Вадим Калашов
Хольмганг

Мужской клуб

Историческая авантюра

© Калашов В., 2019

© ИК «Крылов», 2019

Книга рекомендована для чтения лицам старше 16 лет.

Хольмганг

Сколько их будет?

– Четверо.

– А нас?

– Тоже четверо. Это будет честный хольмганг. Хольмганг, о котором сложат легенды. После того, как в пучине вод погиб Атли Чёрный, их семья потеряла больше, чем если бы в Валгаллу отправился целый хирд воинов, но даже без него Чёрные братья очень сильны. Первым достанет оружие Марви Человек-гора, муж невиданного роста и неслыханной силы. Что, шагая пешим сквозь строй конников, задевает своим плечом плечи наездников. Люди, познавшие мощь его секиры «Змея Севера», никому и никогда не смогут рассказать об этом.

– Ты ошибся, старик. Ведьма Севера – имя секиры Человека-горы, а Змея Горя – имя копья его брата Ваги Острослова. И не утруждай себя рассказом о людях, которых я когда-то знал лично. Если вызов явлен всем братьям, то на хольмганг явятся и Торальф Ловкий со свои мечом Убийца Кольчуг, и даже самый младший из воинов этого славного рода, сам Адилс Непобедимый, что живёт на свете всего двадцать лет и два года, но уже успел заслужить прозвище, которого никогда не получал ни один из Чёрных братьев. Этот молодой, но умелый боец сражается двумя мечами сразу и чужд суеверий старых хирдманов – он не боится поручить жизнь новым клинкам, тем, что не только рубят, но и колют.

– Не таким уж новым. Как ты уже знаешь, бо льшую часть жизни я провёл в других землях и явился в страну предков лишь только отдать душу Одину. Я служил в букелларии не последнего полководца Империи. Он был из людей, которых жители стольного града называют «учёными». Когда дети северных фиордов затеяли спор о новых и старых мечах, их полководец сказал, что в мире Мессии (так они называют своего бога) нет ничего нового, а есть только хорошо забытое старое. И в доказательство показал несколько мечей из собственной коллекции. Этими клинками можно и рубить, и колоть, и их использовали легионеры Вечного города, чтобы…

– Подожди, старик. Я не был в Империи, но видел собрания знатных конунгов. Мечи Вечного города не достигают и локтя в длину и бесполезны в драке… Почему ты смеёшься, старик? Клянусь копьём Одина, что, невзирая на моё уважение к твоим сединам, заставлю тебя проглотить твой мерзкий язык, если ты не объяснишь причину, по которой твои губы расплылись в беззубой улыбке!

– Извини, я не хотел тебя обидеть. Просто Вечный город существовал не один век, и легионер эпохи первых сыновей приёмыша Великой волчицы был вооружён совсем не так, как легионер последних дней Аппиевой дороги. Те мечи, что видел ты, не так уж бесполезны, если сражаться в манере пехотинцев Вечного города. Но после знакомства с дикими племенами лесов и болот легионеры сменили клинки на более длинные. И я не говорил, что те клинки, о которых упоминал наш военачальник, точный слепок тех, что куют новые кузнецы. Я лишь говорил, что сама идея совместить рубящий и колющий клинок не нова.

– Хорошо. Я верю, что в твоём смехе не было желания оскорбить меня, и готов слушать дальше. Кто ещё выйдет против Чёрных братьев?

– Славные воины. Люди, с которыми не стыдно ни одержать победу, ни вместе отправиться на пир к Одину.

– Это описание подходит почти каждому сыну северных фиордов. Или ты скажешь больше, чем сказал, или я скажу «нет». Почему ты так долго молчишь? Только что ты трещал языком, как сын пронырливого Локки, а сейчас стал сумрачным, как чёрный тролль. Или тебе есть, что скрывать?..

– Да, пожалуй, ты прав. Всё равно вы бы познакомились на корабле. С тобой в команде будут люди разных племен Севера, и каждый из этих воинов не знаком с другим, хотя многие встречали имена друг друга в сагах. Марви Человек-гора не столь уж хорош, как говорят. Он умеет внушить ужас своим великанским ростом и дикой силой, но воин, не знающий страха, обнаружит, что старший Чёрный брат машет секирой не так быстро, чтобы совсем невозможно было уйти из-под её разящего лезвия.

– Страх не равен трусости, он – первопричина осторожности, а старики учат, что осторожность – друг хорошего воина. Только избравшие тропу берсеркера не знают ни осторожности, ни страха.

– Ты угадал. В племени датов я нашёл Марви достойного противника, берсеркера по имени Эрик и по прозвищу Одержимый. Тебе незнаком этот боец?

– Нет. Тропа берсеркера – тропа славы, но уж больно она коротка. На войне, если плохой конунг завёл бойцов в окружение, берсеркеры помогают выжить ощетинившемуся копьями против моря врагов хирду, но ценой собственной гибели. Вырвавшись из-за стены щитов, они взламывают боевые порядки противника, чтобы мы смогли даже меньшим числом задавить вражью пехоту, но сколько остаётся после этого в живых берсеркеров, а сколько простых хирдманов? Я ещё не продолжил род, чтобы согласиться принять эту участь. Берсеркеры живут славно, но недолго, и я не удивлён, что не знаком с твоим Эриком Одержимым.

– О нём есть пара саг, но поют их пока только скальды с островов датов.

– Постой, а как ты уговорил его выступить в хольмганге?.. Берсеркеры не любят поединков на малых островах и предпочитают гибнуть на Большой Земле. Эти служители безумных напитков и пожиратели шалых трав принимают тяжкое бремя ради счастья племени, а какая польза датам от хольмганга с Чёрными братьями?

– Разве не главное, чтобы он оказался достойным бойцом? Вспомни легенду о гноме, что захотел стать равным самому Тору, и не стремись узнать все тайны.

– Хорошо. Ничего не знаю об Эрике Одержимом, но верю тебе, что он славный воин. А кто сразится с копьём Ваги Острослова? Ваги хоть и владеет прямым оружием, но мысли его кривы и туманны, а язык ранит больнее зазубренной стрелы. Он хитёр как лиса, которой опалили хвост, и справиться с ним будет тяжелей, чем с его мощным, но не слишком умным старшим братом.

– Не беспокойся. В этот раз Ваги не сумеет обмануть бдительность противника злыми словами. Бродячий скальд Флоси Среброголосый носит меж зубов не менее острый язык. Он…

– Не продолжай. О Флоси из племени свейнов нет нужды много говорить, ибо одно это имя говорит само за себя! Свейны, как ты знаешь, держат в данниках племена карелов. Сейчас карелы – слабый народ, но некогда их предки, как я слышал, могли песнями сворачивать горы и осушать реки, побеждать великанов и укрощать чудовищ. Не знаешь ли ты, старик: правда то, что мать-карелка передала Флоси часть той чудодейственной силы, и теперь его голос подобен серебряному ручью в чаще волшебного леса?

– Не знаю. Но знаю, что если он выживет в хольмганге, что не вызовет моего удивления, ибо как все хорошие скальды железом Флоси сразил не меньше врагов, чем словом, то именно он сложит сагу о победе над Чёрными братьями. И это ещё одна причина согласиться на моё предложение. Ведь ты же хочешь попасть в сагу самого Флоси Среброголосого?

– О Флоси больше не будем. Я даже не спрашиваю, как ты уговорил его выйти на хольмганг против тех, про кого он сочинил несколько песен. Но кто будет моим третьим собратом по поединку?

– Гуннар Поединщик из Страны Льдов.

– О!.. Про этого воина я не буду тебя спрашивать, потому что доподлинно знаю – Гуннар после службы в варяжской страже Империи полюбил сверх меры нежных женщин и хорошие вина. С каждым днём его душа требует всё больше и первых, и вторых, поэтому за кусок золота он будет драться с кем угодно и когда угодно. «Хольмгангер» или «хольмгангман» зовут таких людей в моём племени и во многих соседних. Людей, что тропе честного разбоя и великой войны предпочли дорогу поединков по правилам. Я помню его, хотя он вряд ли узнает меня. Хм, не люблю этого человека, но ради Флоси Среброголосого готов простить соседство с Гуннаром Поединщиком. Но я не понял: зачем тебе я? Уж не собираешься ли ты меня выставить на бой с самим Адилсом Непобедимым?!.. Клянусь молотом Тора, что не боюсь Адилса, но… я же ещё не продолжил род.

– Почему ты думаешь, что не справишься с Адилсом Непобедимым? Разве это не ты ещё мальчиком отличился в настоящем бою, пока Адилс оттачивал мастерство в дружеских поединках? Разве это не ты проливал кровь в стране Шарлеманя, когда Адилс перешёл от дружеских поединков к хольмгангам?

– Адилс тоже был на настоящей войне.

– Всего один раз, не считая отражения нашествия. А сколько раз воевал ты? А если ещё и вспомнить, что вы почти ровесники.

– Законы хольмганга – это законы хольмганга. Когда ярлы и конунги северных фиордов воюют между собой, мы иногда дерёмся по правилам поединков на малых островах, но я больше принимал участие в набегах на чужие народы, где правило одно: убивать, пока не убили тебя… Нет, я не смогу быть достойным противником. Я столь редко обнажал меч на хольмганге, что почти забыл его правила, а Адилс дерётся только так. Нет, старик. Самому свирепому медведю густых лесов не видать успеха в схватке с медведем вечных льдов, лучший волк чёрной стаи всегда одолеет лучшего волка серой, и силам каждого воина есть свой предел. Ты ошибся. Или отложи хольмганг на несколько лет, пока я не найду достойную женщину и не зачну сына, или уходи из земли северных русов и больше не возвращайся. Я – не тот, кто тебе нужен.

Олаф дал понять, что сказал последнее слово, но старик не спешил уходить. Олафу было неприятно, что он так и не назвал ни имени, ни племени, словно за долгие годы службы в войсках Империи забыл и первое, и второе. Впрочем, молодой рус уже разгадал тайну этого человека. Но не спешил открывать то, что подсказала привычка вслушиваться в слова. Несколько раз подобная зоркость уха спасала Олафу жизнь, а обыкновение до поры до времени ничего не говорить о своих подозрениях помогло спастись и друзьям.

Старик пригладил длинную бороду, смерил крепкую молодую фигуру Олафа хитрым взглядом и сказал:

– И всё-таки ты примешь участие в этом хольмганге.

Такая уверенность не понравилась Олафу. Он не рабских кровей, чтобы позволять собой распоряжаться кому бы то ни было. За такое отношение молодой викинг мог изувечить любого. Но в этот раз Олаф из племени Рус ответил словами. Он дал понять старику, что знает часть его тайны, но не раскрыл, что ему известно всё. Или почти всё.

– Старик, это твоя месть. Да, ты слишком дряхл, чтобы драться самому, и не имеешь ни любящего сына, ни молодого брата, ни верного друга, чтобы кто-то вступился за тебя, а потому ищешь бойцов, способных одолеть Марви и его стаю в честном хольмганге. Ты не назвал своего племени, но.

Олаф чуть было не проговорился, но вовремя взял себя в руки.

– …, судя по тому, что бой на малом острове ты предпочёл большой войне, начинать эту большую войну за твою обиду некому. Твоё племя или погибло в междоусобной резне, пока ты служил в букелларии великого полководца, или слишком малочисленно, чтобы затевать свару. Или… ты просто сам не хочешь большой войны?.. Не хочешь потому, что любишь родные фиорды больше жизни?..

От былой самоуверенности незнакомого старика не осталось и следа. Теперь настал черёд молодого викинга хитро посматривать и довольно посмеиваться.

– Я ни разу не был в Империи, унаследовавшей славу и величие Вечного города, но знаю, что там человеку с твоей проблемой и твоими возможностями было бы проще. Стольный град, как его называют имперцы, или Миклагар – великий город, как зовём его мы, полон людей, готовых за сотню монет вонзить кинжал в любую спину. Даже дорогого друга они убьют, если дорого заплатить. Но в стране северных фиордов нет наёмных убийц, и даже не потому, что убить человека исподтишка легче в шумном городе, чем среди голых скал, а потому что за смерть одного здесь истребляют целое племя. Но ни одно племя не посмеет совершить набег мести, если их воин погиб в честном хольмганге.

Олаф сделал паузу, чтобы насладится триумфом, и закончил мысль.

– Будь ты помоложе, я бы презирал тебя – человека, что пользуется чужими клинками ради личной мести. Но ты слабый старик, и поэтому я не стану осуждать твои мечты, хоть и помогать им осуществляться у меня нет никакого желания. Не знаю, чем и как тебя оскорбили Чёрные братья, но в твоём хольмганге не зазвенит мой меч.

– А если я тебе всё расскажу… – начал было старик.

– Мне всё равно, – не дал закончить молодой викинг. – Я тебя не знаю. Ты человек не моего рода и даже не моего племени. Да, ты нашёл в Стране Льдов одного бывалого поединщика, готового драться за деньги, и сумел убедить Флоси в том, что для его репутации будет позором, если мотив для этой саги перехватит другой скальд. Не знаю точно, как ты уговорил выйти против Человека-горы Эрика Одержимого, ибо тот, кто сходит с ума на поле битвы, умеет рассуждать здраво в мирное время и трижды подумает, прежде чем идти на бой с помесью человека и великана, но вероятно… ты ему предложил удовольствие, от которого не может отказаться тот, чьи зрачки всегда расширены, а сердце бьётся, будто зверь, надетый на копьё. Какая-нибудь новая шалая трава или необычный гриб безумия?.. Ведь берсеркеры знают толк в развлечениях, уводящих человека в мир иной раньше срока. А?.. Я ведь верно сказал, старик?

Губы незнакомца затряслись, брови поползли вверх, а глаза вылезли из орбит. На мгновение он стал похож на ожившего идола, а потом снова стал человеком. Человеком, которого вывели из себя.

– Ты прав, Олаф-рус! Клянусь… могучими асами, прав! Не знаю, кто тебя научил читать мысли, не знаю, какими чёрными колдунами были твои предки, но надеюсь, что они не только передали тебе тёмные знания, но и научили хорошо биться! Тебе потребуются все твои навыки, потому что Адилс Непобедимый сражается серьёзно! Если ты не потеряешь умения читать мысли, когда младший из Чёрных братьев обнажит свои смертоносные мечи, то это будет последний хольмганг молодого поединщика! Только теперь я вижу, что не ошибся в выборе! Клянусь Северным морем, ты будешь сражаться в моём хольмганге!

Олаф нахмурился. Опять незнакомец принимает решение за него.

– Ты слишком долго жил вдали от родных скал и верно забыл, что среди детей северных фиордов нет рабов! Как ты смеешь говорить, что я буду биться в твоём хольмганге, когда я уже ответил отказом?! Или ты вздумал мне угрожать?

Олаф расправил плечи и, не спуская глаз с незнакомца, одним движением развязал «ремешок благоразумия», что соединяет в землях викингов рукоятку меча и верх ножен, дабы люди не срубали друг другу головы там, где достаточно тычка в зубы или хорошей оплеухи. Этот ремешок можно порвать, но достаточно сильным рывком, не таким, каким обычно вынимают меч. А для того чтобы сбросить с глаз пелену гнева или пьяного угара, толкающего на необдуманные убийства, благоразумному воину достаточно буквально одного мгновения. Эту короткую паузу и даёт «волшебный» ремешок. Не будь подобного приспособления, дети северных фиордов, вместо того, чтобы сеять ужас среди прибрежных народов, давно бы перебили друг друга. Или бы переняли мерзкие сердцу свободного человека обычаи других стран, где люди, входя в трактир, отдают оружие слуге трактирщика.

Как нельзя быть свободным, не обладая никаким оружием, чтобы эту свободу защитить, так, став хозяином оружия, с ним можно расставаться лишь перед омовением. Люди, которые не берут клинок на пиры, справедливо опасаясь, что в пьяном бреду могут убить того, кого не хотели убивать, наносят такую обиду своему мечу, которую он рано или поздно припомнит. Хороший меч – лучший друг хорошего воина, и справедливо назовут лицемером того, кто надеется на друга на поле брани, но отказывает ему в праве присутствовать на торжестве в честь победы.

Олаф-рус надеялся, когда станет старше, научиться обходится без «ремешка благоразумия». Он знал, что седые воины ничего не привязывают к рукояткам мечей. Разве что тот, кто имел дело со злыми кочевниками, в подражание им приделает к навершию петлю под названием темляк, дабы не потерять оружия, если враг выбьет его из рук. Но «ремешками благоразумия» они не пользуются никогда, потому что не теряют разум даже после самых обидных слов или после семи кружек самого крепкого вина.

Олаф-рус знал, что если доживёт до их лет, станет таким же благоразумным, но сейчас он был молод и потому пользовался ремешком.

Жест молодого викинга для любого человека, знакомого с назначением этого, на первый взгляд странного приспособления, был бы предупреждением о приближающейся опасности. Но старик словно забыл за сорок лет службы в Империи все обычаи родной земли и смотрел на Олафа всё тем же дерзким и наглым взором. Олаф знал причину, по которой незнакомец не воспринял всерьёз его жест. Поэтому сразу не обнажил меч, а попытался уговорить старика по-хорошему.

