Ирина Васильева
Моя любовь и другие животные Индии

ПИСЬМО № 1
ВИЗИТ ДАМЫ В ЧУЖДУЮ РЕАЛЬНОСТЬ

Индия – страна паломников и богомольцев.

Редьярд Киплинг

Под блеклым, как выцветшие от тропического солнца джинсы, под чужим-родным небом судьба не раз сводила меня с одним человеком. Он надолго занял мои мысли. Теперь уже тот человек не стоит неотступно передо мной. Изредка вспоминаю. Да и свел нас ничтожный случай: не было бы в жизни нечаянных встреч, я бы и дня о нем не думала. Правда?

Все вру.

Не забыла.

Здравствуй, странник!

Может быть, это сон, а я и не просыпалась. Время тянется невыносимо долго. Каким же наказанием становится вечность! Бедный Дункан Маклауд.

Но я потрачу пустое безвременье, записывая, что вспомню. А как отличить истину от лжи, как удержаться от приукрашивания? И где начало истории? Будет ли конец? Кажется, случившееся было предопределено задолго до встречи. Главное действующее лицо, виновник и того, что было, и того, что не сбылось, – Индия.

Индия притворяется географией и государством. Страна, как катализатор, увеличивает скорость событий. Где награда сразу следует за победным прохождением рискованных моментов в биографии. А ошибка будет катастрофической.

Знать бы, где упасть, соломки подстелить бы (рисовой).

Я не хотела того, о чем не знала. Не мечтала путешествовать и не гонялась за экзотикой. Не верила в прынцев на белом коне. И не искала духовности и озарений. Мне не хотелось быть продвинутой. Слишком много читала: при слове «просвятление» – идиосинкразия.

Но «дороги, которые нас выбирают» иной раз заводят в та-а-акие дебри.

Крутой поворот судьбы – и я хозяйка этнического магазина. Организовала сама. Поколение дворников и сторожей на многое способно. Очарованная идеалами хипповой юности, прошедшей в мастерских непризнанных художников и с автостопом на трассе, затурканная постсовковой нищетой, не умея строить отношения с мужчинами, я вдруг…

Вот это да! Как же это так получилось?

Состою уже в четвертом браке с кришнаитом. И беспрерывно нянчусь то с мужем, то с бизнесом, то с неуправляемым сыном-подростком. Я хотела лишь немного денег и отдохнуть когда-нибудь, и еще чтобы близкие были счастливы.

Прочесывая оптовые склады с сувенирами из разных стран, я уяснила, что спрос превышает предложение и ехать за тридевять земель предстоит самой. Муж, разрывающийся между привычной любовью ко мне и свежей страстью к наркотикам, в последний момент потерял загранпаспорт. Мне некогда было учить английский – и в голову не приходило. За годы последнего брака я привыкла рассчитывать на мужа, профессионального переводчика.

И я уже между небом и землей – в самолете. Лечу одна. Времени волноваться перед встречей с мифической страной нет.

На фоне бледных соотечественников разноцветные, задрапированные в яркие шали индусы выделялись громкими голосами и плавной жестикуляцией. Не снимая живописных тюрбанов, в туалет они ходили босиком.

Кришнаиты сидели кучно, перебирая четки, спрятанные от «нечестивых взоров» в мешочках из полотна. Они невероятно быстро и монотонно повторяли главную для поклонников Кришны маха мантру:

Хайре Кришна, Хайре Кришна!
Кришна, Кришна, Хайре, Хайре!
Хайре Рама, Хайре Рама!
Рама, Рама, Хайре, Хайре!

Население воздушного ковчега погружается в сон. Самолет плывет в бархатной черноте, разрезая пространство. Внизу далекими светляками блестят огни. Закрыв глаза, я как наяву вижу мою Индию. Звеня браслетами, маня черными очами, зазывая перстами, она танцует.

Если ты регулярно путешествуешь, то наверняка, и не так уж много лет назад, видел, не важно, в какой стране, толпу русских челночниц.

С безумными глазами я ввалилась в Индию, заполошная, издерганная торговыми дрязгами и домашними проблемами, с пачкой долларов в тайной набрюшной сумке и мощным внутренним посылом: «Не дождетесь!»

Всех, кто оказывается впервые на оплавленном неистовой жарой асфальте аэродрома, окутывает запах…

Да уж… Индия без спросу лупит как кувалдой по органам чувств пресного белого человека. Ну а первым достается носу. Запах чуждый, приторный, густой, как… не поддающийся определению. Он обрушивается, как девятый вал, на прибывших и въедается в одежду, волосы и кожу. Пахнет пылью, долго скучающей по муссонному дождю, городским смогом, приторным дымком марихуаны, парным молоком, смесью тысяч ароматных деревьев и благоуханием цветов из сотен парков; тянет гарью от сожженных охапок дров для варки тысяч килограммов риса, пахнет дымящимся маслом уличных сковородок, чадом байков, масалой, чесноком, джинжер лемоном, жареными пряностями и соусом карри из тысяч харчевен, благовониями из сотен тысяч храмов и сладко-тухлым запахом сточных канав и непременно нежным ароматом манго!

Пахнет Индией. Вернувшись, одежду можно постирать, но запах – невозможную отраву – тем, кто вдохнул его хотя бы однажды, не удастся вытравить из памяти никогда.

При входе, в международном аэропорту имени Индиры Ганди мне улыбнулась красивая уборщица в сари. Однако интуиция заявила о себе уже на первых метрах передвижения. И орала она благим матом одно-единственное слово: «Берегись!»

Через полчаса после приземления я стояла в пестрой толпе, чтобы поменять деньги, и, наблюдая, вычислила, что облапошивание туристов происходит сразу же. В те далекие годы сотню долларов меняли на рупии мелкими купюрами. Пачек получалось много. В местных банках их было принято пробивать металлическими скрепками, насквозь. У торговцев существовал странный шик вскрывать пачки денег не медленно и аккуратно, а резким рывком, от чего клочки купюр вырывались из пробитых до дыр мест, специально выделенных на банкноте, и кружили по воздуху. Сначала купюры с дырками и портретами Махатмы Ганди приезжих шокируют, но… привыкаешь быстро.

Русские, выходившие из очереди с пачками пробитых степлером рупий в руках, заново пересчитывая, жаловались на то, что в каждой пачке маленько не хватает. Пустячок, подумаешь, недостача: то десять рупий, то пятьдесят. Мелочь, но в потоке – легко догадаться – навар у барыг значительный.

Восточная игра – «обмани белого человека». Пылая негодованием (кто посмел покуситься на тяжким трудом добытую копейку? Убью скотину!) и презирая никчемных соплеменников, которые, как овцы на заклание, обреченно принимали правила игры, я прорвалась к стойке. Вооружившись калькулятором, ручкой и блокнотом, я, расставив локти – ни шагу назад, устроилась напротив менялы.

Очередь обреченно ждала, когда я три раза медленно пересчитывала пачки, записывая разницу курса в блокнот, умножая и складывая на калькуляторе, каждый раз находя ошибку не в свою пользу. Приземистый меняла стал смотреть на меня с уважением, толпа русских – с раздражением.

Разгоряченная выигрышем в копеечной битве, я выхожу и погружаюсь в жару, наполненную громкими звуками. Окружающий мир широко распахнул объятия: Welcome home! Победа не осталась незамеченной. Рыженькая попутчица из самолета, решив, что я прошла огонь и воду, поехала на автобусе со мной.

На приборной доске были закреплены божества процветания: красавица Лакшми и слоноголовый Ганеша. И развешаны гирлянды свежих цветов. Смесь древнего благочестия и прогресса. Злобной волчицей я так рычала по-русски на кондуктора и водителя в пустом утреннем басе, едущем в Нью-Дели, что индийские мужики понимали меня без перевода и показывали напечатанные цифры на билетике:

– Все верно, мадам, без обмана.

Провинциалка Рита работала три года няней и, получив при расчете в подарок небольшую сумму, решила посмотреть мир. Откровенно некрасивая девушка: среднерусский нос картошкой, бледное лицо с веснушками. Неуверенная улыбка и кривые зубы, простодушно показывающиеся на белый свет, дополняли облик. У нее было ценное качество: Рита знала английский в пределах школьной программы, и я решила, что переводчица мне нужна, а тут и искать не надо, сама объявилась.

Водитель рванул по пустой магистрали в центр; кондуктор висел на подножке, ритмично выкрикивая пункты маршрута, чтобы даже неграмотные, оказавшиеся в салоне, понимали, куда они едут. Нас окружали разные люди: и белые (но не европейцы), и смуглые, и коричневые, и кофейные, почти черные, с сизым оттенком кожи. Двери не закрывались, и пассажиры заскакивали в автобус на ходу.

Незнакомый Дели выглядел странно: справа и слева тянулись заборы. В стороне от движения невозмутимо лежали коровы. Между бесконечными заборами и дорогой, под эстакадами, не стыдясь и не смущаясь, у меня на глазах начинали свое утро бездомные нищие. Люди в лохмотьях на смуглом теле вели себя обезоруживающе откровенно. Просыпаясь, они потягивались, сидя на земле у края тротуара. Женщины, обмотанные кусками ткани, расчесывали длинные, иссиня-черные волосы. Мужчины брились «музейной» опасной бритвой, закрепив кусочек зеркала на заборе. Кто-то намыливал и тело, и набедренную повязку около уличной колонки. Многие чистили зубы и, не вынимая щеток изо рта, дружелюбно улыбались проезжающим мимо машинам, рикшам, автобусам… Молодые женщины и седые старухи, в ярких, как перья райских птиц, одеждах, складывали из палочек, бумажек, картонок костры. Накрыв огонь листом жести, они пекли лепешки. Варили рис в черных котелках, отгоняя мух. Некоторые стирали, плюхая мокрым тряпьем об асфальт, вода стекала под ноги прохожим. Из кучи мусора выскочила огромная, размером со среднего кота, крыса и скрылась в канаве. Везде копошились полуголые дети. Они, как добродушные зверьки, справляли нужду открыто и беззастенчиво, у проезжей части.

От случайных сцен невозможно было отвести глаза. Другая планета. А ведь здесь живет больше миллиарда человек, каждый пятый в мире…

Слева растянулся бесконечный забор с логотипом METRO. В проеме видно, как полуголые люди долбят сухую землю мотыгой. «Неужели можно построить метро без экскаватора, голыми руками?» – думала я и не знала, что техники хватает, но «министерство людских ресурсов» решило, что эффективней задействовать безработных из городских трущоб.

Автобус повернул на более благоустроенные улицы, показались магазины, учреждения и большие офисные здания. Кондуктор прокричал нам, что мы приехали, подкрепив слова жестикуляцией, и потом еще долго махал нам из автобуса в сторону переулка. Он лучше знал, куда надо приезжим.

Перебравшись по пешеходному мосту над рельсами, я впервые попала на Пахарганж.

Нагруженные скромным багажом, мы идем утром по Мейн-роуд. Нежные солнечные лучи проникают на неширокие улочки Пахарганжа и освещают золотым светом грязные, сто лет без ремонта, фасады. На столбах и облупившихся стенах, облепленных яркими афишами индийских фильмов, на углах домов змеятся чудовищно переплетенные между собой электрические провода. Прическа горгоны Медузы – чудо упорядоченности по сравнению с электрификацией индийских улиц. Высоко в небе парят орлы и бумажные змеи.

В тот день был праздник. В Индии почти на каждый день приходится религиозный праздник. По неширокой улице медленно протискивались открытые грузовики с аляповато раскрашенными статуями божеств. Неизвестные гуру в оранжевых одеждах восседали в креслах, поставленных в кузовах, разрисованных яркими узорами и украшенных цветочными гирляндами машин. Монахи весело и энергично пели под барабаны — мариданги и медные звенелки – караталы. За ними шли настоящие музыканты с медными духовыми инструментами в руках. Звуки оркестра привлекали зевак, и в толпу вливались новые потоки людей с узких окрестных переулков и двориков. Дальше было не пройти, и мы завороженно наблюдали шествие танцующих мужчин, смешавшихся с музыкантами в униформе и оглушительными барабанщиками. Ярко раскрашенные женщины в разноцветных сари приветствовали нас криками «Джай!» и радостно бросали нам в руки конфеты и апельсины. Религиозные старцы благословляли нас. Надо же, как страна встречает случайных путешественников!

Рита была в эйфории.

– Что мне дали? Что с этим делать? – спрашивала она.

– Угощение называется прасад – это пища, предложенная богу с благоговением. Еда была сегодня перед алтарем мурти – изображением или идолом божества. Сначала бог вкушает энергию еды, а потом продукт достается людям. Поблагодари и съешь, а не хочешь – отдай нищим или коровам, – объясняла я еще в Москве выученные правила поглощения прасада.

Рита подпрыгивала:

– Ира, мы в Индии! В настоящей сказке! Ты чувствуешь счастье?

Я счастья не чувствовала и сказку не наблюдала, а бдительно ощупывала кошелек, спрятанный за поясом джинсов, и думала о предстоящих закупках.

Много раз я видела людей, впервые попавших в Индию и ощущающих нахлынувшее счастье. И обнаружила закономерность. Оказывается, прилив приятных эмоций притупляет бдительность, лишает чувства опасности и… баццц! Чем больше кайфа в начале пути, тем больше непоправимых потерь и проблем впоследствии, так как тонуть в удовольствии нельзя. Для путешествия требуются сосредоточенная внимательность и трезвость разума. Люди, неспособные приходить в восторг от пустяков, справляются с трудностями в странах третьего мира успешнее, чем романтики-идеалисты, часто распятые на кресте суровой действительности.

Боги уехали, а мы отправились дальше. Идя по улице рядом с Ритой между лавочками с тесно развешанным запыленным товаром, я отмахивалась от настойчивых зазывал. Не сейчас. Мне нужно время, чтобы разобраться.

Рядом с лавкой пряностей воздух можно есть ложкой. Он густой, насыщенный ароматами: шафран, корни имбиря, мускатный орех, бордовый тамаринд, желтая куркума, сухие блекло-зеленые листья дерева карри, кумин, гвоздика, анис, палочки корицы, зерна желтой горчицы, горки черного и красного молотого перца, мешки сушеных красных стручков перца.

У прилавков с открытками-иконами толпятся покупатели. Копеечные картинки иллюстрируют для крестьян, попавших в столицу, и восторженных туристов сложные взаимоотношения многоликих индийских богов. Многие из них имеют несколько воплощений-аватар, часто противоположных по полу и сути. Индусы обожают толстого Ганешу. А как же иначе, поклонение ему – к деньгам. Туристам нравится Кришна, изображенный в виде перекормленного младенца синего цвета, и femme fatale Кали (на картинке темнокожая богиня одета в юбку из отрезанных рук, на шее – ожерелье из черепов). Кали – покровительница человеческих страстей, войн, стихийных бедствий, разложения трупов и мест кремаций. Она изображена с ярко-красным высунутым языком, с которого капает кровь. Однако даже устрашающая красавица Кали имеет страстных поклонников.

Некоторые прохожие увешаны четками, амулетами, в одной руке чаша для сбора подаяния, в другой – посох. Если пешеход шиваит, то у него металлический трезубец — тришул, один из символов бога Шивы. Мужчины с лицами, покрытыми нарисованными знаками, – саньяси, но в том, искренни они в служении или просто декорированные нищие, в первый день не разобраться.

Саньяси – отшельники, отказавшиеся от мира. Они бродят по Индии с начала времен. В древности так называли человека, достигшего четвертого периода жизни (первый – ученичество, второй – состояние домохозяина, третий – уход в лес, четвертый – отречение от мира). Когда его дети вырастали и он видел «детей своих детей», то мужчина, выполнивший семейный долг, оставлял мирские дела, удалялся в лес или в уединенное горное место и, получив наставление от мудрого гуру, совершив отречение, предавался созерцанию божественной первоосновы мира, устремив помыслы на соединение с ним. Саньяси живут милостыней. Позже появились отшельники, отрекавшиеся от материального мира в молодом возрасте. Их тоже называли саньяси, садху и названия означали не только «лесной отшельник», а вообще «бездомный странник», который отрекся от земных наслаждений и страстей. Сегодня в местах скопления туристов вместо настоящих отшельников полным-полно ряженых попрошаек.

Ну что же, на каждую дуру найдется свой гуру.

На замусоренном перекрестке дежурил полицейский с бамбуковой палкой в руке. Пахло свежим навозом. За овощными рядами невозмутимо лежали жующие коровы. Корова – священное животное. Хочется ей бродить по базару и кормиться овощами – пожалуйста! Индийская бездомная корова – высококультурное существо. Она знает свой квартал и лавки, где утром, сунув рогатую голову в дверной проем, получит подношение – рис и лепешки.

У стены сидел и курил на асфальте худой старик. У него коленные чашечки были самой широкой частью ног. Седой, в тряпье, а дым его папиросы необычайно легкомысленный.

На углу у храма – торговка с плоской корзиной, наполненной бутонами лимонно-желтых и розовых мелких роз, из которых делают гирлянды для церемоний.

Наверху беломраморного отеля я увидела золотые буквы, сложившиеся в название «Relax». На базарной улице здание выглядело как белый лебедь в стае помятых ворон. У входа стоял одетый в ливрею привратник.

Не может быть! Я полезла в карман и достала случайную визитку. На ней было написано голубыми буквами: отель «Relax».

Я работала не только днем, но и ночью в клубе «Шамбала». Организаторы клуба Миша Козлов и Леша Горобий ездили в Индию, чтобы закупать мебель и аксессуары для шикарного интерьера. Жили в Дели и здесь же оформляли карго. Они дали мне визитку, которую я машинально засунула в карман. Если бы я искала отель по адресу, то не нашла бы никогда.

При отеле есть магазин с мебелью ручной работы и сувенирами. Я безуспешно разговариваю с продавцом, требую босса. Появляется красивый мужчина средних лет. От большинства делийцев, сновавших вокруг меня сегодня, его отличает высокий рост и хорошие манеры. Он одет в длинную белоснежную рубашку с воротником-стойкой – курта. В Индии высокие и широкоплечие люди богаты по меньшей мере в третьем поколении. Простой народ акселерации не подвержен. Мужчина не понимает, несмотря на старательный перевод Риты. Глядит томными коровьими глазами, хлопая ресницами, и бубнит, рекламируя резную мебель, и заодно пытается заселить меня в дорогой номер. А мне нужна лишь информация, как переслать груз в Москву.

Вдоль улицы сотни лавочек с сувенирами, и по пути я видела множество нужных вещей, но я не знаю, где их хранить, как упаковывать и пересылать… Неопытная переводчица Рита не может ему объяснить, что мне надо. И если здесь не решат проблему, то мраморный номер с балконом мне не нужен.

Я не выспалась, с неумытым лицом, в заношенных джинсах. Может быть, представительный дяденька думает, что у меня нет денег? И я достаю пачку стодолларовых бумажек.

Ни один индус, увидев деньги, не в силах отпустить потенциального клиента.

Запоминайте: через полчаса после начала разговора следует показать деньги, а потом театрально рассердиться и гордо направиться к выходу. И любой торговец побежит за тобой, расшибется в лепешку, чтобы угодить и угадать, что же тебе надо. Горы свернет, а цену сбросит.

Расстроенный красавец схватился за телефон. Я полагала, что в дорогом отеле должен быть переводчик и босс его срочно разыскивает. Не угадала. И ты не поверишь, до чего додумался хозяин отеля, напрягая извилины. Он вспомнил, что в отеле проживает частая гостья – славянка, знающая языки. И не важно, что накануне она легла спать в первом часу ночи, а сейчас еще раннее утро и она спит. «Проснется», – решает дядька и, подняв с кровати звонком в номер, требует мадам спуститься по важному делу. Ни в одной стране Европы это невозможно, но в Индии нет понятия о частном пространстве другого. Даже клиента. Межличностные дистанции бесцеремонно нарушаются на каждом шагу.

Заспанная, с торчащими дыбом белыми кудрями, в халатике в фойе появилась дама. Солидного возраста Евгения регулярно ездила в Дели из когда-то братской нам Болгарии, где владела магазинами. Пока я приходила в себя от странной метаморфозы, когда подневольного переводчика заменяет состоятельная женщина, она представилась:

– Зови меня Дженни, меня здесь так зовут, – и схватила меня за руку. – Не говори с ним, он дурак. Пошли к Раме! Делом занимается и все решает его жена Рама, она умница.

Пройдя холл наискосок, мы подходим к неприметной двери, несколько ступенек вверх – и оказываемся в офисе миссис Рамы Кумар.

Миссис Рама выглядела чудесно, как и положено индуске высокой касты. Пышная красавица в дорогом сари, с чудесным золотистым цветом кожи. Искусно заплетенная коса уложена в замысловатый пучок на затылке, украшенный гирляндой из живых цветов. Жестом она приглашает нас присесть на резной диванчик с шелковыми подушками и велит служанке подать чай и сладости. Пол покрыт коврами. В них мягко тонут ноги. В чаше на подносе кусочки нарезанной ореховой халвы, ладду – шарики из смеси сухого молока и манки, обжаренные в масле. Изящные руки хозяйки притягивают взгляд. Они покрыты изысканным узором, нарисованным хной – мехенди. Рита пытается утянуть меня к выходу, приговаривая:

– Тут слишком дорого, Ира, пойдем. Ничего не получится. Пойдем отсюда.

– Сейчас разберусь, и пойдем. – Мне тоже не нравится раззолоченный интерьер. Результат важен, но платить втридорога за декорации?

Неизбалованной Рите дурно от роскоши, она умолкает. Болгарка, выучившая русский в Московском университете, отлично переводит. Хорошее образование давали в эпоху развитого социализма!

Выпив чай и перепробовав сласти, я рассказала о желании найти решение проблем поскорее. Мне еще надо в Калькутту, где живет один бенгальский святой. Мне нужно пройти ритуал – святой дал мне имя Йогамайя.

Мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Рама разразилась темпераментной речью. После перевода многое разъяснилось, но не уменьшило интриги. Оказывается, что мое индийское имя – Йогамайя – является тайным именем хозяйки и она поражена совпадением. В этот момент, вовремя, как в театре, в комнате появился настоятель ближайшего храма.

В Индии порядочные люди из приличной касты заходят в храм хотя бы раз в день. Миссис Рама Кумар – самая богатая прихожанка на улице, и если у нее нет времени на богослужение (получить ежедневное благословение и поставить положенный знак, бинди – круглую точку между бровей), то священник придет к ней сам. Не иначе. Ведь ее семья больше всех в квартале жертвует на нужды бога, на прокорм достойного священника, на гирлянды и на праздничные одеяния божествам. Больше денег – больше уважения.

Настоятелю объяснили, свидетелем какого счастливого случая он явился, и, будучи потомственным ученым-пандитом, он растолковал благотворное совпадение имен в мою пользу. Созвездия индийской астрологии сошлись так сегодня. Не иначе. Брамин объявил нас с Рамой сестрами и прочитал подходящие случаю мантры на древнем языке – санскрите. Поставил желто-красной куркумой нам обеим между бровями бинди, как третий глаз, для глубины внутреннего видения истины. А мне нарисовал еще и тилаку – вайшнавский знак – двойную линию на лбу, спускающуюся вдоль носа. Тилаку ставят себе на лоб поклонники Вишну, глиной, собранной в священных местах, на берегах реки Джамны-Ямуны во Вриндаване. Поклоняющиеся Шиве наносят на лоб три горизонтальных полосы.

После ритуала названная сестренка Рама торжественно объявила, что я могу жить в отеле бесплатно и спать спокойно: она мне поможет.

