Елена Жукова
Экспозиция чувств

ПРОЛОГ

Март 20Х2 года

Глеб Гордин вышел из машины. Промозглый ветер обжег лицо, растрепал волосы и распахнул полы короткой куртки. Глеб ссутулился и поднял воротник. Под ногами хлюпала кашица растаявшего снега. Город был по-зимнему неопрятен, но в воздухе уже проклевывались волнующие запахи весны. Март все-таки! Глеб досадливо поморщился, заметив грязные брызги на глянцевой коже ботинок. В прошлый раз агрегат для чистки обуви не работал. Успели починить? Иначе придется пожертвовать носовым платком.

До назначенной встречи оставалось восемь минут. Только бы дура-секретарша из разряда хронических блондинок не забыла заказать пропуск. Тогда есть шанс успеть. Здесь ходу от силы три минуты. Еще четыре – на оформление. И минута чтобы подняться на лифте на третий этаж.

Сейчас банкиры опять начнут руки выкручивать. Будут нудить, что функциональность системы должна быть шире, цена ниже, а сроки разработки – короче. Послать бы их… Но нельзя: стратегическая разработка. Отличный шанс сделать один раз за деньги жирного клиента, а потом тиражировать. С минимальными изменениями. И будет фирме счастье и Большой Кэш.

Глеб поравнялся с прозрачным скворечником автобусной остановки. Автобуса давно не было. Пассажиры озябшими воробьями жались к стеклянной стенке, залепленной огромным рекламным плакатом.

Сознание Гордина уже давно выработало защитный механизм против рекламы: слушать и не слышать, смотреть и не видеть. Рассеянным взглядом Глеб мазнул по картинке: блеклая сепия, сдвоенная фигура… И вдруг что-то внутри отозвалось импульсом неосознанного узнавания. Между ним, Глебом Гординым, и этим уличным постером существовала связь: очевидная и невероятная.

Глеб усилием сконцентрировался. Нет, этого не может быть! Это бред какой-то! Наваждение! Как? Откуда? Гордин пальцем надавил на глазное яблоко. Изображение расплылось, но не исчезло. Оно по-прежнему издевательски маячило перед глазами, вызывая тяжелое буханье сердца.

В одной из половинок сдвоенной фигуры Глеб узнал себя. В другой – Анну, свою несостоявшуюся любовь. Только недавно он перестал искать ее глазами в толпе, обливаться потом от обманок случайного сходства, вздрагивать при каждом телефонном звонке… И тут вдруг этот невозможный плакат, будто бы всплывший из омута подсознания!

Там, на плакате, Гордин прощался с Анной после короткого беззаконного романа, в котором оба они сошли с ума. Глеб обнимал ее в последней попытке удержать, не позволить уйти в ту жизнь, где место рядом с ней занято другим мужчиной. И мальчиком одиннадцати лет.

Повернутый влево острый профиль Анны четко прорисовывался на фоне черного плаща Глеба. А сам он пустыми глазами человека, смирившегося с неизбежностью, смотрел в другую сторону.

Да, так оно и было. В тот день Анна совсем ослабела от рыданий и все повторяла: «Глебушка, так надо. Я должна, понимаешь, должна…». И снова ее слова прошелестели в памяти Гордина, воскресив застарелую обиду…

Тем временем к остановке подкатил долгожданный автобус и с металлическим лязгом раскрыл двери. Пассажиры, повеселев, друг за другом полезли в теплый запотевший салон. Автобус пукнул облачком голубоватого дыма и покатил дальше. А Глеб все стоял перед плакатом, растерянный, смятенный, захлебнувшийся в потоке воспоминаний…

Из прострации его выдернул настойчивый телефонный звонок. На краткий миг, несмотря на всю абсурдность предположения, Гордину представилось, что звонит Анна. И нервно тыкая пальцем в дисплей смартфона, он был почти уверен, что сейчас услышит тот неподражаемый серебряный голос, что неизменно ускорял ток его крови. Однако при первых же словах, наваждение рассеялось:

– Глеб? Мы здесь уже собрались и ждем вас. Вы скоро?

Это был заждавшийся банкир – партнер Гордина. Глеб еле удержал готовое сорваться с губ ругательство:

– Извините. У меня тут по дороге случился форс-мажор.

– Но вы приедете? Когда? – настаивала телефонная трубка.

– Я уже практически на месте. Как раз подхожу к вашему зданию. Буду минут через пять-десять.

– Отлично, ждем.

Разговор вернул Гордина в реальность. Времени на переживания не было. Надо отложить загадку на потом, на «после совещания».

Но вопреки собственному благоразумному решению, Глеб начал изучать текст плаката. Над головами обнявшихся любовников крупные буквы кричали: «Best of Russia». Гордина даже передернуло. Запечатленный на постере день точно не был лучшим в его жизни. А для России их с Анной связь и мучительный разрыв не значили вообще ничего. Короткое слипание двух песчинок в гигантской пустыне.

Внизу плаката мелко и по-деловому сообщалось, что с 20 февраля по 21 марта проходит выставка фотографий победителей и участников ежегодного конкурса. Теперь кое-что стало проясняться… Значит, это – лучшая фотография. Значит, их с Анной подстрелил какой-то гребанный папарацци. Исподтишка. Подсуетился – и на тебе: «лучший в России»! Паршивец!

Гордин в ярости саданул по плакату кулаком. Стекло жалобно задребезжало, но выстояло. Побегавшая мимо девчонка укоризненно посмотрела на Глеба. Тот растянул губы в покаянную улыбку и пожал плечами: дескать, у каждого бывают критические дни…

Вернувшись к мелкому тексту, Гордин выудил новую подробность: «… в арт-центре «Винзавод». Вся эта история сильно смахивала на пьяный бред. Проделки «белочки». Где же еще и проходить такой выставке, как ни на Винзаводе? Интересно, где это?

Внезапно Глеб опомнился: банкиры заждались, сейчас снова трезвонить начнут! Потом, все потом! Гордин снял плакат на камеру смартфона. И на всякий случай проверил: не галлюцинация ли? Нет. Изображение было резким и отчетливым: фигуры обнявшихся любовников, название выставки, время и место. Плакат был абсолютно реален!

Глава 1

Октябрь 20Х1 г.

Не дожидаясь разболтанного скрипучего лифта, Саша легко взбежала на третий этаж и вдавила кнопку звонка. За дверью разнесся знакомый кудахчущий звук, послышались тяжелые шаги, скрежетание замка, и дверь открылась.

Саша ткнулась носом в душистую гладко выбритую щеку:

– Привет, дедун! Я звонила, но у тебя было занято. Я к тебе похвастаться. У меня сегодня крутейшая добыча! Нечего, что я без приглашения?

– Ничего. Но, Александра Федоровна, я уже многократно просил вас не называть меня уничижительной кличкой «дедун».

– «Александра Федоровна»? Ну, точно обиделся! Все, Элем, я больше так не буду. Мир?

– Воистину мир.

– Каким ты сегодня франтом! У тебя что, новый наряд? Круто! Это Лана сшила? Кстати, где она? Или ты один? Ждешь кого-нибудь? – торопливо стреляла вопросами Сашка.

– Да, Лана, да, один и нет, не жду. Ланочка еще с утра уехала на какой-то модный показ.

– А тебя, бедненького, с собой не взяла?

– И слава богу! Снимать меня туда не приглашали… А просто так созерцать молодые прелести в моем возрасте уже вредно для здоровья.

– А молодую подругу иметь не вредно?

– Напротив, девочка, полезно! Подрастешь, поймешь.

Сашиному деду Элему Арсеньевичу Корбусу было чуть за семьдесят. Но Сашке никогда не пришло бы в голову назвать его стариком. Он выглядел джентльменом в «advanced ages»¹. В свое время Корбус был очень недурен собой, хотя внешность его была грубой работы. Точно у природы не хватило времени на тонкую отделку лица, и она ограничилась скульптурным эскизом. Зато эскиз явно вышел из-под руки мастера: крупный нос, «сердитые» черные брови, резко очерченный рот, подбородок с глубокой ямкой. Мужественное лицо.

В себе Саша отчетливо видела признаки корбусовой породы, хотя ее кровь была дважды разбавлена по женской линии. От деда ей передался высокий рост, крупная пластика черт, ямочка на подбородке. Материнские гены смягчили овал лица, и проявились в пухлых губах. Брюнетистая масть вылиняла до каштановой, а в цвет глаз «хорошо прожаренный кофе» добавились сливки. Но брови так и остались корбусовскими: широкими, крылатыми.

А еще от деда Сашке передалась страстная любовь к профессии. В советское время Элем Корбус был известным фотографом-портретистом. Тогда открытки с портретами популярных киноартистов продавались по всему Советскому Союзу – буквально в каждом газетном киоске. И фамилия автора была напечатана на обратной стороне каждой карточки мелкими трудноразличимыми буковками.

На пике карьеры Корбус печатался в «Советском экране», «Искусстве кино» и даже в «Огоньке». Но в девяностые, когда респектабельные издания стали закрываться, вытесненные мутным потоком желтой прессы, Элем переключился на съемки новых русских в кричащих о роскоши интерьерах их квартир и загородных коттеджей. Корбус до тошноты ненавидел гламур и пытался внести в каждый портрет хоть какой-то намек на отражение человеческой души. Но заказчики требовали, чтобы было «красиво и богато». И, как это обычно бывает в искусстве, материальный интерес вошел в конфликт с художественными принципами. Корбус решил его по-библейски мудро – «есть время разбрасывать камни, и есть время собирать камни». Девяностые и начало двухтысячных были обозначены им как «время собирать бабки», то есть зарабатывать на приличную пенсию. Поэтому, стиснув зубы, вопреки собственным эстетическим принципам, Корбус несколько лет эксплуатировал свое пока еще не забытое имя: снимал много, «красиво и богато».

В результате он смог купить две квартиры, доходы от которых обеспечивали ему «достойную старость». А в одной из комнат основной квартиры оборудовал вполне приличную фотостудию. Но как только поставленные цели были достигнуты, Корбус немедленно прекратил прием заказов от нуворишей и занялся практически дармовым преподаванием в фотошколе. Зато в полном соответствии со своими художественными принципами. Изредка он брался за коммерческие заказы, но только по знакомству. И только если заказчики не препятствовали его творческим замыслам.

Саша стала любимой ученицей деда. И не по родству крови, а по сходству взгляда на жизнь. По общности интереса к людям. Пока Саша училась и таскала Элему свои слабенькие ученические работы, тот громил ее нещадно, безо всяких уступок самолюбию (Корбус вообще был знаменит нарочитой недипломатичностью высказываний):

– Это что у тебя такое? Почему мужик столб нюхает (на снимке профиль мужчины совмещался с торчавшим сзади столбом)? Почему не следишь за задним планом? А ступни ему зачем ампутировала? У него что, гангрена что ли? Смотри: над головой – пустое небо, а на ступни места не хватило? В итоге ты сняла историю про городского инвалида-токсикомана. Плохо, Александра Федоровна! Очень плохо!

