# Песнь призраков и руин

Розанна Браун

Город Зиран — оазис посреди знойной пустыни. Раз в пятьдесят лет над городом появляется комета, которая знаменует начало новой эпохи. Это событие отмечают семь дней. Во время праздника самые смелые юноши проходят опасные испытания, чтобы получить главный приз — руку и сердце принцессы. После гибели своей матери принцесса Карина — единственная представительница царского рода. Она хочет воскресить мать с помощью древней магии, но для этого потребуется сердце будущего царя. Бегство в Зиран должно было подарить Малику новую жизнь, но все рухнуло, когда духи пустыни похитили его младшую сестру Надю. Ради ее спасения Малик готов исполнить волю духов: он должен стать победителем праздника и убить принцессу. Малику и Карине предстоит сойтись в смертельной схватке. Каждый из них готов на все, чтобы вернуть тех, кто дорог. В этой книге вы найдете иллюстрации известной художницы Елены Рудман! Бестселлер The New York Times. Для фанатов Томи Адейеми, Сабы Тахир и Ли Бардуго.

Roseanne A. Brown

A Song of Wraiths and Ruin


© 2020 by Roseanne A. Brown

© А. Анастасьев, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

> Посвящается маме, папе и всем чернокожим детям, которые когда-нибудь сомневались, достаточно ли они хороши для этого мира.

> Вполне!


## От автора

Пожалуйста, обратите внимание: эта книга содержит сцены умеренного самочленовредительства (в воображении), насилия в рамках фэнтези, эмоциональных и физических издевательств, смерти родителей героев, а также животных. Я старалась подойти к этим темам со всей возможной чуткостью, но если вам кажется, что такого рода сцены могут вызвать у вас слишком тяжелые чувства, – будьте осторожны.

## 1. Малик

– Абраа! Абраа! Придите и внемлите – начинаю рассказ!

Голос сказительницы из числа гриотов[1] звенел в раскаленном воздухе пустыни, оглашая загоны для осликов и богато украшенные караваны, которые расположились палаточным лагерем перед Западными воротами города-государства Зиран. Инстинктивно Малик вытянулся на этот зов и крепче сжал ремень дорожной сумы у себя на груди.

Лицо сказительницы – крупной, дородной женщины ростом ниже Малика почти на голову – осклабилось в широкой, обнажавшей зубы улыбке. На каждом дюйме ее темно-коричневой кожи вились татуировки цвета слоновой кости. Значения символов, в которые они сплетались, Малик не знал.

– Абраа! Абраа! Собирайтесь, придите и внемлите – начинаю рассказ!

Вскоре к этим выкрикам прибавилась мерная дробь джембе[2], и уже через несколько минут под баобабом, где стояла рассказчица, собралась толпа. Для рассказа подошло лучшее время, когда сумерки встречаются с ночью: последние солнечные лучи еще окрашивают небосклон, а мир под ним погружается во тьму. Люди расселись кто куда – на перевернутые клети, между изношенных телег, и все поминутно бросали взгляды на небо, ожидая, не появится ли там Комета Баии, хотя до ее прибытия – и, значит, начала Праздника Солнцестоя – оставалось еще много часов.

Раздался третий призыв сказительницы, и Малик сделал шаг по направлению к ней. Затем еще один. Когда зиранцы захватили его родные места в Эшранских горах, гриоты ушли первыми, но те немногие, что остались, затронули сердце Малика. Послушаешь такого сказителя – и перед тобой открывается целый новый мир, где великие герои вместе с духами танцуют на небесных путях и боги одним движением запястья воздвигают и оживляют могучие горы. Все естество Малика, казалось, само собой, помимо его воли, словно в трансе, тянулось вперед, на соблазнительный голос рассказчицы.

Вместе с сестрами юноша два месяца провел в пути по Оджубайской пустыне, где не слышал ничего, кроме скрипа фальшивого днища повозки, под которым они прятались, завываний ветра в песках и тихих стонов товарищей по несчастью – таких же беженцев. Вреда не будет, если теперь он послушает один – всего один рассказ, если хоть на несколько минут отвлечется, забудет, что больше нет родного дома, что некуда вернуться, что негде…

– Малик, назад! Берегись!

Чья-то сильная рука схватила его за воротник, и он невольно сделал шаг назад. Буквально в следующий миг на то место, где юноша только что стоял, опустилась нога, покрытая грубой кожей, размером с небольшую корову. Гигантская тень скользнула по лицу Малика – мимо, разбрасывая с каждым грохочущим шагом волны песка и камешков, неуклюже проковыляло чипекве[3].

Истории о чипекве он слышал еще в раннем детстве, но все же не представлял себе истинных колоссальных размеров этих существ. Их специально разводили для охоты на слонов в саванне, и, в чем он теперь убедился, серебристой «бронированной» макушкой это чудище легко пробило бы крышу усадьбы у них на старой ферме, а острый рог на окончании носа размерами едва ли не превосходил его самого, от головы до пят.

– Тебе что, жизнь надоела? – рявкнула старшая сестра Лейла, когда тень чипекве наконец ушла дальше вместе с ее обладателем, и уставилась на брата поверх своей искривленной переносицы. – Смотри, куда идешь!

Реальный мир стал потихоньку вливаться в глаза и уши Малика словно каплями из ржавого рукомойника, и волшебный зов сказительницы потонул в хриплых криках караванщиков, понукавших свой тягловый скот, в напевах музыкантов, уже потчевавших публику мелодичными байками о Солнцестоях былых времен, и прочих звуках палаточного лагеря. Несколько зевак остановились поглазеть на юного дурня, который так замечтался, что чуть не позволил себя затоптать, и под тяжестью этих насмешливых взглядов лицо Малика залилось краской. Он натянул потертый кожаный ремень от сумы, и тот до боли впился ему в кисть. Противные тени всё плясали и плясали в уголках глаз: парень зажмурился так, что в голове зашумело.

– Прости, – тихо пробормотал он.

Тут из-за Лейлиной спины высунулась маленькая головка в облаке жестких темных кудрей.

– Нет, вы его видели?! – Рот младшей сестры Нади был всё еще раскрытым от изумления. – Оно же… Да в нем, наверное, миллион метров! Оно что, тоже пришло на Солнцестой? А погладить его можно?

– Ну, надо думать, все, кто оказался на Солнцестое, пришли на Солнцестой. А прикасаться руками нельзя ни к чему и ни к кому, – отрезала Лейла и опять повернулась к Малику: – А ты лучше всех должен понимать, что не стоит витать в облаках.

Юноша снова сжал ремень. Его старшей сестрице смысла нет и пытаться объяснить, что такое зов сказителя и какую власть он имеет над его сердцем. Малик сызмальства был мечтательным, Лейла всегда опиралась на логику и расчет. Что и говорить, под разными углами смотрят они на мир.

– Прости, – повторил Малик, твердо уставившись в землю. Оттуда на него «взирали» измятые сандалии и выгоревшие на солнце ступни, покрытые волдырями от многомесячных скитаний в обуви, для таких скитаний вовсе не предназначенной.

– О, Патуо благословенный, дай мне сил! Таскать за собой вас двоих – все равно что пару безголовых цыплят пасти!

Малик поморщился. Если Лейла поминает своего божественного покровителя, значит, она здорово разозлилась.

Лейла протянула Малику левую ладонь с сияющей эмблемой Лунной Сизигии[4].

– Ну, пошли. Пока на тебя слон ненароком не уселся.

Надя хихикнула. Малик вспыхнул от этого замечания, но послушно взял старшую сестру за руку, а другую протянул младшей. Надя тут же за нее ухватилась.

И они двинулись сквозь толпу в десятки тысяч человек, явившихся в Зиран на Солнцестой. В лагерь за городскими стенами беженцы стекались сотнями, и каждый день дюжинами прибывали новые – так что очередные трое, пусть даже юные и без взрослых, не привлекали особого внимания.

– Солнцестой афешийя! Солнцестой афешийя!

Отовсюду, не умолкая, неслись возгласы и славословия на языке более древнем, чем сам Зиран. Через несколько часов на экран ночного неба ворвется – и останется там на целую неделю – великая комета, названная в честь первой зиранской султанши. Ее появление знаменует конец текущей эпохи и начало новой. Семь дней народ будет отмечать это событие, известное под названием Солнцестой; и семь победителей – от каждого из семи Божественных покровителей по одному – должны пройти три испытания. Они выявят победителя победителей, который от имени своего Бога станет править наступающей эпохой.

«Представь: это как если бы все празднества, и все маскарады, и все карнавалы мира проходили одновременно в одном месте, – сказала как-то Малику Нана. И хотя сейчас бабушка находилась в каком-то отдаленном лагере беженцев, за сотни километров от него, он почти физически чувствовал на щеках тепло ее натруженных, сморщенных коричневых рук и видел черные глаза, светящиеся знанием, постичь которое ему вряд ли суждено. – Но даже если представить себе это, все представления – ничто в сравнении с одним часом, проведенным в гуще Солнцестоя».

Лейла шла не особенно быстро, но все равно уже через несколько минут по спине Малика вовсю струился пот, а дыхание сбилось. Долгие странствия оставили от его и без того изможденного тела, можно сказать, один остов, и теперь, под неумолимым солнцем пустыни, с каждым шагом пурпурно-зеленые пятна всё сильнее расплывались и плясали перед его глазами.

Путь их лежал к шести одинаковым деревянным помостам, установленным на широкой расчищенной площадке, – там зиранские стражники и воины проверяли каждого, кто направлялся в город. Все помосты были вдвое больше обычных караванных повозок. Купцы, беженцы и просто путешественники толпились вокруг них, стремясь миновать пропускные пункты, привлекая к себе как можно меньше внимания.

– Купцы и группы по пять человек и больше – направо! Частные лица и группы меньше четырех – налево! – возглашал один из стражников.

Зиранских воинов в характерных серебристо-бордовых доспехах вокруг него кружило предостаточно, однако Дозорных Малик среди них не видел. Отлично – когда поблизости нет элиты зиранских войск, это всегда к лучшему.

Парень задрал голову и посмотрел на город впереди. Размеров Зирана, в отличие от размеров чипекве, народная молва не преуменьшила. Внешняя стена простиралась вдаль, покуда хватало глаз, лишь у самой линии горизонта постепенно превращаясь в подобие сверкающего миража. Семь древних крепостных уровней из песчаника и саманного кирпича возвышались над жалким палаточным лагерем. Западные ворота зияли в массиве красного кирпича огромной подковообразной пастью.

Чтобы получить от прибывающих побольше монет, многочисленные продавцы всякого добра устанавливали вдоль дороги в город свои прилавки и наперебой надсадно соблазняли проходящих мимо предложениями – одно заманчивей другого. Товары на всякий вкус так и сыпались из их «закромов»: эбонитовые молитвенные статуэтки Великой Матери и семи Божественных покровителей, роги из слоновой кости, в которые трубить можно громче слона, оглушительно звенящие амулеты от недружественных духов и темного народца… Впрочем, эти последние изделия посетители, напиравшие на торговые места, если и смотрели, почти не покупали; всякому ребенку понятно: сверхъестественных существ, известных под собирательным прозвищем «темного народца», не существует, это всё персонажи ночных страшилок, не более. Малик по своему опыту знал: «колдовство» и «чары» ни на кого не действуют, а зачастую и вызывают на коже самого «колдуна» позеленение и зуд.

Мысль о темном народце, впрочем, заставила парня лишний раз оглянуться через плечо – на всякий случай, но позади никого, кроме людей, конечно, не оказалось. Ну что ж такое… Надо ему наконец расслабиться и прекратить это ребячество: вести себя так, словно воображаемая «нечистая сила» готова напасть на него в любую минуту. Сейчас важнее всего пробраться в Зиран по поддельным пропускам, которые лежат в его суме. Потом они с Лейлой найдут какую-нибудь работу – на Солнцестой всегда открываются тысячи вакансий – и заработают денег на новые поддельные пропуска, уже для мамы и Наны.

А что, если не получится?

От этой мысли у Малика перехватило дыхание, и тени в уголках глаз заплясали снова. Мир перед глазами опять начал расплываться. Он опустил веки и принялся повторять мантру, которой мать научила его много лет назад, когда приступы паники явились ему впервые.

Дышать. Ощущать момент. Твердо стоять на земле.

Они ведь не привлекали к себе ничьего внимания, ни на кого не поднимали глаз, ни с кем не заговаривали. Значит, все должно быть в порядке. Это просто толпа. Она его не убьет, не покалечит. Это ничего, что ладони стали липкими от пота, а сердце рвется прочь из груди.

– Эй! – Надя свободной рукой потянула Малика за штанину и указала пальцем на тряпичную козу, чья голова торчала из-под ее собственной выцветшей джеллабы[5]. – Геге спрашивает: если в следующий раз чипекве тебя все-таки раздавит, твой мешок достанется мне?

Малик, преодолевая бурлящий в поджилках страх, улыбнулся:

– Геге плохо на тебя влияет. Не слушай ее.

– Геге так и знала, что ты это скажешь, – вздохнула Надя с той всепоглощающей серьезностью, на какую способны только шестилетки, и брат рассмеялся, чувствуя, как к нему, разливаясь в крови благодатным потоком, возвращается спокойствие. У него есть две сестренки, две девчонки. Их никому не разъединить. Что бы ни случилось – пока они вместе, все будет хорошо.

Троица встала в очередь за какой-то женщиной, у которой на голове помещалось сразу несколько корзин, набитых папайей. Только здесь Лейла позволила себе отпустить руку Малика.

– Ну, вот и пришли. Теперь ждем.

Ждать, однако, предстояло долго. Весь палаточный лагерь бурлил энергией, но очереди двигались убийственно медленно. Несколько небольших компаний перед ними даже принялись располагаться на ночлег, видимо, не надеясь достигнуть цели сегодня.

Надя сморщила носик:

– А можно мне сходить посмотреть, что продают?

– Нет.

– Но до нас очередь не дойдет и до утра!

– Я сказала – нет.

Девочка надула щеки. Малик понял – назревает истерика. Конечно, Лейла старается как лучше, но общение с малышами – не ее конек. Поэтому он наклонился – так, чтобы их с Надей глаза оказались на одном уровне, и указал пальцем на Внешнюю стену:

– Видишь, вон там?

Сестренка задрала голову:

– Где?

– Во-он там, на вершине самой высокой башни?

По случаю Солнцестоя власти города решили украсить даже суровую Внешнюю стену. Со всех ее башен свисали стяги с изображениями семи божеств-покровителей, одного за другим: начиная с Гьяты-Львицы, управляющей Солнечной Сизигией, и заканчивая Зайчихой-Аданко, повелительницей Сизигии Жизни, покровительницей Малика.

Каждый покровитель управлял «своим» днем недели, и когда рождались дети, повитухи сразу вырезали на их левых ладонях эмблему соответствующего бога, чтобы люди знали и никогда не забывали свои Сизигии. Считалось, что Сизигия человека определяет все основные обстоятельства его жизни. Всю судьбу – начиная от работы, к которой он наиболее приспособлен, до выбора супруга, с которым предстоит провести свой век.

Надя с открытым ртом уставилась на знамя Солнечной Сизигии.

– Это же моя эмблема!

– Точно, – подтвердил Малик. – Гьята следит за всеми, кто родился под знаком Солнца. Ей же надо выбирать следующего Солнечного победителя. Так вот, если ты будешь реветь, она тебя не выберет.

– Я не буду! – Надя подобрала с земли палочку и изо всех сил замахала ею в воздухе. – А когда Гьята назначит меня победителем, я поселюсь во дворце вместе с султаншей и смогу есть все, что захочу и когда захочу, и еще попрошу принцессу Карину, чтобы она издала закон и запретила все очереди в мире!

– Сомневаюсь, что законы издает принцесса.

В ответ Надя опять надула щеки, и Малик снова, уже в который раз, отметил про себя, как они с ней похожи. Одинаково отчаянно жесткие черные волосы, которые не берет ни одна расческа, рыжевато-коричневый оттенок кожи, широченные темные глаза, вечно глядящие на мир с каким-то изумлением – независимо от настроения владельца. Папа говорил: «Как у совы в лунную ночь…» На долю секунды Малика вдруг охватила такая тоска по отцу, что прервалось дыхание.

– Ну, а вот ты, если бы встретил принцессу, что бы сделал? – допытывалась Надя.

Что бы он сделал, если бы встретил принцессу Карину? Малик усилием воли отбросил горькие мысли о пропавшем родителе и задумался над этим вопросом.

Преимуществом положения одного из семерых победителей Солнцестоя было право проживания во дворце правителей – на все время праздника. Малик никогда не признался бы в этом открыто, но раз-другой ему приходилось фантазировать, каково это – вот становишься ты победителем, представляешь свою Сизигию, можно сказать, перед всем миром… Но что толку в пустых мечтах – эшранцев не избирали для этой роли с тех самых пор, как Зиран покорил их, а это случилось более двухсот пятидесяти лет назад.

Кроме того, в народе принцессу Карину Алахари считали ветреной, непостоянной, безответственной девчонкой, которая к тому же стала наследницей престола только потому, что старшая ее сестра погибла при пожаре – с тех пор прошло почти десять лет. В общем, принцесса она или нет, с подобной личностью Малику не хотелось иметь никакого дела.

– Мне кажется, мы бы с ней не поладили, – произнес он наконец.

– Потому что ты зануда, – фыркнула Надя, ткнула брата кулачком в живот, и тот упал на землю, картинно корчась от боли.

– Ай! Сдаюсь! Пощады! – возопил он. – Может, если я расскажу тебе историю, ты согласишься сохранить мне жизнь?

– Я уже слышала все твои истории.

Малик откинул кудри с глаз сестры. Она всегда казалась слишком маленькой и хрупкой для своего возраста, а теперь, после долгих месяцев недоедания, стала такой «прозрачной», что Малик иногда боялся, как бы ее порывом ветра не унесло.

– И о маленькой девочке на Луне слышала?

Надя опять разинула рот:

– А на Луне есть маленькая девочка?

Малик кивнул, придав лицу выражение комичной серьезности.

– Конечно. Ее туда отправил старший брат за то, что она все время дулась.

Последнее сообщение он подкрепил щелчком по Надиному носу, в ответ на который прозвучало что-то вроде возмущенного хихиканья. Именно Малику пришлось с ранних пор взять на себя заботу о младшей сестренке – ведь папа ушел через год после ее рождения, а маме, Нане и Лейле приходилось работать в поле. Конечно, он успел узнать ее как никто в этом мире. И, уж конечно, знал: как и он сам, она все сокровища мира отдаст за интересную историю. В повозке Малик всю дорогу день за днем развлекал Надю старыми сказками с одной и той же главной героиней – Плутоватой Гиеной, а когда сюжеты про нее закончились, стал сочинять свои, на основе легенд и преданий, впитанных им, казалось, с молоком матери.

Он сплетал и сплетал новые истории, пока в горле не пересыхало – все, что угодно, лишь бы не дать Наде затосковать, сломаться под тем грузом, который на всех них навалился.