– Я останавливаюсь у Рамы десятый год, но проживание бесплатно! Такого не бывало, – удивилась Дженни, округлив глаза. Она платила хозяевам.

Потерявшая дар речи Рита, казалось, была близка к обмороку.

Я поблагодарила Раму за гостеприимство: шукрия, что значит «спасибо» на хинди, и вызвала скромным знанием взрыв восторга у Рамы и брамина.

– У тебя легкая рука. Твой перевод приносит удачу, – обратилась я к ошеломленной Дженни и весело сказала Рите: – А ты заладила: «Уходим, уходим отсюда!» Видишь, как обернулось. Ты – моя ассистентка, будешь жить со мной. А что? Могу я быть с девочкой-помощницей? Я же солидная дама. Пусть бросит камень тот, кто считает тебя мальчиком, – смеялась я. – Хотя тебе и больше двадцати, но ты не мальчик.

Хотя обычно для индусов между словом и делом пропасть, Рама оказалась исключением. Договорившись с сестрицей о курсе доллара и тщательно пересчитав деньги, я оставила всю сумму в ее сейфе и гуляла по рынкам, уже не опасаясь карманников, которых полно в любой стране третьего мира. Не понимаю туристов, полагающих, что в религиозной Индии нет преступности. Есть, как и в любом месте, где живут люди.

Я условилась с Ритой, и девушка носила сумки, считала товар, переводила. А я оплачивала ее еду. Суп в кафе был настолько острый, что дыхание перехватывало и брызгали слезы. Приходилось сморкаться в бумажную салфетку. После обеда нам подавали терпкие семена – анис. Его принято есть для улучшения пищеварения и освежения рта после еды.

Вдоль улицы, под навесами, бесстрастно восседали важные или чрезмерно подобострастные негоцианты у своих товаров, наваленных грудами. И каждый день я училась играть в любимую здесь игру: правильно владеть искусством торговли. Важнейшими словами на хинди, заученными в первый же день, стали: «Китне рупая?»

Надо как можно дольше вести обстоятельную беседу, сбрасывая рупию за рупией. И еще немножко. Нельзя кричать и оскорблять. Чтобы обозначить себя как серьезную женщину, надо потребовать стул. Торопливая покупка чего-либо – оскорбление для торговца, а в жару находиться на ногах в каждой лавке тяжело. Постепенно я привыкла, что на местном языке жестов элегантно-непринужденное покачивание головы из стороны в сторону, когда макушка выписывает восьмерку, хотя и слегка похоже на наше категоричное «нет», означает согласие и одобрение происходящему между собеседниками.

Я соглашалась попить чаю, выбирая десятки сумок или шляпок, расшитых вручную маленькими зеркальцами племенами из Раджастана или Карнатаки. Договорившись об окончательной цене, велела принести в отель и получить деньги по курсу у Рамы. Ни разу меня никто не подвел, не подменил дорогие вещи на дешевые. Сходилось и качество, и количество, а если, засидевшись в лавке, я забывала ручку, записную книжку или калькулятор, за мной по улице стрелой летел мальчишка и, догнав, сияя широкой улыбкой, приговаривал: «Возьмите, это ваше, мадам». В стране на высшем законодательном уровне уже лет тридцать, как запрещен детский труд, но дети бедняков работают везде. У них прекрасные глаза и улыбки. Бездомные, оборванные попрошайки на центральных улицах по вечерам предлагают пронзительно пахучие гирлянды из белого жасмина по десять рупий. Неправдоподобно прекрасные шести-восьмилетние девочки, умело плетущие гирлянды из цветов, полны энергии, горящей в огромных глазах. Бездомные дети не ведают, как мало им будет доступно в жизни. Малыши очень красивы. Куда исчезают правильные черты лица и очарование, когда они подрастают? Среди взрослых людей прекрасные лица я вижу намного реже. Позже знакомые торговцы – и индуисты, и мусульмане – объяснили мне, что я вела себя правильно и вызывала уважение. Здесь считают: «Мужчина, легко расстающийся с деньгами, – вор, он не зарабатывает, а берет, поэтому и швыряет, не считая. Женщина, если тратит без счета, – не хозяйка, а проститутка: легко достались». Нуворишей аборигены и облапошивают, и презирают.

Около подземного рынка Палика-Нагар, отдыхая на зеленом газоне от трудов праведных, я наблюдала за представителем новой для меня профессии – чистильщиком ушей. Мужчина с загадочными инструментами и жуткими длинными палочками в руках подходил к прохожим. После недолгих переговоров клиент усаживался на траве, а чистильщик копался в его ушах минут пятнадцать. Смысла в проведении гигиенической или антигигиенической процедуры я не видела. Но клиент щурился от удовольствия!

Газоны будто созданы для того, чтобы по ним гонялись друг за другом мальчишки и запускали в вечернее небо бумажного змея. Змей поднимался боком, выравнивался, ложился на ветер и летел, треща длинным хвостом. Малыши бегали, пока не устали, а потом уселись на траву. Вокруг сидели и лежали, отдыхая, люди. В лучах заката сари женщин вспыхивали золотом.

Рама, как и обещала, присматривала за поставщиками. Меня не касалось, брала ли она с лавочников процент, ведь я ничего не теряла. Она нашла мне упаковщика, умеющего разговаривать на восьми европейских языках (и на русском!), хотя он не учился в школе. В перенаселенной стране безработица, и у человека, на лету схватывающего чужую речь, больше шансов. Он умело паковал майки с изображениями божеств, сумки, шапки, сотни декоративных наволочек, расшитых бисером, зеркальцами и золотой нитью, с вышитыми птицами и волшебными зверушками, собранными из шелка и парчи…

Рама не взяла деньги за карго, а отправила груз нелегально. Никто не верил в удачу на родине. Смеялись в глаза, но через месяц я все получила у подъезда моего дома и благополучно расплатилась с контрабандистами, работниками русской таможни.

Ежедневно в течение двух недель я выходила из отеля на азартную торговую охоту, и мой, пока еще европейский, организм уставал от шума, гама и бесцеремонности окружающих. Никого не интересовало, готова ли я общаться. Хотелось укрыться от волнений людского моря. Душа просила тишины.

Когда я увидела арку, украшенную католическим изображением Христа, тем, где он распахнул пылающее сердце людям, то потянулась к нему как к родному. За аркой было тихое кладбище, и там, где нашли покой под могильными плитами индийские христиане, я и полюбила гулять. Высоко на деревьях сидели и ворковали серебристо-розовые горлицы. Между белыми крестами и кустами марихуаны играли и, цокая, скандалили, гоняясь друг за другом, полосатые белки. Может, в Сибири это бурундуки, но в Индии их называют пальмовыми белками. Отдохнув на погосте, угостив полосатых проныр арахисом из газетного кулька, я, собравшись с силами, возвращалась на рынок.

По утрам я выходила на украшенную горшками террасу и с чашкой кофе разглядывала незатихающую трудовую жизнь Мейн-роуд. За завтраком Дженни сказала мне, что одежду лучше стирать самой, а не отдавать в прачечную. Машин нет; стирая, скручивают ткань жгутом и, намылив, с силой бьют о каменный пол. При таком способе стирки легко «замочить» дорогую вещь насмерть. Дхоби – так называется каста потомственных мужчин-прачек, которая испокон веков существует в городах, – ломают пуговицы и портят нежные кружева. Я стирала сама и поднималась на крышу отеля развесить на веревке постирушки. Но, снимая через час уже высохшие на полуденном солнце вещи, я пару раз недосчиталась носочков. Что такое? И, встретив Дженни, я попросила объяснить сей загадочный феномен.

– Это орлы воруют твои носки, – улыбнувшись, ответила Дженни.

– Какие орлы? – удивилась я.

– Городские орлы. Смотри на небо. Их в Дели много.

– А зачем орлам носки? Они же несъедобны, – пыталась я логически мыслить, не зная, что бинарная логика здесь не работает. Ни с людьми, ни с животными.

– Что носки… Они у меня трусы один раз украли! Сейчас они делают… Как это по-русски? Птичий домик. И орлы давно научились таскать мелкие вещи для уюта и комфорта в своем…

– Гнезде, – ошарашенно подсказала я.

– Да, гнезде, – как будто пробуя на вкус забытое слово, повторила Женя, встряхивая белокурой головой. – Именно гнездо для детей.

Я спряталась за рядами высоких растений, выставленных в горшках по периметру крыши. Пыталась накрыть с поличным крылатых расхитителей белья. К сведению зоологов сообщаю: я видела, как тихо, без взмахов, только изменив положение рулевых перьев, один орел стал широкими кругами плавно снижаться над улицей и сужать круги над отелем. Он притормозил в воздухе, растопырив крылья и вытянув вперед когтистые лапы, сел на перила балюстрады. Потрепанный царь птиц надменно поворачивал голову и то одним глазом, то другим рассматривал скромные разноцветные тряпочки. Но, видимо, заметив меня и что-то заподозрив (а может быть, у нас разные вкусы в колористике нижнего белья), орел не решился на грабеж и, раскрыв желтый изогнутый клюв, издал пронзительный тоскливый клекот и неожиданно резко взлетел.

И люди, и животные, и птицы, и пресмыкающиеся, и даже насекомые живут в Индии в тесном симбиозе. Поневоле поверишь в переселение душ – так разумно ведут себя звери. Ты это замечал? А про делийских орлов ты наверняка не знал. Ведь у тебя не было в индийской столице личной крыши, на которой белье так быстро сохло, что становилось несгибаемо картонным.

Мой дружок, Васечка, я помню твою нелюбовь к звероподобным людям, человекогрибам, людям-растениям и нежность к животным.

Может быть, дальнозоркий орел, парящий высоко в бледном небе, сквозь пелену городского смога когда-нибудь сможет снова увидеть нас вместе…

Ах, какая я романтическая особа… Я все еще надеюсь… На что?

До свидания, исчезнувший друг.

P. S. Иногда спрашивают, почему меня приняли в семью Рамы. Но это же очевидно! Ведь, кроме совпадения имен, до ритуала, миссис Кумар познакомилась со мной как с человеком, равным себе по статусу, хозяйкой магазина. Бескорыстной дружбы и любви здесь нет. Отношения строятся по клановому (кастовому) признаку. А крайне редкие исключения лишь подтверждают общие правила.

ПИСЬМО № 2
УЛИЧНЫЙ АФЕРИСТ

Я всегда повторял, что обманщик обманывает самого себя.

Махатма Ганди

Привет!

Конечно, эта история – не новость для индусоведа. Ты сам мне рассказывал много подобных случаев. Но мне, тщеславной, хочется похвастаться, как я смогла с первых дней, без знания языка справиться со сложными для новичков ситуациями.

Все суета сует и томление духа. Ах, прости мне, милый, бабскую суетность…

Через пару дней после мы с Ритой прочесывали торговый квартал. На перекрестке с ней заговорил парень лет двадцати в клетчатой жилетке поверх рубашки. Он взялся водить нас по магазинам. Мы смотрели статуэтки божеств и животных, нефритовые ожерелья, четки и браслеты, открывали и нюхали резные шкатулки. Терпкий и сладкий запах – сандаловое дерево.

Передвижение худого юноши в броуновском движении уличной толпы отличалось от московской походки. Почти ввинчиваясь в людской поток, он тем не менее никого не толкал, а легко проскальзывал, лишь слегка соприкасаясь плечами с мужчинами и избегая малейшего контакта с женщинами в сари.

Нищие и калеки радостно бросались к нам, профессионально угадывая новичков, но парень, не глядя, щелкал пальцами правой руки в сторону – надо выучить жест, – приговаривая: «Чело-чело!», то есть «иди-иди» отсюда. Попрошаек как ветром сдувало!

Я заходила в лавки, а он ворковал с Ритой. Парень не клянчил бакшиш, не намекал на чаевые, но тратил много времени, сопровождая нас. Доставал из бумажника и показывал фотографию жены, юной девушки, завернутой в сари, с кукольным младенцем на руках. Ребенка он называл просто беби. Его индийский английский отличался от британского и американского – мягкое воркование, которое называют «пиджин-инглиш» – «голубиный английский».

Увидев на улице вывеску «Indian fast food», мы зашли перекусить, и я предложила юноше чай. На прилавках высились пирамиды, сложенные из разноцветных шариков, – индийские сладости. Чрезмерно приторные – аж зубы ноют, – они были приготовлены из кокосовой стружки и сухого молока с тростниковым или пальмовым сиропом. Из европейской кухни сэндвичи с овощами и пицца с острым перцем, не имеющая ничего общего с итальянской.

В зале кафе мягкий полудетский голос громко выводил мелодию. Спутник рассказал, что поет знаменитая певица Лата. Ей больше восьмидесяти лет, но любимая «бабушка Болливуда, золотой голос Индии» до сих пор успешно дублирует молодых красавиц.

Увидев у девушки значок с изображением Саи Бабы, хелпер заговорил о том, что с детства является преданным поклонником Бабы. Принялся называть Риту сестрой. Оказывается, он мечтает выучить русский язык: «Да вот беда, нет денег на учебники!» Мне неинтересно, а Рита счастлива. Она ловила восхищенные взгляды сексуально неудовлетворенных мужчин.

Открытость и дружелюбие, никогда не проявляемое к ней незнакомыми людьми раньше, приводили ее в восторг. С каждым днем она расцветала, хотя не понимала природы очевидного явления.

В Индии катастрофическая нехватка женщин, и принадлежность к женскому полу автоматически любую особь делает красавицей. Мужчины смотрят на тебя как на чудо! Женщина, девочка, девушка – красавица. Старая, молодая, толстая, худая – просто красавица, и все. Ну а дама светлокожая – тем более, вне всяких сравнений! А ей, наивной, мерещилось, что она оказалась в созданном для нее раю, где прохожие добры и заботливы.

– Ты представляешь – первый день в Индии! Меня никто не знает. Но все мне улыбаются! – Она была поражена.

Здесь будто не существует ничего дурного. Сплошная духовность, и все люди – братья.

В первую ночь, разобрав сумку, я, наконец-то вытянувшись на кровати отеля «Relax», заснула как убитая, без снов, под тихий шелест вращающегося под потолком вентилятора. А возбужденная событиями долгого дня Рита отправилась гулять, прихватив с собой недоеденный сухой паек: булочки из самолета, заплакавший на жаре сыр и брынзу (мне приготовил в дорогу сын) и тому подобное. В номере не было холодильника, и я просила осчастливить бездомных детей. Но облагодетельствован был худой, как скелет, бродяга-югослав с нечесаной гривой длинных волос и клочковатой бородой.

Он долго пробирался через Турцию и Пакистан от войны, случившейся на родине. Много лет нелегально жил в Дели, продавая туристам палочки благовоний поштучно (завуалированная форма нищенства) и наркотики. Увидев брынзу, чей вкус давно успел позабыть, бродяга прослезился и в порыве благодарности подарил Рите лучшее, что у него было, – толу чараса (двенадцать граммов гашиша). Девушка незамедлительно принялась дегустировать дар. Одурманенная и преисполненная любви ко всему вокруг, она стала обниматься с бездомными перед отелем…

Утром я не могла ее добудиться. Дева как сурок спала до полудня.

Большинство экспериментаторов полагает, что марихуана не вызывает привыкания. Будто мгновенный, даром полученный отпуск, но потребитель хочет «уехать» еще и еще. Я знаю людей, накуривающихся каждый день годами. Многие были добры, веселы и выглядели неплохо, но они уже никогда не смогут стать лучше. Личность не растет.

Безрассудное поведение моей спутницы видел привратник отеля «Relax». Ежедневно склоняясь передо мной в нижайшем, полном уважения поклоне, он легко подхватывал пакеты, открывал дверь и почтительно прижимал к груди руки. Риту швейцар в упор не видел – за человека не считал. Он первый продемонстрировал мне, как в Индии важна репутация и дистанция, которую должна держать белая леди с низшими кастами. Демократией никогда здесь и не пахло.

К счастью, на другой день Рита нашла на фруктовом рынке легальный и куда как более полезный источник наслаждения. Она принесла в отель огромную, как тыква, нежно-оранжевую папайю. Я разрезала сочный плод складным швейцарским ножом и поделила на дольки. Ярко-розовая сладкая мякоть внутри покрыта черным жемчугом семян. Всем интересно впервые что-то попробовать, а Рама смеялась над нами и показывала иностранцам, что папайю надо есть, посыпав перцем и солью.

Последователь Саи Бабы появлялся у дверей отеля каждый день, будто случайно. И когда Рита собралась ехать, он объяснил, что железнодорожных билетов до Путтапарти (ашрама Саи Бабы) в кассах на вокзале нет и их надо заказывать в турагентстве у его лучшего друга.

В теории ашрам – место уединенного проживания и обучения последователей какого-либо учения, а на практике многие гуру с удовольствием продают «духовность» толпам европейцев, лишь бы спрос был.

Мне надо ехать позже и в другую сторону. Ей же в турагентстве назвали сумму и сказали зайти за билетом завтра. У позитивно настроенной Риты денег мало, и на три месяца, даже при индийской дешевизне, ее финансов не хватило бы. Ну ладно, в Дели жилье для нее вторую неделю бесплатно, и покормить я могу, но дальше как? Разве можно жалкие сто долларов растянуть на два с половиной месяца? Я пробовала узнать о ее планах. Услышала лепет, что она будет поститься: купит керосинку и мешок риса. Будет варить кашу и как-нибудь протянет.

Узнав, что в ашраме ее ждут друзья, я успокоилась.

На другой день, получив на руки билет, Рита вдруг поняла, что денег с нее взяли в два раза больше, чем на нем написано. И так поступили с ее кошельком «простые» люди во главе с «братом по вере», которых она считала духовными и религиозными. Наговорили с три короба и обманули на целых двадцать долларов ее зарплаты няни. А на вокзале билеты были, иначе откуда бы барыги их взяли за один день.

Прозрение. Сначала она что-то лепетала обманщикам, пытаясь усовестить. Тыкала пальцем в цифру, обозначающую цену, но, услышав, что контора через десять минут закрывается, а поезд через час, беспомощно заплакала.

Взывать к справедливости, существующей лишь в ее голове, было бесполезно. Можно не успеть или за вещами, или на поезд.

– Бежим. Я придумала, надо пожаловаться Раме. Мы сами ничего добиться не сумеем, – решила я. И, схватив за руку Риту, вытащила ее из конторы. Я видела, что обманщики улыбались, глядя на красный распухший нос на заплаканном лице девушки. Для них ситуация рядовая: обычная работа. Парнишка привел клиентку и получил законные комиссионные. Туристы на разницу в цене внимания не обращают, а тут вдруг скандал! Я еще не знала, что индусы улыбаются, если случается неприятность и что-то выходит за рамки. У русских-то физиономия напрягается и звереет. Менталитет.

Как мы бежали, обгоняя меланхолично нажимающих на педали велорикш! Как ворвались в холл отеля, где миссис Рама Кумар беседовала с заместителем.

Мы сумели в двух словах объяснить проблему. Рама, гневно сверкая черными, подкрашенными глазами, тут же, как генерал офицеру, отдала распоряжение солидному помощнику. Мне не понадобился английский, интуитивно я понимала. Гостей, принятых под покровительство госпожой Рамой, кто-то посмел ощипать как кур. Да они не знают, с кем связались! Этих белых может потрошить только она, если хочет. И, спросив, далеко ли турфирма, толстяк бросился вместе с нами обратно.

Климат к бегу не располагает. Дели не Москва, горожане передвигаются плавно и неспешно. Упитанный спаситель понял, что неверно оценил русское «рядом». Через пару минут он запыхался и стал утирать покрытое потом лицо обширным носовым платком, добытым из глубин кармана. Оглядевшись, он крикнул двух рикшменов (на одной повозке втроем не поместились бы), и мы уже мчимся, подгоняя живую человеческую силу.

Какой же русский не любит быстрой езды! Но ездить на людях мне не нравится. Дело не в гуманизме – сидишь на перекошенном, узеньком сиденье неустойчивой конструкции. Того и гляди навернешься, подпрыгнув на колдобинах разбитого еще в прошлом веке асфальта. Худые, иногда даже скелетообразные рикши на ходу изображают усталость, жалобно косят глазами на седока, поднося палец к почти беззубому рту, окрашенному кашицей красно-коричневого бетеля. А в глазах вся грусть цыганского народа. Показывают театрально, мол, есть хочу, умираю, а умелая пантомима, лишь чтобы выжать из тебя десять рупий сверх договоренной платы. Харкают кровавым бетелем на асфальт, как чахоточные. Если не знаешь дороги, могут кружить тебя по улочкам. Названий они не знают, читать не умеют, и нужно иметь крепкие нервы, чтобы доехать куда тебе нужно. Но русские могут даже неграмотных, непробиваемо дремучих рикшменов воодушевить на беспримерные, спортивные достижения, показав зеленую купюру.

Едут, скажем, Петя с Ваней на велорикшах, на двух тележках. Мужики они крупные, на одной им вдвоем тесно. Медленно едут, переговариваются по пути. И спорят они о том, чей рикша сильнее. А как проверить? Петя показывает десять баксов и объясняет, что купюра достанется тому, кто доставит клиента первым до места. Ванин рикшмен, сообразив, прибавил ходу и пошел на обгон. Гонки на людях, а на улице XXI век, между прочим! Петя добавил баксов, и теперь рванул его рикшмен. Ваня в азарте привстал в тележке, держится за край и орет своему рикше: «Давай, давай, поднажми!»

Картина маслом передвижника Перова «Птица-тройка»!

Ты, воспитанный на идеалах человечности, не поверишь, что на финише, когда Петя с Ваней, так и не решив, чей человек-лошадь сильнее, поделили выигрыш поровну, рикшмены были очень довольны. Ведь нежданно-негаданно они заработали много денег, а унижения или ненависти к глумящимся белым господам не ощущали. Более того, гордились силой и профессиональной выносливостью, тем, что работают, а не попрошайничают, не живут среди бездомных. Чувство достоинства у низко кастовых людей (за редким исключением) в европейском смысле еще не появилось. И неизвестно, появится ли вообще. Впрочем, поведение Вани с Петей нравственным тоже не назовешь.

Однако цивилизация неудержимо рвется к прогрессу даже в склонной к феодализму Индии, и во многих ее штатах, а также в центральных кварталах крупных городов власти избавились от засилья сверхэкономичного транспорта в одну человеческую силу, перейдя на мотороллеры «тук-тук», автобусы и такси.

Возглавляемые мужественным защитником, мы ворвались в агентство. Уверенные в успехе аферы, владельцы не торопились закрыться. Какой поднялся шум! Все темпераментно орали друг на друга. В Индии принято громко разговаривать, а уж скандалить… Рита, испугавшись, выскользнула за дверь. Я тоже покричала, дабы подлить масла в огонь. Голос поставлен: преподавать рисование и историю искусства в школе было непросто.

Деньги возвратили. Через полчаса мы с Дженни провожали Риту на вокзале. Как представила болгарская мама на месте Риты родную дочь, одну, в беднейшей стране, зачем-то передвигающуюся на другой ее край, то денег дала с запасом на телефон.

– Обязательно позвони мне, когда доедешь или если что-нибудь с тобой случится, – говорила на прощание Дженни перепуганной девушке.

Пережив стресс, путешественница нервно косилась на попутчиков. Розовые очки разбились.