И как бы не было Сашке обидно, она вынужденно соглашалась с критикой. И даже сама присоединялась к измывательствам Корбуса над очередным провалом.

Но Александра быстро училась. И хотя, рассматривая ее работы, дед продолжал ворчать, по особой теплоте голоса Саша безошибочно могла определить, когда ему нравится «карточка» («карточками» тот по старинке называл все фотоизображения – неважно, отпечатанные или представленные на экране). Изредка Корбус даже снисходил до похвалы – скупой, немногословной, но от того еще более ценной:

– Неплохо-неплохо. Можно было бы и поближе подойти, пошире взять. Но эмоция есть. Вот здесь справа пустовато, еще бы какой-нибудь небольшой объектик добавить, и было бы совсем нормально. Неплохая карточка!

В такие моменты признания Саша ощущала себя почти что новым Картье-Брессоном².

Вот и сейчас она ерзала от нетерпения похвастаться снятым шедевром. Вслед за дедом Саша вошла в студию – просторную комнату с высоким потолком, пустыми белыми стенами и окном, закрытым матовой шторкой. В стерильной чистоте помещения ощущалось что-то медицинское, как в операционной. У окна примостился рабочий стол с компьютером, где Элем из «сырцового» изображения создавал окончательные версии своих «карточек». Хотя Корбус и ворчал, что «цифра» развратила фотографов, сам он давно отказался от пленки и колдовства с химикатами в темной комнате. Элем сел за стол и протянул руку:

– Ну, что там у тебя? Показывай! Вижу, что не терпится…

Деду самому не терпелось посмотреть. И хотя он тщательно маскировал интерес напускным равнодушием, Саша видела, как загорелся в его взгляде жадный огонек. Александра протянула Элему планшет с изображением:

– Вот!

Корбус нацепил на нос очки в тонкой металлической оправе и недовольно уставился на маленький экран.

– А напечатать не могла? Что ты мне на своем телевизоре показываешь? Хорошая карточка требует хорошей печати.

– Не ворчи, как дед, Элем. Это не карточка, а сырье. Только что с камеры качнула. Совсем свежак… Ну, что скажешь? Круто?

Корбус некоторое время интригующе помолчал, внимательно разглядывая снимок.

– Ту-ту-ту… А тебе самой нравится?

От этого вопроса у Сашки пресеклось дыхание… Неужели ее подвело художественное чутье («чуйка», как говорил Корбус)? Сегодняшняя добыча показалась ей лучшей фотографией последнего времени… Неужели «пустышка»?

– Н-н-нравится… А тебе нет?

– Где ты этих любовничков подстрелила?

– В Музеоне³. Что, плохо?

– Нет, не плохо. Даже очень неплохо. Хорошая карточка, с добавленной стоимостью. И образ получился, и эмоция есть. Умничка, девочка!

Саша вспотела от радости, смущенная и удивленная таким непривычно многословным комплиментом.

– И много у тебя таких? – поинтересовался Корбус.

– В смысле?

– Ну, кадров. Ну, ты же не один снимок сделала?

– Нет, конечно. Штук десять. Или даже больше. Пока эти двое не разлепились.

– Параметры съемки меняла? Или просто дубли шлепала?

– Я выдержку⁴ увеличила, чтобы они застыли, а толпа вокруг них размазалась.

– Покажи-ка все, что есть.

Вот это да! Если Корбус требует «показать все», значит, Саша действительно подстрелила шедевральный кадр!

– Ты полистай, я все варианты сюда качнула. Хотела посоветоваться. Не знаю, какой выбрать. И что делать с постобработкой.

Корбус некоторое время шмыгал пальцем по экрану планшета сначала в одну сторону, а потом по второму разу назад.

– Ту-ту-ту… Я бы вот эту взял. Смотри, здесь у дамы черная слеза с тушью до середины щеки доползла. А мужчина челюсть выпятил. Сдерживается из последних сил.

– Зато тут на переднем плане получеловек… Да еще размался… Грязновато как-то… А обрезать не хочется – формат совсем нестандартным станет.

– Бестолочь ты, Александра Федоровна! Учил я тебя, учил, а ты таких простых вещей не разумеешь! Во-первых, этот получеловек дает тебе передний план и углубляет пространство. И замечательно, что он размазанный: так он еще больше отделяет этих двоих от всего остального мира. Все бегут куда-то, спешат, а эти застыли в своей скорби. Умничка, что догадалась выдержку увеличить. Видишь, насколько лучше, чем в первых кадрах?

Саша снова порозовела от похвалы:

– Там в одном кадре еще крутая фишка была. Герои там похуже, но над плечом у мужчины голубь взлетает.

– Я видел. Словно душа отлетает, да?

– Точно! Я тоже так подумала. Только там мужик дернулся. А его мазать ни за что нельзя.

– Да, этих двоих мазать нельзя. Они – сюжетно-композиционный центр и должны быть предельно резкими. А вот голубя впечатать очень даже можно. Только поставь его повыше, над их головами, чтобы исходил, как Дух Святой.

– Дед, ты чему меня учишь? Подтасовкам?

– Не понял. Ты что, Александра Федоровна, репортажи снимаешь? Или все-таки художественное фото? Это среди репортеров все пуганные. У них там на World Press Photo⁵ если найдут допечатки, выгонят с позором и ославят на весь мир. А у нас – если что-то работает на образ, зачем от этого отказываться?

– Ну, так можно и Бога-отца в небеса впечатать. Пускай взирает на этих двоих с любовью и состраданием. До кучи и на образ поработает!

– Тьфу на тебя, кощунница! Голубь этот ведь на самом деле взлетел. Просто несколькими секундами раньше или позже. Так что грех невелик… История нашего ремесла знает прегрешения и похуже. Помнишь, я тебе показывал знаменитое военное фото Халдея, где над оленем штурмовики летят? Штурмовики-то впечатаны были. А Халдей Евгений Ананьевич⁶ – автор посерьезней, чем сопливая Сашка Корбус. И ничего, анафеме его никто не предал, из профессии с позором не изгнал. Зато созданный им образ запомнился целому поколению.

– Ладно, Элем. Если уж сам Халдей…. Я попробую сделать, как ты сказал. Как вариант.

– Попробуй, девочка, попробуй… А не хочешь в чебэ⁷ перевести? Ведь эта карточка о вечном… А цвет от чувства отвлекает. Вот, например, эта красная куртка слева явно лишняя – слишком активное пятно. И вот эта голубая одежка тоже здесь не по делу доминирует. А? Что скажешь?

– Согласна. Но совсем чебэ я не хочу. Мне важно, чтобы на снимке были желтые листья. Я хочу, чтобы было видно, что это – осень. Время итогов. Это конец их любви. Может, чебэхнуть все, кроме желтого? Как ты думаешь, пойдет?

– Время итогов, говоришь? Ту-ту-ту… Глы-ба-ко… Но по мне, карточки в два цвета очень уж искусственные. Дешевое пижонство. Если уж не чебэ, то я бы попробовал заглушить цвета… Чтоб получилась такая… выцветшая сепия. Цвет листьев уйдет в ржавчину… А вот эти два яркие пятна я бы вообще убрал – перекрасил бы в серое или в беж. Но решать тебе. Мнение творца – закон.

– Крутая идея! Попробую. А все остальное, значит, одобряешь?

– Хочется еще комплиментов послушать, да? Это не ко мне, это к мальчикам. Вон хоть к Максу твоему. Должна же быть от него хоть какая-то польза!

– Дед, ты опять начинаешь?

***

Пока две родственные души обсуждали снимок, дверь в студию открылась и на пороге появилась Светлана или, по-домашнему, Лана, подруга Элема.

В своей долгой жизни Корбус был женат четырежды. В непредсказуемые девяностые он отказался от расточительной привычки жениться и обзаводиться детьми. Но нуждаться в женщине не перестал. Напротив, с возрастом эта потребность стала больше, но уже не столько в любовнице, сколько в хранительнице дома. И в этом был парадокс судьбы: в молодости Корбус искал страстных любовниц, но, женившись, с разочарованием наблюдал, как те быстро одомашниваются, толстеют, беременеют, вязнут в заботах о детях, доме, кухне… И отказывают мужу в том, что было основным движителем его желания жениться. Зато когда ему потребовалась хозяйка дома, Элем уже не хотел никаких формальных обязательств, которые, тем не менее, давали женщине ощущение стабильности и законного права обустраивать семейное гнездо.

Лана оказалась идеальным решением проблем стареющего мужчины. Она была моложе Корбуса лет на двадцать с лишком, но уже не настолько молода, чтобы рискнуть завести ребенка. Ее не сбывшиеся мечты о материнстве остались в прошлом. Лана устала от одиночества, от коротких бесперспективных романов… И не-матримониальное предложение Корбуса оказалось как нельзя кстати.

В отличие от жен Корбуса, Светлана не была красавицей. Ее внешность, лишенная ярких красок, представляла собой чистый холст, на котором мастер мог сотворить все, что душа пожелает. А поскольку Лана и была мастером (художником и дизайнером одежды), она создала собственный стиль, в котором консерватизм парадоксально сочетался с экстравагантностью. И этот стиль пленял мужчин с опытом и вкусом.

Материально Лана не зависела от Корбуса. У нее было свое дело: она зарабатывала пошивом эксклюзивной одежды для обеспеченных клиенток. Особенно для тех, что страдали от несоответствия пышных форм голливудским стандартам красоты. Лана сама была сдобно-полной и хорошо умела скрывать костюмом недостатки фигуры.

Для Элема Светлана стала настоящей хранительницей семейного очага. Она кормила, обстирывала, обласкивала и терпеливо сносила выплески дурного настроения и резкого характера Корбуса. И делала все это бескорыстно, не требуя никаких имущественных гарантий. Так они жили уже лет шесть.

Корбус присох к Лане; знал, что она – его последняя женщина. По-хорошему ему следовало бы жениться, хотя бы из благодарности за многолетние заботы. Но он не делал этого. Не хотел обременять подругу ответственностью за старика, перед которым уже замаячил призрак беспомощности. Корбус оставил Лане право уйти и быть счастливой без него. Но от страха, что она воспользуется этим правом, мучил ее бесконечными капризами и придирками. Словно испытывал ее привязанность на прочность.

Саша удивлялась смиренному долготерпению Ланы. Была ли это любовь? Благодарность? Потребность о ком-то заботиться? Сашка понять не могла, а спрашивать не решалась. Лана ей нравилась. Даже очень. Саша привыкла считать ее своей родственницей. На «бабушку» Светлана не тянула. Скорее она была кем-то вроде любимой тетушки. Способной выслушать, утешить, дать добрый совет… Или просто накормить…

– Привет моменталистам! – поздоровалась Лана. – Сашенька, здравствуй! Над чем колдуете?

– Да вот Сашка отличную карточку принесла, – отозвался Элем. – Прикидываем, как ее доработать до шедевра. Иди сюда, взгляни.