Малик поднял глаза и уже не в первый раз поразился чудесному величию Зирана. Хотя Эшранские горы уже давно вошли в его владения, лишь немногим их жителям до сих пор выпадало увидеть этот достославный город. Пропуска стоили слишком дорого, выдавали их слишком скупо и неохотно, и все это не считая опасностей, поджидавших любого в пути через Оджубай. Получалось, что, хотя Зиран контролировал все мелочи эшранской жизни, вплоть до того, в какой деревне кому селиться, сам он отнюдь не собирался радовать своими красотами и благами земляков Малика или раскрывать для них свои возможности.

Но все же они добрались. После бесконечных мучительных ночей, проведенных с сестрами под гнилыми покрывалами под завывание колючих ветров и горестные стоны людей, низведенных до положения скота, невзирая на раздирающий душу страх погибнуть и никогда больше не увидеть родных мест, они стоят у ворот величайшего города в мире… Все оказалось не напрасно.

Причем вокруг ни намека на тех страшных… существ, которые причиняли им столько мучений раньше, в Обуре.

Всё позади. Они в безопасности.

Поток мыслей Малика прервали кутерьма и шум из параллельной очереди слева – там на помост въехала потрепанная кибитка-развалюха, запряженная облезлым ослом. Управлявший ею старик передал стопку бумаг дежурному воину для проверки. Из-за спины погонщика опасливо выглядывали многочисленные члены его семьи. У Малика похолодело в груди – на борту кибитки он различил до боли знакомые символы: геометрические узоры явно эшранского происхождения.

Воин с подчеркнутой тщательностью принялся рыться в стопке. Затем вдруг замахнулся рукоятью меча и сильно стукнул ею по лысому черепу старика:

– Эшранцам вход воспрещен! Хоть с бумажками, хоть без!

Эшранцам вход воспрещен. Земля будто разверзлась под ногами, и Малику стоило огромных трудов не упасть ничком. Им-то что, в общем… В пропусках черным по белому указано – брат и две сестры из Талафри – города в самых ближних зиранских окрестностях. В них ничто не должно выдать жителей Эшры. Только если акцент…


Окрестный воздух огласился воплями несчастной семьи. Воины подняли обмякшее стариково тело и оттащили его от пропускного пункта вместе с кибиткой. В создавшейся сумятице никто, казалось, не заметил, как из нее на иссушенную землю вывалилась одна худенькая фигурка – мальчик никак не старше Нади. В пылу борьбы за освободившееся место в очереди ни одна живая душа не обратила на него внимания. Сердце Малика чуть не разорвалось на части.

Что, если бы на месте этого мальчика оказалась Надя? Что, если бы она вот так же лежала в грязи, беспомощная, когда всем вокруг плевать? От одной этой мысли грудь Малика свело болезненным спазмом. Как завороженный, он не спускал с мальчика глаз.

Лейла, проследив за его взглядом, сдвинула брови:

– Не смей!

Но ее брата было уже не удержать. В следующую секунду он схватил ребенка под мышки и поставил на ноги.

– Как ты? Цел? – спросил Малик, бегло осматривая щуплое тельце на предмет повреждений.

Мальчонка поднял на него глаза – пустые, глубоко запавшие на покрытом ссадинами лице. В их темной глубине Малик как будто узрел отражение собственных мыслей.

Затем ребенок с быстротою молнии, одним стремительным движением через Маликову голову, стащил с его плеча суму и нырнул в толпу. Малик застыл на месте на несколько секунд, не в силах и шевельнуться – только тупо смотрел с открытым ртом на то место, где только что стоял маленький воришка.

– Эй!

Но уже в следующую секунду, досадуя на свою проклятую наивность и сентиментальность, он сделал то, что давалось ему с раннего детства лучше всего.

Он побежал.

## 2. Карина

«Танцующий Тюлень» был значительно более ветхим, грязным и затхлым, чем могло себе позволить заведение такого рода. Тяжелый слой пыли и сажи покрывал как все его поверхности от пола до потолка, так и персонал с головы до пят. Впрочем, еду здесь подавали отменную, а программа развлечений пользовались еще бо́льшим успехом – именно она и завлекла сегодня Карину в этот трактир, что у самой Внешней стены Зирана.

Амината, пришедшая с нею, явно была не в духе, но принцесса этого не замечала: она не сводила глаз с исполнителя, безраздельно завладевшего вниманием толпы. Коренастый, дородный певец-сказитель играл на уде[6]. Усы его были завиты так искусно и безупречно, что не оставалось сомнений: они наклеены. Впрочем, искусством своим он владел прекрасно и, судя по тому, как легко и непринужденно держался на сцене, расположенной в центре зала, прекрасно отдавал себе в этом отчет.

Публика состояла преимущественно из приезжих и купцов с глубокими морщинами на лицах от многолетних странствий по безжалостным дорогам пустынь. В гомоне трактира Карина распознала и кенсийский язык арквазианцев – жителей густых лесов к северу от Оджубая, и тхогу – наречие Восточных Болотистых Саванн; время от времени они подзывали забитых, испуганных прислужников из числа эшранцев зычным окликом на дараджатском. В общем, в этот вечерний час тут собрались представители всех народов и оконечностей континента Сонанде.

Впрочем, к большому счастью, никто из них не мог узнать Карину.

Рассевшись на низких подушках у столов, уставленных блюдами с густым бобовым рагу и дымящимися кусками баранины, зрители забрасывали исполнителя заказами – один похабнее другого – и нестройно подпевали каждой новой импровизации. Свойство Солнцестоя – сильно облегчать кошельки даже самых отчаянных скупердяев, и большинство посетителей «Танцующего Тюленя» уже опорожняли кто третью, а кто и четвертую чашу за вечер – притом что даже еще не наступил закат.

В какой-то момент музыкант поймал на себе взгляд Карины и ухмыльнулся. Принцесса склонила голову набок и посмотрела на него с выражением ангельской невинности, резко контрастировавшим с бесстыдством, засветившимся в глазах мужчины.

– Ну что, так и будешь торчать тут красавчик-красавчиком или споешь наконец что-нибудь сто́ящее? – с вызовом поинтересовалась она.

В ответ аудитория взорвалась новыми воплями и хохотом. Смуглые щеки исполнителя залила краска. Несмотря на свое весьма антисанитарное убранство, «Танцующий Тюлень» принадлежал к числу самых почитаемых и ценимых публикой «концертных площадок» во всем Зиране. Чести покорять здешнюю публику удостаивались только лучшие из лучших музыкантов.

Артист хрипло затянул напев о безнадежной любви одинокого бестелесного духа и бедной девушки-рабыни. Карина слегка откинулась на подушках, внимательно разглядывая его. Первое впечатление ее не было обманчиво: он хорош. Талантлив. Лихо закручивал мелодию – как бы в такт изменчивому настроению зала – и придавал ей особый надрыв в кульминационный момент музыкального рассказа. Скорее всего, этот мо́лодец – из Сизигии Огня. Людям, рожденным под Огненным знаком, особенно удаются драматические эффекты.

Аккуратно разгладив головной платок, чтобы ни одна прядь волос из-под него не выбилась, Карина наклонилась к своей спутнице:

– Как думаешь, он каждый день натирает маслом усы, чтобы так блестели?

– Я думаю, мы тут сильно подзадержались, – отозвалась Амината, стараясь ни в коем случае не замочить рукава своего одеяния в подозрительной жидкости, разлитой по столу перед ними.

– Да мы здесь всего десять минут.

– Вот именно.

Карина закатила очи горе́. В самом деле – глупо было ожидать от служанки иных речей. Легче рыбу убедить переселиться на сушу, чем Аминату – расслабиться хоть на вечер.

– Мина, начался Солнцестой. Неужели нельзя немного просто понаслаждаться им?

– А можно делать это в каком-нибудь другом месте? Не там, где тебя того и гляди прирежут?

Карина начала было возражать, что, мол, в любом месте, где полно народу, тебя могут в любой момент прирезать – теоретически, по крайней мере, но тут артист завел песню, которую ей часто пелБаба, и тупая боль – словно от удара молотом внутри черепной коробки – заставила ее осечься. Зажмурившись, она резко выдохнула сквозь зубы и вцепилась в край стола так крепко, что щепы впились в кожу.

Мгновенно поняв, что послужило причиной перемены в хозяйке, Амината нахмурила брови.

– Надо идти. А то станет еще хуже, – произнесла она тем тоном, каким приближенные заговаривали всегда, когда Каринина внезапная печаль причиняла им беспокойство.

– Посидим еще немного.

Скорее всего, этот глоток свободы для Карины – последний на весь Солнцестой. Накатила боль, не накатила – нельзя упускать такую возможность.

Под шумные возгласы одобрения музыкант взял последнюю ноту. Собрав заслуженную мзду в бархатный мешочек для монет, он приблизился к столу, за которым сидели девушки, и отвесил низкий поклон.

– Осмелюсь выразить надежду, что мое скромное выступление доставило вам хоть часть того удовольствия, что мне – ваша красота.

Поборов волну головокружения, которым часто сопровождались у нее приступы головной боли, Карина вздернула бровь и посмотрела на подошедшего. Вблизи стало ясно: его внешность могла показаться принцессе приятной разве что на пороге семидесятилетия. Теперь же, в семнадцать, он напомнил ей жабу – вроде тех, что назойливо квакали в дворцовом фонтане. Уголки ее рта приподнялись, но она не улыбнулась.

– У меня осталось… глубокое впечатление… – Взгляд Карины скользнул к кошельку на бедре артиста. – Могу я спросить, как вы собираетесь распорядиться сегодняшним заработком?

Музыкант облизал губы.

– Подарите мне один час своего времени и увидите сами.

Амината, не удержавшись, даже фыркнула, а Карина спокойно ответила:

– Полагаю, я и так имею представление о том, где место вашим монетам.

– Где же, по-вашему, о газель моих очей? – плотоядно осклабился артист.

Карина украдкой взглянула на его левую ладонь – эмблемы нет. БесСигизийный. Приехал, значит, откуда-то очень издалека. Из Восточных Болотистых Саванн, например.

– У меня в кармане. – Карина наклонилась вперед так сильно, что нос ее оказался в нескольких сантиметрах от его лица, и совершенно ясно ощутила аромат апельсиновой эссенции, которой он, несомненно, смазывал усы. – Я вам за них сама сыграю. Одну песню. Победителя пусть изберет публика.

На лице исполнителя промелькнуло удивление, быстро сменившееся досадой. Карина едва сдерживала смех.

– Инструмент-то у вас есть? – поинтересовался он.

– А как же. Амината!

Служанка вздохнула, однако послушно протянула хозяйке кожаный футляр, лежавший у нее на коленях. Увидев, в каком состоянии находится Каринин уд, артист презрительно усмехнулся: его грушевидный корпус покрывали тонкие трещины, а цветочные узоры, собственноручно вырезанныеБаба на грифе, поблекли до неузнаваемости. Но даже просто взяв в руки этот последний подарок отца, девушка ощутила спокойствие и уверенность, а головная боль притупилась.

– Если победа останется за мной, я забираю все деньги, что вы собрали за вечер, – предложила она, небрежно настраивая одну из одиннадцати струн уда.

–Когда она останется за мной, – выдвинул свое условие артист, – вы окажете мне честь и станете моей до утра.

Карине потребовалось все самообладание, чтобы ее не вывернуло наизнанку.

– Идет. В соответствии с духом и обычаями Солнцестоя вам принадлежит право выбора песни.

Глаза музыканта сузились, а ухмылка, наоборот, стала шире.

– «Баллада Баии Алахари».

Боль в голове Карины разлилась с новой силой, сердце сжалось.Баба так любил эту вещь.

Не желая показать противнику своего испуга и муки, она просто сказала:

– Прошу. Вы первый.

В «Балладе Баии Алахари» на очень скорбный лад повествовалось о том, как первой султанше Зирана пришлось сражаться с собственным мужем, Царем без Лица, когда тот в последней битве Фараоновой войны встал на сторону войск Кеннуанской империи. Не прошло и нескольких минут, как по лицам слушателей заструились слезы. Многие откровенно рыдали. Впрочем, некоторые из завсегдатаев «Тюленя», настроенные заметно антизирански, сохраняли показное равнодушие – пока ее соперник выступал, Карина внимательно следила за их реакцией.

Взяв последнюю душераздирающую ноту, музыкант опустил свой уд, и весь трактир разразился хриплыми возгласами одобрения.

– Ваша очередь, – сказал артист, пожирая Карину хищным взором.

Девушка выступила вперед и сложила руки перед собой, не обращая внимания на тихие усмешки и издевки по поводу жалкого состояния своего инструмента.

Да, соперник был хорош.

Но она – лучше.

Прежде чем кто-то успел ее остановить, она вспрыгнула со сцены прямо на ближайший стол, заставив сидевших за ним разразиться испуганными криками, и принялась выстукивать подошвами сандалий ровной ритм, который эхом разнесся по всему трактиру. На служанку свою Карина не оборачивалась, но чувствовала, что Амината хоть и хмурится, но вторит ей хлопка́ми в ладоши. Через несколько секунд весь зал присоединился к этой победительной дроби. Люди отбивали ее всем, что попадалось под руку, прямо на столешницах.

Сверкнув ухмылкой такой страшной, что позавидовала бы и гиена, девушка заиграла во всю мощь.

Да, это была все та же «Баллада Баии Алахари», но вывернутая ею почти до неузнаваемости. Если ее конкурент, как принято, акцентировал на прекрасной, хотя и несколько удушливой скорби, которой эта песня, собственно, и прославилась, то принцесса довела мелодию, можно сказать, до исступления, придав ей скорость самых энергичных танцевальных композиций. Она достигала крещендо там, где полагалось «успокаиваться», и рвала на куски музыкальные фразы, которым полагалось звучать плавно. При этом песня осталась преисполнена скрытой печали – только печали, переплавленной в маниакальную энергию. Лишь такой вид печали был Карине знаком.

Первый куплет она пропела по-зирански, последовательно оборачиваясь во все стороны, чтоб слова долетали повсюду.

Во втором Карина перешла на кенсийский – из группы арквазианцев сразу донеслись торжествующие вопли, и они впервые за весь вечер активно подключились к исполнению. Затем пришел черед языка тхонга, потом – опять кенсийского: казалось, принцесса твердо решила не забыть ни одного значительного языка континента Сонанде. Единственным, на котором не прозвучало ни строчки, был дараджатский. Никому из ее наставников и гувернеров наречие Эшры не казалось достаточно важным, чтобы обучать ему принцессу, а мотива учить его самостоятельно у нее и подавно не было.

Последние звуки баллады потонули в грохоте рукоплесканий и воплей. Карина одарила артиста милой улыбкой. Тот, казалось, готов был разбить о землю свой инструмент.

– Похоже,это переходит ко мне. – Карина выхватила у него мешочек с монетами и потрясла им в воздухе. Там, судя по весу, набралось никак не меньше тысячи дайров.

– Я требую права на реванш!

– А что вы поставите? Разве вам осталось что терять?

Лицо мужчины исказила болезненная гримаса, и он достал из дорожной сумы какой-то тяжелый предмет.

– Вот это.

В руках артист держал книгу – самую старую из всех, какие Карине приходилось видеть. Зеленую кожаную обложку по краям испещряли следы каких-то укусов, пожелтевшие от времени страницы покрывала плесень. Заглавие на зиранском выцвело так, что читалось с огромным трудом: «Книга усопших, дорогих сердцу. Всестороннее исследование весьма любопытного вопроса о смерти и умирании в Кеннуанской империи».

– Человек, который мне ее продал, даже названия прочесть не умел, – заметил артист. – Поэтому так и не понял, чего лишился. Подлинного осколка эпохи древних фараонов.

Дрожь пробежала по спине Карины при виде вытисненных на обложке книги кеннуанских иероглифов. К числу ее любимых занятий никогда не относилось чтение, и пыльный старинный фолиант, принадлежащий культуре, давно канувшей во мглу веков, ее не интересовал и не был ей нужен. Однако…

– Если эта книга такая драгоценная, почему вы так легко ставите ее на кон?

– То, чем действительно стоит обладать, стоит и того, чтобы им жертвовать.

Карина была не из тех, кто устоит перед вызовом. Обнажив в улыбке зубы, она расстегнула ремешок от уда на спине.

– Что ж, поехали по новой.

Двадцать минут спустя с тяжелой книжкой в суме Карина вприпрыжку выбежала из «Танцующего Тюленя». Вслед за ней неотступно, как тень, поспешала Амината, а кругом кипели последние торопливые приготовления к Солнцестою. Рабочие, спускаясь со строительных лесов, натягивали между плотно стоящими зданиями гирлянды из цветов жасмина и лаванды; служители культа в белых одеждах призывали народ приносить с собой на Церемонию Открытия всё, что им не хочется брать с собой в новую эпоху, и жертвовать это «всё» Великой Матери. Толпы людей всех возрастов стекались к Храмовой дороге, на ходу оживленно обсуждая, кто на сей раз мог войти в семерку победителей.

Новоприобретенные монеты весело звенели в мешочке у Карины, и при мысли о том, что вскоре они пополнят постоянно растущую кучку дайров, которые принцесса копила в шкатулке для драгоценностей на туалетном столике, девушка не сдерживала довольной ухмылки. Каждая такая монетка мало-помалу приближала ее к той жизни, к которой она страстно стремилась, – подальше от Зирана.

– Неужели нельзя хоть раз обойтись без театральных эффектов? – вздохнула Амината, когда обе они обогнули жертвенник Патуо, сооружаемый группой людей прямо посреди улицы.

– Никогда вжизни я ни к каким эффектам не прибегала, милая моя Мина.

Карина рассеянно листала «Книгу усопших, дорогих сердцу», вылавливая глазами только названия глав: «Различия между завенджийской магией и магией уралджийской»… «Обряд воскрешения под действием кометы Мейрат»…

Принцесса остановилась. Мейрат – это кеннуанское имя кометы Баии.

«Обряд Воскрешения есть метод самый священный и передовой. Проводится лишь в то время, когда комета Мейрат наблюдается в небе…»

Девушка быстро перевела взгляд на картинки, помещенные вслед за описанием. На первой какие-то таинственные личности в масках склонялись над мертвым телом, обернутым в бинты. Вторая изображала те же фигуры, укладывавшие человеческое сердце, наполненное ярко-красным веществом, поверх трупа. На третьем рисунке умерший преспокойно разгуливал туда-сюда, и кожа его обретала нормальный, «живой» цвет.

Карина прищелкнула языком и сунула том обратно в сумку. Если бы кеннуанцы и правда владели тайной воскрешения мертвых, то до нынешних дней уж кто-нибудь бы ее да раскрыл. По возвращении домой надо будет, наверное, отдать книгу Фариду. Он обожает такую древнюю скукотень.