Мужчины разбойничьего вида, заросшие щетиной до бровей, сидели на лавке напротив и разглядывали ее так, как будто хотели пересчитать веснушки на побледневшем лице. Из их ноздрей торчали пучки волос, и даже ушные раковины поросли буйной шерстью. У окна возились и орали дети в подозрительных болячках. Сидевший рядом индус был похож на мустанга из‐за резко очерченных пятен белого цвета на коричневой коже рук и лица – болезнь витилиго распространена в Индии. Рита села внизу и постаралась устроиться – разулась и вытянула ноги, но молодая крестьянка с орущим голым младенцем на руках плюхнулась прямо на ее ноги. Мать – индийская мадонна – вытащила смуглую грудь-манго и сунула в жадный ротик ребенка коричневый сосок, прикрывшись от взглядов шалью. Лягать кормящую мать нога не поднялась, и Рита, поджав ступни под себя, съежилась. Страшно ехать двое суток одной, среди чудовищно чуждых, дико выглядящих людей.

Предусмотрительная Дженни снабдила Риту фруктами. В пути бананы и апельсины – гигиенично. Еще болгарка громко объявила на весь вагон по-английски: «Эта девушка совсем бедная, молодая и глупая, поэтому, люди добрые, не пытайтесь у нее что-нибудь украсть. У нее и так ничего нет, а присмотрите за ней и проследите, пожалуйста, чтобы она вышла на нужной остановке». Публика одобрительно отозвалась на разных языках. И ничего, что, слушая вежливую просьбу, один толстяк не переставая чесал в штанах, а другой неторопливо ковырял в носу длинным ногтем, отращенным на мизинце. Выслушали с пониманием, помогут и ладно.

С богом!

И где бы ты, Вася, ни находился, куда бы и с кем ни ехал, я желаю Ангела в дорогу!

Счастливого пути!

ПИСЬМО № 3
СВЯТОЙ

Моя судьба, как извилистый след змеи, не для всякого любопытствующего.

Персидская пословица

Привет! Не могу удержаться и пишу тебе.

Рассказывала ли я тебе, как впервые получила благословение и почувствовала, что есть люди, отличающиеся от тех, кого я знаю? Нет?

Внимай!

Я интересовалась эзотерикой в сугубо прикладном смысле: работала на «Фабрике» приятеля Миши, где наносили рисунки на футболки. Мы хотели занять торговую нишу среди сектантов исходя из того, что в каждой неформальной организации какого-либо душеспасительного течения от пятидесяти до трех тысяч поклонников. Можно создавать рисунки и продавать жаждущим узнавать собратьев в толпе. Боевым русским язычникам майки с Перуном, Велесом и Ярилой, буддистам – Будду, кришнаитам – Кришну, московским поклонникам Тантры – изображения Шивы и Шакти, желательно в позах Камасутры; для многочисленных йоговских клубов – изображения разнообразных асан, поклонникам Ци Гун и Конфуция – загадочные иероглифы, для всех любителей Востока – знаки ом и инь-янь.

Благо после исчезновения СССР миссионеров хлынуло на просторы немыслимое множество. Время было такое. Секты плодились, как тараканы на грязной кухне. Ошеломленные переменами и нищетой, мнительные обыватели как зачарованные шли под сладкую музыку, окутанные запахом благовоний, в очередное светлое будущее. Людям так хочется исключительности. Ну а «просветленные», ласково и елейно ратующие за братание ищущих истину людей, в царстве «истинной веры» всегда были назначены старшими братьями, строго присматривающими за большим количеством братьев меньших. Не продвинутых.

Сходила в мечеть, чтобы узнать у имама, можно ли каллиграфию сур Корана нанести на майки. Оказалось, и нарисовать можно, и продавать, но я обязана обеспечить уважение к словам пророка Мухаммеда. А как? А если труженица панели наденет футболку с эффектными арабскими закорючками, то что, секир башка? Мало ли что не устроит ваххабитов… А если кто в майке в туалет пойдет, то как понимать: осквернение или потребность организма? Нет, из‐за прибыли ни своей, ни чужой жизнью я рисковать не буду. Коран пришлось оставить Аллаху, но с мусульманскими ортодоксами в мире договориться трудно не только мне.

В конце лета я привезла товар в Подмосковье на празднование Дней индийской культуры.

Знаешь ли ты, милый, правило детективной литературы? Прости-прости… Ты же не читаешь детективы. Где легче всего спрятать труп? Конечно, среди трупов. А где спрятать секту, которую продвигает один питерский миллионер? Среди сект. Ну а назвать событие можно как угодно: Дни индийской культуры, аюрведический фестиваль, эзотерический съезд и тому подобное. Да хоть «Сорочинской ярмаркой» назови!

Распродажа «духовности»! Эх, налетай! Чистим карму и открываем нирвану для избранных за отдельную плату! Поднимаем кундалини у импотентов и обучаем практической тантре! Что еще? Ах, не забуду, страшный сон – газета «Будильник» для пробуждения сознания! И в воздухе стоит столь концентрированная благодать, что хоть топор вешай.

А как привлечь неофитов? Продемонстрировать среди фальшивок и НЛПишных болтунов золото чистой пробы. Оплатить приезд и продемонстрировать народу настоящего святого.

Я продавала майки, а вечером любовалась искусным танцем на тему любви игривого Кришны и юных крестьянок. Девушка в ярком, сказочном костюме танцевала самозабвенно, страстно, как храмовая жрица; казалось, она импровизирует, но то было высокое искусство. Руки, ноги, плечи, голова, пальцы рук и ног выполняли сложные па с легкостью, будто порхали. Неутомимо сгибался стан. Танцовщица непрерывно меняла позы. Длинная коса змеилась по спине. Четкость движений, как мысль, входила в сознание.

Марина из Воронежа изучала классический танец в Индии. Через год, решив, что ее замыслы исполнились, девушка погибла в аварии на мокром асфальте в стране своей мечты. Воплощение храмовой танцовщицы, служанки Кришны, влюбленной в Бога, завершило цикл.

Приглашенные вкушали праздничный прасад и слушали рассказы восторженных сектантов о приезде индийского старца. День у Говинды Махараджа начинается в четыре утра. И беднейший бенгальский крестьянин, и европеец в странах, где бывает с проповедью индийский гуру, может прийти к нему, чтобы задать свой вопрос. Ключевые слова: любой человек и бесплатно.

Наступал вечер перед звездной августовской ночью. Грешно спать. По дорожкам бродили русоволосые женщины в ярких сари и мужчины в белых, искусно завязанных шальварах-дхоти. Среди берез. Слышно ритмичное бормотание-жужжание-повторение мантр и пение соловьев. Запах вечерних цветов и индийских благовоний. Сплошная прана – хоть ложкой жуй! И я гуляла до рассвета в компании юного кришнаитского монашка Муралишвара Даса из Оренбурга.

Потрясенный моей несказанной красотой и нечеловеческим обаянием, юноша после прогулки под звездами год писал стихи в надежде еще раз лицезреть мои черты. Семилетняя преданность Кришне, прожитая в воздержании от соблазна, была брошена к моим ногам, и… я оказалась замужем.

Я и представить не могла ничего подобного!

Он-то и рассказал о том, что я могу прийти к гуру и получить ответы на любые вопросы. Привыкнув сладко спать на рассвете, я никогда бы не смогла прийти на судьбоносную встречу, но ночью я не сомкнула глаз, поэтому и была первой в темном коридоре. Преданный переводчик присел на пол и заснул у порога на коврике. Он должен был помогать во время разговора, но не проснулся, когда загорелся свет и дверь тихо приоткрылась. Не знаю, о чем я думала, но, самоуверенно решив, что дверь открылась для меня, я вошла внутрь…

Старик, одетый в странные оранжевые одежды, сидел на постели и смотрел на меня сияющими глазами с такой любовью, как будто я была его родной, единственной, любимой дочерью, потерянной и счастливо найденной после безнадежной разлуки.

Да на меня родители никогда так не смотрели!

Я ощутила, как меняет присутствие настоящего святого и настроение, и атмосферу в помещении. Беспричинное счастье распространялось осязаемо. Опьяняло. Старик что-то невозможно ласково мне говорил тихим голосом. Появившийся переводчик сказал мне, что Говинда Махарадж просит у меня прощения, так как ему нужно еще десять минут, чтобы приготовиться к беседе. Разрушились рамки ограниченного опыта. И я в замешательстве вышла в коридор, уже заполненный людьми. Сказать, что я была удивлена, – ничего не сказать.

Решив, что мне будут рекламировать чуждую религию, я заготовила каверзные вопросы. Индийский «дедушка» внимательно выслушал… И? А он просто-напросто не повелся на беспомощные провокации: светло посмотрел мне в глаза, как будто прочитал что-то обо мне, как в книге, и сказал: «К богу ведет один путь – вера, а множество тропинок ведет к сомнениям. Что бы ты ни выбрала, главное, чтобы ты сама, а не кто-то другой, верила всем сердцем. Я благословляю тебя на все, что ты делаешь. Ты любимое дитя Господа и всегда находишься в его ладонях».

«Ага, вот, оказывается, почему, попадая в опасные ситуации, я не умею бояться. Только руки у моего бога жесткие и неласковые, но, видимо, так бывает для отличившихся детей», – думала я. И правда, позже попались в старой книге слова: «Если богу кто-то понравится, то ему он отдаст все. А если бог кого-то полюбит, то все у него отнимет».

Три темы главные в любой судьбе: рождение, смерть и зачатие – создание нового человека.

Рождение… Как много в жизни определяют близкие! Юность надо или потратить на борьбу с домашними, доказывая свою независимость, или придется плыть по течению, старательно подтверждая амбиции родителей. «Враги человека – домашние его», – было сказано еще в Ветхом Завете.

С детства люблю и уважаю смерть. Мои интересы редко кому близки: о смерти, о страхе и боли не принято говорить. Почему? Ведь мы приговорены с рождения. Самурайский кодекс Бусидо говорит: «Из всех возможных путей благородный человек выберет путь смерти. Ибо никакого другого нет». Смерть рядом. Присмотрись, и ты увидишь, как она следит за тобой. Memento more… Она всегда права и справедлива. Важно быть готовым к неизбежной и, возможно, внезапной встрече.

Зачатие – потрясающее занятие. Или искусство? Создание человеческого существа, передача дживе – душе, – кроме телесной оболочки, букета грехов и искупления, навсегда изменит тебя – не важно, сознаешь ты это или нет. Любовь и секс сопровождают зачатие – и не всегда совпадают. Про «это» люди обожают почесать языками. Фильмы и книги, поэзия и изобразительное искусство. Огромный пласт мировой культуры посвящен любви и сексу. Но часто забывается о том, что приятный процесс с любимым человеком не должен быть стерильным, как онанизм, а обязан, осознанно и закономерно, привести к рождению ребенка. Ведь творение нового человека, жертвоприношение физических и творческих сил для будущей личности, с грузом прегрешений или, наоборот, духовных продвижений, – и есть твоя реализация, которая определит дальнейшую судьбу новорожденного – здоровье и любовь или, наоборот, обеспечит бесконечные проблемы и болезни.

Часто недалекие мужчины гордятся тем, что не знают, сколько у них детей, сколько абортов было сделано из‐за отсутствующего презерватива… Еще не случившиеся грехи потомков могут пасть на судьбы безответственных самцов.

Оказывается, древнейшее понятие, индивидуальная совокупность поступков, грехов и искуплений – карма (извините, слово заезжено неприлично), то есть «дело, деяние» на санскрите, зашифрована в хромосомном наборе каждого человека и влияет на дальнейшую жизнь при рождении. Однако некоторые люди обречены проживать несколько жизней за одну судьбу. Как будто умирая и через боль, рождаясь другими, они получают новую личность, привычки и способности.

– Ты любимое дитя Господа, – сказал мне старик. Что видел Говинда Махарадж? Почему во время беседы он благословил меня на ВСЕ, что я смогу сделать в будущем? Откуда доверие? Не знаю. Но так все и было.

В следующий раз мы увиделись через несколько лет в Западной Бенгалии, в городе Навадвипа. Закончив дела в Дели, я приехала в монастырь Сарасват матх в попытке обрести душевный покой и посоветоваться о том, как же мне быть дальше. Семейная жизнь превратилась в сущую пытку. Проблемы пригибали к земле, и я не знала, как сообщить старику о чудовищных изменениях его переводчика Муралишвара Даса, моего мужа. Глупо пытаться защитить святого от разочарования! Как будто он не знает, что люди ничтожны перед пороком.

– Как поживает Мурали?

– Плохо.

– Что же случилось?

– Наркотики, но вы не волнуйтесь, все-таки это легкие вещества, не опасные. Он спрашивает вашего совета. Не знает, как быть.

– По какому поводу нужен совет?

– Господь Кришна имел шестнадцать тысяч жен в городе Дварка, а Мурали преследует женщина, и он, получая от нее наркотики, хочет, чтобы она была счастлива, и не желает уходить от меня. Он спрашивает, можно ли перестать страдать от греха и стать мужем двух женщин.

Не зная, как описать мерзкую ситуацию, я подбирала слова, понятные монаху, человеку, никогда не имевшему семьи, незнакомому с грязью. На деле было еще хуже. Любовница содержала притон для наркоманов и алкоголиков. Не знаю, кто привел туда Мурали, но не замутненный вредными привычками вегетарианец оказался легкой добычей и должен был стать источником дохода. А конца кошмару не было – хоть тресни. Я зря выбивалась из сил.

– Зачем ему наркотики?

– Он хотел увидеть бога и попробовать шиваитские практики для достижения цели, – отвечала я.

– Шиваиты оправдывают наркотическую зависимость тем, что господь Шива курил, но в Ведах об этом не сказано. Когда во время пахтанья океана богами и демонами, кроме нектара вечной юности амриты, появился яд, божественный йогин Шива выпил смертельный яд – калакуту, предназначенный для уничтожения мира. Его горло почернело, и он стал называться Нилакантха. Однако опасные практики поедания ядов – большая редкость среди его поклонников, – говорил, медленно перебирая четки правой рукой, Говинда Махарадж. – Что хочет узнать твой муж?

– Он запутался и не знает, как жить. Мурали спрашивает, что ему делать.

– Передай мужу, что если он хочет увидеть божеств и достичь духовных высот, то ему ничего не надо специально делать, а надо только оставаться твоим мужем, и тогда он достигнет самых высоких и духовных, и материальных успехов. А что касается еще одной женщины, то если Мурали может, как Кришна, поднять одним пальцем Говардхан, то тогда – да, он может быть мужем двух и более женщин, как господь Кришна.

Мне была знакома история об одном из подвигов Кришны: божественный пастушок поднял холм Говардхан (Коровье процветание) как зонтик, защищая друзей – коров, телят и пастухов – от ливня разгневанного громовержца Индры, наславшего семидневный дождь на окрестности Вриндавана.

Ясный разум, четкие формулировки.

Беспричинное счастье рядом с Говиндой Махараджем получилось испытать, но не осмыслить. Зато оно осталось в памяти навсегда. Через несколько лет я узнала из умных книг, что невероятная радость и уверенность в своих силах, то есть СОСТОЯНИЕ, ЗНАНИЕ и СИЛА, что подарил мне в тот день гуру, называется шактипат. Алгоритм постижения откровения нельзя описать словами, а можно лишь почувствовать, к сожалению ненадолго. Его знаешь ровно столько, сколько длится подключение к состоянию.

Мне кажется, Говинда Махарадж знал, что будет.

Получив наказ, раскаявшись, муж держался четыре месяца без наркотиков и притонов, а потом… Тщетные надежды – псу под хвост. Просьба святого не может остановить наркомана. Если бы не развод, если бы ненасытный глава секты не прибрал мой магазин к своим рукам, то я не поехала бы опять в Индию. И не написала бы завещание. На всякий случай. Захотела получить ответы на вопросы, каленым железом выжженные у меня в мозгу. Вопросы не кончались, порождая друг друга бесконечно. А затянув путешествие на несколько лет, я повстречала тебя. И опять случайные встречи… каждый раз в другом штате Индии.

Спасибо наркоману Мурали. Судьба нуждается в посредниках: ими, как прочными звеньями, скреплена цепочка совпадений.

Являясь гражданами разных стран, людьми, не подходящими друг другу ни по возрасту, ни по образу жизни, мы никогда бы не смогли встретиться. Если бы не Индия…

До свидания. До новой встречи.

ПИСЬМО № 4
ПОЕЗД

Но в том еще беда, и, видно, неспроста,
Что не годятся мне другие поезда.
Мне нужен только тот, что мною был обжит.

Юрий Левитанский

Привет! Да, опять я!

И ни логики, ни упорядоченного пристойного повествования. Бардак и хаос. Как же я сумела добраться до бенгальской Навадвипы для беседы с Говиндой Махараджем?

Конечно, поездом! «Прекрасным» индийским вагоном слипер класса. Русские кришнаиты и туристы с подобным способом езды знакомы редко. Они передвигаются организованными группами. Ходят гуськом за оплаченным предводителем. На обритых бледных головах косичка, в руках четки. Они боятся страну своих грез, поэтому летают самолетами, заказывают такси, а в поезде берут купе с кондиционером. Это дорого и все равно некомфортно: купе отделены от общего коридора символически – занавеской, а в немытом туалете – тараканы и дерьмо.

Слипер – аналог плацкарта, но полки располагаются в три ряда и еще две сбоку. Если пассажир, оказавшийся в нем впервые, наивно полагает, что, уплатив за билет, он может, как сибарит, занимать полку, вальяжно растянувшись во всю длину, то он жестоко ошибается. Лежать одиноко он сможет по местным правилам только ночью и пару часов во время полуденного сна, а остальное время на его полке будут сидеть люди с входными билетами. Им до своей станции ехать-то всего ничего – часа четыре-пять. И путешественник вынужден будет потесниться! Там, где на лавке сядут три европейца, легко помещаются восемь индусов! Сама считала. Детям билетов не покупают. И в голову такая глупость не приходит. А детей в семьях бывает до пятнадцати, что многократно увеличивает плотно спрессованную человеческую массу в индийском поезде. Мелюзга кричит, копошится, бесцеремонно лазит по чужим рукам и ногам к туалетам по мере возникновения надобностей и обратно. Но детей одергивать в Индии не принято, и гвалт стоит оглушительный. Обнадеживает, что туалетов четыре на каждый вагон.

Однако полку, вагон и поезд надо сначала найти. В крупных городах на огромных вокзалах платформы исчисляются десятками. Надо еще переходы над рельсами обнаружить, а у тебя сумка с вещами. Механический голос, пробиваясь сквозь шум и треск, объявляет о прибытии поездов. Невозможно разобрать, на каком из языков (хинди или английский?), прозвучало объявление.

У поездов иногда не разобрать номеров на хинди, а поэтичные имена только затрудняют попытки идентификации своего поезда. Зато как звучит: «Великая Ганга», «Прекрасная Лакшми», «Королева Кангры» или «Быстроходный господь Джаганнат». Тойтрейн в Дарджилинге с именем «Беби пуля». Есть даже поезд с устрашающим названием «Шахид-экспресс»! Он курсирует из Дели на север, в Горакпур, и оправдывает свое имя. Ездить на «Шахид-экспрессе» могут только склонные к риску здоровьем люди, так как воды и еды именно в этом поезде не оказалось, а опаздывал он в общей сложности на сутки. Народу там было – яблоку негде упасть! В три раза больше, чем обычно.

***

На вокзале если спросить первого встречного, то вежливый прохожий, как Сусанин, запросто отправит тебя в противоположную сторону. Не со зла, а исключительно из любопытства, из желания пообщаться с заморской «зверушкой». Долго добрый человек будет заверять, что тебе надо туда, – он точно знает. А жесты! Они больше похожи на магические пассы, чем на простое руководство к действию: направо-налево.

Опросить надо не меньше пяти человек, желательно ходивших в школу или государственных служащих в форме. А если хотя бы три ответа сойдутся, то, может быть, и поезд обнаружится, а может быть, и нет.

Есть способ проще. Надо найти кули. Мужчин-носильщиков легко узнать по красным тряпкам на голове или шее и по алюминиевой бляхе с трехзначным номером на предплечье – это личный бейдж. Сторговаться, показать билет – и худой, но крепкий и жилистый кули, свернув красный валик на голове, мощным движением помещает – сумку, рюкзак, сундук, чемодан – в общем, все из багажа, что у пассажира найдется, на натруженную макушку. Носильщик с грузом уверенно, как буксир волну, разрезает толпу. Главное – двигаться быстро и не потерять своего Вергилия.

Кули родился и живет на вокзале, профессию получил в наследство от отца, никогда не ходил в школу. Не умеет читать, но загадочные знаки на билете расшифровывает мгновенно. Вокзальный человек обязательно найдет любой поезд и вагон, где рядом с дверью уже будет криво приклеена бумажка с фамилиями пассажиров, купивших билет. И я смогу найти свою, написанную с ошибками фамилию. Он пристроит багаж под лавкой и возьмет у меня заработанные пятьдесят рупий. Носильщики с семьями живут в лачугах в узкой замусоренной полосе отчуждения около железнодорожного полотна. Они гордятся работой на государственном вокзале, боятся ее потерять и никогда не воруют. Правда, дорожают услуги кули каждый год.

На вокзал Нью-Дели, когда я уезжала в Бенгалию, меня проводила Дженни. Желая помочь неопытному человеку, она показала мне кули. Носильщик (за мелкую денежку) доступно поведал, что поезд опаздывает на четыре часа, но мне надо быть на первой платформе и именно у четвертого столба, так как мой вагон остановится напротив. Кули знает точно. Через несколько минут информацию об изменении в расписании подтвердил гнусавый голос, раздавшийся из репродукторов по всему вокзалу.

– Ирина, давай вернемся в отель. Что ты будешь делать так долго? Сидеть одна? До «Релакса» идти всего двадцать минут. Чаю попьем, – уговаривала заботливая Евгения. Но внутренний голос шептал мне, что этого делать не стоит, и я отказалась.

Попрощавшись, я села на сумку на асфальте перрона под неумолчный гул и гомон, наблюдая за многочисленными типажами в невообразимых одеждах. Потекли неторопливые минуты. Время на Востоке не ценность: впереди вечность. Рядом вьются любопытные дети и впиваются в меня широко распахнутыми глазами. Появляется мать, и они наконец уходят. На скамейке слева две пары ног в браслетах с бубенчиками. Спящая женщина и такая же бубенчатая малышка. Они периодически поднимают головы. Поодаль мужчина в очках распахнул свежую газету. Остро ощущаешь одиночество в шумной толпе.

В Индии двадцать девять штатов, и это далеко не все: есть еще шесть территорий с отдельными статусами. А столица Дели с городами-спутниками и обширными пригородами даже выделена в национальную столичную территорию. Разумно – Москва у нас тоже будто и не Россия. В Советском Союзе республик было всего пятнадцать. Житель Грузии не похож на эстонца, а усатый житель песчаных пустынь Раджастана не напоминает уроженца заводей штата Керала. И оттенок кожи другой, и форма носа. Носы в разных национальностях и племенах попадаются любые: от изящных греческих до почти африканских – широких. Дамы из Карнатаки увешаны тяжелыми украшениями из меди и серебра: на лбу, носу, шее, ушах, запястьях, щиколотках. Во лбу горят бинди, глаза подведены черным. При каждом шаге звякают бубенцы, нашитые на одежду, как будто шагает рыцарь в доспехах. Одежда в разных штатах непохожая, а сари – казалось бы, просто шестиметровая ткань – принято носить по-разному. Казалось, тут собрались все народности, населяющие страну.

Некоторые женщины на вокзале скрывают лица расшитым краем сари, придерживая полупрозрачную ткань за кромку крепко сжатыми зубами, а другие смотрят прямо тебе в глаза и хихикают, не пряча лица. Одна красавица смеется так, что на запястьях и лодыжках звенят браслеты. Почему им кажется, что я, в джинсах и майке, выгляжу нелепо?

