыпали во двор. Особенно понравилось, что взяли с собой шипучку. И мне бокал достался с напитком. Почти по-взрослому.

А кругом народу – полно. И откуда-то донеслось: «Ура-а-а!»

И хором: «С Новым го-о-одом!»

Я тоже кричу что есть мочи: «С Новым!»

А снежок сыплет, огоньки бенгальские сверкают и настроение счастливое-счастливое.

Потом опять громкое: «С Новым годо-о-ом!»

Все поздравляют, обнимаются, хохочут. Праздник! Настоящий.

И по домам.

Вот тут-то мне традиция и запомнилась. Особенно. Потому что впопыхах, пока собирались, забыли ключ от квартиры.

А дверь, как положено, захлопнулась.

Оп-па!

Немая сцена, пока улыбки хозяев и гостей на мгновение слетают с губ, будто стайка диких голубей… Пауза. Помню, будто сейчас. А сердечко предательски:

«Ёк!»

И бокал, как назло, возьми да выскользни из руки. И в полной тишине – хлоп! – об пол. На мелкие кусочки. Я покраснел как рак. Ну, думаю…

Отец улыбнулся:

– На счастье.

– На удачу! – махнула рукой мама.

Тут сразу опять смех, шутки… кто-то к соседям – перелез через балкон и… вот мы уже входим в Новый год. Тепло, ёлка, подарки…

А заминочка в памяти всёже застряла. Да так и осталась. Как царапинка на полировке. Всё потому, видимо, что в бокале-то ещё оставалось чуть-чуть…

МУХА

Ноябрь. Включили отопление, и в комнате проснулась осенняя муха. Сонно жужжа, пролетела над головой, напомнив одну школьную историю. Вот эту.

В пятом классе нас с Вовкой посадили на первую парту. Никто на первой парте сидеть не любит – это ясно. Но у меня хромало зрение, а он частенько хулиганил. Так судьба в лице классного руководителя нами и распорядилась. Правду сказать, педагогическая уловка не сработала. Я, сами понимаете, не стал лучше видеть, а Вовка безобразничать. Больше того, мой сосед поставил перед собой цель – пересесть обратно на задний ряд. И, в конце концов, желаемого добился.

Вот уже целую неделю учительница литературы, стройная и хрупкая Анжелика Васильевна, вздрагивала при каждом Вовкином движении. Ну, ладно, не при каждом. Но если его рука лезла в карман… в её глазах вспыхивала неподдельная тревога, а то и настоящая паника.

– Вова? – прерывая рассказ о литературных достоинствах русской народной сказки, восклицала она.

– А? – устремляя на учительницу синеву своих невинных глаз, отвечал Вовка.

– Что там у тебя? – с подозрительностью контролёра на секретном заводе вопрошала Анжелика Васильевна.

– Ничего, – пожимая плечами, Вовка показывал пустую ладонь.

Пока тревога чуть-чуть утихала, класс начинал улыбаться и перешёптываться, но Анжелика до конца урока разговаривала дрожащим голосом. Фокус в том, что дама она, мы хорошо знали, была очень впечатлительная. И Вовка этим идеально воспользовался.

Неделю назад, во время такого же урока, пока Анжелика Васильевна вещала что-то о похождениях Пришвина в заповедном краю, мой сосед по парте незаметно сунул руку в карман и вынул оттуда… муху.

И положил перед собой на ладонь. Делов-то. Муха и муха. Чёрная.

Анжелика, продолжая рассказ, внимательно посмотрела на Вовкину ладонь. Это была её роковая ошибка.

Вовка демонстративно поднёс ладонь ко рту и… слизнул муху.

Рассказ о заповедных краях тут же оборвался на полуслове.

В полной тишине, честно глядя в глаза учительницы, Вовка разжевал насекомое.

И, громко булькнув кадыком, проглотил.

Больше о Пришвине мы в тот день ничего не слыхали.