– Ты угрожаешь мне потому, что где-то затаился твой драккар. Но не забывай, пятьсот русов сушат рыбу и чинят вёсла ещё ближе.

Незнакомец засмеялся. Олаф, глядя на его трясущийся беззубый рот, с трудом боролся с желанием разрубить седую голову надвое.

– Вижу, колдовская кровь не так сильна в тебе, чтобы ты читал мысли любого человека в любое время, – сказал старик, насмеявшись, – я так уверенно говорю, что ты будешь драться в моём хольмганге, потому что у меня есть, чем тебя завлечь.

– Ну, тогда говори, – разрешил Олаф, – только предупреждаю сразу: деньги мне не нужны. Если бы я искал удовольствий, что можно купить на золото и серебро, то уехал бы служить нашему конунгу из страны словенов. Туда уже переселилась половина русоволосых викингов. Но я не такой.

– Я знаю, что ты не такой, – улыбнулся старик, – поэтому подготовил тебе подарок, достойный настоящего воина.

Он, наконец, развернул свёрток, который уже давно привлекал внимание молодого викинга. В свёртке оказалась кольчуга неописуемой красоты.

Старик повесил кольчугу на невысокое дерево, распяв её рукава на ветках, и отошёл в сторону – полюбоваться творением неизвестного оружейника и дать возможность Олафу оценить награду.

– Это серебро? – спустя некоторое время спросил Олаф.

– Серебро сверху. Внутри настоящая сталь. Сталь держит удар, серебро бережёт от влаги, – довольно ответил старик.

Олаф вспомнил самое печальное зрелище, какое может увидеть глаз воина – доспех, тронутый ржавчиной – и кивнул. Да, для тех, кто сражается и на суше и на море, такие кольчуги – подарок судьбы.

Но кое-какие вопросы молодого руса пока оставались без ответа.

– В той части мира, которую я знаю, не носят такое облачение. Из каких земель твоя кольчуга?

– Из стран, где ты никогда не был. Где песка больше, чем воды. Она вышла из кузницы великого мастера.

Олаф мысленно надел кольчугу на себя и, представив, как это нелепо будет выглядеть, спросил:

– Не кажется ли тебе, что воин сурового Севера смотрится странно в доспехах с далёкого Юга?

Незнакомец помотал головой.

– Сверху ты наденешь кожаную рубаху, что хранила твоё тело и руки до локтей в последних боях. С ней ты всегда будешь выглядеть как северный воин, и даже закрытые южной кольчугой предплечья не сделают тебя смешным.

Олаф молчал. Хорошая кольчуга или панцирь, ламеллярный доспех из Империи или чешуйчатый из страны, которой правит потомок Шарлеманя – вот то, о чём он уже давно мечтал.

Он рано начал дорогу воина и потому, ещё будучи мальчиком, смог заказать у хорошего кузнеца под свою руку меч. Став старше, заработал в жестоких боях шлем с наносником. Позднее у него появился доспех из особым образом обработанной кожи в форме рубахи с короткими рукавами. Но молодой рус знал: чтобы уверенно чувствовать себя в любом самом страшном бою, этого мало.

Только глупые крестьяне прибрежных народов – люди, на которых викинги смотрят как пастух на стадо овец, – считают, что половина их врагов не надевает доспехов потому, что колдовские чары хранят их тело надёжнее самых крепких кольчуг. Только не знающие искусства боя горожане Империи думают, что хорошие воины не нуждаются в доспехах, потому как боевой опыт и навык защиты надёжнее железных панцирей. И только сами дети северных фиордов знают, каким надо быть умелым воином, чтобы драться без кольчуги, и насколько понижает требования к мастерству добротный панцирь.

Лишь человек, вошедший в раж берсеркера, способен сбросить добровольно кольчугу перед смертельной битвой. А кто хочет не только много убивать, но и сам не стать убитым, тот не поленится присовокупить к кольчуге ещё и кожаную рубаху.

Олаф гладил покрытые серебром стальные кольца и удивлялся, насколько они маленькие и насколько точно подогнаны друг к другу. А старик, будто Локки-искуситель, подбивающий на состязание с самим Тором хвастливого гнома, шептал ему в ухо:

– Смотри, как она блестит на солнце! А теперь представь, как она будет смотреться при свете Луны! На фоне твоей кожаной рубахи предплечья будут словно сотканы из воздуха. Ты видишь, её будет тяжело прорубить, и ты знаешь, что такую плотную ковку нелегко проколоть. Выйди на мой хольмганг, и она будет твоей. Откажись от хольмганга, и она достанется другому. Адилс Непобедимый сражается двумя мечами. Второй меч я вручу тебе на время хольмганга, и он останется у тебя насовсем, если ты выступишь достойно. Для того клинка, который ждёт своего хозяина на моём корабле, у меня нет слов. Лишь скальд, равный Флоси Среброголосому, в чью сагу у тебя есть прекрасная возможность попасть, может найти достойные этого чудесного меча фразы.

– У Адилса Непобедимого тоже неплохие доспехи, – медленно произнёс Олаф, не отрывая взгляда от предмета, висевшего на дереве.

– Неплохие?!.. Он настолько высокомерен, что носит кольчугу старого образца, – злобно хихикнул старик, – без длинных рукавов. Якобы, чтобы не стеснять движений. Он выигрывает доли мгновения для своих и без того молниеносных ударов, но проигрывает многим больше, хоть на свете ещё и не нашлось воина, который смог бы ему объяснить эту истину на языке клинка. А тебе, кто тропе схваток на малых островах предпочёл дорогу большой войны, как никому известно, чем может кончиться малозаметный порез на внутренней стороне руки.

– И всё-таки, – молодой рус, наконец, оторвал взгляд от кольчуги и посмотрел на незнакомца так, словно стремился разглядеть камень, что стоял позади него, – почему именно я? В наших землях столько великих воинов. Моё имя – не самое славное.

Старик попытался спрятать глаза от пытливого взора, но быстро понял, что от молодого викинга лучше ничего не скрывать, и ответил:

– Потому что, будучи мальчиком, ты уже победил Адилса Непобедимого.

Олаф отпустил плечо старика и засмеялся. Старик, потирая след, оставшийся от крепкой ладони, смотрел на непочтительного воина с нескрываемой ненавистью, но Олафа это не волновало.

– Ха-ха-ха! Это же был не хольмганг, а эйнвинг! Поединок без жёстких правил хольмганга, но и без его жестокости! Поединок между друзьями! И даже среди взрослых людей эйнвинг редко заканчивается увечьем или смертью, а что уж тут говорить о двух неоперившихся птенцах! Это была игра, старик, и с этой игры прошло столько лет…

– Тебе известно слово «факт»?! – перебил старик, и глаза его сверкнули такой лютой злобой, что ладонь руса сама легла на всё ещё свободную от «ремешка благоразумия» рукоятку меча.

Не дождавшись ответа, старик дал объяснение.

– Это слово употребляют в Империи, когда говорят о свершившемся событии. О котором можно спорить, но отрицать которое нельзя! Ты единственный, кто смог обойти защиту Адилса Непобедимого – это факт! И неважно, сделал ты это в юности или буквально только что, в смертельном хольмганге с суровыми правилами или в дружеском эйнвинге безо всяких правил! Факт, что ты единственный воин в Ойкумене, которому это удалось! У нас мало времени, клянусь.

Старик сделал паузу, словно устал говорить. Затем, немного отдохнув и собравшись с мыслями, продолжил.

– …янусь молотом Тора, мы слишком долго разговариваем! Если согласен на моё предложение, то надевай под кожаный доспех мою кольчугу и ступай предупредить соплеменников, куда и зачем отправляешься. Скажи им, что бой будет на Гордом Острове, и если кто-то хочет увидеть то, о чём не стыдно будет рассказать потомкам, пусть садятся на свои драккары и следуют за моим. И помни, Олаф-рус, у меня есть условие: ты получишь кольчугу и второй меч не в том случае, если выиграешь хольмганг, а только если Адилс Непобедимый.

В глазах старика сверкнула звериная ненависть.

– …кинет наш мир! Если же проиграешь, но останешься в живых, то я плачу за тебя звонкий хольмслаунс, но кольчугу выбрасываю в море на твоих глазах.

– Хорошо, – ответил Олаф, – я согласен. Жди меня здесь. Пойду предупрежу соплеменников и выберу себе человека, чтобы держать щит, пока я буду сражаться. Думаю, это будет мой брат Гальдерик.

Незнакомец зло усмехнулся.

– Держать щит, держать щит. Ты будешь стоять не в плотном строю свинфикинга, боевом порядке, которым наши хирды побеждают врагов, а биться один на один! Щит будут держать перед теми, кто будет драться до тебя секирой, копьем и мечом, а когда бойцы сражаются двумя мечами сразу, по законам хольмганга никто не держит перед ними щита! Ты говоришь, что я многое позабыл из обычаев Родины после сорока лет в чужих землях, но сам не в состоянии вспомнить и половины из сложных законов хольмганга!

На самом деле Олаф-рус всё помнил. Он просто проверял. Незнакомец ответил правильно, но всё равно не развеял подозрений молодого воина.

– И забыл тебя спросить, – обернувшись на полдороге, сказал Олаф, – а по какой причине я решил сойтись с Адилсом на Гордом Острове?

– Не ты, а он. Это он посылает тебе вызов за оскорбление жены.

Лицо Олафа исказила злоба. Проклятый старик использовал его с самого начала.

– То, что он послал тебе вызов, а не ты ему, очень хорошо. Потому что теперь тебе принадлежит право первого удара, – наглый старик ещё и улыбался. – Можешь меня не благодарить за такой подарок.

* * *

Немало драккаров покинули фиорды, чтобы прибыть к Гордому Острову. В старые времена хольмганги проводились только на малых островах, которые и подарили поединкам чести до сих пор бытующее название. Но не у каждого викинга хватало терпения ждать разрешения спора, пока драккар достигнет подходящей земли, поэтому со временем хольмганги стали устраивать где угодно. Противники просто расстилали плащ, получивший прозвище «Ореховое поле», обозначали границы, за которые нельзя выходить, и вступали в единоборство по завещанным предками правилам. Со временем такая форма хольмганга совершенно вытеснила оригинальную. И тем сильнее был зрительский интерес, когда среди северных скал проносился слух, что какие-то викинги хотят биться как истинные хольмгангеры. Не где попало, а на земле, которую сама судьба избрала ареной честных поединков.

Гордый Остров издревле был одним из таких мест. Раньше он поднимался на громадную высоту, и поединщик, позволивший обратить себя в бегство, оступившись, разбивался об воду. Потому остров и прозвали Гордым. И лишь самые отважные викинги соглашались биться на земле, беспощадной к трусам. Но со временем характер у Гордого Острова смягчился. Его берега остались так же круты, и добраться до площадки для состязаний можно было лишь с помощью верёвочной лестницы, подвешенной сотни лет назад первыми поединщиками, и одному Одину известно, как они это сделали. Но только лестницу пришлось сильно укоротить, потому что если раньше Гордый Остров карал трусов немедленной смертью, то ныне, когда хольмганг проводился без кольчуг, падение с высоты, на какую остров теперь выступал из воды, хорошему плавуну грозило всего лишь непродолжительным купанием и, разумеется, несмываемым клеймом нитинга.

Нитинг – слово, каким сыны фиордов сотни лет называли тех, с кем не хотели знаться. Слово, за которое викинг способен снести голову родному брату. Ибо трусость – качество, несовместимое с мужским званием. И кто знает, быть может, Гордый Остров, прекратив убивать робких воинов, оставляя жить с клеймом вечного труса, не подобрел, а, наоборот, обрёл настоящую жестокость.

Со спора о том, почему Гордый Остров уже не такой, как раньше, и началось путешествие Олафа-руса. На его глазах Гуннар Поединщик из Страны Льдов осмелился состязаться в искусстве убеждать людей не с кем-нибудь, а с самим Флоси Среброголосым.

Бывалый хольмгангер не любил Флоси – скальд выставил его в недавней саге в не вполне приглядном виде. Певец не сказал ни слова лжи, но по мысли Гуннара мог бы утаить часть правды, тем более что Поединщик, едва узнав, какую Флоси готовит сагу, через надёжных людей предлагал ему за молчание много звонкого золота и дорогих каменьев, но Флоси ответил отказом. И вот спустя полтора года после события, оставившего тёмное пятно на репутации Гуннара как честного воина, он, наконец, встретился лицом к лицу с тем, кто его так ославил.

Гуннар не мог вызвать Флоси на поединок. И не потому, что плохо владел копьём – любимым оружием бродячего скальда. В конце концов, пусть выбор оружия и принадлежит вызываемому, но тот чаще всего называет орудие убийства, хорошо знакомое вызвавшему, дабы не давать поводов усомниться в своей доблести. Именно поэтому незнакомый старик, забывший на чужой земле не все традиции северных народов, когда Олафу-русу пришёл вызов от оскорблённого Адилса Непобедимого, выбрал за него два меча, хотя русу было выгоднее драться одним.

Гуннар понимал – даже если выбор и будет принадлежать Флоси, он не выберет копья, зная, что противник не дружит с древковым оружием. А, значит, шансы Поединщика разделаться со Среброголосым, на первый взгляд, были неплохи. Но послать вызов без повода, если ты не скальд, которому Один, как известно, открывает больше, чем простым смертным, равно прослыть умалишённым.

Конечно, можно было самому спровоцировать Флоси на вызов, но Гуннар знал, что за оскорбление, нанесённое Среброголосому, обидчика просто растерзают на части. Причём неважно, в каком племени произойдёт конфликт. Флоси выбрал дорогу бродячего скальда, а, значит, в любом уголке сурового Севера имел друзей, кроме, разумеется, родного фиорда. Родное племя всегда недолюбливает тех, кто вместо того, чтобы прославлять соплеменников и клеймить их врагов, сочиняет правдивые саги, разделяя героев не по цвету волос, глаз или материнскому языку, а лишь по одному признаку: ведут они себя как подлецы или как достойные люди?

А если даже Гуннар бросит вызов и одержит достойную победу, то в открытую мстить совершившему убийство в честном поединке, никто не станет. Однако сколько сыновей фиордов будут отказывать ему в помощи там, где до этого не отказывали?.. А сколько хольмгангеров попытаются заработать вызов от того, кто убил их любимого сказителя?..Тех самых бывалых хольмгангеров, живущих только поединками и встречу с которыми на Ореховом поле он, умеющий трезво оценивать свои силы, видит лишь в страшных снах.

Другое дело, пошли Флоси вызов сам безо всякого повода, как он сделал это с Ваги Острословом, неожиданно для последнего. Тогда, если скальд погибнет, считается, будто он умер по собственному желанию, получил от Одина послание с одним словом «достоин» и просто выбрал достойного воина, чтобы через его оружие попасть в Валгаллу. Но Гуннар Поединщик знал – от Флоси Среброголосого он такого подарка не дождётся никогда.

И перечисляя в голове причины, по которым бродячий скальд не может познакомиться с его мечом, Гуннар не забыл главную. Если он будет искать ссоры с Флоси, то станет посмешищем ещё до того, как эта ссора закончится чьим-нибудь вызовом. Все будут понимать, что Гуннар обиделся на ту самую сагу, и хохот над ним прокатится от края до края земли викингов. Поэтому всё, что мог Гуннар сделать, это утешиться мыслью, что песен, где он предстаёт безупречным бойцом, всё-таки больше. Да ещё попытаться на глазах у людей переспорить обидчика.

И Олаф-рус, имевший знакомство с Гуннаром до того, как они пожелали друг другу здравия на корабле старика, не назвавшего ни имя, ни племя, поразился тому, как поглупел бывалый хольмгангер за время разлуки. Ибо только редкостный болван сталкивается в словесной битве с тем, кто не только знает больше слов, но и умеет ими пользоваться не хуже, чем опытные воины мечами и копьями.

– …И после того, что я только что сказал, ты ещё упорствуешь? Мол, Гордый Остров погрузился под воду больше чем наполовину, потому как что Мировая Змея Митгард, или Ёрмунгард, как её называют люди твоего племени, дабы не путать с названием Срединного Мира, заворочалась во сне?.. Просто не знаю тогда, что с тобой делать! Вероятно ты более великий и скромный хольмгангер, чем мы думаем, и, проведя шестьдесят два поединка, о которых знают все, имел не меньше сотни схваток, о которых никто не знал, кроме твоих противников! Но если те поединки по суровым правилам хольмганга, которые тебе не удалось утаить от вездесущих сказителей, ты проводил со щитом и мечом, то сотни побед, о которых наш скромный Гуннар умолчал, были, несомненно, одержаны в схватках на дубинах! Ибо только пропущенным ударом большой дубины, да причём не одним, можно объяснить упорство, с каким ты держишься за ошибочное мнение, когда тебе уже трижды доказали обратное! Что ж, упорство твоё заслуживает не меньшего одобрения, чем скромность!

Громкий смех викингов бил по Гуннару Поединщику больнее обоюдоострых секир и тяжёлых мечей. Проклятый скальд оскорблял его, но делал это в форме похвалы, и тем обиднее было хольмгангеру. А скальд, дождавшись, когда смех стихнет, натянул словесный лук и отправил новую порцию острых стрел в сторону почти поверженного противника.