По одежде легко определить семью мусульман: бородатые мужчины в длинных рубахах и белых шапочках на макушке, женщины в черных, закрытых до пят одеждах – хиджаб – лица закрыты; девушки в джинсах и блузках, лица тоже закрыты, но не чадрой, а завязанным вокруг головы ярким шелковым платком. Малышки одеты в цветные пышные платьица. Чем беднее семья, тем больше нищие матери хотят одеть дочек принцессами. Сплошные кружева и бантики. И лица у девочек открыты, и руки, и ноги, а вырастут – и никто, кроме мужа, не увидит ни лица, ни фигуры.

Рядом расположилась внушающая невольное уважение компания. Мужчины со смолянисто-черными бородами в кокетливых тюрбанах с лихо закрученными усами – это сикхи. У белозубых парней на поясе большие кинжалы, похожие на кривые сабли. Главный старик, с широкой бородой, весь в синем, с отточенными стальными метательными кольцами в складках огромного синего тюрбана. Очевидно, он из особого воинского подразделения. А у мальчиков и подростков вместо тюрбанов волосы надо лбом скручивают в пучок и закрепляют платком сверху – получаются смешные гульки. Даже у некоторых немолодых женщин были кинжалы, и строгие престарелые дамы явно умели пользоваться холодным оружием. Мужчины и женщины сикхи выделяются в любой толпе высоким ростом и великолепной осанкой – сказывается боевая подготовка при обряде посвящения в воинскую общину. Суровые ребята. С сикхами шутки плохи. С XV века кланы сикхов воюют за освобождение Матери Индии от мусульман, а на вокзале все равны, и исторически-идеологические враги располагаются рядом.

Вокзал похож на муравейник. Люди стояли, ходили, тащили огромные тюки, спали, накрыв головы шалями и свернувшись калачиком на асфальте. Многие откровенно пялились на меня. Дети застывали, тараща глаза. Судя по всему, они видели иностранку впервые. Доверчивая открытость – норма, но тяжело, когда изо дня в день разглядывают лично тебя.

Семьи с юга Индии непринужденно сидели тесными кружками на бетоне перрона вокруг металлических складывающихся посудин и ели, ловко доставая пальцами пряное пахучее варево на банановые листья вместо тарелок. После еды использованные листья летели вместе с мусором на рельсы. Народ не умел пользоваться урнами. Попадались они редко.

Высокий индус лет пятидесяти встречал у подошедшего поезда крошечную скрюченную старушку в сари. Он склонился перед ней в поклоне, дотронулся до ее стоптанных сандалий пальцами правой руки и, разгибая спину, той же рукой провел по своим волосам. Ага, догадалась я: пронам – он «взял прах от ее ног». Это жест глубокого уважения в Индии. Значит, старушка – его мать.

Внезапно настал вечер. Здание вокзала чернело в сумерках, и мягкие тени скрадывали силуэты людей в стороне от кругов желтого света, падающего от фонарных столбов. Привыкнув к освещению, я увидела на шпалах движение темных пятен. Молодой мужчина с полуголым трехлетним ребенком на руках отделился от группы едоков и спустился на рельсы. Под мышкой он держал пластиковую бутылку с водой. Пятна шевелились. Мужчина держал девочку на весу, пока ребенок оправлялся по-большому. Потом ловко подмыл ее водой из бутылки, вытер краем шарфа и залез обратно на невысокую платформу. Одно из пятен приблизилось к оставшейся на земле кучке, и я разглядела крысу. Неторопливую крысу с глазами старика. В паре метров от платформы, заполненной людьми, были сотни и тысячи грызунов. Днем они прятались в норах, вырытых в земле между многочисленными железнодорожными путями, а ночью свободно разгуливали, освобождая рельсы от мусора, объедков и других отходов человеческой жизнедеятельности. Крысы вели себя спокойно, ну а люди были полностью безмятежны и не обращали на переносчиков опасных заболеваний внимания.

Живи и дай жить другому существу.

Вокзал Нью-Дели!

Внутренний голос не подвел. Поезд прибыл через три с половиной часа и отправился в путь через десять минут. Никого не ожидая. Хороша бы я была, если бы доверилась объявлению!

Толпа с мешками, сундуками, узлами, младенцами и чемоданами нахлынула как цунами. В тесноте и давке, с сумкой наперевес, я протиснулась в вагон. Для меня, когда-то советского человека, бравшего приступом колхозный автобус деревни Кибирево, ничего особенного в плотной толчее не было, а у редких европейцев на обескураженных лицах читался шок.

В окнах поезда были решетки, чтобы люди не залезали в окна занимать места. И чтобы дети не выпали на ходу. Рамы со стеклами подняты, и под потолком в каждом отсеке работали на полную мощность, гоняя лопастями пыль, три вентилятора в металлических клетках, защищающих человеческие конечности от травм. Имеющие дорогую обувь – кожаные туфли или модные кроссовки – перед сном ставили ее на вентиляторы, чтобы внизу обувь не украли.

Все старались как можно тщательней оплести багаж специальными цепями и закрепить покрепче к металлическим конструкциям полок навесными замками. Я присмотрелась к приспособлениям, отличающим опытного путешественника от новичка, сидя на платформе, и купила замок и дорожную цепь у разносчика, не столько для безопасности багажа (ценностей не было), сколько для маскировки.

Я была новичком, и мне везло. В постукивающем по шпалам вагоне было не так уж и тесно – по индийским меркам. Проводник полагался всего один на десяток вагонов. Принадлежность к «серьезной» должности на государственной дороге обозначали плотно застегнутый, несмотря на жару, шерстяной пиджак, галстук и папка со списком пассажиров в руке. Он сверил билет, а я поинтересовалась: «Когда мы будем в Калькутте?» Проводник поднял на меня тяжелые веки смертельно усталых глаз и ничего не ответил. Чтобы не уснуть, он жевал пан с бетелем, ловко сплевывал красную слюну в окно и не улавливал связи действительности с расписанием. За два дня пути я его больше не видела.

Соседками оказались четыре католические монахини. Стиль одеяний – Европа, XIX век. Закрытые темные платья с длинными рукавами из плотной ткани – чистые, накрахмаленные и тщательно выглаженные. Волосы прикрыты серыми полотняными косынками. Белый кант сиял как снег на фоне темной кожи грубоватых лиц.

Запас английских слов у немолодых христовых невест был невелик. У меня знаний не было вовсе. Лингвистический парадокс: чем хуже по-английски говорили собеседники, тем лучше я их понимала.

Старшая монашка, тепло улыбнувшись, вежливо интересовалась, куда я еду, спросила о вероисповедании, о семье, о том, люблю ли я Иисуса…

– Which country? – прозвучал традиционный вопрос из уст младшей. Тихо сияли ее иконописные черные глаза. Меня так сотни раз спрашивали в Дели.

– Russia. – Ответ я уже заучила наизусть.

По выражению лица я поняла, что слово ей ничего не говорит.

– Soviet Union. – Я выдала другую версию. Но общее искреннее недоумение не рассеялось. Женщины задумчиво переглядывались друг с другом и по-прежнему с любопытством смотрели на меня. Они ожидали объяснений.

– Moscow. – Попытка номер три тоже оказалась безуспешной.

Я смотрела на темнокожие широкие лица, и меня осенило, что в монастырь они попали в детстве, и, скорее всего, из‐за голода или неурожая, а может быть, их родители погибли. Довелось прочитать: спасением сирот всю жизнь занималась святая Тереза Калькуттская. Светское образование, верно, закончилось в третьем классе. Научились чтению Евангелия, основам гигиены и петь церковные гимны и – хватит, что еще нужно в монастыре?

Пытаясь мне помочь, женщины называли знакомые им страны: England, China. На листочке бумаги я схематично нарисовала Англию, Россию, Индию и Китай.

– Надо же, между Англией и Китаем, а мы не знали. Наверное, очень маленькая страна, – на корявом английском, осваивая новую географическую информацию, сообщили мне добрые монахини.

Да уж… Принять как данность, что в Индии тысячи, а может быть, и миллионы людей не подозревают о существовании моей Родины, трудно. Мы, русские, с великодержавными замашками, революциями, семидесятилетним «совком», пропагандой дружбы народов, – мы неизвестны и неинтересны огромному количеству малограмотных и безграмотных людей, и если вдруг завтра Россия провалится в тартарары, то здесь многие ничего и не заметят.

Понять можно, принять трудно. Оказывается, и я далеко не убежала, тоже ношу в себе русофильство. От вопросов мироустройства, богоизбранности, «тварь ли я дрожащая или право имею?» до якобы особой духовности русских. И вдруг узнать, что наши мудреные заморочки – пустое белое пятно между понятными для простых индусов странами – Англией и Китаем.

МЫ ИХ НЕ ИНТЕРЕСУЕМ. СОВСЕМ.

Индия замкнута на себе. Англию знают – ведь невозможно стереть из народной памяти, что англичане правили здесь двести лет и эту железную дорогу (как и почти все хорошие дороги) построили они. А Китай, расширяясь, потихоньку откусывает немалые куски территорий, которые не способна контролировать государственная власть страны.

Утро вечера мудренее. Качаются головы на телах, сидящих и стоящих. Чужой непонятный говор. Запотевшее стекло. За ним темнеют черные зубцы пальм, стрелочник с флажками: зеленым и красным; мимо проносится домашний желтый свет придорожного каменного сарая. Шум в вагоне постепенно затихает. Среднестатистические индийцы встают до рассвета, чтобы успеть переделать основную часть тяжелой работы до наступления жары. В полуденные часы впадают в послеобеденное оцепенение. И в поезде народ ложился спать рано. Свет потух. Худенькие пассажиры помещались по двое и даже по трое на лавках. Женщины во сне обнимали детей. Постельного белья не наблюдалось. Мужчины, которым мест не хватило, расторопно расстелив газеты на полу, тут и там укладывались на ночь ровными кулечками. Как бы не наступить в темноте на людей! Спрятав кроссовки под голову, завернувшись в шаль, как в покрывало, по примеру попутчиков, я устроилась на лавке – спать.

На рассвете меня разбудили вопли, способные поднять мертвого из могилы.

В поездах нет вагона-ресторана, а есть вагон-кухня, и с раннего утра подростки в форме разносят чай и кофе в огромных термосах. Чем громче вопят разносчики, чем больше пассажиров поднимут голосистые кухонные мальчишки, тем лучше они выполняют работу. Стараются! Я заглядывала в окна поезда во время десятиминутных остановок и видела, что спят бои там же, в вагоне-кухне, на полу, на кочанах капусты или мешках с картошкой.

– Чай, чай, чаиииииииииий! – пронзительно кричит худосочный пацан, протаскивая по рукам и ногам пассажиров термос почти с себя ростом. Напиток сохраняет температуру кипения: внутри термоса находятся раскаленные угли.

– Коффи, коффи, кофиииииииий! – горловыми переливами надрывается другой разносчик.

– Гарам масала чай! Гарам масала чай! Гарам масала чай! – соловьем заливается третий. Гарам – жгучий, горячий на хинди, а масала – смесь специй.

– Пани-ватер! Пани-ватер! Пани-ватер! – идет на смену продавец пани – воды. Фильтрованная вода продается в пластиковых бутылках. Бесплатно воду можно набрать на станциях в кранах во время остановки, но мне такую воду пить смерти подобно – в ней могут быть кишечные палочки или амебы.

И пошли вереницей коробейники – чем дальше, тем больше. Газеты, журналы, чипсы с перцем, кульки с арахисом, корзины с плодами бледно-зеленой гуавы и гроздьями мелкого сладкого винограда на головах, огромный фиолетовый инжир, продающийся поштучно, свистелки-пищалки, игрушки для детей… Как и у нас, в поездах люди любят есть. Как будто месяц постились. Пассажиры дружно доставали из сумок снедь. В отличие от русских поездов пластиковые и глиняные стаканчики из-под чая, объедки и рваные упаковки непринужденно летели в открытые окна и на пол.

Под вечер в вагон вполз шудра, или неприкасаемый, десяти–двенадцати лет. Ой, извините, неполиткорректно выразилась, слово «шудра» запретил Махатма Ганди. Назовем его далит (то есть «угнетенный» – так их называл Амбекадр, борец за права неприкасаемых) или хариджан (божий человек) – так именуют людей из низших каст в конституции. Грязный оборванный мальчик, сложившись, как цыпленок табака, полз на сбитых заскорузлых коленях по вагону. Он елозил тряпкой под ногами пассажиров по грязному полу и собирал накопившийся мусор и объедки голыми руками. Жуткий взгляд черных диких глаз, казалось, прожигал. Я дала уборщику печенье и мелочь.

Следом за продавцами фруктов и закусок шли и беспрерывно ныли нищие калеки с экзотическими струнными инструментами в руках. Длинноволосый слепой поет унылую песню, настойчиво стуча палкой по полу. Ему уже уступили место. Сняв темные очки, он открывает бельма. Маленькая акробатка в рваных шароварах делает сальто в проходе. Сколько же ей лет? Четыре или шесть? Она такая худенькая и гибкая, что, легко сложившись пополам, пролезает попой вверх в обруч и вытаскивает его из-под босых грязных крошечных ступней. Возраст невозможно определить. Всклокоченный мальчик постарше поет и отбивает на барабане – табла – ритм ее прыжков. Барабанщик заглядывает мне в лицо, видит иностранку и просит монету за трехминутное выступление сестры.

Поезд меж тем все шел и шел вперед. Иногда он полз как черепаха, останавливаясь на равнине у каждого полустанка, то мчался на всех парах, отчаянно мотаясь и гремя на стыках. С грохотом мимо пролетает электричка, набитая черными и шоколадными телами, торчащими из окон и дверей плотной массой. В открытых окнах и распахнутых дверях мимо проносятся то выгоревшие, то свежевспаханные поля. Мчится полутемный вагон в бездне белого, ослепительного зноя. Я успеваю увидеть, как крестьянин в чалме с парой буйволов обрабатывает поле деревянным оралом, которому место в археологическом музее.

Полям не было конца и края. Рощи, деревни, бедные городки мелькали вдоль дороги. Тянулись неизвестные реки, над которыми поезд пробегал по железнодорожным мостам, наполняющим уши внезапным грохотом. Но лесов было мало, а непроходимых джунглей не было совсем.

На верхней лавке мусульманин в шапочке, с окрашенной хной оранжевой бородой, расстелил коврик на лавке и сосредоточенно совершал намаз. Коричневое лицо с глубокими морщинами и печальными глазами. Снежно-белая длинная рубаха.

Целый день я пила чай и кофе, неотличимые друг от друга по цвету и вкусу, пытаясь в процессе дегустации определить напитки хотя бы по запаху. У меня было печенье и бананы.

Второй день в пути – к вечеру захотелось хоть чего-нибудь другого. Не риса, а вкусной (привычной) еды. Разносчики носили пакоры из стручков зеленого острого перца чили, зажаренных в кляре до черно-коричневого цвета.

Изыски местной кулинарии аппетита не вызывали. И вдруг мне померещился запах нарезанных овощей! Салат! Конечно, это было совсем не то, но очень захотелось.

Не то слово, что не то. На поясе у очередного разносчика была привязана корзина. В ней уже были приготовлены ингредиенты салатика: нарезанный ломтями репчатый лук, моченый горох, ломтики еле розовых помидоров и половинки лайма. В отдельных кулечках были приправы: соль обычная, соль черная (с запахом сероводорода), перец красный молотый, зеленые перчики чили. Не успев подумать о вкусе и гигиене приготовления блюда, я уже протянула в коричневую грубую руку десять рупий. Алгоритм подачи кушанья был у разносчика отработан на диво. Заученными движениями он положил себе на ладонь квадратик газеты, нарезанной заранее, щедро кинул горсть лука, присыпал горохом и положил всего один ломтик помидора. Увидев изумление на моем лице, смекнул и щедро добавил еще два бледных кусочка томата, от души сыпанул перца и соли, хорошо, что обычной, – от черной вонючей удалось отбиться, мимикой продемонстрировав отвращение. Потом он украсил получившуюся горку стручком чили, выдавил сверху сок из лайма, накрыл горку другим кусочком газеты, тряхнул двумя руками – перемешал – и подал мне. Его довольное лицо светилось широкой улыбкой.

Не поверите, но я все съела. Главное – своевременно заливать пожар во рту водой. Почему я могла это есть? Сам собой включился механизм внедрения в чужую культуру, и я принимала все. Вагон следил за моими манипуляциями с салатом, и попутчики ободряюще улыбались. Чужие физиономии расплывались от радости за меня.

В острой пище нет ничего страшного. Наоборот, польза: мне кажется, что первая порция перца убила в желудке микробов и подготовила почву к принятию местной флоры и фауны.

Большинство в стране – вегетарианцы. Мусульмане едят куриное мясо и баранину, рыбу повсеместно ест каста рыбаков, христиане из Гоа и Кералы позволяют себе добавить в рацион свинину и козлятину, тибетские эмигранты кладут в лапшу мясо рабочего буйвола, люди из горных племен способны употреблять в пищу даже жареных крыс и ящериц – говядину не ест никто. Грех поедания коровы или теленка приравнен к греху людоедства и чрезвычайно редок. Большинство людей едят руками. Столовых приборов нет в крестьянских домах и лачугах ремесленников тоже, но и состоятельные люди едят руками. Им нравится. Привыкли с детства. Попутчики уверяли, что пальцы, осязая каждое зернышко риса и структуру соуса из гороха и моркови, воспринимают прелесть пищи раньше языка. Надо лишь тщательно помыть руки перед едой и, конечно, после. Монахини, несмотря на христианское воспитание, тоже ели руками, и, в отличие от меня, у них получалось изысканно. Пальцы правой руки, сложенные ковшиком, касались пищи с уважением к каждому кусочку и доносили до рта, ничего не уронив. Дамы объясняли мне, что есть можно только правой рукой, так как левая является «нечистой» – ею моют определенные части тела после посещения туалета.

По мере приближения к югу нарастала жара. Воздух в вагоне сгущался, несмотря на бесперебойно работающие вентиляторы. Духота ощущалась особенно сильно, если поезд замедлял ход. А когда он остановился и ни с того ни с сего простоял в поле среди белых хлопковых коробочек пару часов, то вагон превратился в раскаленную тюрьму из металла.

Люди были счастливы, когда он наконец-то снова тронулся в путь. Одинаково счастливы, невзирая на цвет кожи и разницу в кастах.

Пассажиры, удостоверившись, что и я человек – ем так же, – наперебой угощали меня жареным арахисом и испеченными в дорогу лепешками. Дружелюбно-любопытные соседки интересовались: одинока ли, не хочу ли я выйти замуж за индуиста или, наоборот, может быть, мне нравятся мусульмане… Мужчины смотрели на меня во все глаза, но вопросов не задавали.

Женщины, всплескивая руками, приговаривали «Ач-ча!», что значит «хорошо» на хинди. Они радовались, что у меня есть сын: браслеты из цветного стекла звенели на тонких запястьях при каждом их движении. По кулону и браслетам можно узнать, кто перед тобой: еще не просватанная девушка или замужняя дама. Символ супружества – колье мангала сутра – состоит из бусин черного и золотого цвета, так как в любом браке бывают не только праздники, но и черные дни. Цветовая гамма и количество браслетов определяют, сколько лет замужем хозяйка украшений. Браслеты светлого стекла подчеркивали изящество смуглых рук. Носить браслеты на руках и ногах и кольца на пальцах ног необходимо симметрично. Иметь их нужно в двух экземплярах, так как отсутствие одного будет восприниматься мужчинами как флирт. Ах вот почему девушки и женщины на вокзале смеялись надо мной! Срочно снять и убрать подальше украшения, пока не куплю двойной комплект.

Туземные дамы откровенно огорчались, узнав, что ребенок у белой леди один и вырос. Они сажали мне на колени детей: ведь у мадам нет маленького, так пусть позабавится хотя бы с чужими беби. Тоскливо и одиноко быть без семьи и детей в чужой стране, считали женщины и развлекали, как могли, меня вопросами. Их было много, но мои ответы приводили в замешательство.

– В твоей стране есть коровы?

– Да, в деревнях.

– А в городах почему нет коров?

– Нет места.

– А на улице? Коровы не ходят по улицам в городах?

– Нет.

– Странно. А слоны есть?

– Нет слонов. Только в зоопарке.

– Как же вы без слонов?

– Не знаю. – Действительно, как мы обходимся без слонов?

Я в упор разглядывала на редкость правильные (арийские?) черты и ясные зеленые глаза одной из попутчиц, и она, смутившись, классическим индийским жестом прикрыла лицо красной вышитой шалью, спадавшей с головы.

У юной, похожей на девочку-подростка, мамы необычайно самодовольный вид. Небесно-голубое сари с вытканным узором из серебряных звезд. Черная коса в руку толщиной ниже пояса. Ровный пробор в волосах прокрашен красным. Синдур – знак замужней женщины. Она полгода назад родила первенца. Жену, родившую сына, в семьях ценят очень высоко, ведь мальчику, повзрослев, предстоит содержать родителей и заботиться о сестрах. Она ехала в сопровождении свекра и свекрови через страну показать малыша родственникам. Откормленный мальчик был одет в нарядный костюм. На пухлых ножках крошечные браслеты. Мать, гордая здоровьем и красотой ребенка, протянула его мне. Крепыш был с накрашенными глазами и бровями. В Индии глаза красят черным карандашом каджуал не только женщины, но иногда, по праздникам, и бравые усатые мужчины. Детей, избалованных любимцев всей семьи, приукрашивают еще чаще.

Он смеялся, сидя на моих коленях, когда я загибала его коричневые пальчики с розовыми ноготками внутрь к бледной ладошке и приговаривала считалку, которую давным-давно читала сыну:

Сорока-воровка кашу варила, деток кормила, этому дала, этому дала, а этому не дала.

Блестя темными глазами, мальчик заливался хохотом и утыкался лицом мне в шею.

Под длинными обведенными ресницами, на пухлой щечке у ребенка нарисовано большое черное пятно, похожее на уродливую родинку. Я показала пальцем и спросила: «Why?»¹ Молоденькая мать переглянулась с солидной свекровью и прошептала: «Black magic! From bad people»².

Ага, от сглаза. Все матери боятся за жизнь и здоровье детей.

За дружелюбными расспросами время летело так же незаметно, как и бесконечная дорога за окном.

Много раз я возвращалась в Индию. Где я только не была, в какие только ситуации не попадала… За десять лет я проехала и прошла тысячи километров неподходящими для «белой леди» и «сахибов», нехожеными тропами.

«Дорога длиною в десять тысяч ли начинается с одного шага».

Мой первый поезд бежал вперед, туда, где меня ожидали Калькутта и великая Ганга! До встречи!

P. S. В Калькутту поезд опаздывал часов на шесть. Душный чернильный вечер. Раскалывалась голова. Я взяла кули, хотя сумка легкая, но не было сил разыскивать выход с вокзала и метро.

Да-да, в Калькутте есть метро, построенное еще в семидесятых с помощью советских специалистов. Мне надо было добраться в район станции «Дум-Дум-парк». Недалеко находится Чатайнья Сарасват мадх, куда я и направлялась.

Но кули привел меня на стоянку такси. Не спрашивая, погрузил и сумку, и мою больную тушку на заднее сиденье машины. Рядом с шофером сидел еще кто-то. В Москве я не сажусь в машины, где больше одного мужчины, но сейчас я смогла только протянуть бумажку с адресом и выпала в осадок. Оказывается, это местная мера безопасности: в крупных городах участились ограбления таксистов, и в желтых «амбассадорах» сидели по двое. Шофер рулил и отчаянно сигналил на забитых транспортом перекрестках, а его сосед, развернувшись ко мне, пытался пообщаться.