Лана протянула руку за планшетом.

– Мне очень нравится. А эти двое, кто они такие?

– Не знаю. Случайные люди на улице. Просто мужчина и просто женщина.

– Здорово! Кажется, если они оторвутся друг от друга, то умрут. Как разорванное пополам живое существо.

– Да, ты это видишь? – обрадовалась Саша.

– Конечно. Они у тебя на снимке образуют монаду. Смотри, Инь – Ян, черное и белое, мужское и женское… Только цвета перепутаны. Их монада вот-вот распадется… и это настоящая трагедия. Ты поймала последний предтрагический момент.

– Ну, что я тебе говорил? – снова вскинулся Корбус. – Здесь так и напрашивается чебэ. Вот и Лана говорит о черно-белом.

– Элем предлагает все чебэхнуть, – пояснила суть спора Саша. – А я хочу оставить желтый цвет, как указание на осень… Осень любви, осень надежд. Последний момент перед разрывом… Перед эмоциональной комой.

– Мне нравится. По-моему, это важное добавление к смыслу. Но в любом случае, Сашенька, отличный снимок. Поздравляю.

– А доработать можно до… До по-настоящему хорошей карточки, – упорно гнул свою линию Элем.

– Хорошо, дед, я поняла. Сделаю несколько вариантов. Чебэ и приглушенные цвета. И голубя вставлю. Если уж сам Халдей позволял себе… Завтра все сделаю и покажу тебе. Пойдет?

– Все, Корбусы, хватит, – прервала их Лана. – Заканчивайте ваши обсуждения, мойте руки и пошли на кухню обедать.

– А что у нас на обед?

– Рассольник с курицей.

– Суп? Ты же знаешь, как я «люблю» суп, – закапризничал Элем. – Его есть – только мокроту в желудке разводить. А ничего другого нет?

– Другое будет на ужин. Не ребячься, дорогой, тебе вредно есть одно жареное мясо с картошкой.

– Ту-ту-ту… Ну почему вы, женщины, так любите запрещать? Хлебом не корми, дай только сказать «нельзя» или «вредно»! Ну не люблю я суп! Не-люб-лю!

– А когда мы с тобой где-нибудь в кафе обедаем, ты всегда берешь первое. Значит, тебе просто не нравится, как я готовлю?

– Все, сейчас пришьют нелояльность режиму! – Элем поднял руки в комическом жесте капитуляции. – Присудят десять лет расстрела с конфискацией. Сашка, неужели и ты так обращаешься со своим этим… френдом?

– Дед, ты привередничаешь. Лана, между прочим, о тебе заботится. И готовит она просто шедеврально! Ансель Адамс⁸ от кулинарии! И вообще тебе с ней сказочно повезло, – Сашка улыбнулась в ответ на благодарный взгляд Ланы. – А с Максом я так не обращаюсь, потом что мне по барабану, ел он или не ел. Не маленький – сам разберется.

– Спелись, девочки мои? Вдвоем против одного! Ладно, наливай свой рассольник. Только курочки побольше положи. И сметанки.

Некоторое время за столом раздавалось только дружное звяканье ложек о тарелки, да звуки хлебания и сглатывания. Внезапно Корбус застыл, как человек, озаренный новой идеей:

– Знаешь, девочка, у меня возникла богатая идея! Давай-ка закинем эту твою карточку на конкурс. Мне чуйка подсказывает, что шансы у тебя очень хороши. Кажется, сейчас как раз завершается прием работ на «Best of Russia». Там до ноября, что ли… Надо Мишке Попову позвонить, он точно знает.

– Дед… То есть Элем… Ты же сам всегда отговаривал меня выставляться?

– Я отговаривал тебя выставляться со всякой сопливой ерундой. А теперь говорю: пора! Пора зарабатывать себе имя, Александра Корбус.

Глава 2

– Ма-а-акс, ты дома? Тишина. Макс либо сидел в наушниках, либо еще не вернулся с работы. Саша заглянула в комнату. Пусто. Ну и отлично! Никто отвлекать не будет.

Пока грузился компьютер, Саша сварила себе чашку крепкого кофе, положила на блюдце пару розочек никогда не переводившейся в доме сливочной помадки. Ей предстояло священнодействие, и она хотела усилить наслаждение от творчества легкой дозой допинга.

Устроившись перед большим монитором, Саша закурила, сделала первую, самую вкусную, затяжку и медленно выпустила в потолок струйку фотогенично клубящегося дыма. Она с удивлением осознала, что волнуется.

Сашка вывела на экран снимок, который ей предстояло доработать до «по-настоящему хорошей карточки» и снова засмотрелась на него. Как там сказала Лана? Инь и Ян. Монада в последний момент перед распадом… В случайно запечатленной уличной сценке за внешней простотой таилось множество смыслов, которые открывались один за другим, как двери в бесконечной анфиладе комнат. Образ становился все объемней, глубже, и каждый видел в нем что-то свое. Надо на Максе попробовать. В искусстве он чайник, если уж и ему понравится, то точно шедевр!

Да, крутой кадр! Сегодня Сашке реально повезло. И, главное, ничто не предвещало… Днем она, как обычно, бродила по городу с камерой на груди – снимала то, на что глаз упадет. Погода была фотогенична: с ярким солнцем, с контрастными тенями и светами. Раньше такой свет считался неподходящим для съемок, а сейчас стал даже модным. Но подстрелить что-нибудь ценное все никак не удавалось. Так, симпатичные банальности…

Во дворе на лавочке азартно резались в подкидного колоритные старички. Они даже позволили Саше сделать несколько крупных планов. Потом она поймала молоденькую девчонку-пустышку, которая, нагнув голову и расширив глаза, откровенно любовалась своим отражением в витрине дорогого бутика. Примеряла себя к выставленным там брендовым вещам. Еще Сашка сняла малыша в голубом костюмчике, который под надзором бдительной мамаши гонял стайку голубей. Жирные бройлеры лениво поднимались в воздух, имитируя испуг, отлетали на пару метров и снова приземлялись. А рядом сидевшие на корточках таджики в оранжевых жилетах уныло ковыряли тротуарную плитку.

Ноги сами принесли Сашку в любимый парк – Музеон. И там, среди городской суеты, она увидела сцену, совершенную в своей композиции. Идеальный кадр. Только еще не запечатленный. Плеснувшая волна вдохновения безошибочно подсказала – это то самое счастливое фото-мгновение, которое иногда, изредка, выпадает везунчику. Надо только успеть зафиксировать его! Только не спугнуть прилетевшую на легких переливчатых крыльях удачу. У Сашки даже руки затряслись от нетерпения и предвкушения.

На дорожке, среди гуляющих пешеходов, бегущих спортсменов, мчащихся велосипедистов и роллеров, застыла пара. Между этими двумя явно что-то происходило. Женщина припала к груди мужчины так, словно кто-то хотел оторвать ее, а она сопротивлялась. Ее нервно сжатые кулачки намертво вцепились в лацканы черного плаща. Женщина плакала; потекшая тушь размазалась под глазами смешной маской панды. Мужчина, сцепив зубы, скорбно смотрел поверх женской головки куда-то вдаль. Будто прозревал будущее, где они уже никогда не будут вместе. Сашу просто пронзило исходящее от этих двоих ощущение тоски.

Вокруг пульсировала обыденная городская жизнь, а двое любовников застыли, безразличные ко всему окружающему. В голове у Саши внезапно всплыло определение из лекции Корбуса по теории фотографии: «Жанр – это статичная картинка, глядя на которую можно увидеть целую историю». Прямо как здесь. Обреченная любовь. Приговоренное чувство. Кто и за что осудил его, Саша не знала, но видела, как отчаянно эти двое сопротивлялись, как не могли разорвать ни объятие, ни связь… Но по какой-то неведомой причине должны были сделать это.

За плечом мужчины виднелись кроны пожелтевших лип. Сегодня был день интенсивного листопада. Каждой осенью есть один такой день, когда листья, уставшие цепляться за жизнь, один за другим срываются с ветвей в каком-то исступленном коллективном самоубийстве и падают на землю. Октябрь, осень, конец, итог. Само собой сложилось название еще не снятой сцены – «Осень нашей любви». Саша чуть переместилась так, чтобы захватить в кадр побольше обреченной желтизны, и, затаив дыхание, как охотник при выстреле, вскинула камеру. Даже не проверив режим съемки, она нажала на кнопку спуска. Щелк-щелк.

Любовники, погруженные в свои переживания, не услышали звук сработавшего затвора. Саша нажала кнопку еще несколько раз – на всякий случай. Уф, теперь можно было немного расслабиться, посмотреть, что получилось. И подумать, как улучшить кадр.

На дисплее камеры возник повторенный в миниатюре миг реальности. Саша укрупнила детали. Лица оказались в фокусе: можно было рассмотреть даже вымазанные тушью ресницы женщины. То, что надо. Короткая выдержка позволила «заморозить» всех: и застывшую сдвоенную фигуру и снующих мимо прохожих. На одном снимке какая-то жирная тетка вперлась в кадр и перекрыла пару. Черт! Ну почему фотографу всегда все мешают? Словно из ревности к счастливчику, поймавшему свою удачу. А вот еще неудачный дубль – здесь любовник наклонил голову, и вместо лица получилась макушка. Но ничего, есть пара-тройка удачных кадров.

И все-таки было в снимке что-то не то… Сашка отчетливо видела, но не могла передать в фотографии это щемящее ощущение «неотмирности» любовников. Впечатление их спаянности друг с другом и совершенной отрешенности от окружающих. Именно это одиночество среди многолюдья и придавало особую трагичность их разрыву. Словно после расставания ни один из них не сможет выжить в образовавшейся пустоте: задохнется или истечет кровью. Как можно вложить это ощущение в изображение?

Решение сверкнуло в Сашином мозгу вспышкой: выдержка! Ну конечно, длинная выдержка «размажет» спешащих мимо людей, сохранив четкость статичной пары. Зрительно это отделит любовников от всего остального мира. Сашка быстро поправила режим съемки, отчаянно молясь про себя: «Только не двигайтесь, милые! Пострадайте еще немного! Только не расцепляйтесь!»

Еще три щелчка – три выстрела в цель. Взгляд на дисплей: Отлично! Вот оно! Круто!

За спиной у обнявшейся пары кто-то спугнул стайку голубей, которая выстрелила в небо сизым шумным залпом. Мужчина повернул голову на звук, и так и застыл, глядя в сторону. Теперь он смотрел вправо, женщина влево. Образ получил новую краску – «им в разные стороны». Щелк-щелк. Куда прешься, уродец! Давай, пробегай быстрей! Щелк.

Женщина потерлась щекой о лацкан плаща. Мужчина оберегающим жестом положил ладонь на ее затылок и прижал светлую головку к груди. «Продлись-продлись, очарованье…». Щелк-щелк-щелк. Черт, мир полон идиотов! Ну что ты встал, придурок? Отвали, ты мне здесь не нужен! Черная слеза поползла по щеке и прочертила длинный грязный след. Щелк.