– Ну, если на тебя не подействовало сказанное мной ранее, вот тебе, Гуннар Поединщик, новый повод для раздумий. Разве когда шевелится лежащая в траве змея, остаётся вокруг неё нетронутой хоть одна травинка? И не кажется ли тебе, что заворочайся Ёрмунгард, волнение вод было бы по всему Срединному Миру?.. Почему ты молчишь, славный воин?.. А, наверное, ты хотел сказать, мол, шевеление вод вокруг Гордого Острова произошло оттого, что Мировая Змея слишком плотно поужинала и стала пускать пузыри, какие пускает пловец, которому в воде скрутило живот!

Новая волна смеха жёстко ударила по самолюбию бывалого хольмгангера. Покраснев от гнева, он схватился за оружие, но «ремешок благоразумия» не дал обнажить клинок одним рывком. Вторым рывком, приложив чуть больше усилий, Гуннар, несомненно, освободил бы блестящее лезвие из темницы ножен, но только теперь он понимал, что этого делать не стоит. Руки многих и многих викингов побросали вёсла и легли на рукоятки мечей. С таким количеством заступников скальд мог говорить, что угодно.

Гуннару ничего не оставалось, как проглотить горькую обиду.

– Хорошо. Я согласен с тобой и жалею, что затеял этот спор. Соглашаюсь, что Остров Гордости опустился больше чем наполовину под воду после невидного смертному взору дружеского эйнвинга могучих асов и что Мировая Змея здесь не при чём, – сказал он через силу и оставил в покое меч.

Олаф-рус, поняв, что на сегодня зрелищ больше не предвидится, отвернулся от Флоси Среброголосого и неудачливого спорщика и вернулся к новому клинку. Участники хольмганга освобождались от работы на вёслах и поэтому могли заниматься всем, чем хотели.

Молодой рус испытывал недовольство. Меч был великолепен, но его характер решительно не нравился будущему противнику самого Адилса Непобедимого. Он долго не мог понять, почему клинок реагирует на его движения не так, как полагается воспитанному в хорошей кузне оружию, но потом догадался, что всё дело в ревности. Да, новый меч с незакруглённым кончиком ревновал Олафа к старому, малопригодному для проникающих уколов, но обладавшему отличными рубящими свойствами. Несомненно, сказалась и привычка Олафа пренебрегать колющей манерой биться, но сбрасывать с весов значение характера тоже не следовало.

Такой характер, как у нового клинка, укрощался долгой тренировкой, а времени на неё не было – от земли русов до Гордого Острова не такое большое расстояние, и под песни скальда Флоси гребцы покроют его ещё быстрее.

Олаф не собирался отказываться от нового меча. Подростком он заказал клинок старого образца не в силу традиций, а в пику уже покойному отцу. Олаф уважал своего родителя, но, в отличие от брата Гальдерика, никогда не любил – по причинам, оставшимся тайной рода. Он предпочитал обучаться искусству убивать у родных дядей, обеими руками державшихся за обычай биться мечом с закруглённым кончиком. Олаф знал, что меч отца – это шедевр, вышедший из-под руки великого мастера, и не сомневался, что сей клинок наделён колдовской силой, но прекрасно понимал, что такое оружие не про него.

А сейчас всё изменилось. Олаф не был подростком и потому тосковал и по отцу, и по его мечу.

– Старик!

Незнакомец, кормивший всех, кто находился на его драккаре, так и не назвал никому из поединщиков ни своего имени, ни родного племени, и викинги, сидевшие на вёслах, также не представились, поэтому участники хольмганга обращались к незнакомцу просто «старик», а к викингам неизвестного племени – просто «братья». Старик в силу возраста и на правах хозяина судна не брался за весло и поэтому смог быстро подойти к Олафу-русу, когда тот его позвал.

– Это славный меч, и я буду им владеть, но только на этот бой я его не возьму.

– А, щитов не будет, и поэтому ты боишься повредить кромку, отражая удары?

– Нет. У меня есть другие причины. Сможешь обеспечить мне для левой руки клинок попроще?

Старик кивнул и напомнил:

– И не забывай: и дорогая кольчуга, и великолепный меч станут твоими не в том случае, если Адилс Непобедимый проиграет, а только если он умрёт!

Глаза старика опять сверкнули, а лицо стало похожим на лик ожившего идола.

Олаф-рус ничего не ответил. Кивком он дал понять, что всё помнит, и направился к собратьям по поединку. Флоси, судя по всему, хотел спеть, и Олаф не собирался пропускать ни слова.

– Эй, Флоси Среброголосый, а не поведать ли тебе нам какую-нибудь славную историю, чтобы путь казался короче, а вёсла легче? – крикнул один из гребцов и остальные его поддержали.

– Спой, Флоси! Спой! – посыпалось на бродячего скальда со всех сторон.

Флоси вместо ответа загадочно улыбнулся.

– Спой, Флоси! Ради величия северных народов, спой! Ради новых побед наших мечей, спой! – просили гребцы, но Флоси по-прежнему молчал.

Олаф познакомился с Флоси на этом корабле, но в прошлом знал немало скальдов, поэтому не сомневался, что его собрат по поединку начнёт сагу раньше, чем в голосах гребцов появится обида. Сейчас молодой рус слушал просьбы хирдманов незнакомца внимательней, чем, на первый взгляд, равнодушный Флоси. Скальд выжидал подходящий для начала саги момент, а Олаф искал в голосах не назвавших родного племени викингов акцент. И то, что он услышал, подтвердило то, что он предположил, когда незнакомый старик перестал следить за тем, что говорит.

Олаф ощутил бы тревогу, будь он один. Но так как сзади плыли шестнадцать драккаров, везущих зрителей предстоящего хольмганга и из этих кораблей четыре принадлежали племени русов, будущий противник Адилса Непобедимого чувствовал себя в безопасности.

Эрик Одержимый из племени датов внезапно закрыл глаза и протянул руки. Его не интересовали никакие саги, потому что после дурманящих напитков собственное воображение рисовало картины, недоступные взору простого смертного. Расплатой за подобные развлечения были вечно расширенные зрачки и мутный взгляд, отсутствие аппетита и обоняния. И, как закономерный итог, ранняя смерть от остановки сердца, даже если берсеркер до этого и не погибнет в сражении. Но зато из всех присутствующих только Эрик мог рассчитать порцию шалых трав и грибов безумия, чтобы войти в боевой раж, но при этом не пасть тотчас мёртвым. И так как этот викинг не первый день как принял участь берсеркера, то порция, какую он принимал перед боем, убила бы не то, что обычного человека, а служителя шалых трав с чуть меньшим сроком службы.

Олаф знал, что Эрик жуёт шалые травы и перед боем, и в мирное время не только потому, что уже не может без них жить и за новую траву готов сражаться в чужом хольмганге. Лишь благодаря подобным «тренировкам» он мог принимать бо́льшие порции перед боем, чем начинающие берсеркеры. То есть бегать быстрее, бить сильнее и выдыхаться позже берсеркеров врага. За два года в статусе «безумного бойца» Эрик потерял двадцать лет жизни, и дышать ему оставалось не так долго, но не ради собственного удовольствия принял он это тяжкое бремя.

Олаф вспомнил рассказы отца и дядей о странах, где кое-кто принимает травы и грибы, запретные для людей, желающих прожить долгую жизнь, не ради счастья соплеменников, а исключительно ради собственного наслаждения, и величайшее презрение наполнило его душу. Нет, в мире, где подобное возможно, никогда не найдутся бойцы, равные детям фиордов!

Двое викингов покинули места для гребцов и торопливо связывали по его же молчаливой просьбе Эрика Одержимого. Дат, совсем недавно разговаривавший с Олафом на равных, сейчас не мог даже пошевелить языком, распухшим так, что едва помещался во рту. Он принял травы, дающие только блаженство и не должные вызывать приступов безумия, но всё равно потребовал себя связать, потому что как никто знал: уверенно действие шалых трав предсказать невозможно, и стебель, что у девяти из десяти вызовет умиротворённость, одного обязательно приведёт в ярость. Этой ярости далеко до настоящего всесокрушающего безумия берсеркера, ибо, чтобы войти в него, одних трав и грибов мало, нужны ещё и особые, известные только берсеркерам заклятия. Но и этой ярости достаточно, чтобы произошла беда.

– Получай, грязная рабыня! Получай ещё и не проси о пощаде! – донеслось из каюты, которую старик отдал Гуннару Поединщику.

Драккар старика был очень странной конструкции. Внешне очень схожий с боевыми кораблями викингов, он тем не менее имел и трюм, намного просторней небольшого подпалубного пространства на привычных Олафу драккарах, и каюты.

– Так ты ещё и кусаться! Ну ничего, я тебя научу покорности!

Из нескольких фраз, брошенных гребцами в разговоре между собой, Олаф-рус понял, что это уже третья рабыня, которую охочий до разврата хольмгангер пытает с тех пор, как оказался на корабле странного старика. Он был настолько жаден до молодых девичьих тел, что тратил на приобретение рабынь больше половины зарабатываемого в хольмгангах, и легко соглашался на меньшую плату за чужую кровь, если к золоту и серебру прилагалась красивая девственница.

– Это посложней, чем укрощать диких коней! Ну почему старик привёз только дочерей пустынь, почему он не взял ни одной девушки более покладистого народа?!

Олаф знал почему, но не спешил делиться с собратьями по поединку.

И Флоси, и остальные викинги терпеливо ждали, когда девушка прекратит сопротивляться. Как только крики и стоны смолкнут, певец сможет начать сагу, а гребцы без помех смогут её слушать. Им было неприятно, что Гуннар трусливо срывает на девчонке злобу, предназначенную бродячему скальду, но никто даже не пошевелился, чтобы защитить её. Она была дочерью чужого народа, и она была рабыней. То есть полной собственностью Гуннара Поединщика, как и предыдущие две девушки, чьи бездыханные тела насытившийся кровью и похотью хольмгангер уже выбросил в воду. Возможно, викинги сейчас с гордостью вспоминали своих сильных, убивающих рысь одним ударом ножа женщин, которые, даже попав на вражеский корабль, будут не плакать, а молча и жестоко драться.

Олаф-рус выпрямился в полный рост. Он понимал, что вступаться за женщину чужого народа, которую не смог защитить её муж, брат, отец или соплеменник, недостойно сына Севера, но ничего не мог с собой поделать. Молодой рус не испытывал жалости к таким девушкам, но словно неведомая сила каждый раз заставляла вмешиваться. Если ситуация, конечно, позволяла вмешаться, не потеряв головы. Когда, взяв приступом прибрежную крепость, разъярённые викинги насиловали жён и дочерей солдат гарнизона, Олаф, само собой, и не думал в ущерб собственной безопасности выходить против целого хирда. Но если насильников было немного, то на него как будто накладывали заклятие. Природу этого колдовства Олаф никогда не пытался понять, но никогда ему и не сопротивлялся. Нет, он не хватался за оружие (спасти чужеземку – это одно, а рубиться за неё на мечах – совсем другое), а старался найти слова, после которых самый отъявленный враг девичьей чести оставлял злое дело.

Например, он мог сказать, что, по всем признакам, у девчонки противная болезнь, или крикнуть, что пока один викинг треплет молодую плоть, другие набивают карманы золотом. Если кандидат в насильники имел живот толщиной с бочку рейнского вина, то Олаф мог соблазнить его тем, что он пропускает начало пира, и та же приманка безотказно действовала на тех, кто сам пропах рейнским вином с головы до ног.

Нет, не зря в его роду водились волхвы. Олаф-рус, которому молва приписывала умение читать мысли, часто знал наперёд, что скажет или как поступит тот или иной человек. Он пользовался этим умением, в том числе и чтобы предотвратить насилие. Но иногда и он ошибался, и слова не действовали. И тогда Олаф очень хотел пролить кровь насильника, наплевав, что навлечёт тем гнев чьего-то племени на свой род. Заклятие, вынуждавшее молодого руса вмешиваться туда, куда вмешиваться необязательно, заставляло его же мучиться телом и душой каждый раз, когда он, поборов желание разрубить насильнику голову, уходил в сторону. Олаф мужественно терпел эту муку, никому о ней не говорил и надеялся, что с возрастом это пройдёт, но пока.

– Эй, Гуннар Поединщик, эти крики мешают нам! – крикнул он изо всей силы. – Или ты хочешь, чтобы серебряный голос нашего скальда портил девичий визг?!

Шум в каюте тотчас прекратился. Дверь отворилась, и на пороге показался озлобленный Гуннар. Он стряхнул с кончика ножа кровь и, запахнув рубаху, спросил:

– Ты не хуже меня знаешь, что ещё пара оплеух и рабыня бы заткнулась, так почему ты мешаешь мне отдыхать?!

На самом деле Олаф ничего такого не знал, потому что никогда не брал девушек силой.

– Ты также знаешь, что, уже начиная с завтрашнего дня, мне нельзя будет прикасаться к женщинам, дабы сберечь силы для поединка. Так почему ты мешаешь насладиться тем, ради чего я проливаю кровь?!

Рядом с покрасневшим от ярости викингом тенью возник его побратим Эгиль. Человек, что держал перед Гуннаром щит в большинстве его хольмгангов.

– Почему?.. – с улыбкой сказал молодой рус. – Да потому что, натешившись с девкой, ты тут же заснёшь и не услышишь сегодняшнюю сагу нашего Флоси Среброголосого!

Гуннара передёрнуло. Меньше всего в этой жизни он мечтал послушать вышеупомянутого скальда, почему и удалился в каюту, но сказать такое вслух значит признать, что переживаешь, как Флоси ославил тебя в последней песне.

– Эй, рус! Не смей вмешиваться! Эта девушка пустыни – мой подарок, как и две предыдущие! Гуннар волен поступать с ней как хочет! – всполошился старик.

Олаф уже знал, почему жертвой Гуннара стали обитательницы пустынь и почему старик так хочет, чтобы мучения продолжались, но ничего не сказал старику, а сказал его хольмгангеру:

– До рабыни Гуннара мне нет дела, хоть я и не одобряю тех, кто оставляет весь пыл на ночном ложе, не сберегая ничего на дневные битвы! Но мне кажется, что Флоси сегодня расскажет что-то необычное, и Гуннар не простит себе, если это пропустит.

Олаф улыбнулся. Он торжествовал сразу и над старым мстителем, и над ещё не старым насильником.

– Разумеется, я не прощу себе, если пропущу новую сагу самого Флоси Среброголосого, спасибо тебе, собрат по поединку, – обречённо пробурчал Гуннар, взглядом отогнал побратима и, крикнув в темноту каюты «Эй, недотрога, после хольмганга ты у меня будешь вытворять вещи, которых стесняются даже прожжённые шлюхи!», захлопнул дверь и сел на ближайшую скамью.

Бродячий скальд пригладил бороду, повернулся в сторону заката, снял с плеча деревянный инструмент, которым сразил больше людей, чем многие бойцы стальным оружием, и стал осторожно его настраивать. Все взоры, кроме глаз рулевого и вернувшегося в меланхолию старика, были направлены на певца.

И вот наконец Флоси Среброголосый ударил по струнам и запел песнь о событиях, подаривших миру то место, куда сейчас направлялись семнадцать драккаров. Он пел, и плеск вёсел о воду задавал его сказанию ритм.

Это была красивая песнь.

* * *

Мир был молод, как жена счастливца, и ещё не знал ни сказателя Флоси Среброголосого, ни его учителя Эгиля Чернобрового, ни даже скальда Марви Древнего, когда могучие асы подняли из пучин вод Остров Гордости. Эту песнь мне спел сам Один, пока я спал на драккаре, проплывавшем мимо Острова Гордости. Этой музыке меня научили феи моря, когда мой драккар встал на стоянку рядом с Островом Гордости. И никто, кроме меня, не знает историю Гордого Острова. Лгал тот, кто до этого сказывал историю Гордого Острова. Лгал тот, кто до этого пел песни о Гордом Острове. А я не лгу, потому что говорил с самим Одином.

Вчера один я и всемогущий Один знали правду о Гордом Острове, но сегодня тайна откроется и вам. А завтра, если буря не тронет нашего паруса, а скалы не поцелуют днища драккара, вы разнесёте мою весть от края и до края Срединного Мира.

Случилось так, что конунг варгов Кайниф вздумал выяснить, кто более великий боец в смертельном поединке с ярлом бернов Нуганриком.

Это сейчас словом «варг» и словом «волк» разные народы называют одних зверей, а тогда варги были не просто волки, а настоящие гиганты. Они ходили в больших стаях и правили страной снежных равнин, которую моя мать называла тундрой, и возглавляли эти стаи свирепые вожаки. Но всё изменилось, когда любвеобильный Локки ради плотских радостей стал зверем. И тогда родился великий варг Кайниф. Он подчинил себя остальных вожаков и объявил себя верховным конунгом.