Я тихо стонала на русском: «Умираю, мигрень, голова болит. Анальгин есть?» Машину остановили у аптеки. Через минуту, разодрав опухшие от боли веки, я узрела перед собой на широкой темной ладони одну таблетку. Оказывается, здесь продают таблетки поштучно.

– Пятнадцать минут – и все пройдет, – говорил мне мужик, и, не зная языка, жуя таблетку, я его понимала. И правда, я еще не доехала до мадха, как заново родилась. Крупные фармакологические концерны из Европы располагают производства по всей Индии. В свободной продаже даже трамадол.

Меня встретили, удивились незнанию английского. Взяли за руку, отвели поздороваться с Говиндой Махараджем, вручили ключ, накормили и поселили.

***

Кала – все разрушающее время, и смерть, развязывающая узлы противоречий. Кали – черная как ночь. Владычица мира. Кажется, что черноту ночи можно потрогать руками, – вязкая тьма засасывает тебя и вот-вот поглотит. Знойная ночная Калькутта обнимает гостя, как полнотелая, пышущая страстным влажным жаром красавица. Нет сил сопротивляться. И, засыпая, ты тонешь, как в болоте, в липких объятиях ночи.

Калката – так говорят в Индии, переводится как жилище, местожительство самого сильного божества – богини Кали. Историй появления на свет черной Кали, как бывает в индуизме, – множество, но мне близка та, в которой прекрасная воительница рождена на поле боя.

Однажды разразилась грандиозная битва между силами добра и зла. И длилась она не одну вечность, потому что эти силы равны. И утомленные светлые боги каждое утро, как на работу, выходили на поле боя с асурами и ракшасами – демонами. За ночь заживали раны, отрастали отрубленные руки-ноги.

Им скоро надоело. И темным тоже, но никто не сдавался. Главная индийская святая троица – Брахма, Вишну и Шива – объединилась. И в результате коллективной медитации из облака дыма и языков пламени на поле битвы шагнула обнаженная богиня небесной красоты. Желанная, как жизнь, ужасная, как смерть. Ее десять рук были вооружены. В яростном экстазе красавица уничтожила демонов, жадно выпив кровь жертв. Попутно, как настоящая женщина, кокетливо приоделась, украсив себя юбкой из отрубленных рук и ожерельем из пяти десятков отрубленных, усатых демонских голов. Опьяненная кровью, Кали не могла успокоиться: неукротимая богиня полностью отдалась буйному танцу, уничтожая все живое вокруг. Только Шива – благой – смог остановить победительницу, распростершись на земле перед ней. Приплясывая на теле Шивы, богиня очнулась и приняла спокойный облик. Стала Дургой.

Знаменитый храм Калигат, находящийся в Калькутте, построен на месте более древнего святилища. Здесь на землю упал мизинец первой супруги Шивы Сати.

Казалось бы, Сати и Кали – где связь?

Имя Сати происходит от «истинная, добродетельная» на санскрите. Зеленоглазая Сати, дочь Дакши (царя и сына Брахмы), выбрала в мужья голого нищего аскета Шиву против воли отца. Однажды, обиженная пренебрежением папы Дакши по отношению к обожаемому супругу, она не выдержала и решила снять клеймо оскорбления с имени мужа. Нежная Сати шагнула в очистительное пламя Агни – бога огня. А Шива медитировал в Гималаях. Он, почувствовав что-то неладное, материализовался и выхватил жену из погребального костра, но не успел – Сати погибла.

Шива целовал тело жены, прижимал к груди и в приступе яростного безумия начал разносить все на пути. Оторвал голову тестю Дакше и бросил в костер. Ничего не видя перед собой от горя, он семь раз промчался в неистовом танце разрушения тандава вокруг земли с телом Сати на плече. Еще немного – и мир был бы уничтожен. Но.

В аватарах господа Вишну его миссия – охрана, поэтому Вишну крался за спиной Шивы и рассекал тело Сати на части заточенным диском — чакра. Пятьдесят одна часть тела упала на землю. Перестав ощущать тяжесть мертвой Сати, Шива пришел в себя. Дакшу, по просьбе Брахмы, пришлось оживить, и тесть приобрел голову козла.

Позже Сати родилась вновь (реинкарнация), перевоплотившись в Уму – светлую, Парвати – дочь гор, но к тому времени Шива проявлял равнодушие к сексуальным удовольствиям, и Уме пришлось долгие годы совершать аскетические подвиги, прежде чем получить возможность стать его женой.

Парвати – йогиня и благоразумная мать семейства, напористая жена, романтичная и одновременно игривая возлюбленная.

Другой ужасающий аспект женского начала, или Шакти – женской энергии супруги Шивы, – известен множеством имен. Самые популярные: Кали – черная, она же Дурга – неприступная, она же Бхайрави – ужасная, и еще сотни наименований.

Кали любит и милостиво принимает кровавые жертвы. «Человеческим жертвоприношением Деви удовлетворяется на тысячу лет, а принесением в жертву трех человек – на сто тысяч лет. Угощение из чистой крови, принесение головы и мяса также доставляют большую радость богине», – гласит текст в «Калика-пуране». В дни храмовых праздников предсмертный крик сотен баранов и коз сливался с пением молитв. Еще не дойдя до места жертвоприношения, чувствуешь силу и запах смерти, а за храмом, там, где продаются жертвенные козы, у обреченных в дар Кали животных смертная тоска в вертикальных зрачках.

И каждый день служители Калигата покрывают чистым золотом высунутый язык мурти Кали.

Неудивительно, что магическая обитель великой Кали Ма – город Калькутта – стала средоточием культуры юга. Тут когда-то находилась Ост-Индская компания, а позже – колониальная столица Британской Индии. Обитель матери Терезы «Чистое сердце», где принимают и лечат бездомных, находится рядом с храмом Кали. В Калькутте родились философ-мистик Шри Ауробиндо, реформатор Свами Вивекананда, классик бенгальской литературы Рабиндранат Тагор и великий практик безграничной любви и преданности Рама Кришна.

***

Через три дня в джипе, арендованном кришнаитами из Австралии, я ехала по красной бенгальской земле. Мимо пролетают пальмы, воловьи упряжки и плантации бананов. Из школы гурьбой возвращаются в деревню дети в школьной форме. Некоторые идут босиком. Женщины несут на голове корзины с бананами и детей, придерживая их на бедре. Крестьянин тянет на веревке упирающегося теленка. Мелькают заборы и стволы деревьев, покрытые налепленными коровьими лепешками с отпечатком женской ладошки. В Бенгалии их сушат как топливо для ежедневной варки риса.

Струится дорога. Глаз выхватывает из пестрой светотени то молодую женщину с черным лицом, прижимающую к груди голого ребенка; то мальчика, играющего с черепахой; то полицейских в форме песочного цвета, приветственно машущих бамбуковыми дубинками, то яркое видение базара. Брызжет горячее масло на сковородках, зеленые и желтые сласти лежат на блюдах. Резко пахнет поджаренным луком, чесноком и кизячным дымом. Садху сидят под смоковницей, пережидая полуденный зной. Собаки лежат, высунув языки. Ближе к дороге, на деревянной раме с веревочной сеткой, сидит, скрестив ноги, старик в белом. Проезжает мимо длинная свадебная процессия. Гремит музыка. У жениха, сидящего на белом коне, бусами завешано лицо. Слон, которому раскрасили уши и хобот, возглавляет кавалькаду, освещенную многочисленными светильниками, а длинные провода тянутся к замыкающим кортеж тележкам, на которых везут грохочущие генераторы.

Я еду в город – меня ждет разговор с гуру Джи и омовение в Ганге.

ПИСЬМО № 5
КРЕСТНЫЙ ХОД В БЕНГАЛИИ, ИЛИ НЕПОРОЧНОЕ ЯВЛЕНИЕ УНИТАЗА

Мимо ристалищ, капищ,
мимо храмов и баров,
мимо шикарных кладбищ,
мимо больших базаров,
мира и горя мимо,
мимо Мекки и Рима,
синим солнцем палимы,
идут по земле пилигримы.

Иосиф Бродский

Привет.

Идет время – не помню, что уже рассказывала, а что лишь вообразила. Мирок (морок) индивидуальной реальности. По мнению мудрых Вед, то, что мы видим вокруг, — майя, иллюзия. А Йогамайя разрушает чужие иллюзии и создает свои.

Навадвипа, маленький город в штате Западная Бенгалия, знаменит религиозными центрами – Матхами. Отдельных монастырей здесь шестьдесят. Пятьсот лет тому назад родились на берегу священной Ганги два великих святых – Читанья и Нитай – и стали известны и любимы народом. Молодые мужчины проповедовали бхакти – преданное служение одному богу, без посредников в виде жрецов, и воспевание имен бога. Они впадали в экстаз, воспевая любовь к Кришне. Исполняя молитвы – мантры, они даже внешне перевоплощались, приобретая сладостные женственные черты гопи – прелестных пастушек, бескорыстных деревенских возлюбленных Кришны.

Позже многие другие святые строили в Навадвипе храмы и монастыри.

Нечаянно-негаданно я полюбила всей душой святого в одном из монастырей, в Чатанье Сарасват матхе. И вступила в ряды из‐за бесконечного уважения к старому монаху. Гуру зовут Говинда Махарадж. Говинда – одно из имен Кришны, раджа – царь, маха – великий. Власть над своим сознанием дает ему абсолютный авторитет у учеников и последователей.

С детства он живет в монастыре согласно строгим правилам воздержания как монах — брахмачарий. Монахи читают мантры Шри Кришне, берут четки в правую руку и перебирают пальцами по кругу; одна мантра – одна бусина. Личное служение Кришне у Говинды Махараджа больше чем шестнадцать кругов большой маха мантры в день, наговоренной на каждую бусину четок, а бусин в четках сто восемь штук. Идеальное число.

Попробуй сто восемь умножить на шестнадцать кругов, а если по четыре раза в день – получишь минимальное количество молитв для святого. Джапа-мала – гирлянда мантр. Индивидуальная медитация, усиленная осязанием и необходимостью контролировать бусинами число молитв. Ритуал джапы отключает сознание и подключает подсознание напрямую к Высшему, что качественно меняет практикующего. Четки делают из любимого Кришной ароматного растения. Кустик многолетнего базилика – тулси – один из любимых символов индуизма. Говинда Махарадж дал мне в дар наговоренные четки для джапы и назвал новым именем – Йогамайя. У имени много значений, и одно из них – уничтожение иллюзий материального мира.

Началась новая жизнь, временная, всего на три года: свадьба, карьера, возможность приезжать и бесплатно жить в монастырях в Индии…

Рухнуло все если и не в одночасье, то за полгода. Муж стал наркоманом, и слова гуру о двух принципах, на которых держатся настоящие семьи, открыли мне глаза. Брак не получился. Слепой любовью не спасешься. Время и окружающий мир – действительно иллюзия. Большинство, сами того не осознавая, живут, используя друг друга, в узаконенной проституции. Браком может считаться супружество только с ВОЗМОЖНОСТЬЮ ПОЯВЛЕНИЯ ДЕТЕЙ и умением супругов ДОГОВАРИВАТЬСЯ. Два принципа, не больше.

Истины старого мудреца навели меня на мысли о разводе и утвердили в решении, что не спасать надо наркомана ценой потери уважения сына, а бежать из брака, уничтожив надежды. Магазин забрал патрон секты, и мои клиенты на Кузнецком Мосту попали к нему. Свобода – это когда больше нечего терять.

В главном храме звучат победно-трубные звуки раковин. Большие белые морские раковины используются во время богослужения.

В кварталах с открытыми сточными канавами дурной запах. Вдоль улиц течет черная гнилая вода. Мужчины непринужденно мочились, а дети испражнялись в канавы на каждом углу. Вечером налетают тучи мошкары, приходится жечь в помещении коровий навоз. В кустах бегали ящерицы, шипя и клокоча друг на друга.

Городской рынок целиком поместился под кроной невообразимо огромного древа. Баньян – особое дерево, его ветви дают многочисленные воздушные корни. Оно как волшебный храм с многочисленными колоннами. Если ему позволить укорениться, то, врастая в землю, оно образует новые стволы, но у дорог и на рынках их обрубают, иначе там, где было одно дерево, лет через пятьдесят вырастет непроходимая роща. Между лавками зеленщиков с огурцами и помидорами, телегами с грудой листьев шпината, кинзы и с пучками дикого гороха извиваются воздушные корни, свисающие с гигантских ветвей баньяна.

Зеленые манго режут и маринуют в трехлитровых банках, как у нас огурцы. Подают в тарелке из листьев с зубочисткой вместо вилки. Полутемный амбар – лавка растительного масла. Продавщица с ребенком на руках берет лоснящуюся бутылку с кокосовым маслом и, улыбаясь, вытирает ее о свои черные блестящие волосы.

На земле – алтарь в гирляндах желтых ноготков. «Томаты семь рупий, мадам, охапка кинзы – пять!» – выкрикивает зеленщик. Я протискиваюсь мимо разложенных на земле пирамид арбузов, мне протягивают виноград, рядом ярко-красная морковь по полметра, белый редис, горы цветных специй. Тяжелый дух испорченных продуктов, кожура бананов, на земле в гнилье копаются худые свиньи с щетиной на загривке.

– Ситец набивной, можете пощупать! – манит в лавку зазывала.

Покупатели, разморенные жарой, склоняются над особенно привлекательными материями. Жарко блистают украшения, останавливая женщин, молодых и старых. Начищенные медные блюда и кувшины кажутся раскаленными. Сладкие красные, желтые и зеленые воды в толстых стеклянных бутылках не приносят облегчения, сколько ни пей. В рядах, где варят и жарят, облака пара и чада. Слышится лязг ножей, стук черных сковород и чашек с дымящейся пищей. Толпится народ, оглушаемый криком продавцов, предлагающих горячие, острые и сладкие блюда. Надо вовремя вернуться в ашрам, а то я, наверное, так и бродила бы в потоке торговцев всякой снедью, пока моя тень не растворилась бы в сумерках.

И неукротимая Ганга стремительно несет прозрачные воды на широкий простор. Еле-еле видны на другом берегу, будто игрушечные, метелки кокосовых пальм. По длинному мосту идти полчаса. По берегам – сочно-зеленые рисовые поля. Будто только что умытый, нежно-изумрудный цвет молодых побегов. Лоснящиеся, черные, огромные, как бегемоты, буйволицы идут на водопой и купаться. Они тяжело перебирают копытами, запрокинув головы и уложив изогнутые гигантские рога на натруженную широкую спину. Вечером я пью вкусное буйволиное молоко в столовой монастыря.

Монахи и паломники заходят в воды Ганги и троекратно совершают священное омовение, проговаривая подобающие мантры на санскрите. Рядом в воду заходят местные крестьянки в ярких дешевых сари. Индусы, согласно древним правилам, совершают омовения ежедневно. Мужчины ходят в дхоти, часто завязывая приподнятые полы несшитых полотнищ узлом, для удобства ходьбы и работы. Они худые и невысокие. Низкокастовые люди не подвержены акселерации. Никогда не унывающие крестьяне с торчащими вперед зубами (из‐за пародонтоза) всегда деятельны. Женщины и старухи весело здороваются, складывая ладони в жесте приветствия, и говорят: «Намасте», что дословно означает: «Я приветствую тебя как бога». Их грациозные движения сопровождаются легким, как шелест, позвякиванием ножных и ручных браслетов, которое всегда сопровождает индийских женщин. Я отвечаю, как положено: «Намаскар». Крестьянки переглядываются, сверкая огромными прекрасными глазами, стирают белье, громко шлепая скрученной в жгут постирушкой о камень. Девушки, к ним принято обращаться «диди» – «сестра» на хинди, моют головы и расчесывают распущенные черные длинные волосы. На берегу у воды большие темные камни, сверху в них втерта красная краска, потому что о поверхность камней шлифуют пятки – местный педикюр. Сотни лет по традиции индийские дамы, от бабушки к внучке, прививают девочкам привычку красить красной хной подошвы ступней ног. И пальчики ног, как лепестки, будут «нежностью и свежестью подобны лотосу». От покрашенных ступней камни покраснели.

И всюду кучи кокосовой скорлупы и мусора, как обычно.

Монахи ждут паломников, скоро праздник: парикрама – паломничество по островам Ганги. Странствие вокруг святыни является ритуальной молитвой, как крестный ход на Пасху в России.

Древние знали, что хождение по ходу солнца, вокруг источников положительной энергии заряжает паломника, и разработали обряд парикрамы. Индусы, мечтающие избавить близких от неизлечимых заболеваний, проделывают священный путь на коленях. Я видела старушку в когда-то белом вдовьем рваном сари, которая свершала парикраму, измеряя длинную дорогу иссохшим телом. Она ложилась лицом наземь во весь свой крохотный рост, вытягивала правую руку с зажатым камешком перед собой, клала камень, куда дотянулась, с трудом вставала, приближалась к камню, поднимала, становилась стертыми вьетнамками на отметину, с которой только что подняла камень, и снова простиралась… Какие грехи замаливала старуха?

Монахи старательно готовились, сушили и ремонтировали комнаты для гостей. Здания пострадали после последнего наводнения. В Бенгалии в период муссонных дождей часты ураганные ветры, яростные тайфуны и катастрофические наводнения. Ганга разливается и затапливает первые этажи зданий. Гибнут люди. Коров, чтобы не утонули, ставят на высокие мосты и плоские крыши домов, поэтому коровы тут мелкие. И молока у буренок мало, все больше навоз. Священный продукт.

Но в мой первый сезон гостей приехало немного, а русских не было вовсе. Комнаты пустовали. По побеленной стене осторожно двигается хрупкая, почти прозрачная ящерка. После заката сначала робко, а потом изо всех сил вразнобой настраивают громогласные скрипки цикады. Под окном на кусте висит погруженный в нирвану хамелеон.

В ашраме в период муссонов жила одна гостья – русскоязычная девушка из Флориды. В дороге и деньги, и документы – украли. Говинда Махарадж дал ей приют. Крупная американка имела три имени: Татьяна – в честь русской бабушки, Уитни – так назвал дочку американский папа, и Уджашвари – это имя дали здесь, в монастыре. Когда в ней просыпалась русская составляющая, дева была сообразительной и предприимчивой, беда с головой случалась, как только начинала доминировать американская кровь.

В школе я учила немецкий, в художественном институте иностранного языка не было. Когда я первые месяцы передвигалась по Индии, то вынуждена была изъясняться рисунками, мимикой и жестами. А еще я знала, оказывается, слова, выученные по фильму «Миссия невыполнима». Только два слова – possible и impossible – удалось освоить из могучего английского языка. Ну что же, я виртуозно научилась ими пользоваться в любых ситуациях. Меня понимали даже полицейские, но я не понимала ни слова, что было проблемой не для меня, а для собеседников. Бравые полицейские не раз меня подвозили к вокзалу на мотоциклах. Они обреченно догадывались, что иначе от меня не смогут избавиться никогда.

Соскучившись по общению, я обрадовалась американке.

«Шерочка с машерочкой», мы и выдвинулись на рассвете, наслаждаясь свежестью начала дня, среди многочисленной толпы стареньких садху, молодых монахов, бенгальских вдовых бабушек – мата джи. Сварливых старушек семейство с радостью отправляет в дальний путь, что, безусловно, угодно богам. Старухи, не вызывающие греховных взглядов, иногда не носят кофточек под сари. Отвисшая, сморщенная грудь едва прикрыта.

Мы надели чоли и тоже обмотались по древним правилам в шестиметровые сари. Крупной американке ситцевое сари шло как корове седло. Во вьетнамках на босу ногу мы твердо решили пройти пешком по раскаленному асфальту весь путь, что составляло ни много ни мало по двадцать – двадцать пять километров в день, а предстояло четыре дня похода.

«Острова Ганги» большей частью – метафора: за пятьсот лет после рождения Чайтаньи и Нитая гигантская река много раз меняла русло. Разливы ежегодно превращаются в бедствие. Где была вода – суша. Где была твердь – там сегодня зыбь.

Огромная колонна подходит к берегу Ганги. Рассвет, но противоположный берег скрыт туманом. Громкий свист пересмешников заглушает голоса людей. У пристани – моторные лодки рыбаков. Сегодня они переправляют желающих бесплатно – так угодно богу. На лодки и паромы плотно набивается пестрая толпа. Испуская черные клубы дыма, тарахтят моторы. Расступаются клочья тумана, и приближается другой берег.

В течение четырех дней по деревенским пыльным дорогам, с яркими флагами и транспарантами, под ритм мариданг и громкое пение кришнаитских мантр, весело, с танцами, передвигаются празднично взбудораженные люди. А конкурирующих матхов больше шестидесяти, и змеящиеся колонны людей напоминают… Ностальгия?

Тоска по России меня не посещает. Все как у нас. Почти. Праздничные демонстрации на Первомай в Советском Союзе или «Крестный ход в Тульской губернии» Репина – дежавю.

Встретив конкурентов, монахи приободряются и запевают энергичней. «Наши-то жалобней и голосистей будут. Эх, хорошо поют, со слезой», – болею я за соратников.

На храмах и зданиях деревенских школ я вижу свастику. Само слово состоит из двух санскритских корней: су – «благо» и асти – «жизнь». Знак – самый древний указатель движения Земли. В зависимости от того, куда смотрит ее верхняя перекладина, свастика бывает право- и левосторонней. Правосторонняя – символ жизни, связь с богом огня Агни. Левосторонняя – господство над духом и черная магия.

Проезжает крестьянин в древнем экипаже. Конструкции, наверное, пять тысяч лет – ни в одной стране ныне не найдешь! Два тяжелых деревянных колеса, через середину проходит ось. Возница сидит, подобрав ноги под себя, и правит двумя быками. Сооружение со скрипом движется меж грузовиков. Быки трясут головами, отгоняя больших мух. Щелканье кнута поднимает столб пыли. Во дворе дома сидит на земле крестьянка и подбрасывает зерна риса в плетеном решете. Зеленые попугаи, пронзительно крича, перелетают через дорогу.

От круглых домиков с крышей из рисовой соломы, от крестьянских хижин ма-а-ахоньких деревень бегут темные мальчишки. Работяга-буйвол тащит из черного мрака колодца сосуды, откуда льется вода, холодная и прозрачная.

Подростки по цепочке передают тяжелые ведра, из которых серебром выплескивается вода. Невыносимая полуденная жара. Нам нельзя пить воду из колодцев. Я видела, что там держат черепаху или лягушку. Их селят в воду, чтобы колодезная черепаха подъедала упавшую и мелкую самозаводящуюся живность. Умыться-то можно. Я жажду освежиться и выливаю полведра на голову. Сари высохнет через полчаса. Темные крестьяне рады, помощь паломнику во время парикрамы – услуга, отпускающая грехи.

Когда при мне говорят про бедный индийский народ, я вспоминаю множество деревень и городков, увиденных по пути куда-нибудь или откуда-то. Жизнь выпирает из крошечных домиков и сарайчиков вовне. Как тесто из кастрюли. Крестьяне в полях. Бабы в ярких сари с медными кувшинами на головах или у колонки за стиркой. Старухи мелют зерно на ручных каменных мельницах. Дети плещутся в лужах. Коровы, буйволицы в пруду, стада овец, козы с козлятами, буйволы в арбах. Земледельцы пашут землю деревянным плугом на быках зебу. Куры, цесарки, утки, поросята в канавах… Жизнь кипит. Энергичным вечным трудом возделан каждый клочок земли. Бедняки, стоящие в воде под палящим солнцем на рисовых чеках, почему они улыбаются все время? Они говорят, что счастливы, потому что солнце взошло, рис растет, дети сыты. Могу ли я лелеять здесь свои раны?