Сашка понимала, что ей посчастливилось поймать совершенный кадр. Крупную добычу, которую она принесет домой с сегодняшней охоты.

Женщина подняла голову, с мольбой посмотрела на мужчину и что-то сказала. Тот печально улыбнулся, вытер пальцем грязную слезу. А затем достал из кармана идеально чистый носовой платок и протянул ей.

Все! Трагический образ обреченной любви распался. Осталась лишь милая бытовая сценка… Совершенный миг канул бы в вечность, не замеченный никем, если бы Сашке не посчастливилось спасти его от забвения на матрице своей камеры! Отныне запечатленное мгновение стало ее безраздельной собственностью. Теперь предстояло слегка подправить жизнь редактированием, чтобы превратить в искусство.

После долгих экспериментов, проб, отвергнутых вариантов, окончательная редакция была готова. Саша откинулась на спинку стула, удовлетворенно оглядывая полученный результат. Наверное, так художник, положивший последний мазок, смотрит на холст с еще невысохшими красками. Трансформация сырья жизни в продукт творчества завершилась. Вот она – «по-настоящему хорошая карточка».

Саша остановилась на выбранном дедом кадре, где на переднем плане торчал размазанный «получеловек». По совету Корбуса, она впечатала-таки голубя, похожего на отлетающий дух. «Чуйка» редко подводила Элема: маленькая деталь добавила образу иконографический смысл. Имеющий глаза да увидит, имеющий чувство да откликнется.

Краски Сашка приглушила так, что они стали казаться выцветшими, словно присыпанными пылью вечности. Но золото листвы все-таки различалось и недвусмысленно свидетельствовало об осени – времени подведения итогов. Саша усилила резкость двух главных героев и чуть заблюрила⁹ края снимка, создав таким образом визуальную рамку. Обнявшаяся пара стала центром, вокруг которого вращался мир, не ведавший своей оси.

Все. Этюд об обреченной любви был завершен. Любая дальнейшая обработка только испортила бы достигший полноты образ. Еще немного полюбовавшись на свою работу, Саша открыла почтовую программу и вложила в письмо файл с изображением. Потом, секунду подумав, написала: «Элем, оцени, я сделала все так, как ты советовал. Даже Духа Святого вставила. По-моему, получилось круто. А ты что думаешь?».

В прихожей хлопнула входная дверь. Сашка невольно скосила глаза на часы в уголке компьютерного экрана – половина десятого. Поздновато…

– Макс? Это ты?

В комнату из прихожей просунулась мужская голова:

– А ты ждешь кого-то еще? Привет, конфетка!

– Привет! Что так поздно?

– Да так… На работе завозился. Сама знаешь, кризис. У клиентов денег ноль, зато запросы астрономические. Каждый хочет купить за три копейки, а крови пьет на триста рублей. Надоело!

Сашин бойфренд Максим Данилин трудился, или, как он сам говорил, «пахал», в компании по продаже промышленного электрооборудования. Работа продуктового менеджера отнюдь не была его призванием. Карьера – продвижение к вершинам корпоративной пищевой пирамиды – Макса тоже не увлекало. Он ходил на службу ради зарплаты и был обижен на компанию, что его недостаточно ценят в рублевом эквиваленте. Но сейчас рынок стагнировал, дела в бизнесе шли неважно… Существовала реальная угроза лишиться и этого скромного дохода. Максу приходилось имитировать трудовой энтузиазм и подолгу засиживаться в офисе. Настроение его от этого не улучшалось!

Глядя на Макса, Саша понимала, что ее профессиональная судьба могла бы сложиться столь же драматично… Но четыре года у нее хватило воли противостоять давлению родителей. Саша ушла со второго курса Губкинского института, куда ее пристроил отец. И выбрала собственный путь. И теперь, распробовав вкус свободы, она не желала продавать часы своей жизни за зарплату, пусть даже гарантированную.

Правда, отец настоял, чтобы Саша устроилась внештатным фотографом в Интеройл – компанию, где работал он сам. Но служебные обязанности отнимали не более восьми часов в неделю. Работа напоминала клиентский проект – не очень интересный, но и не слишком обременительный. Небольшая подушка финансовой безопасности.

Саша много раз пыталась внушить Максу, что нельзя тратить жизнь на то, что противно. Но тот не имел особых талантов и не представлял, чем занять себя на свободе. Да так, чтобы дело приносило достаточно средств для комфортного существования. И оставляло время для приятного безделья. Поэтому Макс не хотел рисковать тем малым, что имел.

И все-таки один дар у Макса был… Красота. Он был редкостно красив. Дымчато-серые глаза, опушенные густыми девичьими ресницами. Золотой нимб волос. Тело благородно удлиненных пропорций, покрытое золотом тонких волосков, как спелый, не надкушенный плод. И пах он свежестью и сладостью молодости. Первое время Сашка млела, наблюдая за тем, как Макс – «золотой мальчик» – улыбается, ест, бреется…

Сразу же после знакомства с Максимом у Саши начался длинный «портретный период». Его результатами была увешана целая стена в съемной квартире. Макс был невероятно фотогеничен. Камера его обожала. Момент открытия диафрагмы никогда не заставал его моргающим или зевающим. Пластичное лицо способно было воспроизвести мельчайшие оттенки чувства. Макс был потрясающим натурщиком – самым лучшим, с кем Саше довелось работать.

Портреты очень понравились Элему. А вот сам натурщик, вернее, человек, ему не приглянулся. Когда Сашка в первый раз привела Максима к деду и представила, как своего бойфренда, то на быстрый вопрос в коридоре «ну, как тебе?», Корбус ответил прямо и недипломатично:

– Красивых статей жеребчик, отличная модель. Но для жизни жидковат. Надеюсь, ты скоро это поймешь, девочка. А пока не забывай предохраняться…

Тогда Сашка обиделась. Зато потом, при каждой ссоре с Максом, вспоминала дедовы слова.

– Ма-а-акс! Поди сюда, посмотри, что я сегодня сняла. Только что закончила обработку. Элем предлагает на конкурс послать.

– Да? А пожрать у нас чего-нибудь есть? Конфетка, ты в магазин не ходила?

– Сегодня была твоя очередь. Я думала, ты зайдешь.

– Но я же весь день на работе…

– Я тоже.

– Я тащусь от тебя, конфетка! Ты шатаешься по улицам со своей камерой и называешь это работой. Ты же сегодня не в офисе? По справедливости, могла бы купить чего-нибудь пожрать.

Сашка вспыхнула порохом. Она ненавидела, когда Макс говорил о ее любимом деле как о несерьезном увлечении. Тем более, сегодня, когда она остро ощущала, что день прожит не зря.

– Ничего себе справедливость! У меня, между прочим, тоже работа. Разница только в том, что у меня – любимая, а у тебя – каторга. Поэтому тебе кажется, что ты работаешь, а я развлекаюсь. Но это твои проблемы! Я не собираюсь превращаться в прислугу. Мы так не договаривались! Когда ты ко мне переехал, обещал, что мы будем делить все наши домашние обязанности поровну.

– Ладно, конфетка, не пыхти. У нас в холодильнике что-нибудь осталось?

– Кажется, есть три яйца. И сыр. И бутылка пива.

– А хлеб?

– Хлеб мы еще вчера съели. Ты так и не посмотришь, что у меня получилось?

Макс утомленно вздохнул и подошел к монитору.

– Кто это?

– Просто люди на улице.

– Просто незнакомые люди? И зачем они тебе? Были бы звезды, я бы еще мог понять. Типа Джигурда и Анисина. А этих-то ты с какой стати зафоткала?

– Действительно… И ты ничего не видишь в этом снимке?

– А что я должен увидеть? Какие-то мужчина и женщина обнимаются на улице. Она плачет. Он ее утешает. Ну и что в этом особенного? Такое можно увидеть по десять раз за день.

Саша почувствовала, как тяжелой волной накатывает отчаянье. Вдохновение сегодняшнего дня, ликование от совершенства пойманного мгновения, радость дедовой похвалы, удовольствие работы над образом – все это разом обесценилось. Перед ней на экране были всего лишь два незнакомых человека: женщина плакала, мужчина ее утешал.

Между тем Макс положил руки на Сашины плечи и стал легонько массировать. Он всегда чутко улавливал изменение ее настроения,

– Ну, не дуйся, конфетка! У меня сегодня был поганый день. Один дебил весь мозг вынес. Извини. Как ты насчет того, чтобы сегодня пораньше разобрать наш диванчик? Сейчас перекушу, и я в полном твоем распоряжении. Хочешь, я тебя поглажу, сделаю массаж. А, может, и не только…

Макс взъерошил Сашины волосы и осторожно поскреб ногтями кожу головы. От такой ласки хотелось мурлыкать. Обижаться на Макса было глупо. Чем он виноват, если ему не понравилась карточка? За несколько месяцев сожительства, Саша уже привыкла к разнице их вкусов. Она прижалась лицом к Максову свитеру, вдохнув ставший родным сладковатый аромат.

– Конфетка, потерпи чуть-чуть, я скоро. Или, если хочешь, можешь уже идти под душ.

Но Саша осталась сидеть перед монитором, прислушиваясь к привычным бытовым шумам, доносившимся с кухни. На сковородке зашипела яичница. Заклокотал кипящий электрочайник.

Саша смотрела на свою работу, только теперь уже другими глазами: может, в ней и вправду не было ничего особенного? А все эти вымыслы про Инь и Ян – это просто попытки оправдать бессмысленное фотографирование банальных уличных сцен, почему-то считающееся творчеством?

– Са-а-аш, – крикнул с кухни Макс. – я хотел тебя кое о чем попросить. В этом месяце моя очередь платить за квартиру… Но у меня ОСАГО и КАСКО. И еще я потратился на лай при открытии багажника. Тебе же понравилось, правда?

Макс вернулся с кухни с тарелкой яичницы в руках и просительно заглянул Саше в глаза.

– Понравилось…

На самом деле, Саша не понимала, зачем автомобилю нужно лаять при открытии багажника. Пустая трата денег. По крайней мере, сама она никогда не начиняла свой маленький Матиз лишними наворотами. Зачем? Автомобиль нужен для дела: перевозки техники на выездные фотосессии. Ну, и еще для еженедельных закупок.

– Можно я в этот раз пропущу свою очередь, а потом заплачу два раза подряд? – попросил Макс с улыбкой, которой трудно было сопротивляться. Именно такая улыбка, как в зеркале, отражалась в одном из висевших на стене портретов.

– Ну ладно… Хотя у меня в этом месяце тоже с заказами было не густо.

– Не переживай, конфетка, прорвемся. Ты у меня классный фотограф! Я в восторге от твоих работ. Только тебе надо снимать не на улице, а в студии. Как твой дед. Ты реально могла бы иметь на этом очень нормальные деньги. Раз в пять больше, чем сейчас. Да что в пять? В десять. И тогда у нас с тобой получилось бы смотаться на недельку-другую к морю. Ты хочешь к морю?