Это сейчас словом «берн» и словом «медведь» разные народы называют одних зверей, а тогда берны были столь могучи, что, дабы не вызвать лишний раз их гнев, даже северные люди не звали их настоящим именем. Берны не любили большие стаи и жили в густых лесах поодиночке, но везде, где был бессилен тинг – собрание всех свободных, подчинялись назначенному им богами ярлу Нуганрику. Зверю, мощь которого заключалась в тайне рождения. Тайне, начало которой положил всё тот же вездесущий и любвеобильный бог Локки.

И берны, и варги жили в согласии друг с другом и с великими и могучими асами, пока в голову Одина не пришла мысль, что если эти два народа объединятся с вечными врагами асов ётунами – жестокими и злыми великанами, то могуществу богов не устоять.

Все вы знаете, как боги избавили землю от Мировой Змеи, что нынче опоясала океан. Имя её Митгард, или Ёрмунгард, как её называют какие-то племена, дабы не путать с именем Срединного Мира. Все вы знаете, как с третьей попытки был посажен на нерушимую цепь Глейпнир неукротимый волк Фенрир – другой отпрыск Локки от злой великанши. И только лжец скажет, что не вздрогнул от страха, когда мальчиком услышал первый раз легенду о том, как асы прогнали в Страну Мёртвых сестру Фенрира и Ёрмунгард, ужасную Хель – полуженщину-полумертвеца. Но даже старые скальды забыли, как асы избавились от конунга варгов Кайнифа и ярла бернов Нуганрика, а некоторые даже не помнят, что они существовали. Но я помню. Помню, что мне сказал Один, пока я спал на палубе драккара, проплывавшего мимо Гордого Острова. Помню и хочу, чтобы запомнили все вы.

По приказу Одина мелкие звери снежных равнин стали повторять за ярлом бернов слова, которых он никогда не говорил, а птицы лесов передавали исходившие от конунга варгов слухи, которые он, как ни странно, никогда не распускал. Плохие слова касались детей Кайнифа, а гнусные слухи жены Нуганрика. Разумеется, не прошло и трёх дней, как оскорблённый конунг варгов послал вызов ярлу бернов и был сильно удивлён, когда приглашение на хольмганг от не находившего себе места предводителя лесных зверей пришло первым.

– Мои хирдманы никогда не искали ссоры с твоими бондами. Мы никогда не ходили друг на друга войной. Мой дом всегда был твоим, а в твоём я чувствовал себя как дома. И ты не забыл, что у нас разные матери, но один отец? – бросил в лицо Нуганрику конунг варгов.

– Да, это так, и я ничего не забыл, – отвечал ему ярл бернов.

– Так почему ты позволил себе так плохо говорить о моих детях?! Детях, называвших тебя дядей и любивших почти как родного отца! – не смог удержаться от крика великий Кайниф.

– Я любил каждого твоего щенка сильнее, чем дождь любит землю, а луна звёзды. И я люблю их до сих пор, несмотря на то, что их отец, зверь, с которым у нас только матери разные, осмелился сказать о матери моих малышей такое, что стесняются брякнуть кузнецы, попадая по пальцам молотом! – огрызнулся могучий Нуганрик.

– Подлый лжец! Признайся, что в твоих словах нет правды, и отправляйся в свои древние леса чесать спину о ели и сосны! Или не вини меня в крови, что сейчас прольётся! – попытался угрожать Кайниф.

– Это ты подлый лжец! Это в твоих словах нет правды! Ступай в свои бескрайние снега воровать ягель у оленей! Или не вини меня в дырах, что сейчас покроют твою шкуру! – ответил на угрозу Нуганрик.

И после таких слов другие слова стали лишними. Два могучих зверя замолкли, и заговорило их оружие.

Нуганрик сражался копьём «Змея Леса». На его древко ушёл трёхсотлетний ясень, а наконечник ковали лучшие кузнецы страны бернов сорок лет и сорок зим. Всё это время сорок колдунов из страны людей держали железо горячим, а силы кузнецов свежими.

Кайниф был необычным варгом, поэтому мог стоять подобно противнику на двух ногах. Он был необычным варгом, но всё равно ничего не мог взять пальцами, поэтому его копьё к передним лапам привязали крепкой верёвкой. Древко было меньше древка Нуганрика, но волей одного чёрного колдуна душа другого навечно поселилась в наконечнике. «Змея Страха» звали это копьё, потому что свист его навевал тоску и ужас на любого противника. А кто хоть раз испил хмель победы, знает, что страх – верный путь к поражению.

Но не таким бойцом был Нуганрик, чтобы поддаться колдовскому страху, и не таким бойцом был Кайниф, чтобы испугаться преимуществ противника. А потому вновь и вновь сходились два зверя на поле хольмганга, и не было победы ни одному, ни второму.

Их ясеневые змеи летали над землёй подобно ласточкам, что предчувствуют дождь, и неустанно жалили щиты и брони. Но стоило языку Змеи Леса проникнуть под кольчугу Кайнифа, как дикий ветер поднимал столбы снега в тундре, и раны конунга варгов затягивались. А стоило Змее Страха ранить плоть Нуганрика, густые леса начинали шуметь, и исчезала кровь с шерсти бернского ярла.

И вот не осталось щитов ни у первого, ни у второго хольмгангера. И отошли в сторону молодые берны. И отползли назад юные варги. Их предводители сошлись один на один, без щитоносцев, и земля застонала от их поступи.

Сорок лет и сорок зим сражались два зверя-хольмгангера, но ни первый, ни второй не чувствовал на губах хмель победы. Сорок весен и сорок осеней дрались они древками из ясеня, но ни первый, ни второй не слышали злую песнь поражения. И тогда опустил копьё конунг варгов и спросил помощи у всемогущего одноглазого Одина. Но прежде опустил копьё ярл бернов и спросил помощи всемогущего повелителя Асгарда.

Конунг Асгарда, всемогущий одноглазый Один, прибыл на место хольмганга подобно ястребу, но завидев усталых зверей, замедлил полёт коня. Слейпнир, чудесный конь о восьми копытах, чувствуя тоску хозяина, никуда не спешил, а хозяин его, бог богов, горько жалел о былых сомнениях. Он понял, что такие славные воины никогда не предадут Асгард и не выступят на стороне великанов. И потому, выслушав их просьбы, бог богов простёр руку и сказал:

– Прежде чем возвести остров, где не будет слышно ни шума твоих лесов, могучий Нуганрик, ни голоса твоей тундры, славный Кайниф, дабы вы продолжили хольмганг в равных условиях, прошу вас: примиритесь и забудьте друг другу то, чего никогда не было.

Один не мог сказать в открытую, что это он поссорил их, ибо тогда бы сам толкнул два народа в армию ётунов, поэтому просто поклялся, что доподлинно знает: вины нет ни на Кайнифе, ни на Нуганрике, но открыть большего он не вправе.

Но не поверили клятве повелителя Асгарда повелители зверей, и зарычал вначале Кайниф, потом Нуганрик.

– Нет, ты не хочешь, чтобы мой противник погиб, потому и покрываешь его! Мы продолжим хольмганг с твоей или без твоей помощи! – сказал каждый из поединщиков.

И великий гнев обуял бога богов. Он чуть сразу не поразил тяжёлым Гунгниром – копьём, не знающим ни пощады, ни промаха – тех, кто осмелился сомневаться в словах владыки Асгарда. Но потом решил, пусть глупые звери сами накажут себя.

И тогда вспыхнуло небо и заискрилось море, и двенадцать асов с разрешения владыки морей, доброго вана Ньерда, подняли из пучин Остров Гордости. А затем перенесли на него двух усталых поединщиков.

– Вот вам земля, какую люди назовут Гордый Остров или Остров Гордости, – сказал Один пред тем, как вернуться в Асгард. – Остров лежит так далеко от густых лесов, что их шум не залечит твои раны, могучий Нуганрик. И голосов тундры, что помогают сражаться твоему брату Кайнифу, здесь тоже не слышно. Эта гордая земля не терпит трусов. В отличие от других островов для хольмганга, наказывает их не холодным купанием, дорогим хольмслаунсом или презренным званием нитинга, а немедленной смертью. Берега эти так высоки, что даже ты разобьёшь свои кости о воду, могучий Нуганрик. Вода здесь так глубока, что даже ты не достанешь дна лапами, о, славный Кайниф. А потому готов простить ваши глупые слова и последний раз прошу: примиритесь, глупые звери!

Но не услышали последних слов всемогущего одноглазого Одина одержимые ненавистью Кайниф и Нуганрик, ибо ломали копья о брони друг друга.

Они дрались уже без щитов, поэтому боги не переносили на Остров Гордости ни молодых бернов, ни юных варгов. В помощи хирдманов родного племени большие звери больше не нуждались, а зрителем хольмганга, где любимый брат вышел против любимого брата, не захотел стать никто.

Нуганрик нанёс противнику сорок ударов, из которых семь пришлись в воздух, три в землю и тридцать в броню. Кайниф же сумел всего девять раз поразить врага, но зато его копьё каждый раз рвало панцирь в клочья, тогда как Змея Леса только царапала доспех. Стоило острому жалу Змеи Леса коснуться его панциря, Кайниф отпрыгивал назад или молниеносно отклонялся, и мощь Нуганрика уходила впустую.

На десятом ударе Кайниф показал укол в лицо, но вместо этого поразил живот повелителя густых лесов, и так как панцирь Нуганрика был уже больше похож на одёжи нищего, чем на доспех воина, то Змея Страха ужалила плоть бернского ярла, но и саманашла погибель – Нуганрик свободной лапой поймал вражье копьё и сломал его. Наконечник с душой чёрного колдуна упал в море, и говорят, что Торальф Длиннобородый, саги о котором рассказывал ещё Марви Древний, спустя сотни лет стал его первым обладателем из мира людей.

Нуганрик презирал Кайнифа, но, хотя древние как ненависть и вечные как любовь законы хольмганга и не запрещают бить копьём того, кто был настолько глуп, что потерял своё, ярл бернов знал, что в легенды попадают только те, кто дают противнику равные условия. А потому оставил Змею Леса на земле и, встав на четыре лапы, обрушил на конунга варгов силу когтей и клыков.

Как мы, потеряв оружие, с которым начинали хольмганг, дерёмся тем, что дано нам при рождении, так поступали и два зверя. Они рвали один другого на части и ломали один другому кости, и ни первый, ни второй не чувствовали боли от ран, потому что в жилах их бурлил хмель ненависти. Кровь залила Остров Гордости от края и до края, но не было зрителей и судей, обязанных крикнуть, что бой закончен, согласно древним, как мир, и нерушимым, как его законы, обычаям хольмганга, а участникам застилал глаза туман безумия.

Хоть варгам и привычней драться на четырёх лапах, но Нуганрик был гораздо сильнее противника и потому на сорок шестом ударе и после седьмого укуса дух Кайнифа дрогнул. Он стал отступать назад и, дойдя до края острова, упал в воду. Последний удар Нуганрика пришёлся в воздух.

Любой зверь разбился бы насмерть, упав с такой высоты в синие воды, но Кайниф ещё барахтался. Однако море было глубокое, а у сил у зверя оставалось мало. Он был обречён.

– Хоть перед смертью сознайся в том, что лгал, когда говорил, что чёрный слух веет не со стороны твоего дома! – потребовал Нуганрик у побеждённого варга.

– Нет! Я сказал правду тогда и не хочу лгать перед смертью! – крикнул побеждённый варг и тотчас захлебнулся.

И великое горе захватило в плен душу Нуганрика. И заплакал горькими, как измена друга, слезами могучий ярл бернов и не потому, что был обречён на смерть от тяжёлых ран.

Нуганрик умер, оплакивая брата и проклиная собственное упорство, а варги и берны остались жить. Кто-то из бернов проник в страну варгов, поменял шкуру и стал охотиться на клыкастых тюленей. Кто-то из варгов поселился в лесах и тоже поменял цвет шкуры. Что и говорить, многое перемешалось в Срединном Мире с тех пор, как два могучих зверя убили друг друга на великом хольмганге. Вот уже и Остров Гордости не наказывает смертью трусливых поединщиков. А если бы не я, то наш мир бы так и не узнал ни о том, как появился Гордый Остров, ни о том, как на его тьеснуре сошлись конунг древних варгов и ярл первых бернов. Но великий Один решил, что пришла людям пора узнать эту тайну. Он выбрал меня – чтобы стало известным доселе сокрытое. А вы, сыны Севера, не судите строго мой слог, ибо я всего лишь человек, а не всемогущий бог, и потому каждая моя сага – лишь тень саг Одина. Ибо сколько не существует Иггдрасиль – Мировой Ясень – Вечное Дерево, от корней его до великого Асгарда нет равных в песнопении могучему и великому богу богов Одину Одноглазому и покровителю скальдов Браги Златогласому.

* * *

Олаф-рус видел в своей не самой длинной жизни немало скальдов, что забывали воздать хвалу отцу всех сказателей Срединного Мира, или богу Браги – покровителю бродячих певцов, и в результате непременно гибли раньше срока то от вражьей стрелы, то от глупой случайности, наподобие свалившегося камня. Флоси был не таков, поэтому не терял удачи ни в опасном плавании, ни в стремительном набеге, ни в отчаянном хольмганге, несмотря на то, что волосы его и бороду уже давно припорошила седина. Среброголосый скальд всегда помнил, что его лучшие песни и саги – лишь слабое подражание песням всемогущего Одина и сагам великого Браги, потому как давным-давно асам досталось основное содержимое волшебного горшка, дарующего дар сказителя, а людям лишь то, что осело на стенках.

Молодой рус, наслаждаясь сказанием Флоси Среброголосого, тем не менее отметил короткие паузы, которые скальд заполнял перебором струн, и лёгкое, почти неуловимое дрожание голоса в начале некоторых фраз. Олаф преисполнился гордости, когда верно истолковал эти знаки как то, что Флоси не заранее переложил слова Одина на свой манер, а делал это по ходу саги.

Олаф не знал, что происходит в головах сказителей, прежде чем они поведают миру новую песнь о богах и героях. Но он знал, что хотя события, о которых асы сообщают только скальдам, и произошли давным-давно, но сказания о них рождают люди. И одно из них родилось у него на глазах. «Факт!» – как сказал бы странный старик, владелец странного драккара. Факт, которого никто, кроме Олафа, не заметил.

Будущий противник Адилса Непобедимого знал, что Флоси не оставит сказание в таком виде. Прежде чем записать его рунным письмом, он будет долго думать, переставлять старые слова и искать новые, чтобы простые фразы наконец обратились в неповторимые стихи, то есть чтобы легенда стала хоть чуть-чуть похожей на то, что некогда напел Флоси сам Один, бог, испивший Мёда Поэзии больше всех смертных скальдов вместе взятых. Везде, где можно и где нельзя, заменит обычные слова кеннигами – их поэтическими двойниками. Объединит строки, словно бойцов, в хирды по восемь бойцов в каждом. И как хирд становится хирдом лишь в свинфикинге, боевом порядке, где у каждого воина, от щитоносца до берсеркера, своё место и роль в битве, так и строки песни обретут мощь лишь в дротткветте – системе чередования ударных и безударных слогов. А ещё Флоси переплетёт предложения лишь одним ему известным способом, чтобы ни у кого не возникало сомнений: сия песня есть творение великого Среброголосого.

Но эту будет потом. И только в том случае, если противник Среброголосого Флоси хуже разбирается в искусстве боя.

Олаф-рус в былые времена имел знакомство со всеми Чёрными братьями и потому трезво смотрел на участь бродячего скальда. И чем больше он понимал, что, возможно, стал слушателем последнего творения великого Флоси, тем цепче его память цеплялась за каждое слово сказителя.

Многие викинги были не вполне довольны тем, что Флоси рассказал историю о великих зверях, а не о великих людях, о событиях далёкого прошлого, а не битвах, будораживших Север буквально только что, но не оценить его голоса не могли. Крики благодарности разорвали вечернюю тишину, и Флоси с достоинством знающего себе цену человека их принимал. Даже Гуннар Поединщик на время забыл о своей неприязни. Именно к нему Флоси и обратился, когда спросил: «Так каков же по твоей мысли смысл сего сказания?»

– В чём смысл?.. Разумеется, в том, что законы хольмганга не терпят нарушителей! Какой бы сильной не была твоя ярость, но кровь противника, оросившую Ореховое поле, ты обязан заметить! И по древнему обычаю тотчас опустить оружие и потребовать проигравшего уплатить хольмслаунс… Ну, или внести положенное серебро самому, если это тебе не повезло.

Гуннар обвёл надменным взглядом присутствующих, гордо выпятил грудь, скрестил на ней руки и самодовольно сказал:

– Я, например, как вы все знаете, сходился на хольмгангах шестьдесят два раза, и не было случая, чтобы мне напоминали о том, что даже капля крови, коснувшаяся Орехового поля, означает конец поединка. Я дрался не только на расстеленных плащах. Немало поединков я провёл, как древние хольмгангеры, на малых островах, хоть пригодных для честного боя островов и немного вблизи Страны Льдов, которую, как вы знаете, северные бонды и их верные защитники, викинги девяти западных племён, начали заселять не столь давно. Порой земля была так темна, что заметить на ней пролитую кровь было нелегко, но, клянусь предками, каждый раз я успевал увидеть сам, без окрика со стороны, когда надо прервать хольмганг.