Тем временем девушки добрались до очередного изгиба дороги. Отсюда налево путь вел к Речному рынку и Западным воротам, направо – через площадь Джехиза в Старый город. До заката еще оставалось какое-то время, но ночная прохлада уже овеяла пустыню, и Карина обмотала голову платком, размышляя, куда бы направить стопы.

В некотором роде Зиран заключал в себе два города; с одной стороны – Старый, то есть – изначальную касбу[7], где Баия Алахари когда-то выстроила крепость Ксар-Алахари[8] и где поныне располагался зиранский двор; с другой, к западу от Старого – обширный Нижний. На его широко раскинувшуюся беспорядочную пестроту приходилось почти три четверти городской застройки, и именно там проживали все те, благодаря кому Зиран заслуженно считался интересным местом.

Зиран опоясывала Внешняя стена, а уж за ней лежал весь остальной континент Сонанде. Карина изучала его карты достаточно долго, с самого детства, поэтому представляла себе, что может ее ждать, если когда-нибудь у нее получится вырваться из столицы. Подашься на север – окажешься в густых лесах Арквази, путь на запад ведет к Эшранским горам. Других непосредственных соседей у Зирана не имеется, так что исследовать придется лишь небольшую часть обитаемого мира.

Но одно дело – знать, что этот мир, пусть даже небольшой частью, расстилается там, куда рукой подать, и совсем другое – увидеть его своими глазами. Всякий раз, когда Карине случалось приблизиться к стене, она ощущала словно резкий удар под дых, после которого инстинкты гнали ее обратно домой. И как ни подавляла в себе принцесса чувство долга, она каждый раз с досадой отмечала его возвращение.

Несмотря на протесты и ворчание Аминаты, Карина свернула влево.

– Прогуляемся до Храмовой дороги. Может, получится занять хорошее местечко и поглазеть на Церемонию Выбора при Храме Ветра.

По рождению принцесса принадлежала именно к Сизигии Ветра, хотя и не чувствовала глубокой духовной связи со своим небесным покровителем – Сантрофи. С тех пор как скончались Баба и Ханане, она лишь однажды вознесла ему молитву, да и на ту божество не откликнулось.

– Кстати… – заметила Амината как раз в тот момент, когда им пришлось буквально расплющиться о стену, чтобы дать дорогу группе танцоров со свирепым бородавочником на привязи. – Я и не представляла, что вы знаете эту песню на всех языках.

– А я и не знала. До сегодняшнего вечера, во всяком случае.

– Неужели сами переводили по ходу исполнения?

– Ну, должны же были хоть раз пригодиться годы занятий с учителями, – ответила Карина, даже не пытаясь скрыть самодовольство в голосе.

Амината только закатила глаза.

На первый взгляд могло показаться, что трудно подобрать менее подходящую пару, чем эти двое: сдержанная, приземленная, простоватая служанка и живая, общительная, беззаботная хозяйка. Сизигия Воды против Ветра. Худоба и угловатость по контрасту с полнотой и округлостью. Волосы Аминаты свивались в тугие завитки и были подстрижены сантиметра на три от корней; кудри Карины, если распустить их, ниспадали на плечи. Из своих бесчисленных нянек и горничных принцесса больше всех любила мать Аминаты, и вышло так, что сызмальства девочки были неразлучны. Больше времени, чем с этой сверстницей, Карина проводила, пожалуй, только с Фаридом – юношей, которого взяли под опеку ее родители, – и старшей сестрой Ханане.

– Вот бы вы сейчас посвящали занятиям хотя бы половину времени и усилий от тогдашних. Стали бы, наверное, главной отличницей города.

– И дала бы Пустельге повод возлагать на меня еще больше честолюбивых надежд? Да я скорее верблюжий навоз буду есть.

– Я уверена,ваша мать, – Амината, тщательно избегала прозвища, данного султанше простым народом, – будет счастлива узнать, что прежние занятия оставили в вашей памяти такой глубокий след… Так что не стоит ли нам поскорее направиться домой – прежде чем она заметит ваше отсутствие?

– Моя мать не заметила бы моего «отсутствия», даже если бы я замертво упала пред ней на землю.

– О, это неправда…

Внезапно где-то в области груди Карина ощутила необыкновенно сильный укол вины. Впрочем, она проделала сегодня столь долгий путь уж никак не для того, чтобы обсуждать привязанность к ней Пустельги – или отсутствие таковой.

– Мина, какой сегодня день? – поспешила спросить Карина, пока служанка вновь не завела свои унылые проповеди.

– Канун Солнцестоя.

– Вот именно. – Карина жестом указала на западный край неба. – Сегодня впервые запятьдесят лет прилетит Комета Баии, а ты хочешь в такую ночь запереться во дворце с теми, кто нам и так глаза мозолит ежедневно?

Истории и легенды о чудесах Солнцестоя привели в Зиран множество народа со всех концов Сонанде – даже из таких мест, где вовсе не верят в Божественных покровителей! Неужели же она должна тратить это волшебное время, изнывая в компании людей, которые никуда от нее не денутся и через неделю, когда всё закончится – всё, что можно увидеть и в чем принять участие только сейчас?

Однако Амината права – исчезновение принцессы останется незамеченным лишь до поры до времени. Выбраться из Ксар-Алахари ей удалось по одному из давно заброшенных ходов для слуг. Никто и не догадывался, что Карине известно об этих ходах, но рано или поздно ее хватятся, заметят, что она вовсе не занята подготовкой к лицезрению кометы, – по крайней мере, в том смысле, в каком это от нее ожидалось.

Карина бросила еще один взгляд вверх, на Ксар-Алахари. Сверкающий, словно жемчужина, дворец на горизонте уменьшался с каждым ее шагом по направлению прочь от Старого города. Что ж, здесь, на улицах, она, по крайней мере, чувствует живое дыхание праздника – пусть и не играет в нем какой-то роли.

– Не пойду я назад, – заявила она скорее самой себе, чем Аминате. – Не сейчас, во всяком случае.

– Назад – это куда? А?

Карина и Амината разом обернулись на голос того самого артиста из «Танцующего Тюленя». С ножом в руках он выскользнул откуда-то из тени, и девушки, инстинктивно отшатнувшись, уперлись спинами в стену ближайшего дома. Мужчина стремительно приблизился к ним. Карина, в невольном порыве защитить служанку, прикрыла ее рукой.

– Дошел до меня тут слушок, мол, по Зирану рыщет какая-то молодая музыкантша, – медленно произнес артист. Лезвие ножа сверкало в сумерках. – Рыщет, пляшет, поет, всегда ускользает сразу после представления и никогда не появляется в одном месте дважды.

В надежде на помощь Карина отчаянно заметалась взглядом по улице, но та вдруг оказалась страшно, невыносимо пуста. В этой части Нижнего города публика давно научилась испаряться в момент, лишь только в воздухе запахнет жареным.

– Смотрю, у вас достаточно свободного времени, чтобы выслеживать соперников по ремеслу. Не лучше ли потратить его на улучшение собственных навыков? – храбро выпалила Карина.

Секунду она прикидывала – не позвать ли стражу, но решила не провоцировать артиста на атаку.

– Что еще присоветуете, прекрасная газель? Или лучше сказать… ваше высочество?

Взор Карины метнулся вверх, ко лбу, где из-под головного платка выбилась прядь волос, и она мысленно выругалась. Лгать ей ничего не стоило, принцесса занималась этим по сто раз на дню, но никакой ложью не прикроешь блестящих серебристых кудрей цвета облака перед бурей. Всем известно – это отличительный знак Алахари – хиранского царствующего дома.

– Раз уж вы меня узнали, – сказала Карина (какой смысл отпираться от того, что очевидно?), – то, несомненно, сами понимаете: в ваших жизненных интересах бросить оружие и как можно скорее удалиться.

– Напротив, я полагаю, что в моих жизненных интересах как можно скорее узнать, на какой выкуп не поскупится Хаисса Сарахель ради единственной дочери.

«Единственной ныне живущей», – поправила его Карина мысленно.

Адреналин ли от недавнего триумфа на сцене ударил ей в голову или те несколько чаш вина, что она успела осушить, но принцесса не испытывала и тени страха – она шагнула вперед, почти прямо на лезвие ножа, не обращая внимания на Аминату, которая в панике тянула хозяйку за рукав.

– Ну, давайте! – второй раз за вечер Карина приняла вызов. – Рискните.

В конце концов, погибнув, она снова встретится с Баба и Ханане. И править страной не придется.

Тело нападавшего напряглось, он приготовился к выпаду. По спине у принцессы пробежал холодок. В ушах пронзительно зазвенело. Вдруг на заднем плане воздвиглась тень Дозорного женского пола с мечом в несколько раз большим, чем маленький кинжал артиста. Стражница действовала молниеносно. В угасающем вечернем свете вспыхнули ее ослепительно белые, как иссохшие кости скелета, доспехи. Резкой подсечкой она сбила артиста с ног и в воздухе перехватила его оружие.

Карина с Аминатой, прижавшись к стене, наблюдали за этой сценой широко распахнутыми глазами. Когда сражается Дозорный, нельзя мешать – таково золотое правило. Следует отступить в сторонку и вознести благодарность своему божеству за то, что сражается он не с тобой.

Дозорная заехала нарушителю спокойствия локтем в физиономию и сломала ему запястье с той легкостью, с какой дети ломают веточки. Так, с вывернутой под неестественным углом рукой, он рухнул на землю в лужу собственной крови.

Но оглушительный звон в ушах у Карины не прекратился, а только усилился, когда Дозорная повернулась к ним с Аминатой, и принцесса по серебристо-алой перевязи на груди у женщины поняла: перед ней не просто Дозорная, а сама Верховная Старшина Хамиду. Если возвратить принцессу во дворец прислали саму главноначальствующую над Дозором, значит, в Ксар-Алахари кто-то всерьез раздосадован.Очень и очень всерьез. Карина была тронута и испугана одновременно, а какое чувство сильнее, разобраться не успела.

Наскоро убедившись, что Амината цела и невредима, принцесса, с вызовом вздернув подбородок, посмотрела на прославленную воительницу. Дозорные, вне всякого сомнения, приносили много пользы – обыкновенно им поручались задания слишком секретные или деликатные, чтобы возлагать их на обычных стражей, но было в них нечто, всегда заставлявшее Карину ежиться от тревоги.

– Ладно, вы меня поймали. Куда отправимся? К Фариду?

В воздухе повисла долгая, слишком долгая пауза. Наконец Верховная Старшина Хамиду ответила:

– Я должна доставить вас к вашей матери.

И тут впервые за весь вечер в сердце Карины постучался настоящий ужас.

## 3. Малик

Сердце Малика бешено колотилось. Он гнался за мальчиком, укравшим бумаги. Надя и Лейла пытались не отставать. Промчавшись мимо группы арквазианцев, которые в своих ярких одеждах из кенте[9] перебирали на прилавке бамбуковые трещотки, парень едва не врезался на ходу в компанию детишек, игравших в вакаму. Вдруг ветер донес до Малика шепот потусторонних существ. И обуявший юношу ужас заставил его побежать еще быстрее.

Малик потерял беглеца из вида, поравнявшись с кучкой торговцев, грузивших в повозку ковры. Судя по символу божества Котоко, вышитому на их зеленых кафтанах, принадлежали они к Сизигии Земли.

– Э-э-э… Простите, – прошептал Малик, буквально согнувшись пополам от изнеможения.

Он хотел спросить купцов, не видали ли те мальчика с красно-коричневой кожаной сумой в руках, но, как это всегда случалось, когда он пытался заговаривать с незнакомцами, слова будто застряли у него в горле.

– Не знаете ли… То есть не было ли здесь… В смысле, вы не видели тут мальчика с кожаным мешком?

Старший торговец окинул взором спутанные волосы Малика, его изорванную одежду, и глаза его сузились. Кроме того, в следующую секунду юноша с ужасом осознал, что забыл скрыть свой акцент.

– Проваливай отсюда, проклятыйкекки! – Торговец харкнул, и на потрепанный хитон Малика приземлился здоровый сгусток мокроты.

Брат с сестрами поспешили ретироваться раньше, чем нежданный враг успел пустить в ход что-нибудь повесомее ругательств. Не меньше часа провела троица в поисках, но скоро стало ясно, что мальчишка пропал и его не найти. К кому бы Малик ни обращался за помощью, все гнали их прочь, а некоторые даже швыряли в них камни и отбросы, не успевали они и подойти.

Ненависть к эшранцам не была для Малика чем-то неожиданным. Уже больше двух столетий его народ страдал от нее – с тех самых пор, как зиранское войско вторглось в их горы, чтобы погасить вражду между местными кланами, да и осталось там навсегда. Чтобы оправдать продолжение оккупации, зиранцы объявили, что эшранские старейшины не в состоянии отдать долги. Те же отвечали, что Зиран использовал войну для захвата плодороднейших земель Эшрана. Оно и понятно: в Оджубае климатические условия становились год от года все менее благоприятными.

Малик не мог судить, где правда. Он знал только ту действительность, в которой вырос. В ней зиранцы торжествовали, а его народ был повержен.

Не в силах сделать больше ни шагу, юноша тяжело опустился на землю у старой, осыпающейся стены из песчаника. Безуспешные поиски случайно привели их обратно в окрестности пропускных пунктов, где теперь мирно дремали на песке чипекве, а давешняя сказительница лениво и рассеянно наигрывала что-то на джембе под баобабом. Татуировки цвета слоновой кости при этом, казалось, приплясывали на ее теле, и, хотя смертельная усталость пронзала все естество Малика, прежнее томление, жажда внимать старухе вдруг вернулись.

Терзаясь жутким стыдом, он не мог заставить себя поглядеть в глаза сестрам. С этой сумой, с этим кожаным мешком исчез их единственный шанс начать новую жизнь в Зиране. У них не осталось ничего. А кто виноват? Только Малик.

– Простите меня. – Слезы душили его. – Мне так жаль. Смертельно жаль.

Он невероятным усилием заставил себя посмотреть на Лейлу и увидел, что ее глаза закрыты, а губы шевелятся в беззвучной молитве. Малик и Надя знали, что в таких случаях ее лучше не трогать.

– Зачем ты вышел из очереди, ведь я запретила тебе? – наконец зазвучал голос Лейлы, зазвучал спокойно, только дрожащие плечи выдавали ее.

Взор малышки растерянно метался между сестрой и братом. Выглядела она почти такой же расстроенной, как Малик.

– Мальчику… нужно было помочь, – слабым голосом проговорил Малик.

Звук собственного голоса звенел в его голове глухо и пусто.

– И что? Это обязательно должен был сделатьты? Забыл, что мама сказала перед нашим отъездом? «Ни у одного из вас не будет на свете никого, кроме двух остальных. Никому больше нет до вас дела, так что придется вам выкручиваться самим». И вот первый попавшийся незнакомый сопляк для тебя оказался важнее нас?

Рот Малика открылся и вновь закрылся. И так несколько раз подряд. Ему нечего было возразить. Лейла права. Он подчинился порыву сердца, забыв обо всем, и теперь все затраченные немыслимые усилия, все месяцы изнурительного пути и каторжного труда – всё насмарку. Вся тяжесть, вся безвыходность их положения вдруг разом свалились на него, он даже безотчетно потянулся к пропавшему ремню пропавшей сумы – и ухватил, естественно, лишь складку рубашки.

– Я… я…

Вокруг него словно вдруг задергались, медленно сгущаясь, слетаясь на его отчаяние, какие-то тени. Малик до боли вжал в глаза ладони. В голове зазвучал голос папы, и голос этот корил его за слабость. Мужчины не плачут, да.

Но чем больше он старался подавить это адское напряжение внутри, тем сильнее оно становилось. Им нельзя, они не могут остаться в Зиране без денег. Работы эшранцам здесь никто не даст. Но не могут они и вернуться домой – у них нет дома. Дом – это там, где мама и Нана, а они обе в лагере, в Талафри, и их судьба полностью зависит от денег, которые Малик с сестрами, как предполагалась, им пошлют, чтобы их вызволить. Идти обратно с пустыми руками – немыслимо. А что остается делать?

Надя говорила ему что-то, но за гулом собственных мыслей, кипевших в голове, Малик ничего не слышал. Тени всё сгущались, шептали какие-то слова на языках, которых он не знал. Больно ударившись спиной о стену, парень присел на корточки, прижал ладони к ушам, а колени к груди и не мог отвести взгляда от этих теней, а они между тем приобретали конкретные очертания.

Это были раздутые, словно водянкой, схожие со странными рыбами видения, лениво снующие между ног в толпе. И еще на деревьях, в пульсирующих сгустках зеленого тумана, усеянного человеческими зубами, пронзительно верещали «насекомые» ростом мужчине по колено, покрытые разноцветной чешуей. И в тонких, как иглы, трещинах между камнями вокруг сновали туда-сюда адские твари с головами ослов и туловищами скорпионов.

Так вот он какой,темный народец, – они тут, перед Маликом, и он их видит, как солнце в небе ясным днем.

И хуже, страшнее всех в этом темном народце – Мо́роки, своенравные духи, заблудшие между мирами живых и мертвых, с «плотью» в виде черных силуэтов-химер, извивающихся в ауре кроваво-красного облака, которое образовалось из их истлевших сердец. Они больше всего пугали Малика, и они обступили его плотнее других – сейчас, когда паника грозила поглотить его целиком, без остатка.

Раньше, в совсем еще нежном возрасте, он не задумывался о темном народце – просто воспринимал его как нечто естественное, часть природы. Никто ведь не задумывается о том, что небо синее. По глупости и малолетству Малик даже воспринимал этих существ как друзей и товарищей по играм, любил слушать их истории и развлекать их в ответ своими.

Но нет, они – не друзья, ведь темный народец не от мира сего. Не из нашей реальности. И папа, и другие старшие, и все взрослое население деревни вдалбливали это в Малика: к сверхъестественному следует относиться с уважением и опаской, но ни в коем случае не доверять ему. На теле парня до сих пор остались шрамы от этих уроков. Галлюцинации доказывали, что внутри него что-то не в порядке – фундаментально, системно. А то, что они появляются у него сразу в таком количестве, скопом, – еще более скверный симптом. Болезнь прогрессирует. Малик содрогнулся, впившись ногтями в предплечья.

Паника все нарастала, реальный мир вокруг него мерк и таял. Он словно глядел на поверхность воды снизу, из толщи океана, погружаясь все глубже. Темный народец никогда раньше не нападал на него и не проявлял агрессии, но теперь воображение подбрасывало юноше образы один ужаснее другого: вот они рвут когтями его плоть, пожирают живьем вместе с сестрами, и никому – никому на тысячи километров во все стороны – нет дела до их судьбы.

– Убирайтесь, отстаньте от меня, – задыхался, всхлипывая, Малик. – Пошли прочь, прочь, прочь…

Множество людей вокруг глазели на странного парня-эшранца, который ни с того ни с сего стал раскачиваться взад-вперед и криками отпугивать каких-то невидимых существ. Та часть мозга, где еще держался рассудок, грозно приказывала ему остановиться, встать, прекратить сходить с ума, пока не стало хуже, но куда там – тело категорически отказывалось ему подчиняться.