А у нас где-нибудь в деревне… На двести домов три бабки и пьющий дед. Школа закрыта, поля заросли.

Индия еще продемонстрирует всем свое место в мире.

Мы заходим в храмы. Под кружевной кроной акации слушаем откровения из Вед и из поэмы бенгальца Тхакура. Снова идем по дороге под звуки своих и чужих мантр.

В полдень монастырские служки привозят обед. В кузовах грузовиков, украшенных религиозными транспарантами, огромные корыта с рисом, далом и тушеными овощами. Мешают еду новой лопатой: половник – не поможет. Расстелили циновки длинными рядами на земле, усадили толпу на большом поле в густой тени огромнейшего дерева манго, способного затенить стадион, и начинают разносить сотни одноразовых тарелок из сухих прессованных листьев. Бегом, вприпрыжку: особое кокетство служек – желание угодить гостям. Гость в доме – бог в доме.

Рис, чапати, овощи – основная еда, лишь бы ее хватало. Но в матхах считается большой заслугой перед богом, чтобы монахи были толстыми, а гости сытыми. Русские кришнаитки, ставшие вегетарианками, поглощают прасад тазиками, так как человеческий организм пять лет приспосабливает новый обмен веществ к размерам старого аппетита.

Ко мне подбегает знакомый монах. Мальчиком попал в матх сирота Кави и впервые ел досыта. Он полюбил монастырь и учителя Говинду Махараджа. Бесконечная любовь к богу попала в его сердце мужским путем – через желудок; первое время он съедал по двадцать лепешек сразу. Голодное детство не позволило ему стать рослым, в тридцать лет темнокожий бенгалец Кави невысок и немного пузат. С неукротимой энергией он целый день носился по хозяйству. Заметив, что русские не знают английский, Кави выучил главные, по его мнению, слова, по-русски: «Ты хочешь есть?» – и еще незабываемый перл: «Русский девушка – всегда голодный!»

Благословенная еда остра невероятно, я уже запросто могу стать шпагоглотателем, но радушию противостоять невозможно! Дышать огнем, есть и плакать! Специи в ашраме – это конец света!

После обеда сотни людей целенаправленно отправляются в кусты, если они тут выросли, а если нет… Если нет, отсутствие туалетов индусов не смущает. Мужчины направо в чисто поле, толпа женщин в сари налево. Сидят безмятежно, сверкая смуглыми задницами. Мужчины, видимо, любят совмещать физиологический процесс с обзором окрестностей и философскими размышлениями. Я это еще из окон поезда заметила. Дамы скромнее.

Уитни-Уджашвари чувствовала себя американкой и отчаянно страдала без кабинки и унитаза.

Трудно уединиться в кокосовой роще. Плантация бананов, посаженных в шахматном порядке, не подходит для некоторых целей. Но я умела находить укрытия для незадачливой американки.

И я хохотала всю дорогу, обозначив ей мысли по столь низменному поводу так: «Уджашвари, ты счастливый человек – ты окончательно освободилась от оков материальной реальности. Нет денег и документов, бросила благополучную страну, порвала с родителями, нет секса и проблем с отношениями, планов на будущее, на детей тоже нет. Осталось у тебя в жизни всего-то две задачи: поесть и по*****. Ты – гармоничная личность, завидую, ах как редко западные люди достигают подобных духовных высот!»

На четвертый день пути после полудня колонна стала редеть. Старики-монахи, не выдержав длинный путь, вернулись в монастырь. Люди устали, несколько человек попали в больницу. У кого-то тепловой удар, кто-то мочился с кровью… После долгой ходьбы в шлепанцах по расплавленному от жары асфальту происходит стимуляция неких точек на подошвах, спонтанно происходит очистка, и если в почках был песок, то он болезненно выходит.

Мы с Уитни стойко держались и продолжали путь. Второе дыхание открылось.

Дороги сменяли друг друга: то пыль, то асфальт. Пейзаж аккуратно расчерчивали рисовые чеки. Над каналом с мутной водой свесились ивы, и молодая пальма распушила тонкие листья. В воде стоят цапли; другие сидят на тонкой бамбуковой жердочке. На провисших проводах зацепился синей нотой зимородок. Слева, в середине заросшего водяными гиацинтами болота, сидит на листе лотоса лягушка-бык. Для привлечения квакушек у самца вздуваются пузыри по бокам плоской головы, и далеко раздается громогласный басовитый звук. Жара такая, что я хочу к лягушкам в болото.

Тележки возчиков, запряженные мелкими беспородными лошадками, и кособокие коляски велорикшей медленно сопровождали паломников. «Хороший сэр, сядь ко мне, плииз. Ты устал. Очень жарко, плииз. Парикрама заканчивается, а я быстро домчу тебя до ашрама. Всего один доллар, сэр», – вкрадчиво ворковали рикши и возчики. Праздник не праздник, а работать надо. Деньги нужны. И многие состоятельные гости монастыря – и белые, и индусы – не выдерживали, украдкой, оглянувшись, не смотрит ли кто, залезали в коляски. По шесть человек набивались в тележки и – бойкой рысью в матх.

Мы стойко продолжали идти древней дорогой мудрости. Выполненный ритуал парикрамы гарантирует исполнение сокровенных желаний. А женщинам лишь пообещай выполнение заветной мечты – горы свернем, земной шар обойдем дважды! На лице вековая индийская пыль, голова прикрыта краем сари, ткань прилипла к телу, ноги болят. Подвиг не подвиг, но героизм в походе есть. Аскетизм.

В голове колонны демонстрантов молодые монахи час за часом несли в руках флаги со священными знаками монастыря и тяжелые ритуальные посохи – данда. Иногда, внимательно посмотрев на медленно ковыляющих подопечных, они давали знак, и сотни две выносливых бенгальских старух усаживались на дорогу.

Уитни плюхнулась в пыль обширной задницей, обтянутой сари.

– Ты что, уже забыла, кто ты? Пойдем присядем хотя бы на ту ступеньку у забора, – говорю я ехидно. – Белой леди нельзя сидеть на земле! Ты слишком обындусилась.

Незаметная дверь в заборе распахнулась, и улыбающаяся служанка поманила нас внутрь. За зеленой дверью в стене, как и положено, оказался рай. Изумрудный, влажный, политый газон, аккуратно подстриженные кусты роз; дорожка из мраморных плит вела по мостику над декоративным бассейном в беломраморную беседку. Отвыкшие от роскоши и чистоты, онемев от удивления (позвали только нас), мы вольготно растянулись на полированном камне беседки.

Через дорожку стоял новый домик с черепичной крышей, дверь в него не была заперта, а зазывно приоткрыта, и через несколько минут неуемное любопытство толкнуло меня посмотреть, что там.

Да и кто бы смог удержаться, ведь за чужой дверью могло прятаться – все!

Открыв дверь, на фоне белых чистых кафельных стен я увидела европейский унитаз!!! Рядом были душ, полотенце и мыло! И даже туалетная бумага! Настоящий унитаз в Бенгалии я видела впервые. Надеюсь, ты понимаешь мой восторг?!

В монастыре в каждой келье были туалеты и душ. Но индийские унитазы – это продолговатая фаянсовая чаша с дырой в полу, надо вставать ногами. Рядом кран и ковшик, а бумаги нет. В гигиенических целях пользуются водой.

Захотелось к благам цивилизации сразу же. Душ принимала, как здесь принято, не разматывая сари. Но не мои мечты исполнились, а Уитни, и я позвала ее полюбоваться на реализацию единственного ее сокровенного желания – белоснежный новый унитаз.

За годы скитаний я видела многое. В Индии желания сбываются с поразительной быстротой. Прямо-таки сбыча мечт! Проверено многократно. Высокоскоростная карма!

Но… Бойтесь своих желаний, ибо они могут исполниться.

Вася, а с тобою случалось: что подумаешь, то и сбудется? Как в истории про падшего ангела, наказанного тем, что его желания исполнялись? Я так боялась тебя потерять! И добоялась. Где же ты теперь?

Желаю тебе удачи в дороге, не важно, куда она приведет. Надеюсь, тебе туда было надо. Где ты кому-нибудь нужен.

ПИСЬМО № 6
ГОРОД ПОВЕЛИТЕЛЯ ВСЕЛЕННОЙ

Прожорливым червям я не достанусь, нет,
Меня возьмет огонь в своей прекрасной силе.
При жизни я любил тепло и свет.
Пускай достанусь же огню, а не могиле.

Немецкий поэт

Привет, Вася!

Мы родились в стране, которой больше нет на карте. Живем по разные стороны географических и политических баррикад, но разве что-то может удержать людей, вырвавшихся за железный занавес привычного мира?

Найдя надежду в Навадвипе, пересчитав оставшиеся дни до вылета самолета, я поняла, что успею увидеть океан.

Океан! Индийский! Настоящий! О котором я не смела мечтать в унылом пионерском детстве!

Уджашвари жила в монастыре нелегально. Она нуждалась в перемене обстановки, но не могла передвигаться по стране без денег и документов. Покидать Индию с помощью американского посольства она не хотела, а я могла купить билеты нам на поезд к океану на свое имя.

Получив благословение Говинды Махараджа и письменную рекомендацию настоятеля, мы решили отправиться в штат Орисса с пересадкой в Калькутте.

Когда с сумками наперевес рано утром мы вышли из ворот Чатанья Сарасват матха, чтобы добраться до станции, то сплоченная группа поджидающих седоков велорикш взвинтила цены. Они окружили нас, требуя больше, на бенгальском и английском языках. Я держалась восточного правила никогда не уступать без торга. Один из них назвал цифру поменьше, и мы взгромоздились на его ржавую тележку. Остальные как сумасшедшие тут же закричали на штрейкбрехера. Наш рикша не мог тронуться с места, а я неожиданно увидела, что один из конкурентов подкрался сбоку и откручивает гайку на колесе, чтобы мы навернулись, когда двинемся с места. Риторическое выражение «вставляет палки в колеса» стало конкретным и приобрело угрожающий смысл. Я не знала, что делать. В воротах, в шафрановых одеждах, появился монах Кави с улыбкой на круглом безмятежном лице и с рдеющей поперек лба тилакой. Он хотел попрощаться с нами и, став очевидцем агрессии против гостей монастыря, изменился в лице. Бенгалец разъяренным тигром прыгнул в толпу рикшменов. Он разнес врагов в пух и прах, закрутил злосчастную гайку крепкими, темными пальцами и вновь превратился в благодушного монаха.

– Ах, какой мужчина! – не удержалась Уджашвари. – Но он же монах.

Рикша старательно крутил педали, тележка благополучно катилась к вокзалу.

Мы переглянулись и вздохнули. Как же хочется побыть слабой, но такая роскошь возможна лишь рядом с защитником.

Может быть, настоящий монах – улучшенный вид человека разумного?

Приехав в Калькутту, отдохнули в зале ожидания, предназначенном для леди. Кое-где сохранилось наследие колониального прошлого. Через несколько часов мы сидели в поезде и любовались пейзажами в окно. Золотистые и розовые утренние туманы поднимались над полями. Безбрежная, горящая на солнце, красная земля, желтые поля горчицы, сиреневые холмы вдали, изумрудные чеки рисовых полей, синие озера, зеленые деревья… и над всем разноцветьем Ориссы голубой бездонный небесный свод, расчерченный полетом птиц и белоснежными перьями облаков.

Один из лесистых штатов Индии, Орисса раскинулась вдоль Бенгальского залива на востоке, а на западе граничит с Бенгалией. Параллельно берегу протянулись горы Восточные Гаты. На склонах невысоких гор буйные муссонные джунгли из тика и сандала. Вечнозеленые деревья, непроходимые влажные заросли перевиты лианами. Равнины сплошь распаханы под посевы риса. Вдоль побережья из окна мы видим мангровые леса. Опираясь на воздушные корни, в воде стоят деревья, как на ходулях.

Добравшись до места, нашли по адресу Чатанья Сарасват матх, показали письмо и поселились в комнатах для гостей. Двухэтажный дом примыкал к саду, и ничто не напоминало монастырь. Просторные комнаты, двуспальные кровати. В саду росли полутораметровой высоты кусты тулси. Одуряющий аромат базилика. Взгляд блуждал по гроздьям кокосов на пальмах. Слышен шум морской волны.

Интеллигентный настоятель сокрушался:

– Надо же, неделю назад я отпустил повара. Монахов и гостей не было, и он разленился. Если бы я знал о вашем прибытии! Что же вы будете есть?

А я обрадовалась – мне надоело монастырское меню. Удалось успокоить расстроенного монаха, сказав, что без труда найдем подходящую еду в городе.

В комнатах и коридорах полы были усыпаны песком. Мы подмели и вымыли полы. Но настоятель испугался трудового порыва. В отличие от православных монастырей здесь не нужно трудиться. Монахов смущает стремление европейцев работать. Мы якобы относимся к высокой касте, а для грязной работы легко найти поденщика кастой ниже. Но мы торжественно объявили, что это сева – служение, добровольно предложенный труд господу Кришне.

Против Кришны не попрешь!

На мне поутру вышагивают шеренгой муравьи, но это не портит настроения. Оказывается, нашего пробуждения ждал старик-садовник со шлангом в руках, а настоятель радостно объявил, что хорошая сева для леди – полить тулси своими руками. С такой севой легко справиться за пять минут.

Название штата Орисса происходит от названия народа ория. Однако кроме ория индоарийского происхождения в непроходимых горных и лесных местах внутри штата живут коренные жители адиваси. Племена, которые жили здесь еще до прихода ариев. Тысячелетия до нашей эры. Они не изменили своим традициям. Встретить их можно на большом рынке, куда раз в неделю съезжаются крестьяне из самых отдаленных деревень, чтобы продать корзину сладкого батата или плод хлебного дерева джекфрут. Выручить немного денег. Дамы племени койна не утруждают себя подбором сложных нарядов, они оборачивают тело небольшим куском материи. Некоторые красотки безмятежно оставляют открытой смуглую грудь. Дамы и девушки бунда наголо бреют волосы на голове. В школу дети не ходят, у мужчин глаза злые и испуганные.

Любимое верховное божество в штате Орисса, городе Пури – повелитель Вселенной Джаганнат.

Однажды Кришна, медитируя, всецело проникся блаженством и распространил себя на Вселенную. Пребывая в подобном состоянии, он провел так некоторую вечность. Невозможно представить и изобразить образ божества, заполнившего собой бесконечное пространство, но поклонники Джаганната справляются.

Раз в год, в июне–июле (даты, согласно древнему летосчислению, двигаются), в городе проходит девятидневный праздник колесниц. Тримурти: Джаганната–Кришны, его брата Баларамы и сестры Субхадры вывозят из внутреннего, запретного для иностранцев, города-храма Джаганнат Пури на праздничных колесницах. Самая большая из них принадлежит Джаганнату: четырнадцать метров высотой, и у нее шестнадцать гигантских колес. Балараму везут на колеснице поменьше – у нее четырнадцать колес, а Субхадра едет соответственно на двенадцати колесах. Ее колесницу тащат женщины. Божества передвигают на северо-восток, на два километра, в храм Гудинча: место рождения мурти Джаганната.

Все трое примитивно раскрашены. Джаганнат – черного цвета, Баларама-Балабхадра – белого, Субхадра – желтого. Они изготовлены в виде грубых двухметровых идолов с плоскими лицами и круглыми большими глазами.

Абстрактный вид мурти объясняется тем, что сам Вишну приказал царю выловить из залива бревно для алтарной статуи. Вдруг появился незнакомый старик, пообещавший царю, что изготовит статую, если никто ему не будет мешать три недели. Следить за его работой нельзя. Любопытная и нетерпеливая жена царя открыла дверь в зал, где работал таинственный старец, раньше времени. Им оказался божественный архитектор, покровитель зодчих и строителей Вишвакарман-всесоздатель. Обидевшись за подглядывание, он исчез, оставив трех незавершенных божеств в виде деревянных обрубков.

Сотни лет подряд низкокастовые люди, вдовы, калеки, прокаженные, желая получить мокшу – прекращение цепи бесконечных перерождений, бросались под многотонные колеса огромных праздничных колесниц, где находили освобождающую их навсегда, ужасную смерть. Англичане, не понимая сути жертвенного обряда, его запретили. Вернувшись на родину из колонии, офицеры в отставке рассказывали домашним о страшном Джаггернауте, жаждущем кровавых жертв.

И поныне, когда тысячи верующих людей тянут канаты и на себе вывозят храмовые башни-колесницы, рядом идут полицейские с бамбуковыми палками в руках. Не хуже, чем резиновая дубинка, а главное – много дешевле, крепкая палка отлично способна вразумить кого надо. Чуть кто нацелится сигануть под монументальные колеса – сразу получит в лоб от полицейского и будет благополучно оттащен в сторону, чтобы не затоптали: пусть отдохнет и о жизни подумает, а не о смерти.

Шиваиты считают Джаганната одной из гневных форм Шивы. Воплощением ужасного Бхайравы, рожденного из крови Шивы. Поэтому в праздничных процессиях участвуют мурти Кали-Дурги и Шивы-Натараджи.

В морском прибое, в дыхании ветра, что развевает длинный алый флаг над величественной башней главного святилища, я ощущала столько чувственной радости, что была беспричинно счастлива каждый день с первой секунды, находясь в старом городе на берегу Индийского океана.

Да, поездка в Индию успокоит кого угодно. На время.

На улицах в Пури царили велорикши. Передвигались неспешно, с охами-вздохами. Заблудившись и покружив нас по лишним переулкам, рикша ставил сей подвиг в заслугу: «Мадам, добавить бы надо, крюк-то я какой сделал, старался!» – а сделав на нас свой бизнес, улыбался во все тридцать два зуба. Я мечтала о скутере.

На улице мы познакомились с суровой дамой. Она начальник полиции из Канады и отдыхает одна. Она поручилась за нас во время аренды скутера, открыв удостоверение, ведь у меня не было прав, а полицию в Индии уважают и боятся, даже канадскую – на всякий случай. Она же показала прибрежный ресторан «Pink house», где лучше всего кормят. Туда мы и отправились.

Заказав поесть, я выскочила из‐за стола, оставив вьетнамки, и помчалась по песку навстречу океану. Не могла ждать. В пенджаби и с непременной шалью на шее я с размаху влетела в огромную волну, и она обрушилась мне на голову всей массой. Вынырнув, я качалась на ладонях океана, смеялась от счастья и плакала от жгуче-соленой воды, попавшей в глаза. Только я вышла из пены морской, тут же набежали тонкие черные мальчики с неподъемными связками бус – купи! И все изумруды, кораллы и жемчуга мира небрежно брошены к моим ногам. Трогаю, отражаясь в блестящих поверхностях, взвешиваю на руке. Как худые приезжие мальчики, отстегивающие бакшиш полицейским, носят эти охапки, если я с трудом поднимаю одну связку?

И разве имело значение, что через полчаса я вернулась к столу в промокшей одежде. На пляже священного Пури, города – повелителя Вселенной Джаганната, раздеваться нельзя. На бледнолицых в бикини и плавках смотрят как на дикарей и зовут полицию.

Ах, какая же вкусная была еда в ресторане «Pink house»!

***

– Осторожней на дороге. Не разбейтесь! Храни вас Кришна и Джаганнат! – кричал нам утром настоятель, с беспокойством наблюдая в окно, как мы выезжаем со двора, а темнокожий садовник в набедренной повязке придерживал калитку перед скутером.

На площади перед шестиметровым забором храмового комплекса Джаганната слонялись небольшие горбатые быки зебу и тыкались слюнявыми мордами в сумки прохожих, выпрашивая банан. Ничего не получив, священный бык сердито фыркал и уходил, яростно раскачивая горбом. У главного входа стояли полицейские, вооруженные бамбуковой палкой. Иностранцы не допускаются внутрь, на территорию храма, и полицейский внимательно всматривается в каждого входящего. Вдруг загоревший до коричневого цвета форинер хочет замаскироваться под местного, что чревато. Однажды темнокожий американец, индуист из ИСККОНа³, проник в запретный город. Он был забит насмерть браминами – фанатиками храма.

Мы рассматривали высокую главную башню с крыши кафе, где ели мороженое. Гигантская кухня видна с террасы соседней библиотеки. Сотни служащих брахманов ежедневно готовят маха прасад, который предлагают трем главным богам пять раз в день, а вечером раздают в глиняных горшочках верующим. И мы ходили попробовать знаменитый прасад. Его едят бесплатно десять тысяч паломников и служек каждый день, принимая в дар благословенную еду.

Марихуану в Ориссе никто никогда не запрещал. Дорогу к ближайшей лавочке бханга (напиток на марихуане с эффектом легкого опьянения) можно спросить у полицейского.

Утром, задумав искупаться и позагорать без надоевших пенджаби, мы купили арбуз и поехали вдоль побережья. Проехали десять километров. Выбрав безлюдное место, спрятали скутер в кустах и отправились на пляж. Справа и слева, насколько хватало зрения, не было ни души. Хвойный кустарник, дюны и волны, набегающие на песок. Только мы разделись до трусов, на горизонте, где волны и пляж сливались воедино, показались черные точки. С невероятной скоростью они стали приближаться.

– Рыбаки. Вот не повезло! Они тянут сети в нашу сторону, – огорчилась Уджашвари и не ошиблась. Едва мы успели одеться, как рыбаки оказались рядом. Мужики потеряли интерес к рыбалке. Вытащив на сушу сети, оказавшиеся пустыми, пятнадцать человек дружно сели отдыхать напротив нас. Худые темнокожие мужчины в клетчатых юбках закурили сигареты-самокрутки из эвкалиптового листа – биди. Внутри щепотка табака, сверху лист перевязывают ниткой. В любом ларьке стоят копейки. Биди – сигареты пролетариата.

Рыбаки разглядывали нас в упор, как зрители в театре неумелых актеров, – кусок арбуза не лез мне в рот. Тип в первом ряду похотливо косил глазом на пышные формы Уджашвари. Надежда, что рыбаки исчезнут так же быстро, как и появились, скончалась через десять минут. Пришлось собраться и уехать не искупавшись.

***

На другой день мы добрались до Конарака в храм-музей Солнца из списка мирового наследия ЮНЕСКО. Тридцать два километра мы проехали без проблем, но перед селением скутер вдруг заглох. Обливаясь потом, мы по очереди катили скутер до мастерской, о которой нам любезно сообщили местные поселяне, появившиеся из глинобитных, крытых соломой халуп. Я пригорюнилась, но в гараже-мастерской, состоящей лишь из стены и покрытой переплетенными пальмовыми листьями крыши, скутер починили в два счета. Один парнишка крепко держал скутер руками, сидя на голой земле, другой прицелился, стукнул кувалдой в одно, только ему известное место механизма, и – о чудо! – мотор заработал. Что значит мастер против женщины с тяжелой технической кармой.

– Ну надо же, а я думала, что храм стоит на берегу океана,– сказала Уджашвари, когда мы парковали скутер.

Да, каменный гимн богу Солнца стоял рядом с прибоем, что было этак лет восемьсот назад. Огромный храм с семидесятиметровой башней служил европейским морякам ориентиром. Под воздействием мансунов он почернел. Португальцы и англичане называли его «Черной пагодой». В XV веке его разграбили мусульмане, и храм был заброшен. Мурти накануне успели увезти и спрятать. Восстанавливать оскверненные храмы в Индии не принято. Считалось, что поврежденное должно разрушиться, дабы полностью завершить цикл существования. Главная башня храма Солнца обвалилась, оставшееся сооружение было надолго погребено под песком и илом, а местный раджа разворовывал камни из уникальной кладки для постройки своего храма. Океан уступил пару километров наступающим дюнам.