Флоси улыбнулся.

– Если ты думаешь, что смысл моего сказания в этом, то давай так и считать. Как я вижу, ты столь же умён и догадлив, Гуннар Поединщик, сколь храбр и скромен.

Но в этот раз только Олаф-рус понял тонкую шутку бродячего скальда. Остальные викинги согласились с Гуннаром. И лишь молодой рус был убеждён: законы хольмганга, разумеется, святы и нерушимы от первой до последней руны, и горе тем викингам, которые осмелятся драться друг с другом иначе, но Гуннар Поединщик даже на мизинец не приблизился к пониманию истинного смысла истории. К понимаю того, почему всемогущий Один решил, что обитатели Срединного Мира должны, наконец, узнать, как на самом деле появился Остров Гордости.

А Олаф-рус понял из новой саги Флоси Среброголосого даже то, чего Флоси не говорил. Понял не только как появился Остров Гордости, но и почему он на самом деле так называется. Но эти выводы, как и мысли насчёт личности странного старика и викингов его драккара, он держал при себе.

Старик не услышал ни слова из саги Флоси Среброголосого, потому что смотрел в горизонт и лелеял свою ненависть. Тем временем одни его гребцы спешили уступить место другим. Тем, кто отсыпался весь день, чтобы грести всю ночь.

Владелец судна остался на своём посту, даже когда ночь перевалила за середину. Хольмгангеры, завершив тренировки, уже легли спать, а старик всё смотрел вдаль, в направлении Гордого Острова. Острова, должного стать могилой или для Чёрных братьев, или для их противников. Острова, которому предстояло в ближайшее время принять самый великий хольмганг в своей истории с тех времён, когда могучий Нуганрик и славный Кайниф сошлись в смертном поединке.

* * *

Хольмганг.

Сотни лет это слово заставляет сердца обитателей Севера биться сильнее обычного, потому что жизнь в холодных землях всегда сурова и порой скучна. Викинги не могут вечно ходить в походы, и совсем не покидают скудных пастбищ родины пополняющие время от времени их ряды бонды – люди, что говорят с викингами на одних языках, но кого викинги не считают за родной народ. Время от времени кому-нибудь из молодых бондов надоедает ухаживать за козами и овцами, и он просится в хирд самого отважного конунга ближайшего племени. С этого момента бонд становится другим человеком. Отныне и он, и дети его будут жить только разбоем и войной, в крайнем случае охотой и рыбной ловлей. И каждый бонд всегда готов стать викингом, потому что хоть и ухаживает за скотиной, но сам никогда не становится скотом.

Да, викинги считают крестьян земель, которые лежат южнее страны фиордов, за говорящий скот, потому что не понимают: как можно позволить забирать у себя бо́льшую часть урожая за мнимую защиту? Как можно терпеть то, что терпят эти землепашцы? Как можно позволить властителям отнять у себя право, что отличает свободного человека от раба, священное право на оружие?.. Разве таковы бонды, которые ведут нехитрое хозяйство в глубине страны фиордов?!.. Нет, каждый из них знает песни скальдов не хуже прибрежных обитателей и никому, даже викингам, не позволит отобрать малочисленных овец и коз, потому что, работая косой, не забывает про копьё. Он не может никого обеспечить, кроме собственной семьи, но разве это нужно, если весь люд в тех странах, что откупаются серебром от нашествий морских убийц, работает на своих поработителей? Они шьют одежды, какие любят на Севере, и заключают мечи в рукоятки с громадным навершием, по обычаям викингов. Они сами верят в слабых богов родины, но куют украшения с изображениями асов и ванов. Викинги тратят на все эти вещи серебро, полученное в качестве выкупа от этих же людей, и всегда готовы поделиться купленным с бондами своей родины, потому что те отдают морским разбойникам часть припасов в голодную зиму.

Нет, викинги не лгут, когда говорят, что в их стране нет крестьян и ремесленников, что каждый обитатель страны фиордов воин с рождения. Бонд не может называться крестьянином, хотя бы потому, что кормит только себя и изредка нескольких викингов, что говорят на одном с ним языке. О существовании бондов многие народы Большой Земли даже не знают. Они думают, что в краю фиордов люди живут только на побережье и считают, что дальше дня пути от моря здесь обитают лишь волки и медведи. Мало кто из путешественников отваживался углубиться в земли свейнов и русов, датов и норманнов, кергов и шарнов, и прочих племён, живущих морским разбоем и кровавой войной. Лишь став рабом, можно убедиться, что страна викингов населена не только викингами. Но вот рассказать об этом будет сложно, потому что короток век раба там, где в злую зиму бывает и нормальным людям не хватает еды. И счастье пленного шота, валлмана или булгара, если он сын не крестьянина, а ремесленника. Им будут дорожить, и когда от старости бедняга уже не сможет ковать столь любимые викингами украшения с переплетающимися змеями или выделывать прочные кожаные рубахи, держащие стрелу на излёте, то его, может быть, не заколют во славу богов, а отпустят на родину и даже дадут серебра в придачу.

Но даже рабы, услышав слово «хольмганг», забывают на время о своих печалях, ибо схватка двух равных бойцов – зрелище, что одинаково услаждает взор и понимающих толк в искусстве боя, и дерущихся только во сне. Без песен скальдов и поединков чести в стране фиордов в долгие зимы вешались бы на соснах с тоски и викинги, и бонды, и их рабы.

Но поединки по жёстким правилам злободневны не только зимой. Не каждое лето викинги ходят в походы. И если драккары до осени сохнут на берегу, снова скуку одних людей помогает развеять кровь других, пролитая на расстеленный на земле плащ или на землю острова, у которого нет иного предназначения. Ну и, наконец, даже если викинг находится в походе, то разве на борту драккара, несущего смерть и разорение слабым мира сего, не бывает споров, разрешить которые способен лишь поединок, имя которому…

Хольмганг!

Да, слово «хольмганг» звучит чаще там, где задето слово «честь». Конфликт может произойти где угодно и когда угодно, и потому плащи, предназначенные для честного боя, бывает, расстилают и в землях Шарлеманя, и в стране, которой правит могущественный басилевс, да и есть ли в Срединном Мире уголок, куда бы ни заносила тропа войны и разбоя сыновей Севера?..

И такому поединку, если не дерутся родственники или лучшие друзья, рады все участники похода. Сражаясь в строю свинфикинга, викинги наслаждаются хмелем боя, а радость созерцания поединка им может подарить только.

Хольмганг!

Да, можно получить удовольствие, наблюдая стремительные атаки и умелые защиты, не только когда льётся кровь на Ореховом поле, но и когда два викинга решили выяснить кто из них сильнее в дружеском эйнвинге. Однако, несмотря на то, что в эйнвинге нет никаких правил, смотреть на него не так интересно, как наблюдать строгий.

Хольмганг!

Хольмганги на Ореховых полях проводятся не так часто, а на малых островах и того реже, на эйнвингах же любой сын Севера дерется, едва научившись держать оружие, чуть ли не каждый день и до окончания срока жизни. У эйнвинга нет никаких правил, но противники ограничиваются только порезами или щелчками меча по шлему. У хольмганга есть жёсткие правила, но здесь никто не обозначает удары, а все бьют в полную силу, и каждый четвёртый хольмганг заканчивается смертью. Тот, кто убьёт даже едва знакомого противника на эйнвинге, презираем окружающими, а тот, кто убьёт даже лучшего друга в хольмганге, будет обласкан, во всяком случае на словах, в том числе родными покойника. Особо отчаянный эйнвинг может длиться, пока обессилевшие от потери крови противники не упадут на землю, а хольмганг заканчивается, когда первая капля алого сока жизни коснётся земли или расстеленного на земле плаща. Но и жёсткий и мягкий эйнвинг предназначены для того, чтобы дети северных фиордов были самыми лучшими бойцами Срединного Мира, и потому его участники выходят на площадку не убивать, а учиться убивать, хотя отсутствие правил и поощряет первое. А хольмганг, во всяком случае формально, начинают, именно чтобы лишить кого-то жизни, и потому так и случается, хотя десятки правил мешают это сделать.

Да, эйнвинг предназначен для тренировок, и потому викинги дерутся на дружеских поединках любым оружием против любого оружия. Секира выходит против боевого топора, косарь (боевой топор датов) против рефтхи (копья-топора свейнов), а копьё-топор против обычного копья. Всяким оружием бьются на эйнвингах, ибо, скажем, опоясанный прямым мечом викинг должен быть готов встретится и с вооружённым дубиной шотом, и с его южным соседом, взявшим в одну руку малый нож брайтсакс, а в другую скрамасакс, не уступающий коротким мечам по длине. А на хольмганг выходят с одинаковым оружием, потому что когда великий Один отбирает достойных бойцов в Валгаллу, он должен иметь беспристрастные сведения.

Да, Один страшится далёкого, но неизбежного Рагнарека – судилища богов и великанов, на котором будет осуждён на смерть не тот, кто неправ, а тот, кто выставит меньше достойных бойцов. И хотя Один знает исход того ужасного дня, но не устаёт незримой тенью витать над полями сражений и над расстеленными на земле плащами и всматриваться пытливым взором единственного ока в то что там происходит. Лишь война даёт конунгу Асгарда возможность пополнить ряды эйнкериев – воинов, достойных Валгаллы, а в мирной жизни такую возможность даёт только…

Хольмганг!

И потому сходились и будут сходиться сыны северных фиордов в подобных поединках. И потому будут смотреть на такие поединки и переживать за одного из участников, ибо сам Один занимается этим на каждом.

Хольмганге!

И не так важен повод. Месть или ревность, любовь или ненависть, земельный или имущественный спор. Главное, что справедливо между викингами разрешить все эти вопросы способен только.

Хольмганг!

И пусть в стране северных фиордов уже появились профессиональные хольмгангеры, но большинство дерётся на Ореховом поле не для того, чтобы заработать славу без риска.

Они, те, кто дерутся ради славы, это первая порода хольмгангеров. Те, кто знают, какие они умелые бойцы, но кому так же хорошо известно, что на войне, если конунг ошибется, гибнут и добрые, и худые воины. Таких хольмгангеров немало, и никто их не осуждает, потому что, накопив опыт, какого никогда не дадут дружеские эйнвинги, они зачастую всё-таки вступают в хороший хирд и становятся его гордостью. Но есть и другие. Те, кого никто не осуждает, но чьи поступки и не одобряют, потому что добывать золото кровью – самое достойное занятие мужчины, а копить его – удел недостойных Валгаллы. Те, кого тайком нанимают люди, которым выгодна чья-либо смерть или очень необходима чья-либо земля.

Нанимают хольмгангеров и из мести. Но профессионалов боёв на малых островах мало и все они люди расчётливые, потому ни за какие деньги не пойдут на хольмганг с теми, кого не в силах одолеть. А желающих убить кого-либо законным способом много, и почему-то все, чьей смерти они жаждут, хорошие воины. А потому мстителям в стране северных фиордов приходится подбивать на хольмганги и обычных викингов, используя самые разные посулы.

* * *

– И помните: вы все получите то, что хотите, только если Чёрные братья, умрут! – последний раз напомнил старик.

Гуннар Поединщик в ответ махнул рукой и скорчил недовольную гримасу, Эрик Одержимый чуть заметно кивнул, а Олаф-рус не шелохнул ни мускулом и не сказал ни слова.

Флоси Среброголосый не присутствовал при этом разговоре. Он стоял на другом конце драккара и тренировался с острым верным копьём. У старика нашлись доводы, чтобы скальд вступил в хольмганг с Ваги Острословом, но не было ничего, что могло бы заставить его стремиться к непременному убийству. И проницательный рус понимал, почему старца без имени не особо заботит последнее обстоятельство.

Олаф знал Острослова тогда, когда у него язык был вдвое короче против нынешнего. В те далёкие времена его младший брат Адилс по возрасту ещё не мог участвовать в хольмгангах, а Ваги уже успел провести несколько смертельных поединков. И уже тогда он имел привычку злыми шутками доводить противника до пены на губах.

Старик всё рассчитал верно. Главное было уговорить скальда на схватку, а уж непримиримой её сделает сам Ваги.

А тем временем Остров Гордости уже появился на горизонте, и драккары племени рода Чёрных братьев были давно там, где им следовало быть. Каждый воин на этих кораблях приветствовал драккары, что следовали за судном хольмгангеров, бряцанием оружия и ударами копья по щиту. Зрители, приплывшие болеть за Олафа и его собратьев по поединку, ответили тем же.

Под этот громкий звон и ритмичный стук и сблизились два корабля, везущие участников хольмганга.

Олаф-рус не видел Адилса с самого детства и поразился тому, как тот изменился.

Два драккара согласно традиции медленно проплыли мимо друг друга, и всё это время поединщики обеих сторон стояли возле борта и стремились взглядами и позами выиграть схватку ещё до её начала.

Согласно тому же обычаю все крики тотчас смолкли, а стук копий по щитам стал едва слышен.

Чёрные братья казались чужаками на фоне сидевших на вёслах медноволосых соплеменников. Их лица были необычно смуглы, а волосы и глаза черны, как жизнь крестьянина, но нос и скулы выдавали в каждом потомка викингов.

Кому-то облик Чёрных братьев мог показаться плодом чёрного колдовства, но каждый из присутствующих знал, что чародеи здесь не при чём. Всему виной была женщина из далёкого южного народа, ставшего сорок лет назад жертвой морского набега. Она должна была разделить тяжкую участь других пленниц, то есть стать рабыней, но один молодой викинг сам стал рабом её красоты. Вернувшись из набега, он связал себя с пленницей узами супружества, и она родила ему пять сыновей, унаследовавших от отца нос, скулы и бойцовский дух, а от матери – кожу, волосы и глаза.

Эта женщина и её муж через двадцать лет после свадьбы покинули Срединный Мир, а их сыновья стали надёжной опорой племени. Один из них по имени Атли совсем недавно погиб в кораблекрушении, а остальные согласились стать участниками главного хольмганга своей жизни.

По всей видимости, не один Олаф, усердиями старика без имени, «оскорбил» род Чёрных братьев. Едва молодой рус разобрал отдельные слова из того гама, что братья подняли, завидев противника, ему стало ясно: они тоже не намерены кончать хольмганг простыми порезами. Но стоило двум кораблям повернуться друг к другу бортами, как всякий гам замолк.

Марви Человек-гора, проплывая мимо противника, стоял, широко расправив плечи, и как бы невзначай поигрывал грудными мышцами, но Эрик Одержимый не оценил его великанский рост и невероятную мощь. У него был самый безразличный вид, и это не могло не сбить с толку могучего воина.

Флоси Среброголосый попытался взглядом подавить противника, но этот поединок глаз выиграла сторона Чёрных братьев. Безбородый Ваги Острослов вместо положенного почтения к такому уважаемому человеку, рукой изобразил его длинную бороду, лицом при этом передразнив хмурый облик, а затем смачно сплюнул и с глумливой улыбкой пару раз шлёпнул сверху левой ладонью по правому кулаку. Увидев унижающий жест, каким молодые насильники объясняют пленнице, что её ждёт, Флоси Среброголосый покраснел, раскрыл рот и чуть было не нарушил обычай, согласно которому на эти мгновения поединщики и зрители должны быть немы, как рыбы.

Оскорблённый поэт с трудом скрывал бешенство, а его противник был доволен. В поединке поз и взглядов он придерживался той же тактики, что в схватке на холодном оружии, то есть выводил людей из себя и заставлял тем самым ошибаться. И тот, кто плохо знал бродячего скальда, мог бы сейчас подумать, что старик без имени прогадал, поставив на самого известного сына карелки и свейна. Но Олаф не сомневался: пусть Флоси и не так силён в мимике, как его враг, но зато когда придёт черёд отвечать словом на слово, автор красивых саг и звонких песен найдет, что сказать Ваги Острослову, чтобы его тактика обернулась против него же. И хотя, по сведениям Олафа, Ваги владел копьём лучше, молодой рус мысленно попрощался с бродячим скальдом. Но не спешил его «хоронить» окончательно.

Гуннар Поединщик и Торальф Ловкий издалека были похожи друг на друга, как всякий человек похож на своё отражение. Каждый стоял в одинаковой позе: опустив подбородок, уперев руки в бока и слегка выставив вперёд левую ногу. И взгляд каждого был полон лютой злобы. Они словно верили, что их глаза излучают свет, способный при должном усилии испепелить противника.

Кто из них не выдержал чужого взора и отвёл свой, Олаф не заметил, но увидел, как, ослабив позу, они сменили суровый взгляд на оценивающий, то есть за одно мгновение попытались рассмотреть: нет ли у противника какой полезной для поединщика приметы. Например, пары шрамов на левой стороне лица, означающих, что сей воин уязвим для ударов справа, или сломанных ушей, говорящих о том, что их обладатель в борьбе опаснее, чем в бою холодным оружием.

Он увидел по очереди всех Чёрных братьев и как каждый из них отреагировал на поединок взглядов и поз со своим соперником, потому что первым пересёкся глазами со спиной своего. Да, со спиной, потому что Адилс Непобедимый в знак презрения повернулся лицом к морю ещё до того, как два драккара сблизились бортами.