– К морю? – мечтательно улыбнулась Саша. – Конечно, хочу!

Глава 3

Февраль 20Х2 г.

Кому: Александра Корбус

От кого: A.Gershvin@camera_ob.ru

Тема сообщения: Твое интервью

Саш, привет! Я подготовила твое интервью для публикации. Прогляди его – все ли ОК? Успеешь до завтра? А то сроки горят, я обещала сдать его до 12-ти (дня, естественно). Про то, как Корбус к тебе клеился я не писала!

Жду.

Саша открыла вложенный файл:

«Любители фотографии уже знают, что с 20 февраля по 21 марта в Москве в залах артцентра «Винзавод» проходит ежегодная выставка фотографии «Best of Russia». На этот раз состав участников и победителей сильно помолодел. Теперь тон задает новое поколение фотографов со своим свежим и небанальным взглядом на мир.

Наша редакция запланировала серию интервью с лучшими из лучших. И сегодня я беседую с победителем конкурса в номинации «Люди» – Александрой Корбус. Ей всего двадцать шесть. Но знатокам фотоискусства ее фамилия, наверняка, хорошо знакома…»

Первое в жизни интервью! Один из атрибутов славы – новенькой, блестящей, как только что отчеканенная золотая монетка. Правда, слова, подписанные Сашиным именем, выглядели в тексте и знакомыми, и чужими одновременно. Уж слишком они были «отфильтрованными»: без пауз, без мусорных мычаний и междометий, свидетельствующих о работе мысли… Не такими, как срывались с губ в разговоре с Аллой Гершвин, корреспонденткой интернет-издания «Камера обскура»¹⁰.

Алла позвонила Саше пару дней назад, и они встретились на «Винзаводе», поближе к предмету разговора. Девушки оказались ровесницами. Но экстравагантная Алла выглядела на фоне ненакрашенной и практично одетой Сашки экзотической птицей. Ее ассиметрично стриженые волосы с падающей на глаза косой челкой были выкрашены в голубой цвет «а ля Мальвина». На шею свисала тонкая косичка «крысиный хвостик». Серые глаза тонули в густых сиреневых тенях, губы лоснились лиловой помадой, а в правой ноздре блестело металлическое колечко. Саша невольно залюбовалась ногтями Аллы – длинными, острыми, разноцветными, с особым тоном на каждом пальце. У нее самой ногти были обрезаны под край – чтобы не мешали во время съемки.

Сначала разговор не клеился: Саша смущалась и все время косилась на включенный диктофон. Слова не шли. Все, что приходило на ум, казалось недостаточно глубоким, чтобы войти в историю. Требовались какие-то особые, значимые слова – слова «лучшего фотографа России».

– Что мне говорить?

– Ну, для начала расскажи о себе.

– Что именно о себе? Ничего интересного…

– Ну, родилась, училась…– подсказала Алла.

– Ну, да, родилась. И училась.

– Где?

– Родилась я здесь, в Москве. Закончила среднюю школу, потом поступила в Губкинский институт на факультет…

– А правда, что знаменитый Корбус – это твой родной дед? – нетерпеливо перебила скучное Сашино перечисление Алла.

– Правда.

– Офигеть! Значит, у вас целая фото-династия. И ты, наверное, фоткала еще в памперсах? Признавайся, делала селфи на горшке?

– А вот и нет, – чуть расслабилась Саша. – Я с дедом, то есть с Элемом, познакомилась всего четыре года назад.

– Да? Я в шоке! Это как же так?

– Бабушка развелась с Корбусом сто лет тому назад. И почти сразу же снова вышла замуж. Дед Паша, ну, то есть, бабушкин второй муж, усыновил моего папу. Так что про Элема в нашей семье даже не вспоминали. Да и у него самого потом еще целых три жены было. И детей у него четверо, а внуков сейчас уже шесть.

– Да, могучий мужик.

– А он и правда могучий. Ты его видела?

– Не-а, как-то не пришлось. Погоди, я сейчас его фотку погуглю.

– Я тебе и так скажу. Он такой… мощный. Сейчас, конечно, уже постарел, но в свое время, я представляю, что это было. Ураган!

Алла, тем не менее, открыла поисковик и вскоре уже рассматривала портрет Элема Арсеньевича Корбуса.

– Шикардос! Я бы на такого клюнула. Знаешь, а ты на него похожа. Правда-правда! Вот брови такие же. И глаза. И ямочка на подбородке.

– Да, бабуля говорит, что у меня Корбусова порода. И не только во внешности. Я вообще-то должна была стать экономистом в нефтянке. Папа считал, что это очень перспективная специальность и «поступил» меня в Губкинский.

– Знакомая история: мои родаки тоже хотели запихнуть меня в нашу Тверскую сельхозакадемию. Представляешь меня какой-нибудь дояркой? Офигеть! Но я рванула в Москву и поступила на журфак. Сама, между прочим.

– Круто! А я поддалась, потому что тогда сама не знала, чем хочу заниматься. И три года подряд зубрила всякие там себестоимости, капексы и опексы¹¹. Скука смертная, не мое это.

– А как ты из экономистов стала фотографом? Это Корбус тебя соблазнил?

– Нет, не он. Я же говорю – наследственность.

***

Саша начала снимать на втором курсе института. Сначала, как все чайники, шлепала встроенной камерой смартфона селфи и «цветочки-с-пчелками». Но у нее было какое-то врожденное чувство гармонии – может, действительно, сказывались гены? И даже банальные пчелки выходили у нее интересней и выразительней, чем у тысяч других доморощенных фотографов.

Поворотной точкой судьбы стал неуютный декабрьский вечер. Сашин тогдашний бойфренд Лёшик замерз гулять по улице и предложил зайти куда-нибудь погреться. Рядом оказалась галерея, где, по несомненному промыслу судьбы, проходила выставка фотографий самых именитых мастеров.

Что это была за экспозиция! Она представляла поразительное разнообразие жанров фотографии: репортажи, забавные уличные сценки, пейзажи, портреты, полные аллюзий натюрморты… Как это все отличалось от пошлых картинок, замусоривших смартфоны! И от Сашиных собственных «цветочков-с-пчелками»! Как детская мазня от картин Леонардо и Рафаэля.

Саша бродила от стенда к стенду, восхищаясь, грустя и смеясь. Она надолго застыла перед работами Роберта Капы¹², запечатлевшими усталых солдат, чернорабочих войны, чьи жизни были безжалостно перемолоты историей в кровавый фарш. А как Сашка смеялась над неожиданными образами в натюрмортах Чемы Мадоза¹³. Или над фотошутками страстного собачника Элиотта Эрвитта¹⁴.

Ей не понравился фэшн. Даже работы признанных классиков Ричарда Аведона¹⁵ и Хельмута Ньютона¹⁶ оставили ее равнодушной. Почти равнодушной. Зато чистые краски и фантастические композиции Алекса Вебба¹⁷ вызвали взрыв эмоций, сродни эстетическому оргазму.

Лёшик, быстро согревшийся и соскучившийся, предпринял несколько безуспешных попыток вытянуть Сашку с выставки. Но вскоре оставил затею. В конце концов, человеку со смартфоном всегда есть чем себя занять. А Саша в счастливом забвении бродила по залам до самого закрытия. Так случайно она наткнулась на свое призвание.

На деньги, подаренные родителями на День рождения, Александра купила свою первую камеру – мыльницу с неадекватно высокой ценой, принятую по невежеству за крутую профессиональную технику. Сашка не поняла, почему бабуля, интеллигентная женщина, актриса на пенсии, увидев довольную внучку с фотоаппаратом в руках, изрекла загадочную фразу: «И какой кретин утверждал, что генетика – это лженаука?».

Месяц окрыленная Сашка играла с новой игрушкой, снимая все, что попадалось под руку. Побочным результатом явилось то, что к Новому году она рассталась с Лёшиком. Бедняга не сочувствовал новому увлечению, а потому мешал. Сашка выбрала фотографию. Разрыв высвободил массу времени, и Саша записалась на первые в жизни курсы по фотографии, где ей популярно объяснили «чем выдержка отличается от диафрагмы»¹⁸. Преподаватель оказался человеком эрудированным, а потому, едва услышав Сашину фамилию, спросил:

– Вы имеете какое-нибудь отношение к Элему Корбусу?

– А кто это?

– Значит, просто однофамилица. Странно, фамилия довольно редкая. Элем Корбус – это известный советский фотограф-портретист.

Естественно, Саша заинтересовалась знаменитым Корбусом. Она порылась в сети, посмотрела портфолио мастера и впечатлилась. Корбус снимал очень круто. Может, не так круто, как, скажем, Эни Лейбовиц¹⁹, но все равно здорово. Сделанные им портреты были индивидуальны и часто представляли знаменитостей в непривычных образах, открывали какие-то новые грани личности. Некоторые фотографии были знакомы Сашке, просто она никогда не задумывалась об их авторстве.

И вдруг среди прочих работ Саша увидела ту, от которой защемило в груди. Это был жанровый портрет в черно-белом исполнении. Там, на снимке, в комнате, пронизанной косыми утренними лучами, перед высоким зеркалом стояла юная женщина. Она только что встала с постели – ее растерзанный край виднелся в кадре слева. Отраженное в зеркале лицо светилось счастьем и удовлетворенностью. Женщина собирала в пучок подсвеченные солнцем волосы. На узкие плечи была накинута объемная мужская рубашка – одежда ее ночного любовника. Прозрачная в лучах света ткань не скрывала ни темных сосков, ни треугольника лобковых волос, ни тонкой талии и выпуклых ягодиц. Сцена просто сочилась чувственностью. Фотограф любовался своей моделью, и не было никаких сомнений, что именно ему женщина отдавалась той ночью.

В грешной юной красавице Саша узнала… свою строгую бабушку. Впрочем, тогда она еще не была бабушкой. Так загадочная фраза про лженауку генетику обрела смысл. Знаменитый фотограф Элем Корбус был ее родным дедом! И почему она не знала этого раньше?

***

– Так когда же ты все-таки познакомилась с Корбусом? И как?

Новый вопрос прервал поток Сашиных воспоминаний.

– Уже после того, как закончила фотокурсы. Кстати, именно там я впервые услышала про Корбуса.

– И что потом?

– Потом я спросила у бабули, как мне его найти. Но она была против того, чтобы я знакомилась с Элемом. А мне было жутко любопытно. Я добыла его телефон, позвонила и попросила о встрече. Представилась поклонницей творчества.

– Офигеть! Он тебя узнал?

– Нет, конечно. Как потом выяснилось, он видел меня всего один раз. В грудном возрасте. Представляешь, он начал со мной флиртовать. Не серьезно, конечно, а так… по привычке.

– Я в шоке! Дед клеит родную внучку!