Англичане откопали сооружение и в который раз удивились творческой мощи ваятелей. Давно в прах обратилась плоть, истлели кости безвестных мастеров, но их страстные желания и чувства остались неизменными на века.

Храм построен в честь того, что Сурья – бог Солнца, лекарь кожных заболеваний, вылечил прокаженного юношу Симбу, который заболел, будучи проклят родным отцом – самим Кришной. Симба рассердил отца тем, что подглядывал за новыми женами Кришны, когда те купались в реке.

Храм – гигантская модель колесницы Сурьи. Он служил подарком богу и символом хода времени, которым управляет Солнце. Каменные резные колеса диаметром около трех метров символизируют двенадцать месяцев. В каждом колесе восемь спиц, то есть периодов дня. Когда-то семь мчащихся галопом могучих лошадей тянули колесницу Солнца, изогнув лебединые, упругие шеи и упираясь копытами в камень. Уцелел всего один каменный конь, но и в одиночестве он прекрасен.

Пирамида портика разделена на три яруса, населенные статуями музыкантов, танцоров и танцовщиц. Меня покорил четырехглавый и шестирукий Шива, увешанный гирляндами отрубленных голов, застывший на века в позе танца разрушения. Боги, цветочные узоры, животные, чудовища, демоны, наги-змеи, умеющие оборачиваться людьми, и другие существа заполнили стены тесной толпой. Сцены охоты махараджи и приручения пойманных животных. В нишах сплетались в замысловатых позах парочки страстных любовников – майтхуны. Скульптуры сексуальных соитий были связаны с мистическими тантрическими ритуалами – или служили куда более приземленным целям: рекламировали эротические возможности дэвадаси – девушек, совмещавших в служении богу искусство танца и храмовую проституцию. Они подробно иллюстрировали средневековый трактат Камасутра. В святилище наверху есть три статуи самого Сурьи, вырезанные из зеленоватого камня. У его ног, обутых в сапоги, маленький возничий держит поводья волшебных лошадей. Соседнее святилище принадлежало второй жене Сурьи – богине тени Чаи. Первая жена, Санджна, была не в силах терпеть жар мужа-солнца и создала для себя двойника на супружеском ложе по имени Чая.

На пьедесталах застыли великолепные фигуры: вздыбившихся боевых коней, удерживаемых солдатами; разъяренных прекрасных львов, попирающих запряженных боевых слонов. Один слон бережно несет, обняв хоботом, обмякшее тело погонщика, спасая раненого с поля боя…

Уставшие и притихшие от опрокинувшей нас красоты, мы возвращались по долгой дороге из Конарака в ашрам. По оранжевой обочине местные мужчины в лунги на велосипедах крутили педали босыми пятками. На рамах и багажниках они везли жен и детей. Телята и коровы, мыча, поворачивали к нам морды. Множество озер, раскинувшихся вокруг, красовались красными и белыми лотосами. Мы ехали сквозь поля и лотосовые пруды с аккуратными цаплями. Розовые башни закатных облаков. Мотор скутера тихо и ровно урчал, как будто успокаивая взбудораженный мозг.

Утром я гуляла вдоль набережной с видом на просторный пляж. Чудесный день! Бенгальский залив ярко сверкал в лучах солнца. Запах йода в узком проходе между рыбацкими хижинами.

Разносчики продавали жаренную на углях кукурузу, сахарную вату, надувные шары и игрушки-пищалки для детей. «Very cheep price! Very cheep price!» – разносилось повсюду. Мне предлагали купить нитки фальшивого жемчуга и огромные белые раковины, якобы найденные на рассвете. Грязные дети нищих, увидев меня, неслись кто быстрее и, окружив, орали: «One rupiy (рупия), give me chocolate, school pen!» Они дергали меня за одежду, и мне с трудом удавалось отбиться от оравы чумазых бесенят.

Я шла мимо многочисленных кафе-мороженых, ресторанчиков и чайных. И вдруг почувствовала неуместный запах и услышала страстные мантры. Запах напомнил мне о майских праздниках, о выезде на дачу, о шашлыке… В вегетарианском священном городе?! Будто за углом стоит мангал и грузин-шашлычник поворачивает над раскаленными углями шампуры с кусками маринованной свинины… Отели и рестораны расступились, и я увидела символически огороженную площадку на пляже и небольшую арку, украшенную изображениями Шивы и Кали. Подошла, не зная, можно ли мне подойти ближе – внутрь… но и отсюда мне был виден погребальный костер, огонь и обуглившееся человеческое тело на последнем ложе. Молчание царило внутри капища. Жаром тянуло от адской решетки. Служитель спокойно и умело разбивал кочергой горящие синим огоньком череп и тазобедренные кости трупа, а раскидав угли, подкладывал новую порцию дров в очищающий все и всех огонь. Беспощадный дым растворялся в небе.

Оцепенев, я стояла напротив арки. Мимо шли семьи индусов на отдыхе. Гуляющие переговаривались между собой. Дети облизывали вафельные рожки с мороженым и ели сахарную вату. Малыши играли и вопили во все горло. Никто не обращал на кремацию ни малейшего внимания.

«Мое тело после смерти ничем не отличается от мяса свиньи, убитой на бойне», – подумала я и, осознав новую информацию о жизни и смерти, пошла дальше.

Вернувшись в Москву, я объявила сыну:

– Когда я умру, пожалуйста, кремируй тело, а прах отвези в Джаганнат-Пури и развей над рестораном «Pink house».

Сын задумался:

– Почему над рестораном? А что, лучше места найти нельзя?

– С мамой не надо спорить, там, над тарелкой с едой, я пережила настоящий катарсис. И вообще, я так хочу!

Практичный сын стал обдумывать решение скорбной задачи, надеюсь, отдаленного будущего.

– А рядом есть высокие здания?

– Нет, ничего такого.

– А вертолет найти и заказать можно?

– Ну откуда там вертолет?!

Минут через десять сообразительного подростка осенило:

– Хорошо, тогда я распылю твой пепел петардой! И не спорь, сама напросилась!

Васечка, а как тебе идея? Что, слишком экстравагантно?

Ну и ладно. Мое тело, что хочу, то и сделаю с ним! Ты же не родственник – права голоса не имеешь.

Не обижайся, удачи!

Жди, скоро еще напишу.

ПИСЬМО № 7
ПОЕЗД № 2: ХИДЖРА

Возможно, вы знаете их по Таиланду,
Где, как известно, их в изобилии.
Вдоль улиц висят они, как гирлянды,
Ждут, чтобы их все вокруг полюбили.

Привет, солнышко! Ты помнишь мои ужасные привычки? Не угадал, не эти… А другие, ну вспомни, засыпая, я так боялась, что, проснувшись, вдруг тебя не найду, что ночью нечаянно обнимала твою руку, прижимаясь всем телом… Во сне жалела, что у меня не столько рук, как у богини Дурги, а то обнимала бы крепко-накрепко всеми руками.

Дурная привычка: нельзя лишать чужую конечность свободы, но ты меня великодушно прощал. По вечерам, задремав, я судорожно начинала хватать тебя за руку, а ты-то еще не спал… Ты рядом, работая допоздна, щедро уступал мне левую руку, мою любимую игрушку, и продолжал нажимать кнопки ноутбука одной правой рукой…

Что же меня влекло в Индию? Зачем я столько раз возвращалась? Заворожила великая и кошмарная страна…

Однажды я расплакалась, услышав на деревенской дороге звонкие голоса крестьянских девушек. Тысячелетние мантры словно вскрыли грудную клетку. Тело не вмещало неизвестных чувств и безудержно проливалось слезами, как муссонным бенгальским дождем. Я была ничтожной песчинкой в круговороте бед. Что-то неведомое волнами возникало во мне и бесследно исчезало среди звуков. Неожиданно я рыдала так бурно, напугав окружающих меня англичан и немцев, что, видно, выплакала беды и обиды. Маленькие и глупые. Стала свободной. Были получены ответы на вопросы, меня беспокоившие. И чем больше возможностей закрывалось от меня на родине: семья, работа, ах, разваливались мои начинания, – тем больше дверей открывалось в Индии: новые места, древние города, монастыри и пляжи, встречи, знакомства, чудеса, уже привычное восхищение мужчин, работа…

Многое стало доступным для меня. Люди помогали на каждом шагу.

Во второй приезд в Дели на уже обжитом Мейн-базаре я познакомилась с Кирой. Хорошего попутчика встретить так же сложно, как и спутника жизни, но иногда везет. Она забросала меня вопросами:

– А что ты делаешь в Индии: не куришь марихуану, не пьешь – я это тоже не люблю, но как же удовольствие? Ну как ты можешь путешествовать в одиночку без английского? Тебе не тяжело, не скучно одной?

Скучно мне не было, но одиноко бывало.

Железный характер девушки из Нальчика парадоксально не совпадал с ее внешностью. Суровая, бескомпромиссная воительница невысока и хрупка на вид. Узкие джинсы, нежная блузка просвечивает на солнце, ткань легко касается тонких косточек ключиц, черные густые волосы подстрижены, как у мальчика. Ежик, защищающий сам себя. Короткие волосы, казалось, пахли чудесно, но никому не дано было вдохнуть их дивный аромат. Кира ни к худенькому телу, ни к сокровищам своей души никого не подпускала близко. Сказывалось воспитание бабушки – осетинской княгини. Чопорная старушка подарила внучке в дальнюю дорогу мусульманские четки, хранившиеся в семье больше ста лет. На хрупких плечах громоздился огромный рюкзак, в два раза больше хозяйки, с надписью на боку: «Счастье есть, его не может не быть». Рюкзак был полон чудес. Кроме дорожных вещей, она могла достать оттуда что угодно: цветные карандаши и фломастеры, припасенные для детей-попрошаек; надувные шарики и хлопушки, чтобы было чем украсить и отпраздновать Новый год на чужбине; дивную маску из настоящей толстой буйволовой кожи своей работы или фарфоровую головку для куклы, тщательно, любовно выполненную и подкрашенную дорогой косметикой; игрушечную мышку с глазами-бусинками, свалянную из войлока руками.

Кира за три месяца в Индии много путешествовала. Она делала вылазки из Дели и возвращалась обратно в один и тот же гестхаус «Downtown», как на базу.

В одной из поездок девушка заболела; падала в обморок, похудела. Кира рассказала мне, что ее очень обидело отношение служителей полюбившегося гестхауса…

– Мадам, если вы собираетесь умирать, то лучше на улице, чтобы не лишить наш «Downtown» хорошей репутации… – сказали ей вечером, когда не было сил подняться по лестнице и она просила помочь.

Ребята за стойкой и коридорные бои всегда казались Кире воплощением дружелюбия, и вдруг такое. А ведь парни помогали, как могли: возили клиентку к врачу, сторожили ее рюкзак с деньгами и документами, когда у нее отключалось сознание и она со стуком роняла отяжелевшую голову на стол невозмутимого доктора… Но скорбеть не собирались. Какая разница для слуг – одной иностранкой меньше, одной больше…

– Куда ты едешь? – спросила меня в первый же день Кира. Мы сидели в маленьком кафе и только что взяли по стакану холодного кисломолочного коктейля ласси. В проем между столиками просунула голову рыжая корова и, мотая мордой, просила у хозяина кафе поесть. Он дал ей хлеб и стал говорить корове что-то важное, заглядывая в темно-лиловые глаза.

– Не знаю, сначала по побережью на юг, потом я хочу на Андаманские острова… – Я не загадывала.

– А ты была в Раджастане?

– Еще нет.

– Ты что? На острова еще успеешь, поехали со мной в Удайпур. Это самый красивый город в штате Раджастан и на целом свете.

Переночевав в «Downtown», на другой день мы отправились на вокзал с непривычным для русского уха названием «Низаммундин» (в этом районе есть интересная дарга – усыпальница мусульманского святого) и вскоре оказались в поезде.

Полупустой поезд шел на северо-запад. Сбоку сидела женщина. Как положено – нижняя юбка, расписное зеленое сари, расшитое узорами чоли, мангаласутра. На юге все ходят в сари, на севере больше одеты в шальвар камиз. У женщины на коленях спал ребенок, она часто меняла перекрестье ног, шуршала плотным шелком наряда.

Ночью в поезде стало холодно – декабрь. Пришлось напялить одежки в три слоя, и, несмотря на принятые меры по срочному утеплению, зубы стучали.

Утром в вагон вошел солдат в форме индийской армии с огромной винтовкой. Ни слова не говоря, он знаками дал понять, что нам не следует выходить на остановках и подходить к окнам тоже нельзя.

– Ира, ты представляешь, он нас охраняет! – громко удивлялась Кира. – Интересно, как? Он будет стрелять в нападающих врагов через окна?! Винтовка слишком длинная. Он же не может даже развернуться поперек прохода!

Мы еще не знали, от кого власть охраняет пассажиров железной дороги…

В стране есть вооруженные банды. Они контролируют определенные территории, а по ночам останавливают и грабят дорогие машины на пустынных трассах. В легковушках можно ездить только днем. Внушающие ужас жестокостью, мобильные банды не раз останавливали и опустошали поезда. Их не могут поймать даже и в наши дни, иногда по двадцать–тридцать лет, так как часть награбленного они отдают крестьянам, и беднейшие неграмотные жители деревень скрывают и всячески помогают опасным и нежеланным гостям. Бандиты, как и все, религиозны, но поклоняются темным формам божеств и демонам. Полицейские относятся к криминальным формированиям жестоко; могут расстрелять на месте всех подряд без юридического разбирательства, а жен и помощниц бандитов насилуют. На полицию здесь в суд не обращаются.

Верующие бандиты используют в религиозных ритуалах черную магию, хотя здесь магия вообще-то не делится ни на черную, ни на белую, а лишь служит мерилом необычных сидх – сил, накопленных религиозными практиками. Просто работа. Логика другая: разницы между добром и злом нет. Есть сила и слабость. Знание и невежество.

В прошлом грабители использовали человеческие жертвоприношения для богини Кали. Страх и вера деревенских старост в то, что убийства необходимы для выполнения священной воли богини и для получения щедрого урожая, позволили кровавому обычаю существовать долго. Колониальные власти вплоть до начала XX века отлавливали бандитов, отслеживали радикальные секты убийц и казнили их членов на виселице. Англичане гордились полным уничтожением секты – копаликов (копала – чаша из человеческого черепа) и тхагов – душителей, убивавших во славу Кали.

Тхаги знакомились с путниками, завоевывали доверие, а затем душили специальным платком – румаль, чтобы кровь не вытекла и досталась Кали. За время двадцатилетней охоты англичанами было захвачено больше 4500 тхагов, большинство из них окончило свои дни на виселице, остальные на каторге. Но кто знает, какие идеи могут иногда возникать в диких головах безграмотных и нищих жителей окраин? В Индии невозможно отследить, почему бесследно исчезают люди; переезжающие в поисках заработков с места на место поденщики, дети нищих, туристы, задумавшие в одиночку пересечь страну на велосипеде…

А поезд шел дальше, и мы любовались страной…

Из газет и журналов, из рассказов знакомых, из криминальных программ на местных каналах стала лишь со временем, постепенно складываться для меня картина индийской запутанной и чудовищно противоречивой жизни. Безжалостная реальность стирала в порошок наивные представления.

Поезд останавливался на станциях. На перроне девушка, с малышкой на руках. У беби черная точка во лбу, белые рюши и браслетики на запястьях. От нее не отходит мальчик лет четырех. Как с рекламы – с лучистыми карими глазами и модно уложенным хохолком. Он нежно целует ручки и ножки сестры. Его от нее за уши не оттащишь.

Вагон заполнялся людьми. Нас окружают белозубые улыбки и привычные вопросы:

– Кто вы? Вы первый раз в Индии?

– Я второй раз, подруга первый.

– А вам не страшно путешествовать одним, без мужей, без братьев?

– Нет, а почему должно быть страшно?

– Индия – сумасшедшая страна, леди.

Солидного мужчину так поразила газета на русском языке, которую я взяла в дорогу, что он не смог с ней расстаться и потихоньку похитил. Ценность. Будет демонстрировать дома доказательство знакомства с иностранцами.

Я увидела ее в конце вагона. Высокая, тонкая девушка в открывающем коричневый живот цветастом сари, развернув плечи и выпятив грудь, танцующей походкой шла по проходу. Крупные дешевые украшения сверкали и звенели при каждом шаге. Увидев мужчину, она останавливалась, хлопала в ладоши, привлекая внимание, и пела две-три строчки из популярной песни. Новая болливудская песня была слышна на каждом углу, уж на что у меня ни слуха, ни голоса, но и я ее напевала, не зная слов. Ярко накрашенная девушка исполняла несколько танцевальных па, а затем просила денег, складывая ладони в традиционном жесте просьбы. Что-то не складывалось… Обычно девушки держатся скромно и никогда не ведут себя вызывающе. Стандартно завязанные сари скрывают и живот, и плечи, полоска смуглой голой кожи видна у женщин только на пояснице. Девушки скорее будут драпировать грудь верхней частью сари или шалью от пенджаби, чем открыто демонстрировать ее размер. Традиция скрывать красоту женских форм появилась во времена бесчисленных войн, когда мусульмане бесчестили полонянок, а юных и красивых отправляли в дар правителю в гарем. Становиться наложницами хотели далеко не все и, выходя из дома, заворачивались в сари, как могли, плотнее.

Когда она приблизилась к купе, то изумленному взору вдруг открылось, что это и не девушка вовсе… «Кто это?» – думала я, разглядев кадык, двигающийся у нее (у него) под кожей во время исполнения припева, и покрытую гримом щетину.

– Хиджра, – донеслось до уха от соседей по лавке.

Трансвестит? В поезде?!

Сейчас информацию о хиджрах можно найти, но мы-то ничего не знали. Хиджры именуют себя третьим полом, а на деле все еще и сложнее, и проще. Каждый в Индии занимает прочную нишу в индийском обществе, и души, потерявшие связь со своим полом, находят себя в новом образе. Хиджры – одна из самых низших (неприкасаемых) каст, в которую входят гермафродиты, евнухи, гомосексуалы, бисексуалы, трансвеститы и транссексуалы. Рожденные в мужском теле, одеваются и ведут себя подчеркнуто по-женски. Отрастив волосы, заплетают косы. Избравшие новый путь уходят от родных и объединяются в общины – «семьи», где имеют женские имена. Старшие называются матерями, бабушками или тетушками для младших сестер, дочерей и племянниц. Роли распределены, и «члены семьи» помогают друг другу.

Общины хиджр поклоняются одной из многих ипостасей Богини-Матери. Паспортов у них нет. Большая часть попрошайничает в поездах и на перекрестках городов. Многие из них постоянно находятся в пути, поэтому сосчитать их невозможно. Численность хиджр достигает, по разным источникам, от пятисот тысяч до пяти миллионов.

Существует иерархия, согласно которой настоящим (полным) хиджрой становятся в результате ритуала кастрации. Инициацию совершает старший(ая) из общины. Операция запрещена и проводится без анестезии. Из чрезвычайно редких откровений хиджр известно, что гениталии отрубают одним ударом тесака, а открытая рана должна долго кровоточить. Кровь якобы смывает «мужскую сущность». После измывательства выжившая хиджра становится уверенной в себе, теперь она особое существо и обладает магическими силами. Она может проклинать или благословлять.

О проклятии хиджры нам с важным видом рассказал, гордясь британским английским, попутчик с лавки напротив. Подтянутый молодой человек, аккуратно подстриженный, тщательно выбритый и одетый в европейский костюм.

– Я окончил колледж и не верю в старые деревенские сказки о проклятии.

– Что за проклятие? – спросила Кира. И вдруг сосед, претендующий на звание прогрессивного индийца, смутился. Но мы настаивали.

– После проклятия простые крестьяне верят, что не смогут заниматься сексом. – Он еле слышно прошептал слово «секс».

Ага, вот где собака зарыта! Это же самая страшная перспектива для мужчин в Индии: лишиться возможности выполнять супружеский долг и иметь сыновей, поэтому все мужчины платили хиджре за исполнение куплета по десять–двадцать рупий.

«Девушка» приблизилась. Хлопок в ладони, и начало песни, и…

– Чело-чело, – отмахнулся парень, но хиджра не уходила. Они громко спорили на хинди, а мы, не понимая, следили за экспрессивным диалогом с напряженным вниманием. Вдруг хиджра сделала движение, будто собирается задрать подол сари, и мужчина, изменившись в лице, сдался и протянул деньги, поспешно вынутые из кармана.

– Ну, как же так? Ты же говорил, что не веришь в «деревенские сказки»?! – спросила Кира.

– Хиджра хотел показать мне, что там находится! – ужаснулся попутчик.

Мы смеялись. «Прогрессивный» не понимал. И мы наперебой принялись ему объяснять, что у нас в стрип-клубах мужчины платят, чтобы девушки раздевались, а он заплатил, лишь бы не видеть.

Провокация и угроза демонстрации ампутированных полностью или наполовину гениталий – в этом неодолимая сила хиджр.

На свадьбах и праздниках в честь рождения мальчика хиджр – традиционных артистов встречают с удовольствием. Группой из пяти–девяти человек они приходят в дома людей среднего класса, ритуально благословляют новорожденного и развлекают семью музыкой, непристойными песнями и танцами. Большинство танцует, а двое-трое играют на инструментах. После домашнего концерта хиджры получают деньги и подарки.

На Мейн-базаре я познакомилась с Машей, вышедшей замуж за мусульманина. В гостях, за ужином хозяйка рассказала, что, когда они поселились здесь, через неделю после новоселья на порог пожаловали три хиджры, проживающие в квартале, и потребовали бакшиш за благословение дома. Муж стал серым от страха и сразу выплатил требуемую сумму. Больше хиджры их не беспокоили.

Среди хиджр нет ни национализма, ни разделения по религиозному признаку. Хотя большинство из них по рождению являются индуистами, бывают и те, кто был или остался мусульманином.

Хиджры – одни из самых успешных традиционных транссексуальных общин в мире. Они и в современной Индии хорошо вписаны в индуизм, да так, что страх перед мистическими возможностями хиджр в штате Махараштра используется для взимания налогов и долгов.

Но безоблачной их жизнь не назовешь. У многих заработок связан с посредничеством в торговле телом и в оказании пресловутых услуг. И хотя они стараются передвигаться по двое или больше, нередко случается, что их насилуют и избивают. Агрессию проявляют и клиенты, и полиция. Неоткуда ждать помощи – поднимут на смех.

Ярко накрашенные, одетые в вызывающе наряды, хиджры идут, гордо выпятив фальшивую грудь, покачивая бедрами и звеня браслетами, по улицам индийских городов. Работая гидом, когда встречала хиджру, я объясняла туристам, кто, спрятанный за пестрой одеждой, повстречался нам. Я откровенно льстила: «You are very beautiful girl!» Привычная настороженность в накрашенных глазах исчезала. Хиджра довольно улыбалась, встретив ценителя. С удовольствием пела необычную мантру и крутила мосластой рукой над моей головой – благословляла. Получив пожертвование в широкую ладонь, желала счастья. Но никто из туристов не решался.