Однако Великой Матери на сегодня и этих унижений для Малика оказалось недостаточно – вдобавок ко всему слезы наконец полились рекой из его глаз. Увидев, как он рыдает, Лейла в ужасе попятилась.

– Постой… Не надо. Я все исправлю. Я придумаю… Не плачь.

Малик лишь спустя несколько секунд осознал, что сестра вдруг перешла на дараджатское наречие, на котором они не говорили с тех пор, как покинули Эшру. В Оджубае господствовал, считался основным и главным, конечно, зиранский – язык науки и власти. Пользоваться каким-то иным, даже между собой, значило добровольно записаться в белые вороны, маргиналы и стать легкой мишенью для притеснений и обмана.

Нана однажды сказала Малику: когда мысли твои летят слишком быстро, болезненно быстро, представь себе лучшее, самое любимое твое место на белом свете, и станет лучше. Постепенно полегчает. Он набрал воздуха в легкие и стал думать о самом высоком раскидистом лимонном дереве в родительском саду. Об особом цитрусовом аромате, который витает в воздухе перед сбором урожая. Шершавая кора зашуршала под его ладонями – юноша лез по стволу все выше, ветвь за ветвью, и наконец добрался до такого места, где чудища его не достанут…

Лейла робко протянула к нему руку, но тут же отдернула. Малик еще несколько раз глубоко вдохнул, сжал голову руками и не опускал до тех пор, пока мир не вернулся к тем очертаниям и скоростям, какие рассудок может выдержать.

Темный народец снова стал безобидным порождением преданий и кошмаров, переведенным лишь его собственным изнуренным воображением в форму галлюцинаций. Этого народца не существует. А окружающий мир – существует.

И действительно – стоило Малику поднять глаза, как жуткие фантомы испарились.

Еще несколько минут брат и сестры хранили молчание, потом Лейла снова заговорила:

– Водители караванов часто дают место в повозках тем, кто вызвался работать в пути. Мы договоримся, чтобы взяли нас троих. Не лучший выход, но другого, кажется, нет.

Малик кивнул – в горле стоял ком, говорить не получалось. Все вышло как всегда: глупенький маленький братец все испортил, но мудрая старшая сестра поправила дело. Если они вправду спасутся таким образом, он никогда-никогда больше не пойдет против ее совета и приказа. Не ослушается. Если Малик не высовывается и помалкивает, это всегда к лучшему для всех.

Губы Лейлы сложились в жесткую тонкую линию.

– Ладно, пошли отсюда, пока совсем не стемнело. Надя, за мной… Надя!

Оба они с Маликом разом посмотрели вниз.

Надя пропала.

– Абраа! Абраа! – Раскаты джембе звучали мерно, как биение сердца. – Придите и внемлите – начинаю рассказ!

Кровь заледенела в жилах Малика. Взгляд его лихорадочно заметался по людским фигурам в поисках такого родного круглого личика, взмаха кудрей на ветру. Прежняя паника возродилась в сердце с тысячекратной силой. За потерю бумаг он готов возненавидеть себя до конца дней, но если что-то случится с Надей…

Но тут знакомая головка мелькнула в толчее собравшихся под баобабом, оборвав поток его мрачных мыслей. Малик и не подозревал, что способен на такую стремительность, с какой растолкал публику локтями и схватил сестренку за локоть.

– Никогда не смей вот так убегать! – выкрикнул он, торопливо осмотрев тщедушное тельце на предмет повреждений.

Надя забилась в его объятиях.

– Но тут же сказительница! – воскликнула она (к этому времени подоспела и Лейла). – Она сказала: если отгадаешь ее загадку, она исполнит твое желание!

Малик со старшей сестрой обменялись грустными взглядами. Надя таким молодцом перенесла долгое путешествие, не ныла, не жаловалось, ни разу не заплакала – и они, кажется, почти забыли, что ей всего шесть лет, а в этом возрасте все верят в волшебство и прочую чепуху.

Лейла присела на корточки и обхватила лицо малышки ладонями.

– Наше желание не исполнит даже сказительница.

Малик увидел, как радость потухла в Надиных глазах, и сердце его словно раскололось надвое. Усилием воли он подавил собственный страх, отчаяние и даже ужас перед скользким темным народцем, обступающим его со всех сторон. Мозг его лихорадочно заработал, заскрежетал в поисках хоть чего-нибудь, хоть какого-то способа спасти безнадежное положение.

– Братья и сестры, близится час явления кометы! – выкрикнула сказительница. – В этот час, когда над прежней эпохой уже расстилается погребальный саван, а заря новой встает над горизонтом, позвольте мне, скромной и смиренной ньени, еще немного вас потешить. Сказом о первом Солнцестое. Началось всё одной ночью, во всем схожей с нынешней. Среди этих самых песков, что простираются вокруг нас, стояла Баия Алахари и мечтала о новом мире, где падут оковы тирании фараонов…

Жажда внимать вновь, с удвоенной силой, охватила Малика, и он не мог противиться желанию сесть у ног ньени и алчно внимать каждому ее слову. Речь шла не о его народе, но Малик с детства знал и мог рассказать наизусть это предание – о том, как Баия Алахари повергла Кеннуанскую империю, – предание, полное чарующей романтики, лихорадочного действия и бешеных поворотов, заставлявших сердца слушателей, в лучших традициях эпоса, сильнее биться.

Однако в таком виде, в таком исполнении, в каком подала ее ньени, повесть о Солнцестое Малик еще не слышал. Сказительница словами вышивала узоры по ней, как по драгоценной ткани, образы заиграли новыми красками. В голосе сказительницы волшебство словно и вправду оживало, становилось реальным, благодатными струями лилось сквозь века прямо на слушателей.

– …и вот Баия воззвала о помощи к Гиене, ибо известно во всех пределах, что Гиена никогда не нарушает данных ею обещаний.

Ньени согнула кисти рук так, что казалось, на концах пальцев появились когти, и распахнула рот на манер оскаленной пасти, подражая лукавой обманщице из мира животных.

– И сказала Гиена Баие: «Если хочешь моего содействия и помощи, отгадай прежде такую загадку: муж с женой в одном доме живут, жена, когда хочет, к мужу заходит, а муж, как ни войдет к жене, ее в комнате нет. Ответь поскорее: кто муж, кто жена?..» Ответьте и вы, братцы и сестрички, а то Гиена и вам не поможет!

Хитрость тут заключалась в том, что всякий раз, рассказывая это предание, повествователи придумывали новую «загадку» от Гиены. Из толпы вразнобой понеслась целая россыпь вариантов, один нелепее другого:

– Мул и лошадь!

– Пестик и ступка!

– Да это же мы с мужем и есть!

Ньени захихикала:

– Что ж, не найдется среди вас никого, кому по зубам такая задачка?

– Да это же Солнце и Луна, – рассеянно пробормотал себе под нос Малик. Хоть юноша сейчас и размышлял больше о том, как бы прокрасться все-таки в Зиран, однако он сызмальства славился умением щелкать загадки, как орешки, и эта показалась ему простой. – Днем Луна бывает видна, а Солнце ночью – никогда…

И не успел он это сказать, как маленькая Надя, вскинув руку, выпалила:

– Солнце и Луна!

Брат зажал ей рот ладонью, но ньени уже провозгласила:

– Точно!

Все мышцы в теле Малика напряглись. Но сказительница спокойно продолжила свой рассказ, и он, выдохнув, расслабился, хотя сердце его все еще билось часто.

– Жульничаешь, малявка, украла мой ответ!

Надя в ответ показала ему язык. Юноша покачал головой и украдкой взглянул на Лейлу. Та устало улыбнулась:

– Все будет хорошо. Где наша не пропадала.

Впервые за долгое время Малик ей поверил и согласился:

– Нигде не пропадала. Это верно.

– …и на этом, братцы и сестрички мои, завершается повесть о Первом Солнцестое.

Вечерний воздух огласился одобрительными криками и аплодисментами. Расстроенный, что сказ так скоро кончился, Малик поднялся на ноги, отряхивая песок со своих и Надиных одежд. Лейла тоже встала и потянулась. Однако не успели брат с сестрами направиться к небольшому скоплению караванных повозок, покидавших Зиран, как их окликнула ньени:

– Эй, постойте! Прежде чем всем нам разойтись, посмотрим на молодую особу, которой далась загадка Гиены. Подойди сюда, дитя мое.

Глаза Нади засверкали ярче звезд. Ловко вывернувшись из-под руки Малика, девочка сломя голову бросилась к баобабу, где сказительница поджидала ее с широкой улыбкой. Бусы, вплетенные в косы старухи, цокнули и зазвенели, когда она наклонилась пониже, чтобы лицо ее оказалось на одном уровне с Надиным.

– За то, что ты так помогла мне рассказать повесть, я исполню любое твое желание – проси чего хочешь.

– Любое-любое? – уточнила Надя, разинув рот.

– Нет-нет, спасибо… То есть… Сердечно вас благодарю, нам ничего не нужно, у нас все в порядке, – вмешалась Лейла, проворно подбежав к Наде.

Малик последовал за ней, стараясь не обращать внимания на мурашки, которые поползли у него по спине под взглядами публики, – вся толпа уставилась на него и сестер. Что-то в этой сказительнице было особое, необычное, удивительное – парню казалось, что он смотрит на нее сквозь осколок цветного стекла. С близкого расстояния он хорошо мог рассмотреть свитые во множество мелких косичек, с вплетенными прядями всех цветов радуги волосы. И еще – россыпь татуировок с повторяющимися образами и символами всех семи божеств-покровителей.

– Совершенно любое, – подтвердила ньени.

– Надя, пошли! – скомандовала Лейла и уже развернулась, когда девочка все-таки выпалила:

– Хочу в Зиран!

Губы сказительницы растянулись в улыбку, обнажившую все зубы – как-то слишком много зубов.

– Отлично, твое желание сбудется!

Тут ньени посмотрела прямо в глаза Малику. На какое-то мгновение – такое краткое, что ему могло это и почудиться, – глаза ее вспыхнули ярко-синим огнем. Цветом самого горячего пламени во Вселенной.

В следующий миг вся округа огласилась диким ревом.

Одно из чипекве, еще несколько мгновений назад мирно спавшее на песочке, вдруг встало на дыбы и вырвало повод из рук надсмотрщика. Несколько воинов ринулись было наперерез разъяренному чудищу, чтобы усмирить его, но оно растоптало их с той же легкостью, с какой человек растоптал бы муравья.

Затем чипекве наклонило бронированную голову и с новым рыком полным ходом пошло на таран Западных ворот. Эбеновая древесина тут же покрылась паутиной трещин. Люди внизу, под створками, сразу пошныряли в укрытия – кто куда. Следующий сокрушительный удар пробил в самом центре ворот огромную дыру – теперь уже никто не смог бы предотвратить вторжение чипекве в Зиран через открывшийся проем, даже если б попытался.

В тишине и страшном напряжении миновало несколько секунд. Никто не двигался с места.

А потом начался повальный «штурм».

Беженцы, обычные путешественники и все остальные, по той или иной причине не допущенные ранее в город, с силой и скоростью тайфуна устремились сквозь образовавшийся пролом. Улица, которая открывалась за воротами, оказалась слишком узка для такой толпы, так что первичный натиск быстро перешел в давку. В безумном порыве попасть внутрь массы людей безжалостно топтали друг друга.

Не тратя время на раздумья, Малик подхватил на руки Надю и тоже влился в этот бешеный поток. Прямо за ними на землю рухнул какой-то мужчина и в падении схватил парня за лодыжку, чуть не утянув их с сестрой за собою вниз. Парень успел пнуть его ногой в лицо. Под ступней что-то хрустнуло, захлюпала кровь. К горлу подступила тошнота. Но Малик продолжал бежать.

– Лейла! – кричал он на ходу, но старшей сестры в людской толчее рядом было не видно. – Лейла!

Тревожный и настойчивый барабанный бой где-то позади явно призывал подкрепление стражникам и в то же время будто дал второе дыхание Малику.

В попытке укрыться от этой яростной дроби барабанов, он резко свернул направо и вырвался на площадь Джехиза.

Во всяком случае, он счел, что это она. В историях о Зиране, рассказанных ему Наной, только одно место всегда представало погруженным в такой хаос.

В лицо ему сразу зарычала гигантская тряпичная кукла льва, управляемая артистами какой-то бродячей труппы, и он инстинктивно отскочил назад, чуть не опрокинувшись на прилавок, за которым в масле жарились круглые пончики из мускатного теста. Откуда-то слева донесся рев осла, и целый отряд танцоров-факиров разом подбросил кверху факелы, красные угли на их концах картинно вспыхнули на фоне багровеющего неба.

Из центра же площади над всем этим безумием, похожая на нависающего над ней часового, вырастала огромная груда всякого повседневного хлама – обломков стульев, колес от повозок, кусков каменных облицовок, ржавых украшений, искореженных ведер и много, много другого добра. Со всех сторон и во всех видах «слетались» сюда однокрылые грифоны – символы Ксар-Алахари, – раскрыв клювы в торжествующем клекоте.

– Куда спешишь, братишка? – окликнул пробегавшего мимо Малика человек с пляшущей обезьянкой на цепи. – Задержись, поиграй с нами!

Малик круто развернулся на одном каблуке и чуть не врезался в овечий загон, вызвав тем самым поток проклятий у разъяренного пастуха. Брат с сестрой пулей отскочили от загона, но, как оказалось, только для того, чтобы угодить в широкий танцевальный круг, посередине которого некий исполнитель хриплым гортанным голосом нараспев возносил благодарственную молитву предкам и Великой Матери, ниспославшим народу предстоящий праздник.


Гремели барабаны, и пели флейты. Воздух, напоенный невообразимой смесью ароматов пота, дыма, жареного мяса, сладкого шафрана и переспелых фруктов, словно бы обволакивал туманом все органы чувств Малика. Свет от фонарей выхватывал из теней сотни фигур одну за другой, так что в глазах юноши вскоре все они слились воедино, а толпа все дергала и толкала их с Надей то туда, то сюда, ни на секунду не выпуская из бешеного праздничного столпотворения.

Все точно как описывала Нана.

Настоящий кошмар.

Вдруг кто-то схватил Малика за плечо, и он чуть не вскрикнул, и тут перед ним возникло лицо Лейлы – смятенное, но крайне возбужденное.

– Вот вы где! Скорее!

Все трое нырнули в какую-то узкую пустую улочку. Вскоре они миновали покосившееся увеселительное заведение с красочным изображением тюленя в залихватском танце на двери. Тут Малик не заметил, как наперерез ему спешит какая-то девушка, и они столкнулись буквально лоб в лоб.

Оба синхронно рухнули на землю, правда, юноша успел сгруппироваться так, чтобы Надя в падении приземлилась на него, а не на твердую каменную мостовую. От мощного удара весь мир перед глазами закрутился, но время терять было нельзя. Убедившись, что Надя цела и невредима, Малик вскочил сам и возвратил в вертикальное положение ее.

– Простите! – выкрикнул он.

Руки девушки инстинктивно взметнулись к коричневому головному платку и потуже затянули его на подбородке. Судя по простому крою джеллабы, перед Маликом стояла всего лишь простая служанка, но яростный огонь в ее янтарного оттенка глазах заставил его содрогнуться. «Как у льва», – невольно подумал юноша. Темная бронзовая кожа цвета плодородной земли, согретой первым весенним дождем, широкий нос, полные губы. Позади незнакомки маячила фигура еще одной девушки, а за ними обеими стояла Дозорная. Она смерила парня тяжелым, недобрым взглядом – тот похолодел. К счастью, в этот самый момент Лейла потащила его за здание трактира, и они вместе нырнули в узкий проход, частично прикрытый со стороны улицы толстым, свернутым рулоном ткани. Он успел лишь послать еще одно, на сей раз мысленное извинение юной особе, которую только что чуть не сбил с ног, – пришлось оставить ее на милость Дозорной, и одной лишь Великой Матери известно, что теперь с нею будет.

Как долго они бежали и где оказались, Малик не имел представления. Проемы между стенами в конце концов сузились чуть ли не до ширины плеч, путь вился, казалось, тысячами изгибов и дорожек; какие-то призраки мелькали на каждом углу, и глаза их, словно пары лучиков тусклого света, вспыхивали на окутанных тенью лицах. Земля под ногами парня, казалось, ходила ходуном, от этого сам он на ходу качался из стороны в сторону, и Надя беспрерывно кричала, стараясь не выпустить его руку.

– Сюда!

В дверном проеме какого-то ветхого строения – более древнего, казалось, чем сам Зиран, – вдруг выросла фигура той самой сказительницы. Она отчаянными жестами призывала брата и сестер к себе. Те бросились на зов. Где-то в отдалении слышался рев чипекве.

Когда Малик достаточно пришел в себя, чтобы осмотреться по сторонам, выяснилось, что со всех этих сторон к нему обращены сотни лиц. Он чуть было не завизжал… но стойте! Это никакие не лица! Во всяком случае, не настоящие, не живые.

Стены дома пестрели масками – всех мыслимых размеров и форм. Некоторые из них Малик сразу признал эшранскими – например, особые деревянные личины, которые использовали шаманы его народа раньше, до того как зиранцы включили его в свою систему Сигизий. А некоторые изображали существ, каких юноша никогда не видал, – например, овна с девятью загнутыми рогами. Еще семь масок в ряд представляли Божественных покровителей, и Малик машинально приветствовал Аданко подобающим знаком.

– Спасибо, – прохрипел он, обращаясь к ньени.

Та резко повернулась к нему, и рот ее скривился вдруг в зверином рыке:

– Не меня благодари, щенок!

С этими словами она исчезла. Растворилась в воздухе.

Малик с отвисшей челюстью уставился в пустое пространство, где она только что находилась, и с ужасом в глазах притянул покрепче к груди Надю. Все трое прижались друг к дружке – из трещин на стенах поползли черные тени, а где-то «на краю зрения» заиграл тот самый невыносимо неестественно голубой свет, что Малик видел раньше в глазах у ньени.

– Назад! – завопила Лейла и бросилась обратно к двери.

Малик тоже кинулся за ней к выходу, но остановился как вкопанный, едва не споткнувшись о порог. Перед ним зияла пустота – ничего, кроме бескрайнего ночного неба, и еще далеко-далеко внизу – такая же обширная пустошь земной тверди, такая же бесплодная, как пески, окружающие Зиран.

Дальше бежать некуда.

## 4. Карина

Тьма совершенно накрыла город к тому времени, когда Карина и Амината добрались до Ксар-Алахари и застали весь дворец в смятении.

Впрочем,смятение – вероятно, не точное слово. Даже в этом хаосе Ксар-Алахари сохранял свой образ величия, государственного порядка и строгой системы, суть которой, впрочем, всегда была Карине глубоко безразлична, принцесса и не старалась постичь ее.