У Анжелики Васильевны глаза сделались огромными и переполнились сначала ужасом, а потом диким отчаянием. В классе замерла гробовая тишина. Анжелика с трудом втянула носом воздух, побледнела как простыня… а после, не издав ни звука, зачем-то, крепко схватив рот обеими руками, пулей выскочила из класса!

Тук-тук-тук… – стихла дробь её шпилек по коридору.

Ребята зашептались. Я с восхищением глянул на Вовку. Он, победно улыбаясь, открыл рот и показал мне целёхонькую муху, сжимая её зубами. Потом аккуратно ухватил животинку указательным и большим пальцем и спрятал в карман.

– Живая? – еле выдавил я.

– Пластмассовая. У отца из рыбных снастей спёр…

И вот уже целую неделю впечатлительная и хрупкая Анжелика Васильевна вздрагивала при каждом Вовкином движении…

А ещё через пару дней я каким-то чудом поменял соседа по парте. Вовка был отправлен на задний ряд.

Теперь со мной сидит хулиган Борька – парень не менее целеустремлённый.

И что из этого выйдет, не известно.

СВОИ

В прихожей раздался звонок и Сашка навострил уши. Было ясно, кто может оказаться за дверью. И ничем хорошим это не светило. Покрепче сжав в руке перо, он стал ещё усердней выводить в тетрадке букву за буквой, внимательно прислушиваясь.

Мать вышла в коридор, спросила, кто там. Щёлкнул замок, заскрипел навес и послышался голос. По визгу – соседка.

– Нина Васильевна! И вот что, что же это творится у нас?

Мама в ответ:

– Здравствуй, Маруся. Что у тебя стряслось?

Визг стал громче:

– У меня стряслось! Это у меня-то стряслось! Нет, вы посмотрите! Вы когда своего Сашку приструните? Он моего Илюшу чуть не убил. Кирпич ему в голову запустил…

Во врёт! Сашка аж привстал.

Но тут послышался глухой голос Илюхи:

– Бомбочку водяную.

– А это что, не кирпич? Не кирпич? – продолжался визг. – Вон всю рубаху замочил! Ещё не хватало, что бы кирпичами начали швыряться!

– Илюша! – голос матери оставался спокойным. – Что случилось? Кто тебя облил водой?

– Какой водой? – кричала соседка. – Какой водой!

– Маруся, дай парню сказать. Что случилось, Илюша?

Снова забурчал глухой голос:

– Я не знаю. Я во дворе был. Кто-то сверху пакет бумажный с водой кинул.

– А кто кинул?

– Да вот ваш Сашка и метнул! Кто ещё-то? Он и на прошлой неделе драться лез, и в школе…

– Марусь! – голос мамы отвердел и стал резким. – Илюша, кто в тебя бросил?

Сашка слушал. Сейчас этот гад точно наврёт и тогда…

– Не знаю. Не видно было. Сверху.

– А когда это случилось?

– Только что.

– Нина Васильевна, а вы своего Сашку зовите. Чего не зовёте? Пусть сознается.

Наступила короткая пауза, потом отчётливо прозвучал голос матери:

– Его дома нет. С дедом уехал. Еще утром.

– Как нет? Совсем нет? – голос соседки сник и перестал визжать. – А кто же тогда?

– Мне почём знать. Да и чего ты дом полошишь? Из-за баловства.

– Сегодня баловство, а завтра кирпичом жахнет. А то и чего хуже…

– Нету никого, – оборвала её мать. – Уймись.

Дверь захлопнулась.

Нина Васильевна была справедлива, на отсутствие тяжёлой руки не жаловалась, поэтому Сашка, уткнувшись в тетрадку, ждал её без радости. Хотя Илюхе, ябеде кукурузному, все равно не выгорело. Поделом.

Мать подошла к столу, вытерла ладони о передник и глянула сыну в макушку.

– Ну, красавец, как было?

– Чего было? – очень хотелось оттянуть признание.