Даже со спины Олаф-рус увидел, что с той поры, как они попрощались, Адилс вырос, по крайней мере, на ладонь выше его, и раздался в плечах. Теперь в нём было совершенно невозможно признать того худого, но жилистого мальчика, каким Олаф знал самого младшего Чёрного брата в детстве.

Они познакомились, когда Олафу было девять лет, а Адилсу восемь. Через четыре года племя русов вернулось к прежним фиордам и легендарным островам, оттаявшим от каприза богов, и с тех пор никогда не зимовало вместе с родным племенем рода Чёрных братьев.

Олаф много времени проводил с Адилсом, но никогда не считал его другом. Да, все четыре года он пересекался с самым младшим из Чёрных братьев почти каждый день, но он пересекался столь же часто и с другими детьми этого племени. Да, он каждый день играл хотя бы в одну игру с Адилсом, но он столь же часто играл и со многими другими мальчиками. Да, они много разговаривали, но каждый раз в этом разговоре принимал участие и другой ребёнок. Поэтому нет, не друзья… А может, и друзья, но не лучшие.

У Олафа не было связано с именем Адилса тех приключений, что связывают людей на всю жизнь. Когда он захотел добыть рысь, то взял с собой Тарви Охотника, а не Адилса. Когда провалился в полынью, то его вытаскивал Унгольф Волчонок, а Адилс за два дня пути тренировался с двумя деревянными мечами.

Пожалуй, единственное, чем Олаф занимался с Адилсом чаще, чем с другими детьми, это эйнвинги. Мальчики сходились в дружеских поединках каждую неделю и, несмотря на то, что рус был старше на год и выше на полголовы, маленький Чёрный брат каждый раз выходил победителем. Лишь единожды, перед тем, как племя русов вернулось в родные фиорды и на легендарные острова, Олаф-рус выиграл у Адилса, уже получившего, пусть пока среди детей, прозвище «Непобедимый».

Встретившись с товарищем детства спустя десять лет, Олаф поначалу не чувствовал за собой никакой вины, будучи убеждён, что они с Адилсом хорошие знакомые, но не лучшие друзья, а на эйнвингах дрались только потому, что Адилс был единственным мальчиком, у которого было чему поучиться. И уже после того, как спина оскорблённого воина исчезла из его взора, а следом один за другим мимо глаз проплыли остальные Чёрные братья, Олафу пришло в голову, что тот, кого ты не считаешь за друга, вполне мог считать лучшим другом тебя.

Олаф вспомнил, сколь мало Адилс общался с другими детьми и с родными братьями, и на мгновение пожалел о том, что принял приглашение старика без имени. Будь это любой другой из Чёрных братьев, молодой рус не знал бы сомнений, потому что помнил, на какие шаги те способны: и порой приходивший в настоящее упоение от собственной силы Марви, и коварный до ужаса Ваги, и безжалостный, как акула, Торальф. Помнил и не удивился бы, если бы нашлись такие поступки, за которые этим людям было не стыдно послать оскорбление. Но Адилс. Адилс, который жил только поединками и только раз ходил в настоящий поход. Адилс, который выиграл последние пятнадцать хольмгангов, не убивая противника, что уже говорит о многом. Адилс, который был так оскорблён словами, которых Олаф-рус никогда не говорил, что даже повернулся к нему спиной во время поединка взглядов.

Нет, Олаф не боялся его мечей, он боялся сейчас того, что могут натворить его собственные. Он подобрал противоядие к Адилсу, будучи ребёнком, и не сомневался, что эта уловка пройдёт и сейчас. Но Олаф сомневался: хочет ли он теперь, чтобы она прошла?..

Перед мысленным взором Олафа мелькнула оскорблённая поза Адилса, но следом тут же сверкнул дорогой меч и блестящая кольчуга.

У него будет время подумать. Он будет драться последним и время на раздумье есть.

Но тут Олаф вспомнил, что им предстоит поединок насмерть, и выбросил сомнения из головы. Ранить, не убив… на хольмганге такое стремление с таким бойцом, как Адилс, добром не кончается. Олаф-рус ещё не продолжил род (на гуляку Гальдерика не было никакой надежды, а остальные родственники или умерли, или были слишком стары для любовных забав), и потому не собирался покидать Срединный Мир раньше времени. И брать на себя добровольно клеймо труса, отказываясь от поединка, тоже не думал…

Драккары разошлись и стали с разных сторон подплывать к острову, делая большой круг. Стоило им повернуться кормой друг к другу, как на остальных кораблях громкий стук оружия по щитам возобновился, и радостные крики зрителей, исходивших душой от предчувствия грандиозного зрелища, были ему сопровождением.

Корабли с поединщиками делали такой большой круг, чтобы дать время: бойцам – размяться, а судьям – первыми взойти на остров. Драккары, везущие судей – многоопытных жрецов, искушённых во всех обычаях своей суровой страны – отделились от остальных и на всех вёслах поспешили к Острову Гордости. Оба судьи уже сообщили каждой из сторон радостную весть: небо будет мирным и безветренным весь день и потому ограничений по времени у бойцов нет. Больше бойцов были рады только зрители. Ведь случись сильный ветер и даже со спущенными парусами и поднятыми вёслами корабли так разметает, что пока они плывут к острову на доступное для глаз расстояние, все поединки могут закончиться.

Судьи уже взобрались по верёвочной лестнице и вступили в спор о том, как правильней провести этот хольмганг, а драккары с поединщиками были ещё далеко. Олаф-рус, даже не будь вокруг стука оружия о щиты и криков взбудораженных зрителей, ничего бы не услышал с такого расстояния, но это ему и не требовалось. Он знал, о чём разговаривают судьи, потому что плохо помнил правила хольмганга только для старика без имени.

В этом хольмганге присутствовал лишь один спорный вопрос. Одна традиция требовала, чтобы бойцы дрались по старшинству, другая – чтобы восемь воинов с разным оружием сражались как один. То есть, как викинг, имеющий полное вооружение, сражается сперва копьём, потом секирой, потом мечом и затем, подобрав меч противника, двумя мечами сразу, так первыми на площадку для хольмганга должны были выйти Ваги Острослов и его противник, а потом уже и остальные. Олафу-русу было всё равно – они с Адилсом дрались последними в любом случае – но предчувствие ему подсказывало, что бой будет проведён по замыслу старика без имени. То есть Чёрные братья умирают в порядке старшинства… или одерживают назло старику один за другим славные победы.

Люди, от которых зависела жизнь Чёрных братьев, проводили последнюю тренировку. Для кого-то, учитывая славу противника, вполне возможно, последнюю в жизни. Точнее, тренировался один Флоси, пытаясь взмахами копья успокоить пожар, в который его душу вверг ехидный Ваги Острослов. Остальные ограничились короткой разминкой и сейчас с волнением в груди ждали прибытия к берегам Острова Гордости.

Гуннар Поединщик беззвучно шептал заклятия и истово целовал амулет с изображением Тора. Олаф-рус стоял неподвижно, вращая то в одну, то в другую сторону кистями опущенных рук. Эрик Одержимый, пережёвывая лошадиную порцию шалых трав, равнодушно натачивал лезвие и без того острой секиры.

То, что Эрик предпочёл тяжёлому боевому топору (годному и для рубки леса, и для пешего боя) более лёгкую секиру (непригодное для иных целей кроме убийства оружие с сильно выгнутой стальной частью и, как ясно из названия, годное и для секущих, а не только рубящих ударов) говорило, что это неглупый человек. Но и не знай, чем он вооружён, Олаф-рус по вчерашнему разговору понял бы, что в часы, свободные от видений, данный берсеркер приятный и умный собеседник, мужчина спокойный и рассудительный. Вчера, только когда старик без имени грубо прервал беседу руса и дата и помахал мешочком с таинственными травами, в вечно расширенных зрачках Эрика мелькнуло безумие.

Сегодня, глядя, как за пучок этих самых трав умный парень, ставший ради счастья племени обречённым на раннюю смерть берсеркером, пережёвывает невиданную порцию других трав, опасных для здоровья, Олаф-рус подумал о старике, устроившем хольмганг, как о самом мерзком создании Срединного Мира. Но стоило молодому викингу обернуться, как эти мысли покинули его, потому что великая ненависть всегда вызывает уважение у того, кто воспитан в стране фиордов.

Закончив разговор со своими бойцами, старик без имени впал в странную задумчивость. Он смотрел в горизонт пустым взором и правой рукой будто гладил кого-то по голове. Этот невидимый «кто-то» был не один. Их было трое, и старик одарил лаской каждого по очереди. И первый приходился ему по грудь, а последний по пояс. Потом старик отошёл в другой конец корабля и стал трясти руками то ли в приступе лихорадки, то ли кого-то качая на груди. И вот сейчас, Олаф пропустил этот момент, владелец большого драккара не первый раз за время знакомства превратился в ожившего злого идола.

Чёрные братья не узнали старика, желавшего им смерти, и даже его не заметили. Могло сложиться впечатление, что они ни разу не встречались. Ни Адилсу, ни Марви, ни Торальфу, ни даже хитроумному Ваги Острослову в голову никогда бы не пришла мысль, что своим появлением на Острове Гордости они обязаны не трём воинам с разных концов северного Митгарда, вдруг задумавшим одновременно оскорбить их жён, и бродячему скальду, почувствовавшему близкую смерть и избравшему для неё не кого-то, а одного из Чёрных братьев, а именно этому злобному седовласому существу, задыхающемуся от неистовой ненависти.

Им ничего не пришло в голову даже тогда, когда старик взобрался на берега Острова Гордости вместе с поединщиками и их помощниками.

* * *

– …И помните, викинги, что сам Один сейчас смотрит на вас и надеется найти нового бойца, способного дать бой великанам в решающий день Рагнарек! Помните, викинги, кто погиб бесславно, никогда не увидит Валгаллы! Помните, викинги, лишь те, кто попадут в легенды, увидят после смерти лики валькирий!.. А потому сражайтесь красиво, а умирайте достойно!

После того, как один из судей напомнил основные правила хольмганга, второй настроил участников на непримиримый бой. Зрители на поднявших вёсла и опустивших паруса драккарах приветствовали окончание напутственной речи так же, как и её начало, то есть криками, рукоплесканием и звоном оружия. На море стоял благоприятный хольмгангам штиль, и поэтому суда столпились вокруг Гордого Острова, как волки вокруг загнанного лося. Олаф знал, что хоть этот остров и имеет в центре небольшое возвышение, но когда начнутся бои, бойцов порой будет плохо видно зрителям даже с ближайших драккаров. Но он также знал, что сейчас ни один из тех, кто плыл столько дней к Гордому Острову, не жалеет, что проделал такой долгий путь, ибо не так важно видеть рождение легенды, как присутствовать при её рождении. А в том, что этот хольмганг станет легендой, не сомневался никто.

– Во славу асов, ванов и светлых альвов мы начинаем первый поединок, о, викинги! Вызов за оскорбление жены бросает Марви Человек-гора из племени аугов. Викинг, что участвовал в семнадцати походах и один раз отбивал нападение на родной фиорд! Воин, за плечами которого тридцать шесть лет жизни и восемь хольмгангов на Ореховых полях! Человек, одержавший победу в каждом из них! И все те восемь поединков закончились смертью! А потому ни в одном противнику не пришлось платить хольмслаунс!

Марви не проиграл ни одного хольмганга, но вызывали его на Ореховое поле столь редко, что никто и не думал дать ему прозвище Непобедимый, как младшему брату. Марви никто никогда не побеждал, но Непобедимым он не был. Он был Человек-гора, и этим было всё сказано. Громадный даже для северянина рост, широкие даже для викинга плечи, мощная грудь, толстые руки, чудовищно толстые ноги и хмурое лицо, не производившее впечатление большого ума. Чтобы вызвать Марви на хольмганг, нужно было быть самоубийцей или очень сильно его ненавидеть. И в том, что Марви закончил смертью все восемь хольмгангов, выпавших на его долю, не было ничего удивительного. Секира и без того страшное оружие, но ещё безжалостней она, когда падает с такой высоты, на какую её способен поднять только Человек-гора.

– О, викинги, пред началом своего девятого хольмганга Марви имеет право сказать несколько слов вам, богам и противнику! Послушаем его и пожелаем ему удачи!

Марви ничего не сказал, а просто поднял большую секиру и одним ударом разрубил поставленное стоймя бревно – его подняли на остров именно для этих целей: бравады перед зрителями и демонстрации силы противнику. Два обломка могучий викинг поднял в воздух и сбросил в море. С нескольких драккаров стали торопливо спускать ялики, дабы взять их в трофей. Вдруг Марви случайно передал этим обломкам часть своей силы?.. Тогда из них выйдут прекрасные древки для секир или копий.

Потрясая оружием и громко крича, Марви сделал неполный круг по кромке острова. Видя его твёрдую поступь и благородную ярость, многие из викингов, что намеревались переживать за Эрика Одержимого, сменили симпатии. И уж совсем мало было тех, кто поставил на берсеркера звонкое серебро.

По традиции хольмганга, участники, если каждый из них был младше сорока лет, даже зимой приветствовали судей, богов, зрителей и друг друга обнажёнными по пояс и лишь потом, пока старики воздавали хвалу богам, а сотни голосов со множества кораблей им подпевали, неторопливо облачались в те доспехи, которые избрали для схватки. Поэтому мощные бицепсы Марви, будучи не закрыты одеждой, произвели настолько сильное впечатление. Эрик Одержимый таким количеством мяса на костях похвастать не мог. Поэтому, когда он скинул рубаху, люди разочарованно вздохнули, а кто-то даже засвистел. Но прежде судья его представил.

– Во славу асов, ванов и светлых альвов вызов от Марви Человека-горы из племени аугов принял Эрик Одержимый – берсеркер из племени датов! Викинг, что участвовал в семи походах и отражал три нападения на родной фиорд! Воин, за плечами которого двадцать лет жизни и два хольмганга на малых островах! Человек, одержавший победу в каждом из них! И оба этих поединка закончились смертью! А потому ни в одном противнику не пришлось платить хольмслаунс!

В свитке личных побед Эрика из племени датов тоже не было ни одного поражения, но он был скромнее того же свитка Марви Человека-горы в четыре раза. Правда, в отличие от Марви, Эрик оба раза дрался не на расстеленном на земле плаще, а на малом острове, что неудивительно, потому что земля датов это по большей части и есть одни острова. Олаф знал, что, скажем, бой в лесу – это не то же самое, что бой в открытом поле или на палубе драккара – и не спешил «хоронить» берсеркера. И пусть у поединков на Ореховых полях и малых островах одни правила, но самый маленький остров всегда будет больше расстеленного на земле плаща, и потому боец, который уверенно бьётся при первых условиях, вполне способен сдать бой при вторых.

Олаф-рус имел с Эриком Одержимым прекрасную беседу, из которой узнал, что свои хольмганги, оба с редкостными негодяями, он провёл ещё до того, как принял ношу берсеркера, и что если бы не заморская трава, попробовав которую раз, хочется иметь её запас на сто лет вперёд, то он бы ни за что не связался со стариком без имени. Эрик сетовал, что берсеркер просто не может без трав, вызывающих добрые видения, потому что спустя какое-то время после приёма трав, вызывающих боевой раж, его начинают посещать унылые призраки, шепчущие тоскливые песни, от которых хочется немедля вонзить себе в грудь нож.

Олаф, поговорив с датом, в двадцать лет заимевшим седину, морщины и остальные несвойственные молодости приметы, понял, что этот викинг выбрал не свою судьбу. Эрик Одержимый был не по годам умён, умел хорошо говорить и любил племя датов больше жизни – из таких людей получаются хорошие ярлы и неплохие конунги.

Олаф не любил Марви, но тот не делал ему зла и был братом Адилса, Эрика же он знал всего несколько дней. Олаф знал, что Марви, если выживет в этом бою, вполне возможно, проживёт долгую счастливую жизнь, Эрик же в любом случае обречён, и если не погибнет раньше на поле брани или гоняясь за призрачными видениями, умрёт от истощения через три-четыре года. Но молодой рус всё равно желал победы именно малознакомому дату, хоть и не жаждал смерти давно известного ему ауга.

Эрик тем временем невозмутимо завершил полукруг почёта. Судья, огласив, что противник Марви берсеркер, сильно повредил его популярности. Зрители не обладали даром Олафа-руса и потому не догадывались, какая причина побудила воина, принявшего тяжкую ношу ради племени, применить свои способности в личных целях, да ещё обидеть ради этого супругу Человека-горы. Перед ними был мужчина, решивший, что если он умеет входить в раж берсеркера, то ему можно оскорблять женщин направо и налево, и они жаждали наказания наглеца. А перед Олафом-русом был человек, дважды ставший жертвой обстоятельств, и потому он молил Одина послать ему победу.

Противники сошлись на середине острова, там, где было небольшое возвышение. Они решили драться с обнажёнными торсами, и Олаф-рус одобрял их решение. Какие доспехи помогут против секир, что служат оружием таким яростным воинам?.. Одному невиданная сила дана с рождения, второй умеет входить в раж берсеркера, а потому оба шутя разрубят или рассекут до пояса человека в лучшем панцире. Так зачем вешать на себя железо, когда единственный твой шанс – это подвижность?