Однако в воздухе витало ощутимое напряжение – будто тяжелая смесь лихорадочного волнения перед Солнцестоем и нарастающего беспокойства, какое охватывает хозяев перед приездом гостей. Следуя извилистыми дворцовыми коридорами, Карина всюду натыкалась на снующих слуг, кричащих, что вот, мол, в комнате такого-то посла недостает подушек, а лук на кухню все еще не поступил. Другие группы работников свирепо натирали затейливую плитку из зулляйджа[10], окаймлявшую стены. Казалось, даже мощные черно-белые алебастровые арочные своды, увитые гирляндами цветущих олеандров, дрожат от предвкушения и нетерпения.

И посреди этих приготовлений Фарид все же нашел время и силы наброситься на принцессу с оглушительными упреками:

– Из всех дурацких, безмозглых, безответственных, безрассудных, дурацких…

– «Дурацких» уже было.

Карине никогда не доводилось видеть, чтобы лица приобретали столь густой пунцовый оттенок, и Фарид продемонстрировал ей такую метаморфозу. Впрочем, управляющий дворцовым хозяйством обладал такими острыми чертами, неуклюжими манерами и непропорционально длинными конечностями, что в его ярости было что-то комическое. Сверхаккуратно зачесанные назад черные волосы и продолговатость лица, столь часто принимавшего выражение напряженного беспокойства, старили этого человека двадцати семи лет на добрый десяток.

Фарид пробежал ладонями по лицу и повел Карину за собой по садовой дорожке между зеркальными бассейнами, усыпанными лепестками роз. Ему, очевидно, трудно было говорить – во всяком случае, он несколько раз горестно вздохнул, прежде чем выдавил из себя:

– Ох, спаси меня Великая Мать… Ведь на Речном рынке такая убийственная давка.

– Ты говоришь так, словно я могла знать, что будет давка. А я ведь не знала, уверяю тебя.

– Вас могли затоптать насмерть! Или зарезать! А что, если бы случился один из этих ваших приступов головной боли и вы лишились бы чувств прежде, чем на помощь пришел Дозор? – управляющий даже за грудь схватился. – Только представьте: народ узнал бы, что наследная принцесса Зирана погибла за считаные часы до Солнцестоя! От одной этой мысли у меня язва может открыться.

– Нет у тебя никакой язвы, Фарид.

– При таких делах скоро будет!

Управляющий продолжал бубнить что-то в том же духе, но Карина его больше не слушала – гораздо больше ее удручала сейчас новая царапина на уде Баба, оставленная тем мерзким грязнулей, что врезался в нее на улице. Спасибо хоть других, более серьезных повреждений инструмент не получил. Но, право слово, неизвестно, сколько еще трещин он сможет вынести. По сравнению со страхом лишиться последнего подарка, последней памяти о Баба, никакие угрозы Фарида не имели для девушки значения.

– …А уж ты, Амината, куда смотрела? Уж кому-кому, а тебе не следовало потакать такому безрассудству, – не унимался Фарид.

Служанка в ответ потупила глаза, а принцесса, наоборот, закатила их к небу. Еще пяти лет не прошло, как этот человек занял должность управляющего дворцовым хозяйством. Как-то уж слишком серьезно он воспринимает свои права и обязанности. Для Карины же он все равно останется тем тихим, незаметным юношей, что рос где-то рядом с ней и Ханане. Кроме того, сердце у него слишком мягкое, чтобы сколько-нибудь серьезно ее наказать. Они оба это понимают – и она, и сам Фарид.

Нет, это дело Пустельги.

Карина мысленно благодарила Верховную Старшину Хамиду за то, что та сама отправилась сообщить правительнице о благополучном возвращении дочери. Старшина входила в то небольшое число Дозорных, кому полагалось регулярно находиться при особе султанши, но от этого принцесса, конечно, не чувствовала себя комфортнее в обществе грозной воительницы. Всю дорогу от Речного рынка она молча следовала за ними с Аминатой, и вот теперь, когда наконец удалилась, в воздухе сразу словно спало давление, Карина вздохнула свободнее.

Служанка, впрочем, почти сразу – получив на то разрешение – упорхнула готовиться к наблюдению за кометой, а Фарид снова разошелся.

– Это все из-за меня? Мне назло, да? – громко застенал он. – Вы как будто целью своей жизни поставили, чтобы в моей не случалось ни минуты покоя!

Как и всегда, когда управляющий принимался за нотации, мысли Карины унеслись далеко. Глядя по сторонам, она думала о том, что каждая султанша оставила свой след в их замке и истории. И однажды Каринины потомки так же будут смотреть на эти стены и оценивать уже ее, Каринин, вклад в них.

А вот Ханане – будь проклят пожар, оборвавший ее жизнь в самом ее цвету, – никогда ничего сюда не добавит. Знакомая тупая боль глухим ударом отозвалась в затылке, и Карина поморщилась.

– Вы слушаете меня или нет? – возопил Фарид.

Принцесса подавила желание потереть виски. Представителям Лунной Сигизии подобало всегда сохранять сдержанность и невозмутимость, но, когда дело касалось Карины, Фарида это часто нисколько не заботило.

– И не думаю, – ответила она.

Главной задачей управляющего дворцовым хозяйством был надзор за повседневным распорядком наследницы престола. За последние пять лет между ними установилась полная гармония: он добросовестно снабжал ее тщательно продуманными планами по части этого самого распорядка, она – на каждом шагу нарушала их. И суток не проходило, чтобы Фарид громогласно не заявлял, что опека над принцессой медленно, но верно сводит его в могилу.

Молодой человек вздохнул и заговорил уже мягче:

– Что с вами творится, Карина? В последние несколько недель вы ведете себя уж слишком опрометчиво, даже по вашим меркам. Пропускаете занятия…

– Скукота.

– …вас застают в обществе парней-конюхов…

– Найми других. Не таких симпатичных.

– …все это и в обычных условиях было бы скверно, но сейчас, когда на меня взвалена непомерная ноша дел по хозяйству перед Солнцестоем, я просто не в силах бегать за вами по полдня. – Фарид положил руку ей на плечо. – Вы ведь знаете: если вас что-то беспокоит, всегда можно поделиться со мной, верно?

Ну вот. Опять этот ненавистный Карине вкрадчивый тон. Да если б девушка даже и хотела, вряд ли она могла рассказать Фариду, что ее «беспокоит», поскольку сама не знала, что это и действительно ли оно ее «беспокоит». Дело тут явно не только в скором наступлении сезона ураганов, хотя его приближение ежегодно вселяло в душу принцессы стихийную тревогу. И не только в тоске и горечи, которые снедали ее всякий раз, когда девушка вспоминала, с каким энтузиазмом именно Баба и Ханане всегда ждали Солнцестоя – сильнее, чем кто-либо другой… И вот, больше они никогда не отметят этого праздника.

– А ты бы дал мне возможность поучаствовать хоть в каких-то из торжеств, – предложила Карина. – Вот бы и убил двух воробьев одним махом. Например, в вакаме! В ней я просто звезда.

Вакама принадлежала к числу весьма немногих спортивных игр, разрешенных Карине. Вскоре после пресловутого пожара Пустельга решила, что иметь дело с настоящим боевым оружием для дочери слишком опасно. Прежние принцессы, и Ханане в том числе, учились бою на мечах. Никого из них не помещали в «защитный кокон» так плотно и глухо, как Карину.

В голосе Фарида послышалась нотка сожаления, но он покачал головой:

– Вы сами знаете, это не в моей власти.

Конечно, принцесса высказала предложение в шутку, но все равно ее окатила волна разочарования. Она молча сложила руки на груди и уставилась куда-то в сторону.

– Ну, раз так, полагаю, тебе придется заложить в свой график побольше времени на слежку за мной.

Между тем прошло уже вполне достаточно времени, чтобы Старшина Хамиду успела доложить Пустельге об их возвращении. С беспокойством поглядывая на дверь, Карина принялась выстукивать пальцами по бедру ритм песни, которую она разучивала в последние дни.

У большинства девочек на свете есть семьи. Есть родные – старшие сестры учат их уму-разуму, двоюродные – растут и взрослеют вместе с ними, дедушки и бабушки рассказывают им сказки и легенды.

А у Карины – только Пустельга, и они вообще не разговаривают. Когда матери надо что-то ей сообщить, она обычно передает это через Фарида или кого-то из слуг.

Но на сей раз правительница лично отдала Дозору приказ разыскать и привести дочь. И возможность встретиться с нею с глазу на глаз была сама по себе такой редкостью, что любопытство в Карининой душе перевешивало страх перед возможной материнской карой.

– Повторю со всей серьезностью: сегодня вы по-настоящему выбили меня из колеи, – гнул свое Фарид.

Принцесса фыркнула, рассеянно осматривая футляр с удом.

– Меня не было всего час. Когда только ты успел выбиться из своей колеи?

– Я за вас переживаю всегда, – спокойно заметил управляющий.

Странное ощущение, которому трудно подобрать название, вдруг подкатило к горлу девушки. Закашлявшись, она ответила:

– Я ценю твою заботу, но никто не просит тебя ее проявлять.

– Разве такие вещи делаются по «просьбе»? – снова вздохнул Фарид. – Знаете, вот и Ханане всегда так говорила…

– Даже несмей! – отрезала принцесса.

Теплое чувство в ней сразу же остыло. Может, Ханане и была лучшим другом для Фарида, но для нее –сестрой. Это поразительно: окружающие всегда используют ее имя только в качестве оружия против Карины.

Молодые люди некоторое время буравили друг друга взглядами. Общие воспоминания разверзли между ними пропасть, и ни один, ни другая не могли ее преодолеть. Фарида привезли в Ксар-Алахари после гибели его родителей,мвале и мвани[11] из старинного рода Сибари, за несколько лет до рождения Карины, и именно с Ханане у него успела возникнуть особая внутренняя связь. Одним из первых Карининых детских впечатлений было, как она на непослушных еще младенческих ножках ковыляет вслед за этой неразлучной парочкой и разражается рыданиями всякий раз, когда, позабыв о ней, они уходят далеко вперед.

Но десять лет, прошедшие с пожара, сильно изменили их с Фаридом обоих, и никаких следов веселого долговязого юнца, каким она знала его раньше, в нем не осталось.

Тишину прорезал скрип ссохшихся от старости деревянных досок, и в дверь просунулась головы Верховной Старшины Хамиду.

– Хаисса Сарахель готова принять ваше высочество.


Когда-то из всех мест на свете Карина больше всего любила личный сад Пустельги. Здесь проходили их первые игры с Ханане, здесь Баба обычно занимался музыкой, только здесь их небольшое семейство могло укрыться от вездесущего ока придворных.

Сад этот представлял собою скорее даже маленький лесок, густо засаженный плакучими ивами и множеством других влаголюбивых растений, которые никогда бы не выжили в таком засушливом климате без толковой заботы о них Пустельги. Теперь Карина забредала сюда нечасто; а постоянно посещали этот участок лишь сама правительница, пятеро доверенных слуг, ухаживавших за насаждениями, и члены Государственного Совета – в тех случаях, когда султанша проводила его заседания близ личных покоев, а не в Мраморном зале, как полагалось.

Когда Карина с Фаридом вошли, оказалось, что Пустельга как раз председательствует на одном из таких заседаний. Вельможи, сидя за длинным столом под кованым, увитым пахучими лилиями сводом павильона в форме пагоды, бурно дискутировали. Перед ними лежала карта Зирана.

– Праздничное шествие непременно должно пройти мимо университета. В противном случае семейство Шеллауи угрожает изъять все свои средства из проекта строительства нового бимаристана![12] Если же его не возведут, у нас не будет хватать больничных коек, а нужда во врачебной помощи растет.

– Но тогда в Университетский квартал придется отряжать дополнительную охрану, и ее может не хватить для поддержания порядка на западе города. Тем более не забывайте, сколько воинов мы потеряли в сегодняшнем происшествии!

Карина и Фарид остановились у края пагоды. Члены Совета дружно отдали им честь положенным по протоколу образом – приложив три пальца правой руки сначала к губам, а затем к сердцу.

Мать удостоила дочь лишь мимолетным взглядом и знаком велела продолжать обсуждение.

– Мы не можем рисковать шествием из-за нелепых требований этих Шеллауи, – заявила великая визирша Дженеба аль-Бехри, решительно ткнув пальцем в карту.

Судя только по внешности, никто никогда не догадался бы, что эта миниатюрная женщина с сердцевидным личиком – второе по могуществу лицо в Зиране. Но стоило ей открыть рот – и властный командный голос расставлял все по своим местам, приводя в трепет даже опытных придворных.

– Но бимаристан необходимо…

– Довольно!

Окрик Пустельги поверг Совет в гробовое молчание.

С лицом совершенно бесстрастным она передвинула одну из фигур на карте.

– Перенесем на третий день празднеств действо с барабанами, чтобы осталось больше времени и шествие могло пройти мимо университета. Чтобы обеспечить это изменение в расписании, пошлем в этот район дополнительно сотню воинов из юго-восточного гарнизона. Взамен семейство Шеллауи должно удвоить вложения в бимаристан. Что у нас дальше на повестке дня?

Оставшуюся часть заседания Пустельга провела в той же манере – по каждому вопросу, поднимавшемуся в Совете, у нее находилось готовое решение. Несколько минут – и график праздничных мероприятий был скорректирован, спор между представителями двух племен из Восточных Болотистых Саванн по поводу участков, предназначенных для них на время Солнцестоя, улажен, дополнительные средства постоялым дворам, не справляющимся с наплывом приезжих, выделены, декларация о предоставлении иностранным официальным послам особых прав передвижения в зиранских владениях – подготовлена. Карина едва успевала ориентироваться в шквале бесконечных имен, названий, терминов и цифр.

За все это время мать больше ни разу не посмотрела на нее.

– …На этом, очевидно, все. – Только тут взгляд Пустельги наконец остановился на дочери, и Карина словно вся сжалась под его тяжестью. – Если ни у кого нет больше ничего срочного и неотложного, все свободны. Увидимся ближе к ночи.

Члены Совета покинули сад. Фарид развернулся, собираясь последовать за ними, но правительница остановила его:

– Погоди.

Управляющий замер. Пустельга неторопливо приблизилась к нему. Он был рослым мужчиной, но даже ему приходилось смотреть на монументальную султаншу снизу вверх.

– Ты совсем не спишь в последнее время. – Это прозвучало как утверждение, а не вопрос.

Собственно, о вечной борьбе Фарида с бессонницей во дворце знала каждая собака.

– Сплю, как кажется, не меньше чем обычно, ваше величество, – уклончиво ответил он.

– Вот именно. То есть мало и плохо. Постарайся выкроить сегодня немного времени для отдыха. Работа на износ и в переутомлении не нужна ни мне, ни тебе.

Фарид опустил глаза.

– Как угодно вашему величеству.

Пустельга положила руку ему на плечо. От простого этого жеста в душе у Карины заверещал противный ревнивый голосок: «Это я твой ребенок, а не он!» И девушке сразу стало стыдно. Ее папа и мама растили Фарида как родного после смерти его родителей: в роду Сибари не осталось никого, кто мог бы за это взяться. Если кто-то во дворце и заслуживал привязанности Карининой матери, так это он. И все же зависть до конца не утихла, даже когда, напоследок почтительно поклонившись Пустельге и стрельнув в Карину ободряющим взором, управляющий удалился.

Несколько минут прошло в молчании. Карина едва подавляла желание забарабанить пальцами по столу. Ей столько всего хотелось сказать, но… с султаншей не заговаривают, не будучи спрошенными. Сегодня Пустельга оделась просто – в черный кафтан, расшитый красным цветочным орнаментом. Из драгоценностей на ней было лишь серебряное кольцо с печатью – эмблемой родной для нее Земной Сигизии, которое мать никогда не снимала. Но даже в таком виде она излучала ту непобедимую царственность, которой сама Карина так часто старалась «овладеть», но у нее не получалось.

В тот миг, когда безмолвие стало уже совсем невыносимым, Пустельга наконец поднялась со своего кресла и прошла вперед мимо дочери.

– Пойдем.

Карина последовала за ней в глубь сада. Сопровождало их, не считая глухого гула праздничных гуляний по случаю кануна Солнцестоя, доносящегося со всех концов Зирана, лишь воркование птичек-козодоев под сводами большого навеса. Упорное молчание матери вселяло в сердце Карины бо́льшие страх и тревогу, чем любые упреки. Со словами она управляться умела хорошо, а вот такого зверя, как тишина, укрощать не научилась.

Вместе они остановились возле широкой чаши фонтана в форме солнечного луча. В его ласковых водах отражалось небо раннего вечера. Пустельга присела на край фонтана и знаком пригласила Карину сделать то же.

– Я слышала, сегодня ты была в «Танцующем Тюлене».

Принцесса застыла, прикидывая, не расставляют ли ей какую-нибудь хитроумную ловушку.

– Была.

К Карининому изумлению, мать в ответ слегка улыбнулась, отчего лицо ее сразу помолодело.

– Там все так же отвратительно, как в те годы, когда твой отец ходил туда наигрывать свои песни?

– Полный мрак и грязь. – Голос девушки выдал ее удивление.

Пожалуй, впервые за много лет мама заговорила с ней о Баба, и она растерялась, не зная, как оценивать это скрытое сообщение, и тем более не понимая, что могло заставлять ее родителей посещать беднейшую, захолустную часть Зирана. Мысленно Карина нарисовала перед собой образ Баба в семнадцать лет – как ей сейчас: темные волосы, янтарного цвета смеющиеся глаза, полные жизни… Потом попыталась представить себе Пустельгу в том же возрасте – и не сумела.

– Почему?

– Что «почему»?

– По-че-му? – В этих трех коротких слогах Карина явственно различила звон стали. – Мне докладывают, что ты тратишь уйму времени на эти… внеплановые, скажем так, занятия. Почему?

– Потому что…

Потому что в последнее время, лишь погружая сердце глубоко в музыку, принцесса чувствовала себя самой собою. Потому что Ксар-Алахари для нее – скорее склеп, чем родной дом, и нигде в этих стенах ей не скрыться от ран прошлого.

Всего этого Карина открыть не могла, поэтому ответила так:

– Мне хотелось проверить, способна ли я состязаться с настоящими музыкантами.

Мать, очевидно, осталась недовольна таким объяснением.

– А в погоне за подобными странными фантазиями тебе не приходило в голову, что лучше бы потратить это время на более полезные занятия? На учебу?

– Я…

– По истории и экономике твои оценки упали ниже среднего. С другими предметами дела обстоят не лучше. Ты полагаешь, «состязаться с настоящими музыкантами» важнее для тебя, чем постигать науку управления?

Карина промолчала. Пустельга протянула ладонь:

– Давай сюда.

– Что давать? – Голос Карины дрогнул, и она буквально возненавидела себя за это.

– Чехол с монетами.

Принцесса сунула матери кошелек, выигранный у артиста. Та, презрительно сощурившись, посмотрела на жалкую горстку дайров, которой Карина так гордилась всего несколько часов назад.