– Ты слышал.

– Чего слышал?

– Не дури. Ты кидался?

Сашка положил перо на стол и молча кивнул.

– А что не поделили?

– Да этот козёл вчера Алёнке глаз разбил! – тут уж он заговорил громче и зло. – Я обещал, что ему достанется, и сделаю.

– Я тебе сделаю! – мать отвесила крепкий подзатыльник. – Ещё не хватало. Я что, опять стану Маруськины крики выслушивать? Оно мне надо? – и, понизив голос, спросила: – Что с Алёнкой-то?

Сашка раздражённо воскликнул:

– Фингал под глазом, я же говорю. Этот хмырь ей палкой саданул ни за что. Там, на пустыре. Мы у складов сидели, а эти…

– Ну, так пошёл бы и надавал ему, а не водичкой поливался, как трус.

– Не трус! Алёнка уговорила не трогать. Я бы ему… А она наоборот, мол, пошутить только. Добрая. Сейчас вот пойду и настучу как следует.

– Ладно, уймись. – мать даже усмехнулась. – Крику-то мне устроили. Пойдёт он! Дурой меня выставить хочешь? Сказала же, что с дедом. Алёнка его попросила. Чтоб никого больше не слушал, – она положила обе ладони Сашке на плечи. – Значит, будет так. Ещё раз с балкона чего кинешь, сам полетишь следом. Алёнка не помрёт твоя. А про Илюху забудь. И что б я не слыхала больше. Понял?

– Понял.

– Обещай.

– Чего обещать-то?

– Что не тронешь.

– Ладно.

– Не ладнай! Обещай по-человечески.

– Обещаю.

– Уроки сделал?

– Пишу.

– Давай шустрее. И на кухню. Начнём капусту под закваску резать. К вечеру надо закончить. Всё-таки у деда день рождения не каждый раз.

Она дёрнула Сашку за ухо и улыбнулась:

– Мститель мелкий!

Сашка вывернул голову и спросил:

– А чего ты не сказала, что я дома?

Мать сделала большие глаза.

– Не сказала? У меня сын-то ты или Илюха? Кто ж своих сдаёт! Дописывай уроки, обормот, и на кухню. До вечера из дому ни шагу, – мать потрепала его по голове.

И ушла, а Сашка, почёсывая затылок, улыбался во весь рот:

– Придётся дурака этого не трогать. Козёл он, конечно, но раз обещал… Свои – сила.

ДЕТСТВО

Дядька мой двоюродный, Прохор, – дальнобойщик. В гости заглядывает редко. Жаль. Рассказчик отменный. Хоть и циник. В чём я его зачастую укоряю.

Мы поужинали и устроились на лоджии. Подальше от женских ушей. Развалились в креслах, расставили шахматы. Летний вечер выдался не жарким, не поздним и располагал к безделью. А заодно к беседе. Да и припасённый заранее коньячок оказался очень кстати. Наливали понемногу в гранёные стаканы, двигали фигуры и болтали.

Может быть располагала ленивая обстановка, может случайность, не помню как, но я завёл разговор о детстве. О счастливой и беззаботной поре, которая проходит мгновенно, а вспоминается всю жизнь.

Прохор, особенно если под шафе, размышляет по любому поводу с ехидцей и кривой улыбочкой. Но тут вдруг нахмурился и задумчиво произнёс:

– Понимаешь, какая штука, прежде чем детству уйти, оно должно случиться.

Я не принял его слова всерьёз:

– Да у всех случается. Только у него, у детства, год за три. Представь, старенькое-престаренькое, потрёпанное бывает у мальчишки уже лет в семь, и заявляет: «Усё, родимый, ухожу от тебя». А тот ему: «Куда?!» Детство роняет скупую слезу, сморкается в застиранный платок и вздыхает: «Куда-куда! На пенсию».

Дядька репризу не оценил. И в лице не изменился.