Пока судьи и зрители молились Одину, молодой дат и зрелый ауг, вместо того чтобы облачаться в доспехи, согревали мышцы.

Когда первые участники хольмганга сошлись лицом к лицу, двое судей приняли из их рук оружие (бедняга, что принимал секиру Человека-горы, чуть не умер от натуги) и показали, насколько это было возможно, зрителям.

– Первые участники дерутся однолезвийными секирами. Имя одной из них Ведьма Севера, имя другой Надежда Дата. Лезвие первой сковано в стране Шарлеманя кузнецом Гильеном, второе на островах датов – пленным шотом Макорудом! Тела Марви и Эрика будут хранить покровительство Одина, расположение Тора и шесть щитов! Эрик – берсеркер, и потому Марви имеет право отказаться от вызова без ущерба для чести!..

Никто бы не осудил Марви, но Человек-гора никого не боялся, потому что его до этого хольмганга боялись все.

– …Но он не станет так делать! Воздадим хвалу его доблести! И прежде чем слова станут лишними, спросим дата и ауга: не хотят ли они примириться?

Ауг и дат помотали головами. Марви продолжал давить противника своим грозным видом, а Эрик с волнением щупал сильно пульсирующую сонную артерию. Шалая трава уже начала действовать, а шептать заклинания, вводившие в боевой раж, он не имел права, пока не прозвучит сигнал к началу поединка, потому что, превратившись в берсеркера, мог его и не услышать. Жалка участь того, кто нарушит законы хольмганга. А не начинать бой без сигнала судей – один из них.

– Участники говорят, что примирение невозможно! – голоса судей, казалось, было слышно за день пути от острова. – Ступайте каждый в свой угол, Марви Человек-гора и Эрик Одержимый, и там ждите нашего сигнала! Помните, что тот из вас, кто вступит в хослур один раз за щит – тот устал, кто дважды – тот сильно устал, кто трижды – тот трижды трус! А кто выступит за хослур, тот трус навечно! И да падёт позор на род этого нитинга! Тьеснур, а не хослур – ваше Орехово поле! В тьеснуре вы начнёте поединок, в тьеснуре и закончите! Вы вступили на тьеснур с секирой, ножом и тем оружием, что наградили вас отцы и матери! Им и сражайтесь! Вы взяли себе в защиту покровительство Одина, расположение Тора и по три щита, этим и защищайтесь!

Судьи вернули участникам основное оружие, а кривые широкие ножи саксы у них уже давно висели на поясах. Амулет Марви был вплавлен в узкий браслет, а у Эрика Одержимого болтался на шее. Каждый боец положил секиру на плечо, а два молодых викинга из противоположных углов острова отошли на три шага от обрывистого берега и воткнули между камней по ореховому колышку. Потом они бросили на землю по плащу и сняли со спины по большому щиту.

Колышки и плащи обозначали границы тьеснура – пространства, предназначенного для боя. За тьеснуром был хослур. В пределах хослура два раза за один щит любой из участников имел право взять перерыв в сорок вдохов и сорок выдохов. В хослуре же поединщики ожидали, пока их помощники сменят щиты. Для этого щитоносцы должны были добежать до других двух углов острова, туда, где ожидали очереди следующие участники и стояли судьи. Договориться с помощником не бежать за новым щитом, а идти как можно медленнее – это был один из низких, но разрешённых способов увеличить время отдыха. Если кто-то со стороны Чёрных братьев хотел помочь восстановиться своему участнику, он мог достичь его угла, неся с собой еду, воду, перевязочный материал и добрые советы, но щиты имел право нести только помощник.

Лишь в пределах плаща или в углу, где толпятся другие участники, поединщик мог хоть ненадолго ощутить себя в безопасности. Так-то границей хослура считалась невидимая линия, проведённая по периметру острова между двумя колышками, но чаще удачливый хольмгангер продолжал атаковать неудачливого, если тот не стоял на плаще, не держался рукой за колышек или не оказывался среди следующих участников, потому что в законах поединков на малых островах не сказано про невидимую линию, а сказано про три шага, отделяющие берег от тьеснура. А «три шага» – мера очень условная. Можно шагнуть так, как шагает лошадь, а можно так, как ходит гусь, в зависимости от того, что тебе нужно: отмерять землю для покупки или доказать, что ты был прав, зарубив противника в хольмганге на самом обрыве.

Молодые викинги, державшие щиты, волновались, но не за себя, а за своих поединщиков. Хороший помощник настолько важен в хольмганге, что обычно на эту должность берут или самых преданных друзей или близких родственников. Будь этот поединок единственным на сегодняшний день, щит перед Марви держал бы Торальф или Ваги, но и Ловкому, и Острослову нужно было сберечь силы для собственных противников, поэтому за первого щитоносца от Чёрных братьев выступил просто молодой ауг из числа друзей их рода.

Да, помощник поединщика не страшится за свою жизнь, ибо за малейший преднамеренный порез, нанесённый ему, любой викинг расплатится громадным хольмслаунсом и навек потерянной репутацией честного воина. Но жизнь хольмгангера первые мгновения поединка больше чем вполовину зависит от сноровки помощника. Как и в любом другом бою, в хольмганге существует определённая тактика. Можно оставить щитоносца возле края тьеснура и, забыв о защите, употребить все силы на атаку, и лишь, истощив силы свои и вынужденного обороняться врага, следующие удары наносить из-за щита. Можно взяться за плечо помощника и бегать вместе вдоль тьеснура, пока вражий щитоносец, выдохнувшись, не оставит своего поединщика без защиты, и уж тогда ломиться в бой. А, учитывая, что нет лучшего момента для атаки, чем когда в щите твоего друга застрянет оружие противника, значение щитоносца становится ясным даже для такого обделённого разумом воина, как Марви Человек-гора.

Олаф был уверен, что идея поставить низкорослого помощника поединщику великанского роста принадлежала или опытному Адилсу, или, что скорее всего, хитроумному Ваги. Сам Марви не дошёл бы до такой тактики, даже если бы думал от основания Вечного города до тех пор, пока не наступит Рагнарек.

Среди аугов водились ещё несколько воинов, почти равных ростом Марви, хоть и не отличавшиеся его силой, но не их выбрал Ваги Острослов в щитоносцы своему брату. «Смысл закрывать щитом всё тело, если до головы свирепого Марви нормальный человек может достать лишь с хорошего прыжка?» – справедливо рассудил лучший копьеносец племени и нашёл помощника, способного закрыть только ноги старшего Чёрного брата. Выставляя его впереди себя иобезопасив самую уязвимую часть тела, Марви мог атаковать из-за щита, не обегая щитоносца и не прыгая через него. Выбери Марви в помощники такого же великана и спрячься за его щит целиком, был бы не более неуязвим, чем только с закрытыми ногами.

Сейчас его противник не мог разбивать щит без риска получить удар сбоку секирой. Попытайся он достать Человека-гору с прыжка, Человек-гора успеет легонько толкнуть коленом помощника, и тот, если они уже договорились о значении сигналов, собьёт врага в полёте и, может, даже сломает ему пару костей. Ведь по правилам щитоносца атаковать нельзя, можно только лишить его щита и тем на время или совсем вывести из поединка, а вот щитоносец имеет право на удары щитом плашмя, хоть и не может бить его кромкой.

Увидев, что враг Эрика Одержимого с помощью хитроумного младшего брата увеличил и без того серьёзное преимущество, Олаф-рус недовольно покачал головой. Этот хольмганг в своей первой паре и без хитростей Ваги был больше похож на подлое убийство. Гуннар Поединщик – человек, досконально знающий все возможные тактики поединков на малых островах – сейчас мог бы помочь Эрику добрым советом, но вчера, увидев его беседующим с молодым русом, Гуннар стал относиться к нему так же, как к викингу, помешавшему насладиться невинностью третьей из рабынь, подаренных стариком без имени. То есть от него Эрик не дождался бы не то что доброго совета, а куска мяса в голодную зиму.

Но ведь престарелый мститель рассчитывал не только на берсеркерство своего первого бойца. Или Эрика он взял с отчаяния?.. Потому что даже среди берсеркеров больше не нашлось людей, желающих выйти против наполовину человека – наполовину великана?..

Нет, здесь было что-то ещё!.. Что-то, чего не узнал рус, обладавший даром проникать в мысли людей, но что было хорошо известно старику без имени.

Помощник Эрика казался сильным воином, но на лицо выглядел совсем мальчишкой. Олаф со слов берсеркера знал, что этот юноша, его племянник, один из самых крепких людей рода и уже успел принять участие в настоящем бою, и причём именно в качестве щитоносца.

Раз! – мысленно сказал Олаф, считая возможные преимущества Эрика Одержимого.

Потом молодой рус посчитал, сколько Ореховых полей поместится на Острове Гордости, и отнял у не имевшего опыта таких боёв Марви ещё одно очко в пользу нового знакомого из племени датов. Больше он посчитать не успел, потому что судьи подали сигнал к началу поединка…

– Во славу асов, ванов и светлых альвов сходитесь! И пусть победа достанется сильнейшему! – хором возвестили два голоса, и сотни зрителей на десятках драккаров, нервно сжимая кулаки, вперили взгляды в берега Острова Гордости.

Легенда, на рождение которой спешили эти люди, на их глазах стала обретать плоть. Великий хольмганг начался.

Ауг с помощником и молодой дат с ещё более молодым племянником вступили в тьеснур. Эрик Одержимый положил левую руку на плечо щитоносца, дал сигнал, и их пара стала стремительно сокращать расстояние до противника. Олаф не видел глаз помощника Эрика, но был уверен, что в них нет страха. Тот, кто стоял в строю свинфикинга против многотысячной конницы хозяев Рейнланда, не испугается одинокого секироносца из племени аугов, даже если он ростом с приподнявшегося на стременах всадника.

Марви сближался с противником в открытую – его щитоносец шагал чуть сзади. Это было очень странно. Ведь именно Эрику как представителю стороны, принявшей вызов, принадлежало право первого удара.

Олаф попытался поймать взглядом хитрую морду Ваги Острослова. Он хотел прочесть на лице человека, ответственного в роду Чёрных братьев за тактическую подготовку, что же тот ещё придумал для Человека-горы. Однако остров был слишком велик и на таком расстоянии, на каком находился сейчас хитроумный ауг, ничего определённого сказать было нельзя. Но через несколько мгновений и Олаф, и остальные зрители всё узнали.

Это произошло очень быстро. Эрик, выскочив из-за щитоносца, направил в колено противника страшный удар. Марви резко убрал ногу из-под разящей секиры и, сделав сильный мах этой же ногой назад, обрушил Ведьму Севера на голову молодого дата, распластавшегося в полушпагате. Тот ещё не успел войти в раж берсеркера, но его реакция и скорость были уже на порядок выше, чем у нормального человека, и поэтому он успел уйти кувырком вправо. Обдирая голую спину о камни, откатился шагов на двадцать от того места, в которое, высекая искры, приземлилась сама Ведьма Севера.

Откатившись, Эрик немедля вскочил, но тут же оказался сбит невысоким, но коренастым аугом, а Марви Человек-гора, низко присев, толкнул плечом в щит юного дата. Юноша отлетел шагов на тридцать, и сперва Олафу показалось, что бедняга разбился насмерть. Но вскоре племянник Эрика был уже на ногах, хотя такой толчок от человека весом с вепря не мог пройти даром.

Все думали, что Марви сейчас станет вместе с помощником зажимать врага в клещи, а помощник берсеркера, справившись с головокружением, постарается прийти своему поединщику на помощь. Многие бы на месте Эрика уже бежали со всех ног в хослур, спасая и себя, и щитоносца. Согласно правилам, стоит поединщику вступить на плащ, как никто не имеет право атаковать его помощника. Точнее, не самого помощника, а его щит. Кто поступит иначе, нарушит древние законы хольмганга.

Пока Чёрный брат действовал в рамках правил, но все понимали, что когда такой громила, как Марви, даже просто бьёт плечом в щитоносцу приходится несладко.

А Марви Человек-гора не стал зажимать Эрика Одержимого, он атаковал щит его племянника. И в этот раз он бил не плечом, а не знающей пощады секирой.

– Нет! – дико крикнул Эрик, отбивая атаки щитом, но было уже поздно.

Говорят, что когда-то люди пытались изменить нерушимые законы хольмганга и в частности запретили атаковать щит, если он не скрывал поединщика. Были и другие изменения, сделавшие смертельные поединки… не такими смертельными.

Наказание богов не заставило себя ждать. Если раньше с прорывом свинфинкинга для викингов сражение не заканчивалось, то теперь щитоносцы, оказавшись без поддержки мечников, копейщиков, берсеркеров, секиро и топороносцев гибли ещё быстрей, чем последние без их прикрытия. А учитывая, что щитоносцами выступают юноши, ещё не заработавшие себе на достойное оружие, это были особенно тяжёлые для племени потери. Плохо, когда человек уходит в Валгаллу, не женившись и не родив детей.

И тогда сыны фиордов вернулись к традициям, данным богами и завещанным предками.

Юный, но крепкий племянник Эрика Одержимого стал ещё одной жертвой этих традиций. А также невероятной силы Марви Человека-горы и… жажды мести, толкнувшей старца без имени на то, чтобы оклеветать своих бойцов.

Олаф знал, что Марви способен на страшные поступки, но не знал, много ли их совершил Человек-гора за то время, с какого русы перестали видеться с племенем аугов и родом Чёрных братьев. И в любом случае милосердие – это не добродетель северного воина, а жалость унижает и того, кого жалеют, и того, кто жалеет (вот почему Олаф так скрывал, что когда встаёт острыми словами на пути насильника, им движет непонятное ему заклятие – глупые соплеменники приняли бы колдовство за обычную жалость). Но.

Но Олаф-рус был уверен, что не будь слова, какими Эрик якобы оскорбил жену Человека-горы, такими мерзкими, Человек-гора, каким бы подонком ни считал его один старик, вряд ли бы стал лишать племя дружественных аугам датов такого хорошего щитоносца, а Эрика Одержимого – любимого племянника.

– Проклятие! Всемогущий Один и Великий Тор! Светлые альвы и добрые ваны! Проклятие, проклятие! Чтоб ты сдох, Марви Человек-гора! Пусть твой род навеки сгинет! Пусть сдохнут все твои друзья! Ты не человек! Ты ётун! Злой великан, обратившийся в викинга!.. Дядя Эрик, все проклятия Митгарда и муки Хельхейма на твою голову, дай мне какой-нибудь травы, чтобы я ничего не чувствовал!

Мужчина обязан переносить страдания молча, но юного щитоносца никто не осуждал. Боль после отрубленной конечности не из тех, которые терпят – от неё теряли сознание и более опытные воины. Сейчас, когда судьи уже остановили кровотечение, телесные страдания юноши ослабли, но не надо быть сказителем, чтобы знать: душевные муки человека обречённого на участь калеки в самом начале дороги воина не поддаются описанию.

– Дядя Эрик! Ты мне дашь волшебной травы или нет?!.. Травы лекарей на меня не действуют! – в отчаянии кричал юный дат, вырываясь из рук стариков.

Глаза Эрика уже давно светились безумием, дыхание участилось, а руки тряслись, как у больного лихорадкой. Но голос был пока ещё голосом нормального человека, а не одержимого берсеркера.

– Малыш, лекари дали тебе больше, чем нужно. Я знаю, что ты хочешь моими травами заглушить не вопль потерянной навек руки, а голос отчаявшегося сердца. Я не дам тебе этих трав, потому что слишком глубоко забвение, которое они дают человеку, и, погрузившись туда раз, любой воин уже не будет знать покоя. Жалка участь человека, ставшего служителем безумных напитков и пожирателем шалых трав не ради счастья племени. Я не хочу, чтобы ты познал её.

Юный дат заскрипел зубами.

– Сволочь! Разве бывает участь, страшнее моей?! Судьбы калеки, непригодного для хорошего боя! Немедля дай мне волшебных трав! Ты, подонок, втравивший меня в хольмганг с чудовищем в облике человека! Это ты виноват в том, что я лишился руки!

– Да, это я виноват, – печально согласился Эрик, – я думал, что выбрал самого крепкого человека рода и самого сильного юношу племени, но вижу, что ошибся.

Племянник не понял слов дяди.

– Причём здесь сила?! Причём здесь крепость?! Самая крепкая и сильная рука Митгарда не выдержала бы столкновения с Ведьмой Севера!

После этого юноша замолк, потому что Эрик Одержимый пришёл в движение. Его походка была похожа на поступь медведя, прежде времени покинувшего зимнюю берлогу. Тонкая грань отделяла сейчас душу Эрика от привычного ей безумия, и раненый щитоносец, уже видевший любимого дядю в таком состоянии, испугался, что эта ярость сейчас перекинется на него. Но Эрик Одержимый ещё не потерял разум. Приблизившись, он всего лишь положил ладонь на лоб племянника и спокойно сказал:

– Малыш, если ты примешь шалую траву, то проживёшь пять-шесть лет, не познав радости видеть, как взрослеют сыновья и хорошеют дочери. Если воспрянешь духом и переживёшь потерю руки, то проживёшь многим дольше. И не слушай глупцов, что говорят, будто лучше жить пять лет славным воином, чем пятьдесят бесславным калекой. Слава бывает разная. Если вырастишь достойных сыновей, то войдёшь в Валгаллу через их подвиги быстрей, чем самый великий берсеркер. Поверь мне, тому, кто отказался от первой радости ради участи второго!