– Да не клеил он! Просто пушил перья перед молоденькой барышней. Слушай, ты только про это не пиши. Элем меня убьет. У него и сейчас подруга на двадцать с лишним лет моложе его. Обещаешь, что не будешь писать?

– Ну ладно, фиг с тобой, золотая рыбка. Хотя жаль, шикарный сюжет. Но ты ему сказала, что ты – его внучка?

– Не сразу. Сначала дала ему порисоваться. Хотелось посмотреть, какой он.

– И какой?

– Он? Он жутко обаятельный. Даже несмотря на возраст. И слушать его ужасно интересно. Он столько знает, столько видел. Знаком с кучей знаменитостей. Когда он рассказывает про фотографию – это просто магия какая-то. Студентки его обожают. Я даже ревновала, когда стала учиться у него в школе.

***

Впервые Саша встретилась с Корбусом в Центральном доме художника на Крымском Валу. Элем Арсеньевич заехал туда на выставку приятеля. Александра уже знала, как выглядит ее родственник, и все-таки была поражена его стильной старомодной элегантностью.

– Ну-с, что нужно от меня прекрасной юной барышне? Портрет? Или целое портфолио для модельного агентства? Только я ничего гламурного не снимаю.

– А я вас и не просила.

– Да? Интересно, – глаза в сеточке разбегающихся морщин обрели цепкость художника, изучающего натуру. – Так чему же я обязан?

– Меня поразила одна ваша работа.

– Только одна? – Корбус разыграл обидчивое удивление и картинно приподнял седеющие брови.

– Нет, не только. Но эта особенно.

– И какая же, позвольте полюбопытствовать?

– Женский портрет у зеркала.

– Так вы, милая барышня, всерьез изучали мое творчество… Про эту работу сейчас уже мало кто помнит. Где это вы ее отыскали?

– В Интернете, конечно.

– Воистину, рукописи не горят, и карточки не исчезают. Значит, тот портрет можно найти на глобальной помойке? Уж и не знаю, радоваться мне или расстраиваться. А вы что присоветуете?

– Я была рада, что нашла его. Там на портрете ваша любимая женщина?

– Да, моя первая жена. Давненько это было, прошлый век. Для вас – далекая история. Неприлично спрашивать, но сколько вам? Двадцать?

– Двадцать два.

– Да, я тогда был чуть старше вашего. А Инна даже моложе.

– Вы любили ее?

– Инну? Странно, что вы спрашиваете… Разве этого на портрете не видно?

– Видно. Но все-таки она – ваша первая жена, но не единственная.

– А вот это уже не вашего ума дело, милая барышня. Мне, несомненно, льстит внимание такой очаровательной юной особы… И все-таки хотелось бы знать, в чем причина вашего интереса ко мне. Я уже старый волк и не верю в бескорыстие. Вы журналистка?

– Хотите знать, какая у меня фамилия?

– А она что-то объясняет? Неужели Путина?

– Нет, не Путина. Корбус.

– Ту-ту-ту… Весьма неожиданно. А по батюшке вас как величают?

– Федоровна.

– Вот как… Значит, Федькина дочка. И внучка Инны. Забавно, – мужчина внезапно отбросил всю свою церемонность. – Так вот почему тебя так заинтересовал Иннин портрет. А я-то размечтался…

– Но мне он действительно очень понравился. Он очень крутой. Мне вообще очень нравятся ваши работы.

– Крутой… Ну и на том спасибо, – Корбус растерянно молчал, не зная, о чем говорить. – Значит, у нас сегодня встреча потомков с предками. И как? Не разочарована?

– А вы?

– Ну, не вы, а ты, если уж мы с тобой такие близкие родственники. И как я могу быть разочарован, если моя внучка – красавица.

– Неправда, никакая я не красавица. Вот бабуля…

– Ну, это уж позволь мне судить. Уж в чем-чем, а в женской красоте я понимаю побольше твоего! Ну, как живешь, девочка, чем занимаешься? Что положено спрашивать при знакомстве?

– Положено? А вам самому ничего про меня не интересно?

– Это Инна тебя так обработала? Что я знать тебя не хочу? Ты, кстати, сказала ей, что встречаешься со мной?

– Нет. Бабуля не хотела, чтобы я…

– Понятно. А ты захотела. Зачем? Из чувства протеста?

– Нет. Просто я снимаю. И я увидела ваши работы.

***

– Значит, когда вы познакомились, ты уже снимала…

– Ну да, если это можно так назвать. Всякие картинки позорные. Сейчас же все снимают. Телефоном. Элем от этого просто бесится. Он говорит, что фотографировать телефоном все равно что музицировать на пылесосе. Так и называет плохие работы – «телефонное творчество».

– Но есть же Инстаграмм? Это уже всеми признанное самостоятельное направление фотографии.

– Есть. Но дед этого не одобряет.

– А ты показывала ему свои картинки? Что он сказал?

– Не буду повторять, все равно при публикации вымарывать придется. Я и сама теперь понимаю, насколько он был прав. Он только в прошлом году позволил мне послать работу на конкурс. Как раз на «Best of Russia». Даже не так: не позволил, а настоял.

– У него что, в жюри были свои люди?

– Ты что, с ума сошла? Даже если б и были, он и пальцем не пошевелил бы! В искусстве у Элема все по «гамбургскому счету».

– Сорри. Твоя работа на самом деле лучшая. Шикарная фотка!

Саша передернулась и скривила лицо:

– Бр-р-р, не употребляй при мне этого поносного слова! Сказать в присутствии фотографа «фотка» все равно, что выматериться на светском приеме. Это из лексикона тех, кто «музицирует на пылесосе»! Дед про хорошие работы говорит «хорошая карточка».

– Сорри еще раз! Пусть будет «хорошая карточка». Расскажи, как ты ее сняла?

– Обычно. Просто оказалась в нужное время в нужном месте. Да еще и с камерой. Повезло.

– А что ты еще снимаешь?

– Много всего: свадьбы, портреты, деток, даже легкую будуарную эротику. Но тащусь-то я от стрита²⁰.

– Почему именно от стрита?

– Почему? Наверное, потому, что стрит – это как рулетка. Игра с судьбой.

– Это как?

Когда Сашка заговорила о своей большой любви, глаза ее загорелись восторженным блеском, а лицо засветилось внутренним светом вдохновения.

– Ну, понимаешь, – втолковывала она Алле. – В студии – там все понятно: там фотограф выстраивает композицию кадра, выбирает ракурс, ставит свет, выставляет режим съемки, нажимает на кнопку и получает свою картинку – ровно такой, какой он сам ее придумал. А в стрите все по-другому. Там на улицах бурлит жизнь, сама по себе бурлит, и ничего от меня не зависит. Там композиции строит… Великий композитор. А я должна всего лишь увидеть, распознать его шедевр… И, если очень повезет, успеть поймать мгновение, прекрасное или ужасное.

– Вау! Как это… концептуально.

– Но это правда! Те, кто занимаются стритом по природе своей охотники. Для нас главное – это добыча. Я, когда снимаю, не чувствую ни холода, ни голода, ни усталости. Знаешь, иногда можно целый день промотаться по улицам, и не подстрелить ничего стоящего. А иногда с первого кадра прет: картинка за картинкой. Но в любом случае, стрит-фотограф не художник. Мы все – охотники.

– Не верю! На улицах снимают практически все. А великих стрит-фотографов единицы. Наверное, эти избранные все-таки художники?

– Да, Алекс Вебб уникален и неподражаем. Но он просто о-о-очень удачливый стрелок. Волшебный.

– Гуд. И все-таки фотограф, он как-то влияет на кадр. Ты же размазала толпу в своей «Осени». Ведь в жизни было не так!

– Да, размазала. Но вся моя размазка была бы полной ерундой, если б Великий композитор не свел для меня этих двоих. И кто автор – я или Он? Премию за двоих получила я. Но, по-честному, Он достоин ее значительно больше.

Глава 4

Март 20Х2 г.

«Поверните направо, затем держитесь левее». Повинуясь механическому голосу навигатора, Глеб направил машину в низкий темный тоннель под железнодорожными путями возле Курского вокзала. Допотопное сооружение переживало потоп: талая вода текла по стенам, капала со сводов и скапливалась на дне грязными лужами. Въезжая, Гордин не сбросил скорость, за что был наказан фонтаном черной жижи из-под колес. А ведь только вчера он вымыл машину! Глеб смачно выматерился.

Он отправился на Винзавод с утра пораньше. Хотелось поскорее покончить с неприятным делом. И так всю неделю Глеб не мог избавиться от дурного настроения. Он все время вспоминал про тот оскорбительный плакат, обнаживший тайны его частной жизни. Ни один уважающий себя мужик не должен оставлять оскорбления без ответа! Но Глеб не мог решить, что же ему делать? И от того злился еще больше. Он злился на неизвестного папарацци, на себя, одержимого гамлетовским комплексом, на утраченный самоконтроль, на несправедливость судьбы – словом, на жизнь. Понятно, что начинать надо было с выяснения имени обидчика. То есть с посещения выставки. А там уж будет видно, что делать дальше.

Художественная жизнь на Винзаводе начиналась богемно поздно – в полдень. Глеб, привыкший появляться в офисе в половине девятого, не догадался уточнить час открытия выставки. Он просто приехал к одиннадцати, уверенный, что в это время уже работают все заведения и учреждения. Но не тут-то было! И теперь ему предстояло как-то скоротать час. Целый час – бессмысленный, вычеркнутый из жизни.

День был промозглым и ветреным. Куртка, предназначенная для спринтерских перебежек от машины до подъезда, совсем не грела. Да и ноги мерзли в легких ботинках. Надо бы отыскать какое-нибудь теплое местечко. Гордин осмотрелся. Красно-кирпичные корпуса артцентра со слепыми окнами казались безжизненными. Чужая недружественная территория. Глеб решил, было, уехать и вернуться через час… Но вдруг в одном из зданий отворилась дверь, выпустив наружу клубы белесого пара и молодую женщину с мальчиком лет шести. Что бы ни находилось там, внутри, помещение было обитаемым и теплым! Глеб вошел. В холле несколько мамаш паковали в комбинезоны шумных егозящих детишек. Видимо, только что закончились какие-то занятия, и теперь соскучившимся в ожидании родительницам вернули их неуемных отпрысков.

Тут же за стеклянной перегородкой располагалось уютное кафе на несколько столиков. Сделав заказ, Глеб занял место рядом с окном и задумался. Гребанный плакат разладил его налаженную жизнь… Глеб словно утратил твердую почву настоящего и провалился в прошлое. Его засасывала чувственная трясина воспоминаний. Вернулись боль, сожаление, раскаяние и неутоленное желание – словом, эмоции, которые Глеб не хотел испытывать. Чувства разрушали его. Буквально накануне Гордин спорил с коллегой о чем-то сугубо производственном, как вдруг всей кожей ощутил присутствие Анны. Казалось, стоит только обернуться, и он увидит ее – свою потерянную любовь. Светлые льдистые глаза, вьющийся локон на виске… Улыбка, притаившаяся в уголках мягких губ… Не удержавшись, Глеб оглянулся… И ничего! Кроме привычного офисного интерьера. А ночью Глеб не мог заснуть. Метался по кровати, мучимый фантомным запахом Анны, исходившим от постельного белья, что когда-то впитало пот и сок их страсти.