– Говном оно бывает, это детство, – поднял стакан, посмотрел сквозь него на свет и повторил: – Говном.

– Ну, ты циник! – ухватился я за старые упрёки. – Детство – это ж святое.

– Кому как. Это ты, вон, в городе родился, да вовремя, а я…

– А чего ты? И у тебя детство было. И в песочнице небось сиживал, и в салочки гонялся. Нет?

Прохор опустил стакан и прищурился. Странно как-то посмотрел, грустно усмехаясь.

– Было и у меня. Хочешь знать, куда делось?

– Ну. Если не секрет.

– Да не секрет, – он протянул руку со стаканом, и мы чокнулись.

Выпили. Дядька сложил руки на груди и, разглядывая шахматные фигуры, начал рассказывать. Но таким голосом, что я невольно насторожился. Необычно как-то заговорил, глухо.

– Я, ты же знаешь, деревенский. Ту ещё пору застал, послевоенную, бедовую. Ни пожрать, ни выспаться. Времена лихие были. По одному не ходили, дрались чаще, чем почёсывались, а жрачку добывали по соседским огородам – не слямзил, свободен. Какие уж там, в жопу, песочницы! Летом, ясное дело, пропадали целыми днями на улице. А я салага был ещё…

Он вытряхнул из пачки папиросу, помял неторопливо, сунул в рот. Чиркнул спичкой и кивнул:

– Будешь?

– Потом. Рассказывай.

– Я ребят сейчас уже плохо помню, а вот собаку… За нами всё собака увязывалась. Жучка. Звали так. Рыжая – огонь! – кудлатая. Её любили. Смешнючая: огромная голова, ноги кривые, язык лопатой и хвост – помело. А ласковая! Погладишь – не отвяжется. И старушка. Наверно, по-собачьи, по-своему, – как я сейчас. Морда седая-седая.

Бегала медленно, но никогда не отставала. Мы на речку купаться, следом топчется, в лапту гонять за деревню, тоже там. Притащится, – плохо уже ходила – ляжет и смотрит. Тявкнет лениво, если чиж рядом пролетит и рада.

Эта Жучка была соседская. Но дома почти не жила. Её там не привечали. Так себе семейка – пьяньчуги. А ко мне привыкла. Я её даже подкармливал чем мог.

И как-то к осени, видно, время пришло собаке. Редко появлялась. Исхудала. На старости сбрендила – хозяйку за руку тяпнула. Ну, случайно, что с неё взять. А та, зверюга, её палкой отметелила. Жучка кое-как ноги унесла и у нас под сарай забилась. Глубоко залезла. Под пол. Вроде бы и ладно, да только час её пробил – три дня прошло, она всё там. Я, дурак, возьми, да расскажи о ней деду.

Ну, он как про это узнал, взбеленился, решил, что, если собака под сараем сдохнет, – к беде большой. Нельзя! Сам хотел вытащить, но Жучка оказалась жива – зарычала и его тоже чуть не цапнула. Тут мне досталось. Привечал, мол, засранец. Теперь выгоняй.

Я полез смотреть. Шептал тихо-тихо, помню: «Жука! Жука! Это я, я»! А ведь страшно ж до чёртиков – вдруг искусает. Но она меня не тронула. Дала погладить.

Так вот только и подпустила. Весь день под сараем ползал, воды налил, лежал с ней, гладил. Глаза закроет – будто спит. Но вытащить себя не дает – опять рычит. Я ж солобон был – боялся. И жалко до слёз. Просидел с ней, почти до темноты, вылез, смотрю – соседка, хозяйка Жучкина, чего-то с дедом моим шепчутся.

Кто-то и ей разболтал, видно. О чём разговор, не расслышал, а когда ушла, спросил.

Дед опять насупился:

– Подохнет твоя Жучка под сараем. На кой? Завтра увезу. Утром достанешь. Понял?

– А куда повезёшь? Она же больная.