– Это я забираю.

– Ни за что! Почему?

Пустельга вскинула бровь, явно не желая напоминать, что и мать и дочь понимали без слов: как мать и как султанша она вольна была делать все, что ей заблагорассудится.

– Все «твое» принадлежит городу и народу, – провозгласила правительница, ссыпая деньги обратно в чехол. – И, между прочим, те монеты, что ты прячешь в спальне, – тоже. А вот книгу оставь себе. Тебе полезно читать побольше.

– Тебе известно отех монетах?

– Мне известно обо всем в этом городе.

Это так в духе матери: забирать одно за другим, по крупицам – всё, что Карине дорого, до тех пор, пока ее жизнь не скукожится и не станет пустынной, как бесплодные пески. Пока был жив Баба, он уравновешивал отцовской добротой строгость и дисциплину, насаждаемую Пустельгой, а теперь, без него, остался невеликий выбор: либо выговоры, либо пытка молчанием. Чаще второе. Мечта Карины когда-нибудь накопить достаточную сумму, чтобы бежать из Зирана, и так имела самые призрачные очертания, теперь не останется и их.

Снова подняв глаза, Карина увидела, что мать рассматривает свою серебряную печатку. Выбитый на ней грифон, казалось, взирал на принцессу с укоризной.

– Карина, не стану отрицать, последние несколько лет были… трудными для нас обеих.

Находись перед девушкой сейчас кто угодно, она бы расхохоталась. Первые годы после пожара стояли перед ее внутренним взором одним размытым пятном, и единственное, что отчетливо сохранилось в ее памяти с тех пор, – это мучительное желание, чтобы ее пожалели. Но никто не жалел. И тогда Каринина боль отлилась в сталь меча, готового обрушиться на любого, кто захочет подобраться к девушке слишком близко. Ну а из боли матери выросла стена, которую ни один, даже самый острый и тяжелый меч не в состоянии обрушить.

Карина, во всяком случае, оставила всякие попытки одолеть ее уже давным-давно.

Пустельга между тем продолжала:

– Я замечала, что невинные увлечения несколько утешают тебя, поэтому позволяла им до известной степени отвлекать тебя от основных обязанностей. Пришло время положить этому конец. Тебе уже семнадцать. Больше я не потерплю от будущей султанши Зирана такого легкомысленного, бездарного поведения.

У Карины перехватило дыхание, ком подступил к горлу. Бездарного. Мать считает ее бездарной.

– Наш народ заслуживает лучшей доли, чем та, на какую он может рассчитывать, судя по твоим поступкам. Ты не проявляешь должного внимания даже к Солнцестою – нашей главной, основополагающей традиции.

– Какая разница, интересен мне Солнцестой или нет? – выпалила Карина. – Просто очередное торжество в длинной череде…

– …Очередное торжество?

Лицо Пустельги заволокла тень чувства, которому принцесса не смогла бы подобрать название, и ей показалось, что даже растения вокруг в немом трепете протянули свои стебли и листья к выросшей фигуре ее матери. Встав, правительница провела рукой по борту фонтана и, добравшись до небольшого углубления на нем с изображением алахарийского грифона, вжала в него кольцо.

– Вопреки всему стоим и не гнемся!

Каменные плиты из-под ног Карины вдруг скользнули в глубь фонтана, открыв каменную лестницу, ведущую под землю.

– Что это за…

Но мать уже устремилась по ступеням вниз, и Карина последовала за ней в темноту. Проход оказался сложен из блоков песчаника, как и сам замок Ксар-Алахари, только грубее отшлифованных. От сильной влажности завитки Карининых серебристых волос как будто свились туже. Уши наполнились отдаленным ревом бурно текущей воды.

– Для чего Бабушка Баия основала Зиран? – вопросила Пустельга, снимая со стены факел, чтобы освещать дальнейший путь.

Для всего остального мира Баия Алахари была лишь персонажем древних легенд, а для них, прямых ее потомков, – непосредственным и близким членом семьи, поэтому они всегда называли ее вот так, по-родственному.

– Она желала свергнуть иго Кеннуанской империи и создать надежное убежище.

– Каким образом Бабушка Баия основала Зиран?

– Победила на поле брани фараона и Царя Без Лица… Ведь так?

Добравшись до подножия лестницы, Пустельга обернулась к Карине. Отблески факела, плясавшие на материнском лице, делали его каким-то чужим и неузнаваемым.

– Вот каким образом Бабушка Баия основала Зиран!

Правительница подняла факел. Перед ними засверкали тысячи частичек керамической плитки – стены были облицованы ими почти на два этажа в высоту. Рубиновой окраски птицы с раскрытыми в крике клювами и извивающиеся изумрудные змеи смешивались здесь с ломаными зубчатыми узорами и еще какими-то мудреными символами – подобных мотивов росписи Карина раньше никогда и нигде не встречала. Где-то на самом краю освещенного пятна от факела бурлил темный как смоль водный поток, исчезавший в еще более густом мраке.

– Где мы? – едва слышно выдохнула принцесса.

– В тайном Святилище Цариц.

Пустельга остановилась перед изображением мужчины в изысканном золотом головном уборе. На вытянутых руках мужчины покоились Солнце и Луна, а вокруг него располагались тринадцать коленопреклоненных фигур в масках и черных плащах.

– На протяжении тысячелетий фараоны Кеннуа правили Оджубаем и всеми, кто населял его. – Правительница говорила приглушенно, и все же голос ее разносился по Святилищу Цариц громко и властно, словно дрожь самой земли. – Они отвергли дары и благодать Великой Матери, возгордившись, яко боги среди смертных. И был любой царь пред фараоном, словно лужа перед океаном.

Карина придвинулась поближе к матери и жестом указала на фигуры в масках:

– А… эти – кто?

– Улраджи Тель-Ра – чародеи и колдуны. Они клялись в верности фараону как единственному своему богу.

– Настоящие колдуны? – переспросила принцесса, ожидая пояснений матери, что речь, мол, идет о некоей легенде, но та просто кивнула.

Всякий раз, заводя речь о Фараоновой войне, зиранцы сводили все к победе и триумфу Баии. Однако эти мозаики представляли всю страшную историю той эпохи, и каждый образ здесь, так или иначе, повествовал о насилиях, ужасах и резне. Слева от Карины открывалось поле, где под палящим солнцем трудились рабы. Справа – другое поле, залитое кровью после битвы, посреди которого стенала в слезах Баия. Лицо Короля Без Лица было повсюду специально выщерблено и стерто – навеки, перед взором вечности.

– Зачем мы… все это делали? – прошептала Карина.

Она приложила руку к россыпи кроваво-красных элементов мозаики там, где изображалась рана на шее раба, а затем, отпрянув, тронула себя за шею в том же месте. Зиран – самая молодая из великих держав континента Сонанде, ее народ возник на руинах ужасного кеннуанского деспотизма из осколков народов со всех концов пустыни. Возник, чтобы построить нечто общее, но в то же время совершенно новое, невиданное, уникальное. И вот перед принцессой выросла эта огромная фреска – молчаливое напоминание о том, сколь многое забыто зиранцами из их собственной истории. Такого не сотрешь и тысячелетиями прогресса.

– Прошлое пожирает простые души, неосторожно забывающие о нем. – Пустельга опустила факел и посмотрела на Карину. – Но это еще не всё из того, что я хочу показать тебе. Для тебя настало время узнать, почему поддержание и соблюдение обрядов Солнцестоя – главная задача нашего рода на этом свете.

Правительница прижала кольцо к очередному углублению, и фрагмент мозаики сместился в сторону. Порыв ветра с легким ароматом сырой земли коснулся Карининого лица, и перед ней вдруг открылся простор – мириады звезд сверху, а снизу – бескрайние пески. Никаких признаков Внешней стены.

– Иди! – Пустельга указала рукой вперед.

Карина сразу ощутила инстинктивное желание остановиться, обернуться, остаться – подобное чувство часто охватывало ее у Внешней стены. Однако удержаться от искушения и устремиться навстречу свободе, сотням километров свободы, простиравшимся перед ней, было непреодолимо.

Шаг, еще шаг.

Можно направиться куда угодно. В Осодэ, в Кисси-Моку, в Талафри. Все эти города вдруг оказались для нее открыты.

Можно наконец узнать, проверить, так ли синь океан, как рассказывал Баба.

Еще один шаг.

Вдруг возникло странное ощущение – вроде как все тело окатило ледяной водой, и Карина остановилось. Каждый дюйм кожи покрылся мурашками, накатил резкий приступ тошноты. Как ни старалась она, как ни силилась, неведомая сила не давала ей переступить границу между темной каменной кладкой и бледным морем песка. Принцесса попробовала вытянуть руку – вот оно, перед самым носом,близко-близко, всё, о чем она всю жизнь мечтала, – но рука, не разогнувшись, застыла в воздухе, словно уперлась в невидимую твердь. Широко распахнув глаза от ужаса, девушка повернулась к матери.

– Ты ведь никогда не покидала Зиран… – выдохнула она.

Правительница смотрела в сторону.

– Я много лет как с этим смирилась.

В голове Карины разом закружились все предания и истории, сложенные когда-либо об их семье, и в мозгу зажглось красной нитью: во всех них, кроме тех, что касаются Баии Алахари, действие всегда происходит только в пределах города. Раньше Карина как-то всегда считала это свободным выбором своих предков – не покидать Зиран.

Но нет. Выбора не существовало.

Город был западней.

## 5. Малик

Малик с сестрами судорожно прижались друг к другу. Тени, клубясь, всё лезли из трещин в стенах наружу и постепенно оседали на пол пенистой чернильно-черной лужей. При этом они издавали глухой гул, бормотали что-то всё назойливее и громче. Малик крепко зажмурился и принялся отдавать сам себе мысленные приказы – так он поступал всегда, когда страх перед видениями становился совсем уж невыносимым.

Дыши. Держись. Не позволяй сознанию уплыть.

Это морок. Этого всего нет. И никогда не было. Не существует.

Он поднял веки. Пара глаз, ярких, как только что занявшиеся угольки, разделенные посередине узкими продолговатыми зрачками, не мигая, глядели на него сквозь призрачные «испарения».

– А ты мельче, чем я думал.

Голос невидимого существа бухнул, словно эхо в горном ущелье. От него тени всколыхнулись вихрем и постепенно слились в массивную змееподобную фигуру с головой, вытянутой вверх. Потолок обветшалого домишки в то же время исчез, и над головой открылось ночное небо – таким, как сейчас, Малик никогда раньше его не видел. То есть созвездия были те же, что он помнил с раннего детства, но только какие-то ломаные, фрагментарные – словно глядишь на них сквозь разбитое стекло. А края небесного свода как будто нервно сверкали тем же голубым светом невыносимой интенсивности, как в глазах ньени.

Змей, переливаясь и мерцая черной чешуей, заскользил вперед и опустил голову (размером с целую корову) на уровень Маликовых глаз. Из ноздрей его били струи воздуха, такого горячего и едкого, что юноша закашлял.

– Спокойно, парень. Сегодня умирать не придется.

Лейла, хоть и дрожала не меньше брата, заслонила его с сестрой от жуткого существа своим телом. По боку Малика побежал легкий теплый поток – это Надя описалась от страха и рыдала, уткнувшись носом в его плечо и впившись ему в кожу ногтями.

Змей театрально закатил глаза.

– Видимо, стоит принять форму более приятную для ваших органов чувств. Тогда дело пойдет быстрее.

Тени забурлили и начали заново переплетаться в его туловище, и когда процесс окончился, посреди комнаты возникло некое человекообразное создание. Змеиная оболочка исчезла, кожа приобрела насыщенный темно-бронзовый оттенок, на лице выросли тонкие брови и подбородок поистине царственных очертаний. Голова украсилась тюрбаном, из-под которого струились пряди белоснежных волос, худощавое тело «облепили» длинные темно-бордовые одежды. Глаза, однако, остались прежними – змеиными, колючими.

– Так лучше? – поинтересовалось существо голосом, уже совсем неотличимым от человеческого.

Надя взвизгнула: Малик как подкошенный упал на колени. Разум его, окончательно отказавшись воспринимать и верить в происходящее, померк. Такие ужасные видения его еще никогда не посещали, нет… нет! Это по-прежнему лишь игра его неистового воображения, которое продолжает издеваться над ним. В любой момент она может закончиться, и он окажется в телеге на пути в Зиран или, возможно, растоптанным под ножищами чипекве… Где угодно, только не здесь.

– Теперь, полагаю, следует представиться, – снова заговорило существо. – Мое истинное имя древнее песков пустыни и обширней небесного купола, но вам позволено называть меня Идиром и считать царем надо всем, что вы видите перед собой. Добро пожаловать в мои скромные владения.

«Свита» бестелесных духов почтительно расположилась полукругом за его спиной, их красные сердца бились как единый организм, в унисон. Малик все ждал, что Лейла прикрикнет на него, растормошит, напомнит, что безумная свистопляска происходит лишь в его голове, что она не способна причинить ему настоящего вреда… Подаст знак, растолкует, убедит:все это не на самом деле. Но она лишь неотрывно смотрела на Идира, даже забыв опустить руку, которой машинально прикрывала брата и сестру.

– Б-б-большая честь для нас предстать перед ликом вашего величества, – выдавила наконец Лейла, и один вид отважной старшей сестры, имевшей мужество стоять перед настоящим сказочным чудовищем с открытой грудью, без оружия и говорить с ним, придал наконец Малику силы тоже поднять глаза.

– Ты… Что ты такое? – подала голос Надя.

Губки ее дрожали. Существо, прищурившись, смерило ее взглядом:

– А ты сама как думаешь, дитя? Что я такое?

– Чудище.

Идир фыркнул:

– Занимательное наблюдение. В твоем народе таких, как я, кажется, называют обосуме[13].

– Простите нас, ваше величество, мы вовсе не хотели нарушать границы ваших владений и беспокоить вас, – поспешно вмешалась опять Лейла.

Малик тем временем старался припомнить все, что знал обобосуме, или абосомах. Так звали духов природы, привязанных к какому-либо конкретному месту – реке, например, или горе. По силе и могуществу они уступали Божественным покровителям, но превосходили обычных духов. В древних легендах обосуме, как правило, требовали лишь должного почтения от людей, селившихся рядом с ними, но становились смертельно опасны, если не получали его. Конкретно об Идире юноша раньше никогда не слышал.

– Прошу, отпустите нас, и мы спокойно пойдем своей дорогой, – гнула свое Лейла.

– Я бы отпустил, если бы не она. – Идир указал когтем цвета железа на Надю. Та всхлипнула и зарылась лицом в плечо Малика. – Она прибегла к помощи магии на моей земле и должна заплатить за это.

Что за нелепость! Полная бессмыслица. Надя же никогда не проявляла… Малик ахнул. Загадка сказительницы! То чипекве было послушно, пока… пока Надя не высказала ньени свою просьбу. У него снова свело желудок – только теперь не от страха, а от негодования.

– Но ведь она загадала желание только потому, что ей предложила та женщина, из гриотов! – воскликнула Лейла.

– Причина несущественна, – заявил Идир. – Важно лишь то, что оно исполнилось. Древний закон гласит ясно: любой, чье прошение удовлетворено волшебным образом во владениях того или иного обосуме, обязан последнему выкупом. Девчонка получила то, чего хотела. Выкуп не внесен. Я забираю ее. – Существо окинуло беглым взором Малика и Лейлу. – Ну а вы двое свободны.

– Возьмите назад ее желание! – взмолилась Лейла, а Малик крепче прижал малышку к себе. – Перенесите нас за Стену, на то самое место, откуда все началось.

Глаза духа насмешливо блеснули.

– Нет, так не выйдет.

Идир сделал быстрый жест рукой – словно схватил что-то, – и резкая боль пронзила предплечье Малика. Надя взвизгнула, ее тельце дернулось по направлению к обосуме, словно тот потянул за невидимую нить. Брат вцепился в него изо всех сил, но боль была слишком сильна – пришлось отпустить, и она полетела по воздуху, как безвольная кукла, которую кто-то швырнул. Лейла рванула вслед за сестрой, но сразу несколько призраков оттолкнули ее.

Потом Надя зависла в воздухе, как подвешенная: темные волосы веером свесились вниз, детский крик пронзил ночь. Пожалуй, именно этот крик окончательно заставил Малика поверить: это не представление, не сон и не фокус. Ни в какой его галлюцинации сестренка не могла бы так пронзительно выть от боли. Подавив рыдание, он впопыхах зарылся в сумбурный круговорот собственных мыслей, пытаясь извлечь оттуда что угодно, чтобы спасти Надю.

Он знал о сказочных чудовищах и их повадках только из древних преданий.

А они гласят: чудовищ одолеть можно. Перехитрить. Договориться.

Идир уже потянулся за Надей, когда Малик выпалил:

– Постой!

Обосуме остановился:

– Ну?

– Сделка… – Голос парня сорвался, он откашлялся и продолжил: – Может, договоримся? Заключим сделку?

– Что у тебя может быть такого, что пригодится мне?

– Все, что угодно! Назови цену, назови свои условия, мы всё исполним. – Внутренний голос тревожно, как в свое время папин, твердил: остановись, пока не стало еще хуже, но Малик его не слушал. – Если у нас получится, если ты останешься доволен, отпустишь ее и оставишь нас в покое?

– Забавно. А когда не получится?

–Если не получится, получишь не только Надю, но и меня заодно. – Теперь задрожал не только голос Малика, но и он сам. – Ты же ничего не теряешь! Выйдет у нас, выполним мы твое задание – останешься в прибыли. Не выполним – заграбастаешь двоих задаром.

Между бровей Лейлы появилась морщинка; Малик прекрасно видел, что старшей сестре его предложение совсем не понравилось. Но на сей раз вместо того, чтобы окоротить брата, она лишь плотно сжала губы, переводя широко раскрытые глаза с него на Идира и обратно.

Малик сжимал и разжимал руки, мучительно пытаясь нашарить ими отсутствующий ремень потерянной сумки. Звезды над головой, казалось, затрепетали. Идир обошел парящее тело Нади. Теперь они с Маликом оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.

– Готов ли ты сделать все, что я попрошу, не зная заранее, о чем идет речь?

Юноша окинул взглядом существо, склонившееся над ним, и ощутил ту особую хрупкую связь, какая устанавливается между хищником и жертвой за миг до рокового прыжка. Но под спудом страха и смятения в его сердце билось иное чувство, иная сила – та, что пробудилась недавно в ответ на зычный призыв сказительницы-ньени. Непобедимое клокотание этой силы внутри пугало самого Малика, и он попытался подавить его, но тут опять встретился глазами с обосуме.

– Я готов. Все, что угодно.

Идир вытянул вперед когтистую руку – для рукопожатия, как не сразу дошло до Малика.

– Поклянись на крови.