И слова эти возымели действие. Юнец уже не вырывался из рук лекарей. А когда Эрик Одержимый снял с его лба руку и отошёл в сторону, место утешителя тотчас занял Флоси Среброголосый.

– Крепись, юноша! Лишиться руки не значит стать калекой! Матёрый волк опасен и хромым на одну лапу! Вспомни доблестных тёзок своего дяди. Конунг Эрик Калека в седые времена перерубил одной рукой больше врагов, чем всё племя датов за время своего существования, а славный воин Эрик Жестокий из племени ганулов не столь давно потерял кисть в хольмганге со злым соплеменником Науси Свирепым, но уже успел доказать, что остался хорошим бойцом! А Эгиль Левша, принявший достойную легенды смерть в бою на Чёрном Острове?.. Он ведь не был левшой от рождения. Но лишившись правой руки, сумел так натравить на убийство левую, что враги боялись одного его имени!

Гуннара Поединщика интересовала только собственная судьба и жизнь побратима, поэтому следующим сказал слова утешения Олаф-рус.

– Я видел последний бой Эгиля Левши. И я вижу в твоих глазах, что ты не заимеешь его прозвище, но повторишь его судьбу!

– Поверь ему, юный дат! Он потомок волхвов! – подтвердил слова руса бродячий скальд.

Олаф действительно видел смерть Эгиля Левши, но в наследство, доставшееся от далёкого предка-волхва, не входил навык чтения будущего. Однако молодой викинг не считал себя лжецом. Не столь давно он заметил одну странную вещь. Например, если юноше кто-то из уважаемых людей скажет, что его ждёт слава великого воина, то он начинает чаще побеждать в эйнвингах, даже если до того был никудышным бойцом. Природу этого волшебства Олаф-рус никогда не пытался понять, но с некоторого времени стал им пользоваться.

Молодой рус не видел ничего в глазах юного дата, что бы хоть немного напомнило жёсткий взгляд Эгиля Левши, но не сомневался, что после предсказания от потомка волхвов, мальчик вырастет великим воином.

– Эй, Эрик Одержимый! После того, что случилось с твоим помощником, ты вряд ли наденешь щит на руку. Перед тобой стоит нелёгкий выбор: повесить его на спину, на плечо или на срамное место. Предлагаю последнее! Крючок, конечно, получится крохотный, зато никакого риска – жены у тебя нет, потому плакать об этой ма-а-аленькой потере будет некому!

Второй поединок был за Ваги, и он, вероятно, решил заранее размять язык, для чего и покинул угол Чёрных братьев. Его могучий родич, готовый к продолжению схватки, стоял рядом, и его слова не были такими острыми. Зато в них была искренность.

– За неё! Это было за неё-о-о!

Марви говорил о любимой жене, если разговором можно было назвать это утробное рычание.

Самое скверное заключалось в том, что покалечив юного дата, Человек-гора не нарушил правил. Он атаковал щит, а не щитоносца. На хольмганге травмы помощника, особенно такие тяжёлые, обычно его собственная вина. Помощник должен сам замечать, когда трещины на щите становятся настолько глубоки и многочисленны, что пора его сменить. Почувствовав, что этот щит уже не может служить зашитой ни щитоносцу, ни поединщику, он обязан отбросить его в сторону и поднять руки. Тогда судья подаёт сигнал, означающий, что первая часть схватки закончена – поединщики обязаны следовать в хослур, а человек, призвавший к перерыву – бежать за новым щитом.

В этот раз никакой вины за помощником не было. Щит был великолепен и не слишком пострадал от толчка. Но даже после трюка с бревном, почти наверняка подпиленным, кто знал, что Марви Человек-гора, даже с его мощью и ростом, способен одним ударом разрубить щит от верха до низа вместе с металлическими каймой и умбоном, и рукой в кольчуге и кожаном наруче. И не малоповоротливым боевым топором, больше похожим на колун дровосека, а хорошо режущей и разрубающей щиты, но так же хорошо в них застревающей секирой!

Да, тогда Марви Человек-гора действовал в рамках правил, в которых Ваги Острослов нашёл ещё одну лазейку. Но сейчас, покинув свой угол, чтобы высказать то, что они думают о сопернике, Чёрные братья были близки к нарушению правил. Судьи не преминули об этом напомнить, и оба ауга поспешили к ореховому колышку, обозначившему их часть хослура.

Эрик Одержимый тоже направился в свой угол. Полагавшийся ему второй щит он повесил вопреки глумливому предложению Ваги на спину.

Молодой дат шёл как во сне, низко опустив голову и чуть ли не падая. Нет, не обидные слова Ваги Острослова склонили к груди его подбородок. Эрик по-прежнему не имел права войти в раж берсеркера, потому что боялся пропустить сигнал к началу второй части поединка или «к началу второго щита», как говорят в сагах.

Эта пауза была на руку Марви. Если принявший шалую траву или безумный напиток викинг не войдёт в боевой раж, то может умереть от разрыва сердца.

В хольмгангах с участием берсеркеров есть определённые тонкости. Так как человек, ставший через напитки и заклинания зверем, не слышит ничего вокруг, то начало второго и третьего щита не объявляют. Тогда потерявшие щиты помощники бегут сломя голову в судейские углы, а поединщики продолжают драться, ибо берсеркер не может остановиться, пока не почувствует на лице вражью кровь. Но ранение помощника произошло до заклинаний берсеркерства, и поэтому Марви получил так нужную ему и такую страшную для Эрика Одержимого паузу. Но и судьи, и зрители знали, что когда начнётся второй щит, у Человека-горы больше не будет никаких передышек.

Люди, наблюдавшие за боем с драккаров, не уставали обсуждать то, что произошло с юным датом. Никто не посмел опозориться, признавшись в недостойном викинга чувстве жалости, но число воинов, болевших за Чёрных братьев, сильно поубавилось.

А вот старик без имени не убоялся позора.

– Сынок, это я виноват в твоих страданиях, а не дядя! Бедный несчастный мальчик, ты пострадал, но я помогу тебе забыть страшную участь. Я дам тебе столько золота, сколько ты никогда не видел! А когда ты, бедный северный мальчик, узнаешь, почему Чёрные братья должны умереть, то поймёшь, почему я пошёл на это! – шептал старец, трясущейся рукой гладя волосы юноши.

Плечи юного дата были не по годам широки, но лицо оставалось ещё детским. Странный владелец странного драккара весьма равнодушно смотрел на судьбы своих взрослых хольмгангеров, но незапланированное (разумеется, не Чёрными братьями) ранение племянника берсеркера поразило его до глубины души. А слова Марви Человека-горы словно поломали какую-то преграду внутри сердца. У старика было в том момент лицо мальчика, случайно убившего на эйнвинге другого мальчишку и только сейчас понявшего, что натворил. Он, не боясь позора, в открытую пожалел искалеченного юношу, но вскоре рука странного старца гладила уже не реальную, а воображаемую голову. Точнее три головы. И первый из этих невидимых людей был старику по грудь, а последний по пояс. А потом старик стал кого-то укачивать на груди, а потом взглянул на Чёрных братьев, и неистовая ненависть вернулась на его лицо.

Юный дат был слишком слаб, чтобы воспротивиться ласкам незнакомого старика или ударить его за оскорбление, а судьи и участники слишком заняты, чтобы заметить, как седой викинг опозорил себя навек, признавшись в том, что жалеет раненого. Но Олаф-рус всё видел и ничему не удивился. Поступки, недостойные викинга, даже столько времени проведшего в Империи, с точки зрения проницательного воина, были вполне привычны для этого старика. Олаф-рус уже давно знал, какое отношение имеет его наниматель к викингам, а какое к Империи, но по-прежнему никому не говорил об этом открытии.

– Во славу асов, ванов и светлых альвов сходитесь! И пусть победа достанется сильнейшему! – объявили тем временем судьи о возобновлении поединка.

Эрик Одержимый, услышав сигнал, направил стопы в направлении далёком от центра острова. Право первого удара существовало только в первом щите, а во втором противники вольны были с самого начала передвигаться, как хотят.

Эрик бежал шаткой походкой вдоль хослура и шептал известные только берсеркерам заклинания. Марви Человек-гора, обогнав щитоносца, бросился ему наперерез. Следуя советам Ваги, он хотел рассчитаться с молодым датом до того, как в него войдёт сила зверя. Но ничего не получилось.

Чёрный брат, взяв разбег с возвышения, венчавшего центр Гордого Острова, налетел на противника как коршун на цыплёнка. Но только Эрик Одержимый цыплёнком не был. Братья Человека-горы вытянули шеи, чтобы увидеть решающий удар, но непредвзятые зрители знали, что одним ударом здесь не закончится. А один из них приготовился считать каждый взмах секиры, чтобы сага вышла правдивой.

– …мь, восемь, девять, – шептал бродячий скальд, а Человек-гора с каждым промахом приходил всё в большую ярость.

Эрик Одержимый закрыл глаза, но тело его слышало каждое движение противника. Он двигался будто пьяный, и казалось, что его очень легко зарубить. Но у Марви Человека-горы это не получалось. Шатающийся викинг всегда успевал уйти или уклониться, причём каждый раз это получалось будто случайно. Низкорослый щитоносец пытался прижать молодого дата поближе к секире своего поединщика, но вместо этого сам то врезался в ноги Человека-горы, то чуть не падал с обрыва.

Секира Эрика Одержимого была по-прежнему опущена, а щит не покидал спины. Он не атаковал, он только защищался. Точнее, не защищался в полном смысле этого слова, а просто вовремя убирал тело из-под Ведьмы Севера или атакующей плоскости щита.

Но вот, под смех зрителей, низкорослый щитоносец опять врезался в ноги Человека-горы. Поединщики приблизились вплотную к судейскому углу Чёрных братьев, поэтому Флоси, чтобы считать удары, пришлось давно покинуть угол их противников. Испокон веков скальды имели такую привилегию на любом хольмганге.

В этот раз смех зрителей очень быстро смолк, потому что глаза Эрика Одержимого открылись, а походка перестала быть неровной. Избежав очередного удара, он не побежал вдоль границ хослура, а бросился быстрее ветра к центру острова. Уставший донельзя Человек-гора не стал его преследовать. Он хотел было взять перерыв в сорок вдохов и сорок выдохов, но Ваги Острослов до того, как это сделал судья, напомнил старшему брату, чем грозит такой отдых.

– У тебя на плечах голова или заготовка для палицы?!.. С берсеркерами не бывает перерывов! Это проигрыш и вечный позор! Немедля беги за ним, большой человек с маленькой головой, он уже близок к тому, чтобы стать зверем!

Ваги не жалел слов. Он кричал так громко, что его слышали даже на самых дальних драккарах. Но никто из зрителей не смеялся. Все видели, что каждый новый прыжок Эрика Одержимого длиннее предыдущего, и понимали, что скоро даже Ваги Острослову будет не до шуток.

Марви Человек-гора немного постоял у границ своего хослура и лишь после того, как Ваги во второй раз назвал его заготовкой для палицы, отправился в центр острова. Ваги попытался было настоять на том, чтобы брат перешёл с шага на бег, но Марви, не оборачиваясь, махнул рукой. Человек-гора был уверен, что если отдохнёт, убьёт любого воина, и поэтому никуда не торопился. Мнением брата после таких грубых слов он уже не дорожил. И зря. Острослов, в отличие от Человека-горы, всегда знал, что говорил.

Марви неторопливо поднимался на небольшое возвышение в центре острова, и наученный горьким опытом щитоносец шёл впереди в двух или трёх шагах. Они хотели взять Эрика тактикой, о которой Олаф-рус догадался, как только увидел соотношение роста у поединщика и его помощника. Вот только Эрик был уже не тот, что в начале поединка.

За то время, пока Марви шёл к вершине тьеснура, его противник успел: едва не сбив по дороге Флоси, чуть ли не через весь остров пробежать мимо своего угла; упасть перед стариком без имени и собратьями по поединку на землю и, не обращая внимание на острые камни, прокатиться пару раз по ней; затем вскочить, издать рык, от которого содрогнулись бы самые свирепые волки, и вернуться в центр тьеснура. Когда Марви приблизился на расстоянии удара, перед ним был уже не совсем человек.

Марви вздрогнул и отошёл на два шага вниз.

Человек-гора никогда не имел дела с берсеркерами. Племя аугов потеряло последних хранителей знания, как становиться зверем, оставаясь внешне человеком, ещё до того, как русы стали их соседями. Ауги провели много набегов сами и в составе других племён, но в основном на Большую Землю. А с соседями-датами они не воевали уже три поколения воинов, поэтому встретиться с берсеркерами в действии Человеку-горе было негде. Правда, один раз несколько злых конунгов из числа викингов Запада позарились на богатства аугов, и все Чёрные братья, даже юный Адилс, принимали участие в отражении этого набега. Но когда Олаф-рус увидел реакцию Марви на превращение Эрика, он понял: среди хирдманов злых конунгов не было ни одного безумного воина.

И зрители на драккарах, и Олаф-рус не видели лица дата, но все, кроме аугов, знали, что оно собой сейчас представляет – кто наблюдал одного берсеркера в действии, тот, можно считать, видел всех.

Безумные навыкате глаза, искривлённый безумной улыбкой рот, изуродованные безумными складками щёки, волосы, вставшие дыбом, но не от страха. Эрик не боялся, он сам наводил страх.

Он сорвал со спины щит и без размаха бросил его в Марви. Человек-гора, хорошо знакомый с таким приёмом боя, успел наклониться, и только потому необычный (для «невикинга») метательный снаряд не снёс ему голову.

Марви Человек-гора не видел, как, избежав столкновения с его лбом, щит Эрика Одержимого пролетел через весь Остров Гордости и приземлился в воду. И никто на драккарах не спускал ялики, как в случае с обломками расколотого одним ударом бревна. Все знали, что стать таким страшным бойцом можно лишь страшной ценой берсеркерства, и сила эта не передаётся ни щиту, ни оружию безумного воина.

У Марви было ещё немало шансов, но Олаф-рус уже знал, что он их не использует. Ибо проигрывает не тот, кто пропустит первый удар или получит первую рану. Чаще терпит поражение тот, кто первым пустит в сердце страх. Марви испугался Эрика Одержимого, и то, что он сильнее, выше и опытнее, теперь ничего не значило. Страх, стоит его пустить в сердце, подобно яду проникает во все органы и заставляет руки и ноги дрожать, а лёгкие захватывать больше чем нужно воздуха.

Эрик Одержимый одним прыжком преодолел расстояние до Марви и его помощника, взмахнул своей простой, ничем не украшенной секирой (выкованной хоть и в пределах земли датов, но по шотскому образцу), и щит Человека-горы дал первую трещину. Марви, как его научил Ваги Острослов, попытался ударом сбоку через щитоносца достать Эрика, но Ведьма Севера видно напилась на сегодня человечьей крови. Её лезвие – хоть и выкованное в стране Шарлеманя, но по образцу секир первых викингов, украшенное серебряной насечкой и чеканными рунами – вместо головы Эрика Одержимого рассекло воздух. Эрик буквально сложился пополам, уходя от бокового удара, и тут же выпрямился. Прежде чем ауг великанского роста вернул секиру в положение готовности, его противник успел пнуть щит, да так, что бедняга-щитоносец опять врезался в ноги своего поединщика, но на это раз спиной. А затем Эрик подпрыгнул на высоту недоступную человеку, не умеющему входить в раж берсеркера.

Надежда Дата имела весьма неплохие шансы разрубить голову поединщика из племени аугов, но Марви в этот раз избежал смерти. Он отпрыгнул, точнее, упал назад, распластавшись с таким грохотом, что, казалось, Остров Гордости сейчас уйдёт ещё ладони на две под воду. Вражья секира высекла искры из каменистой земли между его коленей, и прежде чем приземлившийся берсеркер успел поднять её снова, Человек-гора, провернувшись на лопатках, поднялся в стойку. Ступнями он при этом чуть не расколол череп молодого дата, но дат успел упасть на лопатки, оставшись при этом на ногах – спина его выгнулась крутым мостом. Ноги чуть не были отрублены Ведьмой Севера, но когда секира ауга пошла в атаку, берсеркер тут же убрал ступни, перевернувшись назад. Затем он вскочил с перепуганного щитоносца и прыгнул в сторону Человека-горы, но Человек-гора был начеку.

Лицо щитоносца, похожего на безбородого гнома, пострадало от приземления тела берсеркера, но никто не спешил объявить Марви победителем. Эрик, даже будучи в боевом раже, помнил впитанные с первыми тренировками законы хольмганга и не атаковал помощника противника. Щитоносец был виноват в разбитой морде сам – оказался не в том месте и не в то время.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.