– Не твоё дело. Знаю, куда.

Больше ничего не сказал.

На утро дед за машиной ушёл, а мне наказал собаку вынимать. Я час, наверное, её гладил да уговаривал. Она седой нос свой мне в ладони суёт и урчит, будто кошка, представляешь. Нос горячий, как уголёк. А мне ведь жалко! Я просто умаялся весь там, под сараем этим. Но думаю, выручить-то надо, помочь. Потихоньку, потихоньку, – уговорил. Ну, как уговорил? У неё ноги совсем отнялись – выволок на руках.

Как раз дед на полуторке подъехал. Я сам Жучку в кузов и отнёс. А деду она не далась – до зубов дело сразу дошло. Он и связываться не стал. Кинул верёвку, сказал привязать её к борту, что б не брыкалась и ушёл – в кабину сел. Я сделал как велено. А ей куда брыкаться – легла лёжкой, прижалась и смотрит жалобно. Да так смотрит… слушай, так смотрит…

И вот шесть десятков с лишним прожил, а таких глаз больше никогда не видал! И в памяти теперь почти всё стёрлось, но глаза эти, собачьи – прямо вот тут.

Он замолчал, перехватив себя ладонью за горло.

– А дальше что?

– А ничего хорошего. Жучку в кузове привязал, погладил, слёзы сглотнул и в кабину к деду полез. Спрашиваю, можно с ним? А он не гонит, хотя раньше в жизни меня к машине не подпускал. Только дверью хлопнул – сразу поехали. Но не в районную сторону. К лесу. Смотрю – а у него меж сидений берданка торчит, в холстину обмотана.

Ох, как у меня тогда на душе-то тяжело стало. Не бывает так тяжело на детской душе, дружище. Не бывает. Взрослый, он ведь может и стерпит, сдюжит, а я только глянул на ружьё и в слёзы. Сам не верю, не хочу верить, а реву навзрыд просто. Дед увидал, вроде притормозил даже.

Что-то рыкнул на меня, но я не слышал, чего. И не заметил, как в лес заехали. Недалеко, за падями остановились.

Мне страшно. Я просить вздумал:

– Не надо. Не надо, а?

– А чо еще?

Дед, вот это запомнил хорошо, заглушил мотор и стало тихо, как в гробу. Только маслом воняет и бензином. Потом повернулся ко мне, взял за руку… у него руки с лопату. Огромные, как узлы морские. И глядя прямо в глаза, сказал: «Уведи и привяжи вон к тому дереву». И взгляд такой, знаешь, цепкий, вроде репейника. И палец вытянул – сухой, длинный, как палка. Я палец помню, а дерево нет. Дальше вообще все плохо в памяти сложилось. Стал умолять:

«Деда! – кричу, – не надо. Не надо! Не убивай. Она отлежится. Сама убежит. Пусть убежит!»

Кричу и плачу. А он меня только из кабины вытолкнул и буркнул: «Вяжи». И всё.

Жучку на руках к дереву унёс. Худая как смерть, а и я не велик. Дотащил. А она лижет мне руку. Тихонько так… лижет. И урчит. Как кот, ей богу. Не скулила, ничего. Молча всё. Только руку лизнула ещё. Откуда ей знать? Не понимает ведь. Положил, оглянулся – там дед с берданкой.

А собака села на землю и больше на меня не взглянула. Словно глаза закрыла. Там уж ничего не помню. И сам стою, оцепенел будто.

Дед орёт: «Уйди за машину!»

И этот крик его полыхнул во мне будто молнией. Обжёг. С головы до пят прошибло. Я больше вообще ничего не соображал. Только внутри всё, как сгорело. И слёзы, слёзы покатились со щёк. Откуда во мне столько – чёрт его знает, а тогда кроме этого крика дедовского и слёз ничего не осталось.

Сорвался и побежал.

Не к машине. Ничего видеть не хотел! Несся прямиком в деревню. Со всей силы. Даже не знаю, дышал ли.