Клятва на Крови – самое серьезное, страшное и тяжелое обязательство, какое может взять на себя человек. Сердце нарушившего Клятву на Крови остановится. Все в Малике кричало, взывало к отказу от такой формы договора, но одного взгляда на хрупкую, безвольную Надину фигурку оказалось достаточно – он судорожно ухватился за руку Идира.

– Обещаю и клянусь выполнить любое твое задание, в чем бы оно ни заключалось.

Глаза Идира потемнели.

– Мой тебе совет, парень: никогда не соглашайся на сделку, не узнав прежде условий.

Когти обосуме впились в кожу Малика, руку пронзила жгучая боль. Капли крови обагрили ладонь духа.

Там, где страшное существо прикоснулось к человеческой коже, образовалась опоясывающая татуировка призрака – размером как раз с ладонь. Малик не успел рта раскрыть, как метка эта отделилась от его тела, сгустилась, затвердела и превратилась в изогнутый кинжал с тяжелым золотым навершием. Еще мгновение – и кинжал снова вошел под кожу юноши в виде татуировки, скользнув кверху, под рукав.

– Есть одно дело, в котором ты мне можешь помочь, – сказал Идир, с видом рассеянным и отстраненным проливая Маликову кровь сквозь пальцы. – Много веков назад, задолго до того, как пришел в этот мир твой дед и даже дед твоего деда, я совершил ошибку, доверившись Баие Алахари.

– Баие – древней царице? – округлил глаза Малик.

– Нет, Баие – стоптанной сандалии! Разумеется, древней царице! Тебе что, известны другие Баии Алахари?! – огрызнулся Идир. – Я позволил ей воспользоваться моей силой и построить прекрасный город, основать державу, найти подземные воды, чтобы наполнить живительной влагой колодцы Зирана. И чем она отплатила мне? Загнала, как крысу, в распроклятую страну распроклятой Великой Матери!

Казалось, весь мир вокруг обосуме задрожал от грома этих слов.

– Только благодаря мне потомки Баии сидят там на троне. Их благоденствие основано намоей жертве, а я и шагу не могу ступить в мир смертных из-за Преграды, выстроенной ими с помощью моей же магии! Я дал ей все, а она предала меня!

По мере того как росла ярость в крике Идира, человекообразие его то и дело нарушалось. Дух с калейдоскопической быстротой сменял формы змея, орла, визжащего призрака, источающего кровь вурдалака. И только глаза всё так же оставались прежними, и светилось в них что-то вроде… глубокой печали, хоть Малик и не понимал, о чем скорбит обосуме.

– Вот тебе задание, Малик Хилали. Убей дочь Сарахели Алахари. Тогда и только тогда я верну тебе сестру целой и невредимой.

Легкие Малика утратили способность вбирать воздух. Убить дочь Сарахели Алахари!

Идир хочет, чтобы он убил принцессу Карину.

Для Малика члены династии Алахари всегда оставались лишь фантастическими персонажами истории, которую он так любил. Слишком они овеяны мифами и слишком могущественны, чтобы их пути могли пересечься с его тропинкой в жизни. С таким же успехом Идир мог поручить ему убить Солнце.

– Я это сделаю, – сказал Малик. – Теперь отпусти нас.

Существо громко фыркнуло.

– Кого это «нас»? Задание дано тебе одному. Если принцессу лишит жизни кто-то другой раньше, чем до нее доберешься ты, сестренка твоя у меня останется. – Малик хотел было протестовать, но тон Идира не допускал возражений. – Девчонка остается у меня – или договор отменяется.

Юноша посмотрел вверх на беспомощное тельце Нади – она все еще тянула к нему ручку, как делала это всегда, с самого первого дня своей жизни.

– Не уходи, не бросай меня, – взмолилась она.

Малик попытался прикинуть, на сколько осколков должно разбиться сейчас его сердце, чтобы их никогда уже не собрать вместе.

– Я ненадолго. Обещаю, – сказал он с такой уверенностью в голосе, какой совершенно не испытывал. – Не успеешь оглянуться, как мы уже вернемся. А до тех пор обещаешь не трусить?

– Обещаю, – икнула девочка.

– Ладно, прощание затянулось.

Идир хлопнул в ладоши, и тени мгновенно окутали фигурку Нади.

– Надя! Подожди!

– Малик! Лейла! – закричала она, и в следующий миг тени поглотили ее.

Малик рухнул на колени. Лейла издала сдавленный всхлип.

– Призови на помощь Призрачный Клинок, и он сделает свое дело. В тот же миг явлюсь я, – произнес Идир, глядя вниз на Малика. – Убей девчонку. Времени у тебя – до конца Солнцестоя.

Юноша вскочил на ноги. Не успели они с Лейлой понять, что происходит, как вновь оказались в обветшалом домике с масками по всему периметру.

Нади нигде не было.

А от Идира остался только голос:

– Если расскажешь кому-то, что познал сегодня, метка мгновенно прожжет твое сердце. Надеюсь, теперь ваша магия сработает как надо.

На этом и голос пропал. Малик и Лейла остались стоять посреди комнаты, молча уставившись друг на друга. С улицы нарастал гул толпы, встречавшей канун Солнцестоя. Дым разъедал глаза.

## 6. Карина

Тысячу лет назад Баия Алахари вступила в Фараонову войну, чтобы защитить свой юный, еще не окрепший Зиран. Умело использовав магическую силу кометы, которая появляется на небесах раз в пятьдесят лет, она одолела Улраджи Тель-Ра – чародеев и колдунов собственного мужа, победила всех остальных союзников фараона и навеки повергла в прах Кеннуанскую империю.

Для защиты нового города от любой мыслимой угрозы со стороны смертных Баия выстроила Внешнюю стену. Однако она понимала – никакие каменные стены не спасут его от врагов сверхъественных, потусторонних, если те вновь восстанут против ее детища. Против них правительница выставила невидимую преграду, отдав собственную жизнь и жизни всех своих потомков до скончания веков в магический залог ее прочности.

Таким образом, далекая прародительница попутно поставила крест на мечтах Карины о дальних странах за пределами Зирана намного-намного раньше, чем та родилась.

– …А как полагает ваше высочество?

Карина, тряхнув головой, с усилием вернулась к реальности и только теперь осознала, что окружена стайкой придворных, жаждущих узнать ее мнение по поводу какой-то истории, которую она пропустила мимо ушей. Разумом она все еще блуждала по таинственному Святилищу Цариц, впитывая судьбоносные, изменившие всю ее грядущую жизнь откровения Пустельги, а телом, как выяснилось, сидела в центральном внутреннем дворе Ксар-Алахари, под шатром, крытым прозрачной малиновой тканью, которая отливала в ночи, словно вино, куда добавили звездную крошку. До полуночи оставалось всего каких-нибудь часа два. Комета Баии ожидалась с минуты на минуту.

– Я думаю, это просто замечательно, – наугад ляпнула Карина. – Пожалуйста, продолжайте.

Сидевший по другую сторону стола Мвале Омар Бенчекрун пустился в дальнейший рассказ, размахивая перед собственным носом куриной ножкой, словно мечом. Среди членов Совета он был старейшим, волосы с его головы давно исчезли – точнее, казалось, все переместились в роскошную белую бороду до пупа. Насколько могла судить Карина, основная польза, какую этот человек приносил Государственному Совету, где заседал, сводилась к болтовне о виноградниках, принадлежавших его семье, и о тех временах, когда он ходил в победителях Огненной Сигизии.

– Ну, вот. Значит, мы с Халимой столкнулись лицом к лицу со львом. И в копье трещина! Но у меня даже капельки пота с брови не упало…

Карина вместе со всеми членами Совета расположилась за самым большим столом во дворе. Кругом, спиралью по всему открытому пространству, стояли еще несколько – низеньких, со множеством пухлых подушечек, на которых восседали самые знатные придворные и убеленные сединами ученые – они вели степенные беседы с художниками (лица у всех ужасно одухотворенные!) и упитанными купцами (одежды сплошь расшиты драгоценными камнями).

Пир устроили поистине царский: целые жареные цыплята, пряная говядина с апельсинами на высоких «пирамидах» из кускуса, сотни и сотни красиво изукрашенных таджинов[14] с тушеными овощами и мясом, великие дюжины бараньих ребер, почти черных с виду от приправ, и лепешки – горы лепешек, от которых всё еще поднимался горячий пар, ведь слуги метали их на столы прямо из печей. Здесь можно было увидеть культурные и исторические традиции огромного числа народов, собранные в Зиране и воплощенные в кулинарии.

Лишь долгие годы обучения этикету позволяли Карине удерживать на губах любезную улыбку – внутри нее клокотало смятение.

Волшебство – не миф. Магия существует и действует. Она повсюду, ею пропитаны самые основы Зирана, а жители ничего и не подозревают. Уже тысячу лет она защищает их, оберегает, и знают об этом лишь члены Карининой семьи.

«Я показала и рассказала тебе обо всем в надежде, что ты наконец проникнешься подлинной значимостью дела, которое тебе однажды предстоит взять на себя, – сказала Пустельга, окончив повествование о кровавом прошлом страны и выведя дочь из подземелий Святилища Цариц. – Солнцестой – не просто праздник. Это важнейший обряд. Без него падет Преграда. Мы, Алахари, – единственная гарантия Зирана от сонмов магических врагов, готовых уничтожить все, что нам дорого».

– И вот в последнюю секунду мое копье переламывается! – Стол усеяла россыпь жирных капель: Мвале Омар взмахнул своим куском курятины. – Клянусь Великой Матерью, не лишись я своего оружия в такой момент, всадил бы его льву прямо в шею, и Халиме не видать бы триумфа. – Старик, опомнившись, бросил виноватый взгляд на молодого человека, сидевшего рядом. – Конечно, я не хочу сказать, что твоя бабушка победила незаслуженно, мой мальчик.

– Я знаю, дядюшка, вы никогда не заявили бы такого, – бесцветным голосом отозвался Дрисс Розали.

Род Розали принадлежал к числу так называемых сонаследующих, то есть все его члены всегда появлялись под знаком одной и той же Сигизии. В данном случае – Солнечной. Сонаследующие семейства встречались в городе крайне редко, что неудивительно – ведь поддержание такого состояния требует исключительной координации усилий по зачатию, деторождению, да и при всем этом в конечном счете зависит от чистой удачи. Кроме того, покойная бабка Дрисса выиграла последний Солнцестой, открывший нынешнюю эпоху под знаком Солнца. В свете сочетания этих фактов всем было ясно: церемония выбора при Храме Солнца в этом году – чистая формальность, исход боя предрешен, и победа достанется Дриссу. И все его родные источали самодовольство по этому поводу.

Карина с Дриссом обменялись полными отвращения взглядами. С кумовством, благодаря которому тот заранее пролез в Солнечные победители, принцесса еще могла смириться, а вот с его характером быка, всегда готового очертя голову броситься в атаку, и с тем, что любые вспышки ярости и склонность к насилию прощаются ему только за одну лишь принадлежность к роду Розали, – нет.

Хорошо еще, на пиру нет Адетунде. Конечно, он сделал бы вечер поинтереснее, но, учитывая, что при последней встрече Карина обозвала этого человека «таким пустоголовым тормозом, что солнце через уши просвечивает», его отсутствие по случаю общего похода их семьи в Храм Воды, пожалуй, к лучшему.

Мвале Омар пустился по седьмому разу описывать свои приключения на последнем Солнцестое, и Карина унеслась мыслями подальше – обратно к Преграде. Мельком посмотрев наверх, она не увидела на ночном небе ничего нового. Фонарики-шары на пальмах заливали двор теплым желтым светом, но всё же кругом было достаточно темно, чтобы заметить появление Кометы Баии.

– Можем ли мы надеяться увидеть ваше высочество на сцене или на площадках для состязаний во время торжества? – поинтересовалась Мвани Зохра Розали, легонько шлепнув по руке Дрисса, потянувшегося за очередным пирожным. Они с сыном походили друг на друга, как зеркальные отражения, – если бы мать так же коротко стригла волосы, никто бы их не различил.

– К сожалению, я не смогу принять участие ни в одном мероприятии, – отвечала Карина.

Фарид уже несколько месяцев назад подробно расписал, в чем будет заключаться ее роль на Солнцестое: сиди себе в сторонке и приветствуй всех участников от Зирана. Собственно, этим она всегда занималась ибудет всегда заниматься, поскольку останется навсегда в Зиране и умрет в Зиране вслед за сестрой…

В голове опять стукнуло. Карина дернулась так сильно, что задрожал стол. Все взгляды разом обратились к ней, но, прежде чем она успела открыть рот, прямо из ниоткуда возник Фарид и положил ей руку на плечо.

– Извините, что прерываю столь оживленную беседу. Мне срочно нужно переговорить с ее высочеством по важному делу. Еще раз прошу простить.

Как только они отошли подальше – туда, где никто их уже не слышал, принцесса издала шумный возглас облегчения:

– Ох, моча верблюжья! Я на пределе. Думала, это никогда не кончится. Мвале Омар ведет себя так, будто время нанесло ему личное оскорбление, не оставив навсегда в возрасте двадцати двух лет.

– Вероятно, так оно и есть. Но не стоит поминать верблюжью мочу. Это грубо.

– Хорошо, пусть будет крысиная. Так зачем я тебе понадобилась?

– О, ни за чем. Совершенно ни за чем. Просто вы начали ерзать и нервничать. Я почел за благо увести вас, пока вам не пришло в голову сказать что-то, о чем все мы потом пожалеем.

Фарид заговорщицки усмехнулся ей – такое с ним случалось редко. Карина в ответ скорчила гримасу, но все же была ему благодарна. Всегда он приходит на помощь. Будь жива Ханане, вероятно, дело обстояло бы иначе…

Спазм охватил ее голову с новой силой, и она поморщилась, отчего Фарид поглядел на нее с беспокойством. Воспоминания о Баба и Ханане всегда усиливали приступы мигрени у нее, но лучше уж мигрень, чем забыть о них, закрыть им доступ в свои мысли – такое и представить себе невозможно. Между тем за последний год головные боли у Карины участились – сперва они приходили раз в несколько месяцев, потом каждую неделю, теперь она ловила себя на том, что хватается за виски́ как минимум раз в день. Ученые целители пребывали в недоумении: осмотры неизменно показывали, что принцесса физически здорова. Лекарства, предписанные ими, притупляли ее страдания (как и выпивка), но лишь отчасти и ненадолго.

Напряжение во всех мышцах немного ослабло, когда они с Фаридом отправились – как бы невзначай – пройтись по саду. Навстречу им попадались гости, они кланялись, Карина в ответ неопределенно кивала, а Фарид приветствовал каждого, демонстрируя идеальный образец манер, которые наставники годами терпеливо пытались привить принцессе.

В конце концов девушка и управляющий остановились побеседовать с арквазийской посланницей и сопровождающими ее лицами. Все они буквально сияли в предвкушении грядущих празднеств, и это их настроение вызвало у Карины первую искреннюю улыбку за весь вечер. Вообще-то, хотя многие арквазианцы верили в Божественных покровителей, Солнцестой они не почитали священным. Но относились к нему с жадным любопытством наблюдателей. Улыбка сразу сползла с лица принцессы, как только память подсказала ей: вот и в Арквази она никогда в жизни не попадет, не увидит, как люди живут там, – и все из-за Преграды. Впрочем… никто из ее родных и предков там не был, даже Пустельга, так на что тут жаловаться?

Посланнице хотелось задержать ее подле себя подольше – куда-то, мол, запропастилась ее юная дочь, а ей так хотелось познакомиться с принцессой! – но Фарид мягко отклонил ее просьбу и повел Карину дальше.

– Приятно, что все гости, кажется, довольны приемом, – заметил управляющий, когда они сделали полный круг, и задумчиво посмотрел девушке в лицо с высоты своего роста. – Знаете, наверное, это у нас важнейшее событие до самой вашей свадьбы.

–Моей свадьбы?! – Карина закашлялась.

– Не смотрите на меня так. Рано или поздно она состоится. – Фарид легонько подтолкнул ее локтем. – И если у вас есть кто-то на примете, сейчас самое время заявить об этом открыто. Не то матушка выберет жениха, не советуясь с вами.

Луна одинокой фигурой сияла на небе, и Карина посмотрела на нее с тоской. Интересно, из Арквази она выглядит так же? А с берегов моря Эдрафу? И что, муж ее тоже окажется навеки заточен в стенах Зирана вместе с ней, когда они поженятся?

– Я захочу выйти только за того, кто голыми руками достанет мне Луну с неба, – насмешливо заявила она, прекрасно понимая, насколько неправдоподобно это звучит.

Фарид неодобрительно нахмурился:

– Очень надеюсь – для вашего же блага, – что такой человек скоро отыщется. Всегда лучше участвовать в устройстве собственной судьбы. А удачный с политической точки зрения брак может принести большую пользу.

Вот уж кому-кому, только не Фариду, который уклонился от большего числа потенциально выгодных матримониальных предложений, чем кто-либо другой при дворе, читать ей лекции относительно выгодной женитьбы. Карине очень хотелось съязвить на эту тему, но она сдержалась. Достаточно на сегодня ран и потрясений – можно обойтись и без болезненных уколов старому другу.

Прогулку по двору они закончили у противоположного конца главного стола – стола Алахари, где Пустельга в этот момент беседовала с несколькими крупнейшими банкирами. К вечеру Каринина мать переоделась в великолепную винно-красную такчиту[15] с серебристым цветочным шитьем вдоль шейного выреза. В дополнение к серебряной печатке она надела ожерелье из переплетенных нитей, усеянных драгоценными камнями, сверкавшими в ночи, как крошечные звездочки; браслеты – тоже серебряные, на обе руки, звякавшие при каждом движении, и изумрудные серьги, блестевшие на фоне сплетенных в косы волос. Карина, хоть ее наряд был того же кроя, понимала, что выглядит и вполовину не так эффектно.

– Ваше величество, умоляю, давайте на сегодня оставим деловые разговоры! – вскричала одна из банкирш. – Сделайте великую милость старой женщине: раскройте секрет, какую награду вручат на Солнцестое в этом году. Очень хочется не прогадать со ставками.

Пустельга уклончиво улыбнулась:

– Боюсь, вам придется дождаться церемонии открытия, тогда и узнаете.

Султанше на состязании победителей традиционно отводились лишь церемониальные функции, чтобы никто не мог обвинить ее в особой благосклонности к одному из храмов за счет других. Однако право выбора награды, вручаемой победителю победителей после решающего тура, принадлежало именно ей. Всякий раз этот приз оказывался совершенно необычным – таким, какой дать способна только правительница. Членство в Совете, например, или губернаторский пост. Что это будет, держалось в строгом секрете до церемонии открытия.

Придворные разочарованно заворчали было, но через секунду уже снова весело смеялись какому-то небрежно остроумному новому замечанию Пустельги. Вообще, каждый жест, каждое слово и каждая – прекрасно продуманная – пауза в исполнении Карининой матери всегда демонстрировали ее великую, непререкаемую силу. Принцесса часто гадала, о чем думают люди, когда видят их вдвоем – султаншу с дочерью, для власти изначально не рожденной.