Он стал раздражительным, агрессивным. Вчера безо всякого повода сказал гадость девчонке-стажерке. Потом, естественно, пришлось извиняться. На Леху Вормина наехал. Тот, конечно, сам виноват – нечего хамить начальству. Но обычно Глеб не обижался, переводил все в шутку. А тут вспылил…

И все из-за гребанного папарацци – лучшего фотографа России, мать его! Меньше чем через час Глеб будет знать его фамилию. И что с ним делать? Набить морду? Раньше было проще – можно было на дуэль вызвать. А сейчас… Какого удовлетворения потребовать? Исправить случившееся было уже невозможно – фотография разлетелась в тысячах копий. Плакаты висели по всему городу, Глеб постоянно натыкался на них. Вот и сейчас постер с обнявшимися любовниками глумливо маячил за окном. Видела ли плакат Анна? Наверное нет, иначе позвонила бы ему. А, может, и не позвонила бы…

***

Они не встречались уже полгода: не виделись, не перезванивались, не обменивались сообщениями… Странно, но в самом начале романа Глеб наивно считал Анну мягкой и уступчивой. В их паре она была ведомой, несмотря на семилетнюю разницу в возрасте. Анна доверялась Гордину с какой-то детской безоглядностью, и это пронимало его до кишок, пробуждая незнакомое ранее желание оберегать. Глеб слишком поздно понял, какой на самом деле она была сильной. Безжалостно сильной.

А он – мужчина, охранитель – подвел Анну. Не смог защитить… А если муж увидит этот злосчастный плакат? Что будет с ней? С ее браком? Надо хотя бы предупредить… При расставании Глеб обещал не звонить. Никогда… И он держал слово, как бы тяжело ему не было. Но в этот раз придется нарушить обещание. Ради блага Анны. «Выйду с выставки и позвоню», – решил Глеб.

***

Через некоторое время по направлению к кассам потянулась жидкая цепочка людей. Глеб взглянул на часы – три минуты первого. Он расплатился и вышел на улицу.

Экспозиция располагалась в здании, на котором висела странная табличка «Цех красного. Цех белого». Глеб пристроился за теми, кто лучше знал топографию и топонимику Винзавода, и вслед за знатоками спустился в сводчатый подвал. Там и располагался бывший цех, а ныне выставочный зал.

Старые кирпичные стены, переходящие в арки сводов были грубо оштукатурены и побелены. Ничего лишнего, ничего отвлекающего от просмотра экспозиции. Фотографии вывешены в два ряда по стенам и на фанерных стендах в центре зала.

Глеб двинулся в обход зала по часовой стрелке. По его расчетам, четверти часа было вполне достаточно, чтобы найти одну-единственную фотографию. Ту самую, которую он никак не мог вычистить из памяти. Найти и узнать фамилию автора.

Гордин сканировал вывешенные снимки равнодушным взглядом. Его мозг механически выполнял проверку – «не то, не то…». Однако постепенно шаг Глеба замедлился, а суровая решимость не отвлекаться сменилась интересом. Все эти фотографии были остановленными мгновениями чьей-то чужой жизни… И, вопреки желанию, некоторые из этих моментов притягивали Гордина, вынуждая смотреть, размышлять и сопереживать.

Глеб надолго застыл перед одной фотографией. Там парень и девчонка лежали на дощатых мостках, шагнувших с берега в озеро. Руки влюбленных переплелись пальцами, ноги раскинулись точно в беге… В спокойной воде отражались облака. И казалось, что эти двое парят в небе, вознесенные над миром силой любви. Глеб однажды видел что-то похожее на картине. Шагал, кажется… Только там художник изобразил фантазию. А здесь образ с репортажной точностью был зафиксирован камерой. Но ощущение радостной свободы полета было тем же самым. Как в счастливом сне. Если бы гребанный папарацци снял их с Анной вот так – влюбленными, счастливыми! Тогда, возможно, простить его было бы проще…

И еще одна работа задержала Гордина. Ее сюжет странно срифмовался с предыдущим. На деревянной лавке, запрокинув голову в небо, лежала девчонка. Пряди ее волос рассыпались вокруг лица. Короткий сарафан не скрывал ноги запредельной длины. На земле рядом с лавкой были аккуратно выставлены ее туфельки-балетки. Точка съемки верхняя: стройная фигурка рассекает плоский кадр энергичной диагональю. И не было бы в этой картинке ничего примечательного, если б не тень летящей птицы. Словно проекция крылатой мечты. Такой свободной, даже бунтарской, по контрасту с занудной аккуратностью выставленных рядком туфелек.

Глеб не заметил, как дошел до конца зала. Фотографии, ради которой он приехал, не было! Гордин занервничал, не ошибся ли выставкой? Нет! Постер на входе в цех красного и белого говорил о том, что ошибки быть не могло. Глеб подошел к дежурной по залу.

– Та, что на плакате? Все победители находятся на втором этаже. Через гардероб направо и вверх по лестнице.

Глеб поднялся на второй этаж. Здесь было светлей и просторней, чем в подвале. Больше воздуха. Фотографии были собраны по рубрикам. «Природа». Не то! Это про зверушек, птичек и бабочек. «Архитектура». Ракурсы, ритмы колонн и арок, резкие свето-тени. Нет. «Стиль». Полуобнаженные красотки, застывшие в искусственных позах… Где же она? «Репортаж»? Нет. И наконец-то Глеб увидел ее. Ту самую фотографию, лишившую его покоя и сна. В рубрике «Люди».

Глеб замер перед огромным глянцевым отпечатком. Как это ни странно, нижний зал продвинул Глеба в понимании фотоискусства. И теперь он смотрел на фотографию глазами двух совершенно разных людей. В душе одного из них по-прежнему кипела обида и ярость. А другой, посторонний зритель, оценивал достоинства работы, победившей на конкурсе. Глеб не смог не признать то, что автор, к сожалению, талантлив. Что он сумел поймать самый драматический момент, когда рушился мир любовников. Их с Анной мир.

Глеб подошел ближе, наклонился, чтобы прочитать табличку с названием. «Александр Корбус. 25 лет. Осень нашей любви». В названии была какая-то щемящая точность. «Нашей. Примазался, паршивец, – с новым всплеском злобы подумал Глеб. – Наверное, мнит себя великим фотографом. Ну, ничего, я его достану».

Пока рефлексирующий Гордин, застыв, стоял перед снимком, сзади подошла молодая пара. Глеб испугался, что его могут узнать – он находился рядом с собственным изображением. Он даже слегка ссутулился, стараясь выглядеть менее заметным. Но пара не обратила на Глеба никакого внимания.

– А вот это классная работа! – уверенно заявил парень. – Такое реальное мясо жизни. Сразу видно, что не какая-то там постановочная тухлятина. Завидую черной завистью!

«Еще один папарацци, – возмутился Глеб. – Этот тоже, не задумываясь, разрушил бы чужую жизнь ради красивой картинки и победы на конкурсе. Что же это за подлая порода такая? Стервятники! Снимали бы себе зверушек и бабочек. Для них фотографы лучше, чем охотники. А к людям бы не лезли!»

– Грустная фотка, – отозвалась девушка. – Кажется, что они умрут друг без друга. Как ты думаешь, что с ними происходит?

– Они расстаются, это очевидно.

– Это как раз понятно. А почему?

– Не знаю. Может, он уезжает… Например, в горячую точку.

– Нет, не похоже, – не согласилась девчонка. – По виду он совсем не военный. Типичный манагер.

– Ну, значит, в другую страну. Например, его переводят в Лондонский офис.

– Ага, а ее – в Сиднейский. А, может, он женат? И бросает ее, чтобы вернуться в семью…

«Знала бы ты, идиотка, что не он бросает, а его бросают. Чтобы вернуться в семью» – мысленно восстановил справедливость Глеб.

– Но кольца-то на пальце нет,– возразил против такой интерпретации завистливый папарацци.

– Ну и что! Мужчины редко носят кольцо. А, может, кто-то из них неизлечимо болен? Ну, например, он только что узнал, что у него…

– Рак простаты! – весело предположил парень.

У Гордина от возмущения даже дыхание пресеклось. Вот это наглость! Стоят, пялятся на чужую трагедию. Строят глумливые предположения… Уроды! Глеб чувствовал себя распятым, с душой, вскрытой, как труп в анатомичке. И он не мог защитить ни себя, ни дорогую ему женщину. Он был бессилен. Единственное, что оставалось Гордину – это наказать человека, которому он был обязан унижением. Теперь он знал имя обидчика. Александр Корбус. Малолетний самоуверенный паршивец! Глеб просто обязан преподать ему урок! Хотя бы для того, чтобы впредь неповадно было…

Гордин окатил парня с девчонкой ненавидящим взглядом и непрошено вклинился в чужой разговор:

– Нет у него никакого рака, он стопроцентно здоров!

Развернувшись на каблуках, Глеб пошел прочь. За его спиной воцарилось озадаченное молчание. А потом хихикнул двойной смешок.

Гордин долго блуждал по залу, тянул время. Надо было успокоиться, восстановить самоконтроль. И, наконец, решить, что делать. Александр Корбус. 25 лет. Кто он такой, этот сопляк? Как его достать? Пошарить в глобальной сети? Или обратиться к организаторам выставки? У них должны быть контактные данные.

Глеб снова подошел к дежурной. На этом этаже сидела сухонькая восторженная бабулька с седыми овечьими кудряшками. Глеб включил «обаяшку»:

– Добрый день! Какая у вас замечательная выставка!

Словоохотливая старушенция поднялась со стула, радуясь возможности пообщаться:

– День добрый. Да, в этом году у нас очень сильная экспозиция. В прошлом-то было победнее. А сейчас так много новых имен. Есть очень талантливые работы.

– Согласен. Мне очень понравились некоторые фотографии… Я бы хотел познакомиться с авторами. Купить работы… хм… для оформления офиса. Вы не подскажете, как это можно сделать?

– Вы, молодой человек, зайдите в администрацию, там наверняка знают. А что именно вам понравилось?

– «Осень нашей любви» Александра Корбуса.

– Это та, что на плакате, да? Прекрасная работа, правда?

– Да, хорошая. А этот Корбус… Вы его знаете?

– Не-е-ет, что вы. Это кто-то из совсем молодых. Чуть ли не первый раз участвовал в конкурсе. Может, он и приходил. Даже скорее всего приходил. Кому ж не хочется на свою работу-то на выставке полюбоваться? Может, я его даже и видела. Но не знаю.

– Жалко, что не знаете! И спасибо за совет. Я непременно зайду в администрацию.