И выстрела не слышал.

Наверно я в тот день вот так и убежал от своего… детства.

Такое дело, брат. Я тогда и знать не знал, что оно вообще существует и не догадывался, что так скоро с ним распрощаюсь. А куда ушло? А никуда. В том лесу, за падью, под деревом этим чёртовым и осталось. А я убежал. Только Жучкины глаза в памяти. Это оно ими на меня всю жизнь и смотрит.

Мы долго молчали.

– Прости, Прохор, я не знал, – и зачем-то буркнул: – Жучка, она ведь чужая была, не ваша.

Он ответил резко, но как-то потерянно:

– А не знаю с тех пор… Не знаю, кто наш, кто нет. Да и бывают ли они вообще, свои-то?

Тут я сказать ничего не решился.

– Да, ладно, – дядька разлил остаток коньяка. – Забудь. Подумаешь, детство! Ушло и ушло.

Я взял стакан.

– Нет, – было так горько, что плакать хотелось. – Не забуду.

ТУТ И СКАЗКЕ…

Дед Емельян проснулся рано. И поначалу даже томительность в себе почуял. Ленивость, что ли. Встал, хлебнул бражки – полегчало. А скоро и бодрость в душе появилась, веселье молодецкое. Давненько, однако, такого не случалось.

Видно, лето на дворе. Из дому уж чёрте сколько не выходил. А тут как раз и соль кончилась, и спичек в хате – полкоробка. Ну, дед бородёнку-то пригладил, натянул рубаху, лапти повязал, кушачок. И, как бы, к окошку задом повернулся, а передом, стало быть, – к печке.

Притопнул легонько и молвил:

По щучьему веленью,

По моему хотенью

Вези меня в лавку торговую.

И на тебе! Печь тут же вздрогнула, копоть чёрную выдохнула, приподнялась и… пошла. Дед едва-едва успел наверх вскарабкаться.

А та… через огород, забор смяла и на дорогу. Из трубы дым, из поддувала искры. Всё честь по чести. Приосанился Емеля, едет, гордо по сторонам поглядывает.

Вот и город. А кругом – ох ты, батюшки! – ничего ж знакомого. Сплошь палаты каменные, крыши черепичные да заборы высоченные. В палатах окна, окна, окна… сплошь хрусталь. И надписи невиданные, заморские. А в небе и вовсе – птица летит… железная.

«Лихо! – дивится дед, – ужель времена так поменялись? Или указ какой вышел? А может басурманин лихой в наших краях разбойничает?»

Не успел в толк взять, что происходит, как, глядь, – посреди дороги молодец добрый стоит. В кольчуге кожаной, ремнём с золотой пряжкой подпоясан и в шлеме, что белее снега. А в руке дубина полосатая. И он, молодец этот, дубиной своей приветливо так машет. Остановись, мол.

Дед и заикнуться не успел, как печь сама послушно в сторонку свернула и на обочине затихла.

Подошёл добрый молодец ближе.

– Сержант Иванов, – говорит. И спрашивает грозно: – Нарушаем, гражданин? А ну-ка, предъявите, так сказать.

Емеля на него с печки таращится.

– Чего тебе, служивый?

– Документики ваши. Водительское, страховку, паспорт транспортного средства и… – покосился на печку молодец, – разрешение на тюнинг имеется?

– Чего?..

– Попрошу выйти.

– Да как ты смеешь…

– Па-апрашу!

Ясен пень, тут Емеля окончательно молодость вспомнил, ерепениться начал. Что-то там про «поколоти его дубинка» кричать. Только парень не из робких оказался. Да ещё и подмогу вызвал. Скрутили деда. Протокол составили. Печку на штрафстоянку оттащили, хозяина в каталашку заперли. До выяснения, так сказать. А там и брага в анализах высветилась. Совсем беда. Ну, выпустили, конечно. Но только к вечеру.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.