Однажды я с группой ехала в Хампи. Дорогу перегородил железнодорожный шлагбаум. Время шло, а поезд не появлялся. Шофер сказал, что надо ждать минут пятнадцать. Рядом на стоянке грузовиков Тата и Махендра скопилось больше сотни тщательно и наивно разрисованных машин. Им можно занимать узкие дороги только ночью. Водители отдыхали: ели, пили, разговаривали с соседями, скалили восхитительно белые зубы, курили биди, мылись, намыливая тело прямо поверх майки и трусов. Атлетически сложенный парень в набедренной повязке окатывал себя водой из ведра и отряхивался, как молодой и сильный пес.

Дамы вышли: хочется размяться и курить. Пышные тела слишком плотно помещались в автомобиле – конечности затекли. На нас, как обычно, бесцеремонно глазеют. От живописной группы шоферов отделился и вышел к шлагбауму молодой хиджра. Он очень худой. Стал хиджрой, видимо, недавно: волосы еще не отросли, куцый хвостик скреплен пластмассовой заколкой. Дешевая одежда сидела как на пугале. Ситцевая кофточка-чоли набита ватой – грудь висела криво.

Три дамы в светлых брючных костюмах стоят у пыльной обочины. Недалеко в канаве копаются черные поджарые свиньи. Мы едем восемь часов.

Дорога с каждым километром все хуже, хотя, казалось, хуже не куда.

Хиджра встал в двух метрах от нас и замер. На застывшем лице жили только глаза. Он впитывал жадно цвет русых волос, стрижки, маникюр – весь облик роскошных русских женщин. Дамы курили, им было неловко. Они косились на хиджру, а сев в машину, уже под грохот проносящихся мимо вагонов, одна сказала вслух то, что чувствовали все: «Он пожирал нас взглядом! Смотрел на нас как на идеал! Да, он мечтает родиться в нашей шкуре».

Индия незаметно прокрадывается в любую закупоренную душу и легко вскрывает, как консервную банку. Отравляет сладким ядом, очаровывает и тут же бьет по мозгам, разносит вдребезги привычные представления о том, что хорошо, что плохо.

Моя дорогая туристка! Ты думала про себя, что толстая, разведенная (никому не нужная) старая баба. Тебя волнует кредит, сын-двоечник, кризис и целлюлит… Посмотри в глаза ЧЕЛОВЕКУ, развлекающему шоферов на обочине в азиатской стране, и почувствуй, что счастлива и бесконечно красива, что у тебя на самом деле все есть.

Хочешь повысить самооценку, потерянную в российском социуме? Ну конечно, бывший муж постарался: к плинтусу прибил.

Бросай все и приезжай в Индию! Быстро и недорого! Психологи тебе не по карману, ты же не привыкла много на себя тратить…

Приезжай! Я тебе помогу.

Милый, ну меня и занесло, кому я рассказываю?! Тебе же сочувствовать хиджрам в голову не придет. И с реализацией, и с самооценкой у тебя порядок. Да и о чем я, ты же все, как обычно, знал.

А я вот чем больше узнаю, тем меньше знаю и больше чувствую.

До свиданья, Вася, «я ваша навеки».

ПИСЬМО № 8
БЕЛЫЙ ГОРОД

Под небом голубым
Есть город золотой,
С прозрачными воротами
И с яркою стеной.

А в городе том – сад,
Все травы да цветы,
Гуляют там животные
Невиданной красы…

Анри Волохонский

Пока специи Индии еще кипят в крови и окружающая серость не до конца заволокла радужку, скорей пишу тебе из‐за неодолимой потребности разделить чувства и мысли. Еще я хочу отвлечь тебя от работы, которой нет ни конца, ни края, и от раздумий о сущности бытия.

Мы с Кирой добрались до Удайпура. Перевод названия – «Город восхода солнца». Поселились врозь: мне достался чудесный номер в отеле «Миранда»; с кроватью, стоящей в эркере, с настоящей ванной, каждый вечер полной горячей воды, а независимая Кира выбрала старинный отель «Лал гат» – «красные ступени» на санскрите. Он небольшой, но с крыши открывается великолепный вид. Дворцы цвета слоновой кости отражаются в тихой зазеленевшей воде озера Пичола. В «Лал гате» проживала компания интересных космополитов. «Миранду» мне нашел шестнадцатилетний Раджеш, художник-самоучка.

***

Торговцы страдали: зажиточных европейских туристов было мало, так как наполовину пересохшие озера считались путешественниками недостаточно живописными. Лишь израильские дембели прибывали, казалось, повзводно.

Невозможно прекрасный и изумительно романтический город Удайпур находится в такой загадочной географической точке штата Раджастан, что иногда там по пять лет не выпадает ни капли дождя. Ни один страстный любовник не ждет свидания так, как ждут земледельцы дождей. А муссоны не доходят. За тысячелетия махараджи придумали: когда народ мрет с голоду, то открываются «закрома родины», и каждый крестьянин, кто копает мотыгой котлован под озеро или работает на строительстве дворца, получает в день миску риса. В Удайпуре красивые озера. В центре некоторых из них на искусственно созданных островах сады и фантастические дворцы. Сейчас там находятся дорогие рестораны и отели, куда можно попасть только на лодке. А огромный дворец махараджи Удайпура, возвышающийся на берегу озера Пичола, превращен в музей.

Мы бродили по лабиринту прохладного дворца, разглядывая каменных мурти с высокими шапками, напоминающими уборы древних магов, сосуды всех форм, мебель Средневековья, повозки махараджей и падишахов, надписи на плитах, резные статуэтки, ожерелья и кольца, копья, старинные квадратные монеты. В залах были барельефы, где божества принимали дары, где цари изображены как боги, распоряжающиеся судьбами простых смертных, где монеты и печати говорили о суете сует, бывшей в мире сотни лет назад. Перед Кали стояли европейцы, почтительно склонив головы. Их поразило грубое изображение богини, обладавшей столь необузданными страстями и призывавшей к любовному неистовству.

***

Между нашими отелями, возвышаясь над площадью-перекрестком, стоит древний Джагдиш Мандир, посвященный Джаганнату. К храму надо было подниматься по высокой лестнице, по сторонам которой стоят каменные слоны. Под брюхом правого слона много лет живет садху – благородный седобородый старик. Он приветствовал людей, поднимающихся в храм, подняв ладонь. Да, монах принимал дары – я угощала его бананами, – но сам он никогда ничего не просил.

Внешние стены и высокая башня украшены великолепной многоярусной резьбой. Танцующие небесные красавицы апсары, что значит «вышедшие из воды». Они появились, когда боги и демоны пахтали океан. Изображения из жизни Кришны, гарцующие всадники, многочисленные слоны, фигуры Вишну покрывают каждый квадратный метр храма. Статуи на нижних ярусах искалечены мусульманскими завоевателями. У слонов отбиты хоботы, у лошадей и всадников – головы. Обезображенная красота живет, пронеся через тысячелетия свою силу. Древние мастера создали вечное искусство, говорящее о великом!

У подножия лестницы – паломники. Тюрбаны пастухов как райские цветы, а их разукрашенные лошади и верблюды – сказочные животные. В гриву здоровой, красивой кобылы вплетены разноцветные ленты, а между ушами распустился цветком султан. Когда она встряхивала гривой, звенели бубенчики сбруи.

На площади шум, гам, звон и крик. Причудливо раскрашенные автомобили неистово гудели, преодолевая затор. Пешеходы пробирались между ними с ловкостью канатоходцев. Велосипеды пробовали проскочить сбоку грузовиков, которые со свирепым ревом устремлялись вперед. Громыхали мотоциклы, тесня скутеры.

Мы заходили в храм ежедневно, но Киру угнетала то ли грязь во дворе, то ли средневековое изуверство единоверцев. И она взяла на себя чистоту храма. Тоненькая девушка по утрам босиком подметала каменные плиты.

Внутри алтаря находится мурти Джаганнатха из черного камня, и прихожанки каждый день пели мантры во время пуджи – ежедневного поклонения божеству. Напротив храма в небольшом святилище стоит бронзовое изображение коленопреклоненного гаруды, человека-птицы. Вишну использует его в качестве любимого средства передвижения.

Удайпур, сказочный белый город, постепенно открывал нам тайны.

Владелец оружейной лавки был из касты мастеров кольчуг и холодного оружия. Он рассказывал секреты изготовления булатных мечей с узорчатыми лезвиями и показывал нам русский журнал с фотографиями своих изделий: мечей и кинжалов, вывезенных в Москву.

В лавочке хитрого и обаятельного антиквара Гордона я часами пила чай со сластями. На базарной улице рядом в открытых котлах кипел сироп. Котлы не мыли со времен основания лавки. Кондитеры варили карамельные спиральки джалеби и готовили самый вкусный гулаб джамун. Мы ели утонувшие в ароматном карамельном сиропе сладкие шарики. У антиквара были зеленые глаза колдуна, и он рассказывал мне о йоге и о магических ритуалах привлечения денег…

Модельер, работавший в Милане и Венеции, вернулся на родину в темную лавку после смерти деда. Ему пришлось, как наследнику, возглавить семейное дело. Я решила заказать шелковые рубашки сыну и стала отчаянно торговаться, но… европеизированный портной обиделся и вызвал по телефону друга, единственного человека, умевшего в Удайпуре говорить по-русски. Через пятнадцать минут к дверям портновской лавки подъехала блестящая машина. Из нее вышел высокий широкоплечий мужчина. Доктор Виджай – владелец клиники, получил медицинское образование на Украине. Шесть лет жил в Виннице. Он обожал русскую и украинскую кухню, с тоской вспоминал наваристый борщ и картофельное пюре. Виджай был рад пообщаться на русском языке. Мы приняли его приглашение съездить в молодежное кафе в новом Удайпуре. Однако, когда стали садиться в дорогую машину, вдруг из ближайшей подворотни на него стали кричать какие-то люди. Виджай побледнел, отвел глаза и стал неловко извиняться перед незнакомцами. В машине он объяснил, что не должен был заезжать за нами, и предложил впредь встречаться на мосту между старым и новым городом. Оказывается, как богатый человек из хорошей касты, по мнению жителей старого города, он не имел права катать нас на машине бесплатно, угощать в кафе и дарить подарки, отбивая хлеб у рикш и торговцев. А на мосту нейтральная полоса.

– Ира, ты представляешь, торговцы, оказывается, относятся к нам не как к людям, а как к собственным овцам, которых стригут! – открыла истину Кира.

На узком перекрестке, создавая очередной затор, иногда появлялся разряженный слон с погонщиком. И туристы оплачивали прогулку на слоне по узким улицам, разглядывая город с уровня второго этажа. Кто-то из многочисленных друзей Киры перед поездкой попросил:

– У меня все есть и ничего не надо, лишь привези мне из Индии волос слона!

Выполняя просьбу, Кира честно пыталась договориться с погонщиком, но он запросил несусветную цену за единственный волосок, как будто тот был из чистого золота! Хотя жестких щетинистых волосков на слоне не сосчитать. Кроме кисточки хвоста, они торчат на лбу вокруг глаз и ушей, много их и на серой спине. И была продумана «операция» по отрезанию гигантского волоса маникюрными ножницами, пока погонщик занят разговором с потенциальным клиентом.

Мы съездили с Кирой на маленьком автобусе, курсирующем между селениями в горах, в храмы к джайнам в Ранакпур.

Одну из индийских религий основал тот, кому позже дали имя Маха вира – Великий герой, или Джина – победитель. Легко узнать его скульптурные изображения. Известно, что у него было особенное телосложение. Очень длинные руки, что и зафиксировано скульптурными канонами.

Махавира родился за шестьсот лет до Христа. Был богат, женат на дочери правителя царства Калинга. А в тридцать лет он стал аскетом. Искал свой путь, как и Сиддхартха Шакьямуни. Странствовал по Индии, истязал плоть, медитировал, участвовал в диспутах о сущности бога. Первые годы он еще одевался, потом сбросил и последний лоскут. Получив просветление, учил последователей джайна-дхарме – «учению победителей», то есть как победить свою карму и выйти из круговорота жизней и смертей. Тот, кто достигает немыслимых высот на духовном поприще, получает звание тиртханкара – перевозчика, паромщика через «океан бытия».

В начале нашей эры джайны распространились и по Южной Индии. Разделились на две ветви. Южане принимали обет наготы и назывались диганбары, то есть «одетые в ветер». Существуют и другие объяснения – «одетые в небо» или «одетые в четыре стороны света». Джайны-северяне назывались шветамбары – «одетые в белое». Носили одежды такие же, как и в древности, то есть в виде несшитых белых кусков ткани.

Обеты джайнов суровы. Не только вегетарианство. Запрещены грибы (считаются животными) и подземные овощи, так как при их выкапывании можно повредить червяков. Воду надо процеживать, чтобы не проглотить нечаянно живое существо. На лице марлевая повязка, чтобы в рот не влетел комар или мошка. Дорогу перед собой они подметают метелкой, чтобы не раздавить ни одного муравья. Метелка из перьев павлина, так как они считают павлина целомудренной птицей. Мне рассказал в Сарнатхе молодой джайн, что оплодотворение у павлинов происходит после того, как самка склевывает слезу, выкатившуюся из глаза самца. Спят джайны только на одном боку, не поворачиваясь, чтобы во сне не придавить геккона или паука. Учатся контролировать сон много лет.

Из-за строгих ограничений многие профессии для джайнов невозможны. Община джайнов в Индии маленькая: всего четыре миллиона, меньше по численности только парсы-зороастрийцы. Но весьма состоятельная, и в древности, и сейчас. Они занимались деньгами: отдавали в рост. В их храмах, как в синагогах, всегда обилие огромных железных сейфов для сбора милостыни.

Комплекс джайнистских храмов – чудо в мраморе – находится в отдаленной долине гор Аравелли. Дорога серпантином идет по склонам гор. Кружевной храм завораживает резьбой. Главное здание уникально – стоит на 1444 колоннах, но ни одна из них не заслоняет статуи тиртханкара, которая просматривается со всех сторон.

Католическое Рождество мы встретили в базилике у местных христиан. На стене церкви фреска: в распустившемся цветке лотоса сидит Иисус Христос, сложив ноги, как йог, и благословляет верующих открытой ладонью – привычным символическим жестом мудрой. Так руку поднимают садху. Народ заполнил всю церковь – стоял у стен. Во время вечерней службы паства сидела босиком на циновках, и темнокожие христиане, и туристы. Под ритм таблы прихожане дружно распевали рождественские гимны с интонациями болливудских фильмов.

Христос, конечно, был в Индии. Рядом со мной.

Когда почти все уже разошлись, священник благословляет паству.

– А вы откуда? Надолго? Завтра уезжаете? Хотите благословение? – Меня радостно подталкивает мужчина сзади. Я подхожу. Индийский католический священник кладет мне ладонь на голову и что-то шепчет. Меня благословляют в дорогу.

А на Андаманских островах разразилось цунами, и что было бы со мной, окажись я на побережье…

Однажды Кира вернулась в Удайпур. А мне нравилось приезжать на пару недель каждый сезон.

Последний раз я была там, показывая город любви тебе. Улочки, храмы, дворцы, озера, парки, цветы и газоны, библиотека и маленький зоопарк…

С тобой…

Без тебя.

ПИСЬМО № 9
ЛЯГУШКА, ОНА ЖЕ ЖАБА

Лягушка, пой свою песню!
Сверчок, вылезай из щели!
Пусть в тишине зазвучат
Тонкие ваши свирели!

Федерико Гарсия Лорка

Привет, Васька! Ты должен помнить эту жабу!

Мой ангел-хранитель с юмором. А многие относятся к ангелам как к диспетчерам. Мечтательный дяденька или продвинутая, «одухотворенная» тетя посылают заказ небесам, и если накладная оформлена правильно, то благожелательная к людям Вселенная обязательно ее исполнит. Это работает, если не за чужой счет. И не всем нравится тема вселенской халявы для избранных.

Когда я первый раз приехала в город Саи Бабы, то уже знала, что Индии как единой страны нет, а есть Бхарата, от слова «Бха», знание, и «Рати» – страсть, ипостась любви. Имя Рати носит жена бога любви Камы. Бхарата – страна людей, любящих знание. Я не была поклонницей Саи Бабы, но хотела знать. Кира приехала позже.

Встречались мы в аутсайде ашрама – в «Русском кафе». Надо пройти по главной улице в сторону русла пересохшей реки, потом налево, не реагируя на приехавших за заработком попрошаек, подняться по лестнице к «Дереву желаний» и, не дойдя до середины, сойти со ступенек, и… Оно! Да-да, трогательная в своей чистоте халупа. Пара столиков, четыре разномастных стула, полка с книгами, картины. Вместо крыши тент от солнца. Без окон и дверей, с одной лишь задней стеной и маленькой кухней и есть знаменитое у диаспоры «Русское кафе».

Держись, мой читатель – о неизвестный герой! Ты смог оценить замысловатый адрес – привычный набор ориентиров для Путтарпати? Любой андеграунд говорит на кодовом языке, дабы отличать своих адептов от чужаков.

В «Русском кафе», на кафе не похожем, можно поесть гречневую кашу и съедобную пародию на борщ, почитать книги. Есть даже детективы. Согласно очередной легенде, один из русских миллионеров, приезжающих сюда, подарил деньги двум братьям, приехавшим из соседнего штата, с условием, что цены для русских в кафе не будут расти. Несмотря на обилие развешанных по стенам портретов Бабы, здесь можно отдохнуть от легкой шизы ашрама.

Украинка Леля, сидя в «Русском кафе» и дожидаясь, пока Балу (не медведь из мультика про Маугли, а один из братьев) принесет слоеную лепешку паротху, часами болтала со мной. Ежедневно, по кусочкам, она рассказывала о коротком браке в Израиле и зимней жизни в ашраме с мамой, преданной Саи Бабе. Хорошая фигура, высокая грудь, доброжелательный, веселый характер. Киевлянка полна надежд.

Мы ездили гадать к астрологу-брамину Нагонанде. Индийская астрология – джйотишь – сложна и намного древнее европейской школы. Считается, что влияние сверхкрупных объектов, таких как планеты и звезды, действует на нас напрямую. Вселенная рождает нашу судьбу своим дыханием. При положительном воздействии она помогает человеку полностью раскрыться и реализовать то, зачем его джива пожаловала в мир. Но узость мышления, ограниченность может исказить предназначение. Джива свободна выбирать бесконечное количество вариантов будущего, но отсутствие реализации лишит человеческую жизнь смысла, вложенного Божественной Вселенной, и… возможно, сбудется мрачная перспектива – устранение бесполезного или вредного элемента. Однако правильно сделанный гороскоп помогает найти верный путь. Нагонанда после ритуала приглашал пожить на фамильной территории своего храма. У него были кошки, собака и даже пара оленей, павлины. За живым хозяйством двадцать лет ухаживал русский из Уфы, живущий без визы.

Увы, Нагонанда умер, а русского слугу выслали из страны.

Задолго до этих печальных событий мы с Лелей ходили заниматься йогой на крышу института доктора Рао, а возвращаясь, болтали, сплетничали и мечтали.

Через год, устав в очередном изматывающем путешествии, я, глядя на карту, поняла, что лучшее место, где я могу отдохнуть, поесть европейской еды, а то на рисе, дале и чапатях далеко не уедешь, – Путтарпати. Один день на локалбасе.

И сразу встреча у главных ворот ашрама – Леля. А первый вопрос: «Замуж не вышла?» Рассказав ей, что у меня приключилось за год, я обсуждаю с ней последнюю местную «телегу» – это волшебная лягушка!

На ухоженной территории ашрама нет проблем. Нет грязи и хаоса индийских улиц. Подстриженный газон, чистые дорожки, магнолии в цвету, розы и гибискусы.

С точки зрения Б. Г., бывшего хиппи, а ныне гражданина мира, здесь для нас все родное – устроено по-советски. Симбиоз пионерлагеря и санатория для тихо помешанных. Под словами Гребенщикова я подпишусь. За порядком следят служители ашрама — севадалы. Они носят галстуки, как пионеры, только не красные, а цветные. Для тысяч паломников в нищей провинции на бесплодном, каменистом плато возник как мираж город.

Огромный ашрам. Величественный зал собраний – мандир. Новенькие, с иголочки, аэропорт и железнодорожный вокзал для правительства, наведывающегося посоветоваться с Живым Богом. Гестхаусы и отели, рестораны и кафе, дешевые едальни для бедных, жилые кварталы, большой госпиталь, музеи и институты, школы и библиотека, книжные магазинчики. Кто скажет, что это не волшебство материализации, пусть первым попробует бросить в меня камень. И главное необъяснимое чудо – здесь, единственное место в Индии – в маленьком городе жители моют окна!

Иногда Саи Баба выезжает с территории, и тысячи людей стоят вдоль улочки в надежде поймать его взгляд. Без строгих севадалов и охраны никак не обойтись. Боюсь, что преданные снесут машину вместе с гуру. Теперь я знаю, какая удача – родиться московской девочкой, а не индийским святым.

Страшно на даршан выходить: у многих страстных поклонников во взгляде читается «порву на кусочки». Добыть чудо, и чтобы никому другому не досталось.

Толпы искателей духовной истины, в благообразных светлых развевающихся одеждах, годами слоняются по ухоженным дорожкам в тени деревьев, среди цветущих магнолий, бугенвиллей, олеандров, розовых кустов и от продолжительного безделья сочиняют множество сплетней. Русских в стаде с каждым годом все больше, и отметь, мой друг, никто из них не работает. Дамы в основном одинокие (какой же муж свою за духовностью пустит).

Собираясь пестрыми стайками у киоска с мороженым, разочарованно они друг другу повествуют, что раньше Саи Баба чаще выходил к преданным и желания выполнял, ювелирные изделия с изумрудами материализовывал, а не только священный пепел-вибхути. Везучим даже мужей «выдавал», а ныне времена другие.

Другие времена, другие песни. Старожил ашрама Анатолий раскрыл мне и Кире очередную, «экзистенциальную», еще свежую тайну.

Оказывается, если хочешь получить мужа, то надо, поймав момент, чтобы севадалы не просекли и не пресекли нарушение правил, залезть в декоративный бассейн на территории ашрама и ПОЦЕЛОВАТЬ монументальную лягушку. Легенда гласит, что после сего блистательного подвига особь женского пола легко выйдет замуж.

Девушки и дамы, не спешите покупать билеты!

Корни легенды почему-то нисходят не к Саи Бабе, а к другому, противоречивому гуру. К знаменитому среди состоятельных людей Раджнишу Ошо. На вопрос «Чем вы все-таки занимаетесь?» Ошо ответил: «Целую лягушек». Взаимосвязи между высказыванием покойного Ошо и местной ландшафтной скульптурой Толик не объяснил.

Леля не решалась на героический абордаж лягушачьего бассейна. Кира язвила и саркастически хмыкала. Мне же после четырех браков терять было нечего.

Надежда – глупое чувство. На испытание пойду я.

Вечером, без десяти минут девять, по правилам ашрама гости должны разбрестись по комнатам для отхода ко сну. Надо успеть.

Спугнув лягушку, не сняв рубашку, я уже по пояс в воде. На стреме от севадалов, меня и мои джинсы (не хочу их мочить в мутной воде) сторожит, ехидно улыбаясь, Кира. Раздвигая водоросли, пугая декоративных рыб и пугаясь сама: а может, и змеи имеются, вдруг еще и ядовитые, – пробираюсь к лягушке и почтительно прикладываюсь к ее бетонной морде.

Через год, в делийском международном аэропорту имени Индиры Ганди, я слышу:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Почему?

Вернуться

2

Черная магия! От злых людей.

Вернуться

3

Международное общество сознания Кришны (МОСК, ИСККОН; англ. International Society for Krishna Consciousness – ISKCON).

Вернуться