Глеб не стал досматривать выставку – интерес к искусству вытеснило более сильное личное чувство. Он узнал то, ради чего приехал – фамилию обидчика. Теперь найти его было делом техники.

***

В кабинете администрации за компьютером сидела крашеная блондинка средних лет. Типичная «дама от искусства»: интеллигентная и очевидно одинокая. Такие в молодости по излишней разборчивости упускают свой шанс. А после компенсируют пустоту личной жизни работой. И холят свое стареющее тело, все еще продолжая надеяться на чудо. Женщина подняла на Глеба вопросительный взгляд.

– Здравствуйте! – широко улыбнулся Глеб. – Мне порекомендовали обратиться к вам. Я сейчас был на выставке, и мне очень понравились некоторые работы.

– Спасибо, очень приятно. Чем я могу вам помочь?

– Мне нужны контакты одного автора… Я хочу купить его работы.

– Но вы можете купить у нас в салоне. А мы вам и напечатаем, и оформим…

– Нет, мне нужно поговорить именно с автором. Я… то есть наша компания… Мы хотели бы заказать ему серию снимков.

Интерес дамы к посетителю заметно увял.

– Понятно. А кто конкретно вас интересует?

– Александр Корбус. С ним можно как-то связаться?

– Почему с ним? С ней. Саша Корбус – это женщина. Девушка. И очень симпатичная, между прочим.

Известие о смене пола врага расстроило Глеба. И так-то перспектива наказать обидчика была сомнительной. А теперь – по отношению к женщине – становилась совсем нереальной. Может, администраторша что-то перепутала.

– Но у вас на табличке напечатано «Александр Корбус».

– В самом деле? Это опечатка. Спасибо, что сказали. Мы обязательно поправим.

– И кто такая – эта Александра?

– Молодой фотограф. Или, как у нас говорят, фотографиня. Очень талантливая. И, кстати, она внучка того самого Корбуса.

– Какого «того самого»?

– О! Значит, вы очень далеки от фотографии. Элем Корбус – это известный фотограф. Еще советских времен. Никогда не видели такой знаменитый портрет Высоцкого: он там в своей гримерке? Снимает грим с лица. Одна половина еще белая с накрашенным глазом, а вторая – уже естественная. Человек и лицедей в одном образе.

– Да, видел. Хороший портрет.

– Так вот это работа Элема Корбуса. А Саша – его родная внучка. И ученица, естественно.

– А почему же она не снимает портреты?

– Почему не снимает? Снимает. И вполне успешно. Но специализируется она на стрит-фото. И, согласитесь, это у нее получается просто виртуозно. Кстати, а вы чем-то похожи на мужчину с ее фотографии. Это случайно не вы?

– Нет, случайно не я, – уверенно солгал Глеб. – Хотя, действительно, что-то общее есть. Типаж одинаковый. А как с вашей Сашей можно связаться?

– Ну, например, через ее страничку на Фликре.

– А Фликр – это что такое?

– Социальная сеть для фотографов. Международная.

– Но у вас же наверняка есть ее телефончик? –просительно улыбнулся Глеб.

– Нет, извините, но мы телефоны наших авторов не даем. Если хотите, оставьте свой, я передам его Саше. Вас, кстати, как зовут?

– Глеб. Глеб Гордин.

– Отлично, Глеб. Пишите ваши контрактные данные. Я все передам Саше, – и женщина придвинула Гордину раскрытый ежедневник.

Глава 5

Выйдя с выставки, Гордин набрал номер, который раз и навсегда отпечатался в памяти. Под аккомпанемент отстукивающего степ сердца, он выслушал несколько длинных гудков, пока вызов не прервался. «Она специально сбросила, – догадался Глеб. – Видит, что это я звоню». Тогда он набрал сообщение: «Пожалуйста, позвони мне, как только сможешь. Это важно для тебя».

Звонок застал Гордина, когда тот садился в машину. Прежде чем ответить, Глеб глубоко вздохнул, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Полгода он не слышал серебряного голоса Анны.

– Глеб? Здравствуй. Зачем ты звонил?

– Здравствуй. Ты как?

– Нормально… – дрожь в голосе опровергала слова. – Спасибо. А ты?

– Я не нормально. Мне плохо без тебя.

– Прошу тебя, не начинай. Ведь мы обо всем договорились! Не мучь меня снова. У меня только-только стало что-то налаживаться.

Несколько секунд они помолчали, прислушиваясь к неровному дыханию друг друга.

– Ты только за этим звонил?

– Нет. Кое-что случилось…

– Что? – в голосе Анны проскользнула тревога.

– Помнишь, как в последний день мы с тобой гуляли в Музеоне. Как прощались? И целовались на улице…

– Я не хочу об этом вспоминать. Глеб, не надо…

– Аня, нас сфотографировали вместе.

– Что? За нами кто-то следил? Зачем? – тревога в голосе Анны стала еще ощутимей.

– Нет, это не то, что ты подумала. Нас сняла какая-то девчонка, соплячка. Александра Корбус.

– Откуда ты знаешь? Она шантажирует тебя?

– Нет. Но она выставила эту фотографию на конкурс. И та заняла первое место.

После нескольких секунд молчания серебряный голос опасливо спросил:

– И что теперь?

– Фотография попала на рекламный плакат выставки. И сейчас висит по всему городу. Я случайно наткнулся два дня назад.

– Где? Где именно он висит? – пытала Анна.

– Аня, это – реклама, она развешана везде. Я уже видел ее трижды в разных местах. А сама выставка проходит на Винзаводе. Знаешь такой?

– Нет. Это где?

– Рядом с Курским. Я сейчас как раз здесь. Кстати, здесь тоже торчит этот гребанный плакат.

– Какой ужас! Глеб, неужели ничего нельзя сделать?

– Боюсь, что нет. Выставка открыта уже две недели.

– Может, мы можем потребовать, чтобы фотографию убрали?

– Нереально! Представляешь, сколько денег вбухано в рекламу?

– Что же делать? На выставку Сергей, конечно, не пойдет. Но плакаты в городе… А там видно, что это я?

– Для меня очевидно.

– А что там, на этой фотографии? Мы целуемся?

– Нет. Просто стоим обнявшись. Теоретически там изображены просто мужчина и просто женщина. Ведь твой муж никогда меня не видел. А женщина может оказаться просто похожей на тебя.

– Как думаешь, это пройдет?

– Может пройти, если ты будешь достаточно убедительна. А, может, он вообще ничего не увидит…

– Спасибо, что предупредил, – Анна молчала, и Гордин понимал, что она должна, но не может оборвать разговор. – Глеб, если фотография победила в конкурсе, она хорошая?

– Да, хорошая. Многим нравится. Мы с тобой сделали эту Александру Корбус знаменитостью.

– А я могу ее где-нибудь увидеть? Я имею в виду фотографию… Ну, кроме выставки…

– Наверное, в Интернете можно найти. Тем более, если она на рекламном плакате. Называется «Осень нашей любви».

– Точное название…

– Да, очень точное…

Бывшие любовники помолчали еще несколько секунд.

– Я пойду? – будто бы с сомнением спросила Анна. Если бы Глеб мог, он не позволил бы ей оборвать разговор. Но все попытки удержать женщину были давно испробованы и оставлены как бесполезные.

– Иди. Береги себя!

– Ты тоже.

Короткие гудки обозначили разрыв линии, связи, отношений…

***

Они познакомились летом прошлого года. В июле. Встреча стала закономерным результатом совпадения случайностей. Глеб летал на конференцию в Новосибирск. Самолет задержали по техническим причинам, и Гордину пришлось долго маяться аэропорту на жестком неудобном стуле. Потом еще четыре часа он болтался в небе, пытаясь хотя бы немного подремать. Но в кресле сзади надсадно плакал ребенок, а бестолковая молодая мать никак не могла успокоить своего отпрыска.

Днем Глебу обязательно надо было появиться в офисе. Он заскочил домой принять душ, побриться и переменить рубашку. От усталости и раздражения дрожали руки. Бреясь, Глеб поранил выступающую родинку на левой скуле. Та закровила. Глеб прижег ранку спиртовым лосьоном. Но к вечеру родинка воспалилась. Напуганный предостережениями коллег и страшными постами из Интернета, Гордин отправился в клинику лазерной медицины.

На пороге врачебного кабинета его настиг застрявший в подсознании детский страшок перед докторами. Страшные люди! С целым набором пыточных инструментов: шприцами, иглами, скальпелями… Сердце Глеба невольно забилось быстрее обычного… Словно ужасный врач из далекого прошлого приложил к его груди свой холодный стетоскоп. Но за столом сидела симпатичная миниатюрная блондинка в голубом халатике. И цвет был ей к лицу – хорошо сочетался со льдистыми глазами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пожилого возраста, буквально в продвинутых летах

Вернуться

2

Анри Картье-Брессон (1908 – 2004) – французский фотограф, основатель уличной фотографии, фоторепортажа и фотожурналистики.

Вернуться

3

Парк на набережной Москвы-реки, являющийся продолжением Нескучного сада и парка Горького

Вернуться

4

Время, в течение которого через открытое отверстие (диафрагму) свет действует на матрицу камеры. При длинной выдержке движущиеся объекты получаются смазанными.

Вернуться

5

Международный конкурс фотожурналистики

Вернуться

6

Халдей Евгений Ананьевич (1917 – 1997) – советский фотограф, военный фотокорреспондент, автор снимка «Знамя Победы над рейхстагом»

Вернуться

7

Черно-белое изображение

Вернуться

8

Ансель Адамс (1902-1984) – американский фотограф, классик фотопейзажа, теоретик фотографии

Вернуться

9

Размывание (от вlur – затуманить, сделать неясным)

Вернуться

10

Простейший вид устройства для получения оптического изображения объекта. Представляет собой светонепроницаемый ящик с отверстием в одной из стенок и экраном на противоположной.

Вернуться

11

САРЕХ – капитальные затраты, OPEX – операционные расходы

Вернуться

12

Роберт Капа (1913-1954) – военный фотограф, основоположник военной фотожурналистики.

Вернуться

13

Хосе Мария Родригес (Чема) Мадоз (род. 1958) – испанский фотограф, мастер минималистского сюрреалистического натюрморта

Вернуться

14

Эллиотт Эрвитт (род. 1928) – американский фотограф, наиболее знамениты его чёрно-белые снимки, выполненные в иронической манере

Вернуться

15

Ричард Аведон (1923 – 2004) – американский фотограф, мастер документальной и фэшн-фотографии

Вернуться

16

Хельмут Ньютон (1920 – 2004) – американский фотограф, работавший в жанрах фэшн-фотографии, портрета, эротической фотографии

Вернуться

17

Алекс Вэбб (род. 1952) – американский фотограф, выдающийся мастер уличной цветной фотографии

Вернуться

18

Один из самых глупых вопросов «чайников»

Вернуться

19

Анна-Лу (Энни) Лейбовиц (род. 1949) –американский фотограф-портретист

Вернуться

20

Стрит-фото – уличная съемка

Вернуться