Собственно, Карине ничего не приходилось делать, кроме как находиться подле мамы. Скромно сидеть рядом и играть роль наследницы, которая им всем нужна.

Заполнять собой место, предназначенное для Ханане.

Жгучая боль опять расколола голову на части, и Карина даже тихо застонала. Некоторые из придворных поглядели на нее с тревогой – она ответила им самой ослепительной улыбкой, на какую оказалась способна.

– Прошу прощения, мне необходимо облегчиться, – сказала она и чуть не опрометью бросилась прочь из сада.

Едва добравшись до уборной, Карина сняла оконную решетку, которую догадалась расшатать уже много лет назад, выползла через образовавшееся отверстие в маленький садик, примыкавший к главному двору, и уселась там, прислонившись спиной к стене. Нельзя, чтобы придворные видели, как она корчится от боли, нельзя давать им лишний повод думать, что она действительно такая слабенькая, как они подозревают и без того.

Сжав ладонями виски, она прислушалась к звукам музыки, доносившимся из-за живой изгороди. Эту песню Баба тоже любил. И каждая нота, каждый вздох из собственной груди напоминали ей: она живет в мире, который ни он, ни Ханане уже никогда не увидят. А она сама – с каждым днем все дальше от той маленькой девочки, какую они знали.

Карина попыталась вызвать в памяти их лица, но перед глазами вместо живых образов появились лишь расплывчатые пятна. Конечно, кое-какие детали она не забыла – скажем, у Ханане глаза были как у матери – карие с медным отливом, а Баба ростом слегка уступал своей супруге. Но тембры голосов, теплота их ладоней в ее ладонях – это все ушло. И чем сильнее Карина напрягала память, тем дальше оно ускользало – словно песок меж растопыренных пальцев. Даже пожар выветрился из головы, оставив в воспоминаниях только запах гари и всполохи пламени. И чем больше девушка силилась удержать перед глазами хотя бы немногое оставшееся, тем нестерпимей становилась боль.

Интересно, Ханане погибла, так и не узнав, что ей никогда не суждено выехать за пределы Зирана?

– Ваше высочество! Извините… с вами все в порядке?

Голос принадлежал девочке – на вид не старше двенадцати лет, обернутой в цельный кусок зелено-лилово-черного ситца, стянутый посередине пучком разноцветных бусин. В ушах и на шее – золотые украшения. В общем, вид, можно сказать, даже роскошный, если бы его обладательница не стояла прямо внутри живой изгороди таким образом, что из кустов виднелась только ее передняя часть.

– Вы кто? – резко спросила Карина.

Она ведь уже успела познакомиться со всеми, кто прибыл на встречу кометы, и этой юной особы среди них не было.

– О, простите. У меня ужасные манеры… – Девочка отвесила легкий поклон или, во всяком случае, то, что можно назвать поклоном человека, застрявшего в кустах. – Меня зовут Афуа, я дочь Квабены Боатенг, посланницы Арквази в Зиране. Счастлива познакомиться с вами.

Значит, это ее искала давеча арквазианская посланница, это ее ребенок.

– И как вы тут оказались, в моем саду?

– Я за кошкой по двору бегала и подумала… Подумала, что смогу перепрыгнуть кусты. – Афуа издала вздох, в котором, кажется, заключались все печали мира. – Но не смогла. Мне очень неловко беспокоить ваше высочество, но не могли бы вы мне помочь?

Первым порывом Карины было хорошенько отчитать невоспитанного ребенка, но потом она вспомнила, как часто сама раньше попадала в подобные переделки. Так что она обхватила Афуу за запястья и потянула на себя. Девочка с глухим стуком шмякнулась на землю лицом вниз, но, не пострадав, тут же вскочила на ноги.

– Спасибо!

Карина хотела что-то ей сказать, но Афуа вдруг нахмурилась и крепко прижала пальцы к ее лбу.

– У вас нкра…[16] такая спутанная, – пробормотала она по-кенсийски.

Девочка открыла мешок, висевший у бедра, достала оттуда маленький бурдюк из козьей шкуры и снова перешла на зиранский:

– Вот, возьмите. Прямо с собственных виноградников Осеи Нана в Осодэ. Я хотела дать кошке, но вы тоже можете сделать пару глотков. Должно сразу полегчать.

Карина даже рот раскрыла, не в силах припомнить, когда в последний раз кто-нибудь прикасался к ней без разрешения. Она снова попыталась заговорить, но дочь посланницы бросила короткий взгляд через плечо и озабоченно поморщилась:

– Мама убьет меня, если я сейчас же не вернусь к ней. Прощайте, ваше высочество! Поправляйтесь!

Афуа сунула бурдюк Карине в руки и скользнула под изгородь, прежде чем Карина успела спросить, что, собственно, такоенкра. Она уставилась на подаренный ей бурдюк и в этот момент ощутила новый приступ звенящей головной боли.

Что ж, вино ей всегда хоть немного, но помогало…

Десять минут спустя принцесса, покачиваясь, ввалилась на главный двор, глуповато хихикая над тем, как забавно полощется о лодыжки ее платье. Афуин бурдюк был пуст, и оставалось только надеяться, что девочка не слишком разозлится, узнав, что вино выпито до капли.

Народ вокруг был слишком поглощен ожиданием Кометы Баии, чтобы заметить возвращение принцессы, и это ее вполне устраивало. Ничего. Рано или поздно им все равно придется иметь дело не с кем иным, как с ней, это неизбежно. Ведь ей в прямом смысле некуда деться!

– Фарид! – крикнула Карина голосом более пронзительным и визгливым, чем ей бы хотелось.

Управляющий материализовался рядом с ней в ту же секунду и как раз успел подхватить под локоть – слишком уж сильно она пошатнулась.

– Вы говорили, что идете в уборную, – с укоризной проворчал он.

– Туда я и ходила. – Принцесса громко икнула. – Я что, пропустила комету?

– Проводите ее высочество в спальню, – не пускаясь в разговоры, приказал Фарид стоявшему поблизости охраннику.

Карина тряхнула головой. Мир вокруг нее бешено закружился.

– Прошу прощения, как это понимать? Весь вечер я ищу возможности улизнуть, – она снова икнула, – а теперь, перед самым появлением кометы, ты отсылаешь меня прочь?

– Так будет лучше. Вы выставляете себя на посмешище.

– Коне-е-ечно. Куда мне до Ханане, да?

Фарид отпрянул, словно получил пощечину.

– Никто не говорит о том, что…

– Но все так думают! Все до единого и всегда! – Она ткнула пальцем ему прямо в лицо. – А ты особенно! Вечно сравниваешь меня с ней, сравниваешь мои поступки с ее поступками, потому что все еще любишь ее, даже после того, как она тебя отвергла.

Музыканты опустили свои инструменты, но Карина не обратила на это внимания – ей было уже все равно. Все годы подавляемой обиды и отчаяния всколыхнулись в ней. Стоило лишь слегка приоткрыть «крышку», сбавить контроль, и они вырвались на свободу – теперь волну уже не остановить.

– Вот что я скажу тебе, Фарид. Даже если бы Ханане не погибла, если бы она во плоти стояла сейчас перед нами, ни за какие сокровища мира она не захотела бы быть с тобой.

Управляющий дворцовым хозяйством молча взирал на нее, и Карине показалось – она воочию видит раны, открывающиеся у него с каждым ее словом. Извинения уже готовы были сорваться с ее губ, но вместо них наружу вырвалось все скопившееся у нее в желудке. Девушку буквально согнуло пополам.

Публика, успевшая собраться вокруг них с Фаридом, инстинктивно отпрянула, как один человек, чтобы не запачкать праздничные одежды рвотой. Пустельга негромко повторила приказ увести дочь со двора, и кто-то из стражей женского пола, перехватив принцессу за талию, то ли понес на руках, то ли потащил ее за собой. Карина яростно отбивалась всю дорогу и даже расцарапала бедной девице лицо, но та и бровью не повела. Она приволокла принцессу не в ее собственную опочивальню, а к личным покоям царственной матери – так получалось гораздо ближе – и, ловко справившись со сложной системой замков, попросту швырнула беспомощную жертву внутрь. Стражница отвесила короткий поклон, а затем удалилась, плотно заперев двери и не обращая внимания на грязные проклятия, которыми осыпа́ла ее Карина.

Принцесса попыталась встать, но мир снова предательски ушел у нее из-под ног, и она, обхватив лицо руками, осела на пол. Головные спазмы вернулись с адской силой и заполнили ее уши глухим ревом. Гортань заполнил вкус желчи. Прошло, как ей показалось, несколько вечностей, прежде чем двери просторного зала, где она находилась, снова открылись. Карина с усилием приподнялась, чтобы снова обрушить весь свой гнев на Фарида, но сверху на нее смотрел не он, а Пустельга.

Несколько долгих мгновений мать и дочь молча пожирали глазами друг друга.

– Что это было? – спросила наконец правительница.

– Пойду извинюсь, – невнятно промычала Карина.

Ей вспомнилось страдальческое лицо Фарида, и новая волна стыда накрыла принцессу. Как же она могла ударить его в самое больное место?

– Не смей даже думать об этом. Ты только что поставила в неловкое положение меня и опозорила все наше семейство. Мне стыдно за твое поведение.

Карине вновь подумалось: что же за метаморфоза приключилась с этой женщиной, что творится сейчас за этим непроницаемым царственным фасадом, куда делась мама, которую она потеряла в ту ночь, когда не стало Баба и Ханане? Ядовитая злость, наполнявшая ее давеча при стычке с Фаридом, вернулась с новой, обжигающей силой.

– Если так стыдно, отошли меня подальше. Ах нет, подожди… это ведь невозможно. Мы же обе заперты тут навеки, на всю оставшуюся жизнь. И я вижу, как ты этим упиваешься. Так приятно воочию убеждаться каждый день, снова и снова, насколько ты лучше меня, само совершенство!

– Никакого совершенства я от тебя не прошу. Прошу только уважения и понимания тех обязанностей, какие накладывает султанское достоинство. Именно поэтому я доверила тебе сегодня тайну Преграды. Но ты опять показала, что не готова принять на себя мою ношу.

– Была бы готова, если бы ты обучала меня так же, как обучала Ханане. Я помню, как вы вечно уединялись, чтобы позаниматься делами в одиночестве. В секрете. А теперь, когда у тебя осталась только я, со мной ты так не поступаешь.

Морщины на лице Пустельги сгустились – как всегда при упоминании Баба или Ханане.

– С ней я… на нее я слишком давила. И вообще, ты – не она. Нельзя ожидать, что ты будешь в точности такой же, как она.

Разговор этот жег и мучил Карину сильнее, чем вино, бродившее в желудке, но неизвестно, представится ли еще когда-нибудь случай высказать матери все, что накопилось на сердце.

– Я и не могу быть ею. И тобой быть не могу, и жить в Зиране, взаперти до могилы – не могу! Найди себе другую наследницу, роди дочь, к которой сумеешь не испытывать ненависти. В общем, что угодно, мне все равно. Только не заставляй, не принуждай меня ко всему вот этому…

По лицу Пустельги промелькнула тень чувства, которому Карина не подобрала бы названия.

– Ты думаешь, я тебя ненавижу?

Принцесса ожидала вспышки гнева. Гримасы презрения. Но искреннее отчаяние в голосе матери затронуло в душе Карины какие-то неведомые струны. Поколебало ее. Она старалась смотреть куда угодно – лишь бы не в лицо Пустельге, словно пытаясь найти на стенах решение, избавление от горечи, накопившейся между ними за долгие годы.

И вдруг – пронзительно вскрикнула.

Из угла комнаты внезапно выпрыгнула фигура в маске. В руке у фигуры мелькнуло округлое, траурно-черное лезвие кинжала с золотой рукоятью. В глазах полыхала звериная ненависть. Карина оцепенела от ужаса. Убийца бросился на нее.

Каким-то чудом Пустельга, кликнув на помощь Дозорных, успела рывком толкнуть дочь с того места, над которым клинок злодея в следующий миг описал смертоносную дугу. Инерция этого замаха заставила неизвестного резко развернуться на одном каблуке, и Карина с матерью успели выскочить в сад. Преследователь бросился за ними.

Принцесса опрометью неслась сквозь спутанные заросли кустарника, острые ветви раздирали ей кожу. Пустельга, даже в кромешной тьме, безошибочно находила дорогу, но Карина спиной чувствовала – убийца вот-вот их настигнет. Правительница снова и снова призывала Дозорных, но никто не появлялся. Куда они все подевались? Как этот черный человек сумел мимо них просочиться, их же так много?!

Тут он схватил девушку за воротник, и из ее легких словно разом вышел весь воздух. Пустельга с яростным рыком выхватила из рукава собственный миниатюрный кинжал и всадила его в кисть врага. Тот, взвыв, отпустил Карину. Тогда мать, буквально запихнув ее под куст, развернулась, чтобы отразить очередной удар.

Принцесса шлепнулась на землю, вокруг правого уха нарастающими вспышками начала разрастаться сильная боль. Но она нашла в себе силы посмотреть наверх – ее мама, сделав ложный выпад влево, полоснула противника лезвием по лицу.

– На помощь! – что есть мочи завопила Карина.

Земля задрожала под кулаками, которыми она билась об нее, и будто наклонилась в ту сторону, где султанша сражалась с убийцей. Девушка судорожно завертела головой в поисках хоть чего-то, чем можно помочь матери, но лишь ветер продолжал звенеть в ее ушах.

– Стража! Стража!!!

Надо сказать, что изначально прозвище Пустельга закрепилось за правительницей именно благодаря незаурядному упорству и ловкости в бою, но лично Карине никогда не приходилась видеть ее «в деле». И теперь даже сквозь смятение и ужас девушку восхитило искусство, с которым та, перелетая с места на место, словно лист на ветру, уходила от выпадов злодея.

Теперь-то она поняла: Пустельга никогда не испытывала к ней ничего похожего на ненависть. Ненависть этой женщины выглядитвот так, и право слово, от нее кровь стынет в жилах.

Издав какой-то первобытный вопль, Пустельга вновь яростно полоснула клинком по лицу нападавшего. Деревья внезапно задрожали вокруг, корни их вздыбились из-под земли и обвили собою его лодыжки. От шока и удивления у Карины отвисла челюсть. Это что, мама… по маминой воле?

Затем пальцы султанши судорожно завибрировали в воздухе, и корни потянулись обратно, увлекая за собою убийцу – тот рухнул на земь. Еще один таинственный поворот свободной руки – и они зашвырнули его в бассейн того самого фонтана с солнечным лучом, под которым скрывался вход в Святилище Цариц. Правительница, не мешкая, ухватила врага за голову и с силой стукнула ею о гладкий мрамор, а затем для верности еще и поддала коленом ему в живот.

Его туловище несколько раз дернулось и застыло. Струи крови смешались с чистыми водами фонтана. Пустельга сделала шаг назад – задыхаясь, в крови с головы до ног, но живая! От нее исходила какая-то неземная, незнакомая доселе Карине энергия, и все деревья склонили над хозяйкой ветви, словно защищая.

Принцесса издала нечто среднее между всхлипом и радостным писком. Пустельга обернулась к ней лицом усталым, но торжествующим, и принцесса ясно осознала: все, что происходило между ними раньше, утратило всякое значение. Они живы – и всё. Остальное не важно.

– Карина, с тобой всё…

Не успев закончить фразу, Пустельга упала навзничь, сраженная мечом убийцы в спину.

Мир остановился. Каринин вопль застыл в горле.

Она бросилась к матери, и в ту же секунду за ее спиной раздались тревожные выкрики – Дозорные подоспели слишком поздно. Второй убийца, не произнеся ни слова, выхватил другой кинжал и вонзил его себе в сердце. Его тело с гулким стуком рухнуло рядом.

Карина опустилась на колени возле Пустельги, не сводя взгляда с того места, где безжалостный упругий металл пронзил теплую смуглую кожу. Выдернуть меч? Или не надо? Великая Мать, смилуйся… Мать умирает у нее на глазах, а она ничего, совсем ничего не может сделать.

– Все будет хорошо, мама, – глотая слезы, проскулила Карина, сама себе не веря.

Пустельга слабым движением сняла кольцо с печаткой и попыталась протянуть его дочери, но рука ее безвольно опустилась и обмякла. Кольцо упало в дорожную пыль. Последнее, что запомнила Карина, – это Комету Баии над бездыханным маминым телом. Жестоким ослепительным светом засияла она на краю полуночного неба.

## 7. Малик

Неотрывно глядя вниз на обмякшую тряпичную козочку Геге, он мог думать только об одном.

Они ошибались. Все без исключения, кого он знал и кому верил раньше.

Все началось, когда ему исполнилось шесть лет и бабушка взяла его с собой навестить Нана Тити – пожилую женщину из их деревни, подхватившую речную лихорадку. Пока взрослые грустно переговаривались внутри, Малик играл в саду возле ее хижины, и там ду́хи цветов, живущие в старухиных кустах, поведали ему: нового рассвета Нана Тити уже не увидит. Мальчик услужливо поспешил передать это сообщение родным хозяйки, но те только отмахнулись – мол, дитя расстроено, что с него возьмешь.

К утру Нана Тити умерла.

Вот тут-то и поднялся крик. Вся семья покойной громко ругала всю семью Малика, семья Малика дружно ругала его, перепуганные соседи ругались просто так, кто во что горазд, – поползли слухи, что ужасный ребенок колдовскими чарами загнал бедную старуху на тот свет. Сам он что есть мочи кричал и ругал в ответ старейшин деревни, пытавшихся «изгнать из него демонов»: они до крови хлестали Малика прутьями по ногам и заставляли пить отвары, которые желудок безжалостно отторгал. Ругань продолжилась, когда потом, до́ма, жизнь пошла вроде бы своим чередом, но выяснилось: галлюцинации – а он знал, что это галлюцинации, и только галлюцинации, что же еще, ведь все так говорят, – не покинули его, никуда не делись, и от них он чувствует себя все таким же несчастным и разбитым.

Всеони – и старейшины, и соседи, и даже его близкие – твердили одно: ду́хов не существует. И Малик дал им убедить себя, что он не в себе, что он болен, что он проклят. Они без устали повторяли – а он верил! – что надо заставить себя, надо лучше стараться, в общем, надо хоть в какой-то мере перестать быть собой, и тогда всем вокруг станет легче, все вздохнут спокойно…

Он не сомневался в том, что они говорили. И вот выяснилось: они ошибались.

Мысль об этом полностью захватила Малика, вытеснив все остальные, и не пожелала рассеяться даже тогда, когда исчезли Идировы тени и рядом не осталось никого – ни ньени, ни Идира, ни представителей темного народца, ничего, кроме пустых глазниц масок, взиравших на него и сестру со стен. Юноша с трудом подавил приступ истерического смеха – естественно, когда же этому темному народцу и оставить его наконец в покое и одиночестве, как не после предъявления доказательств: все детство Малика было окутано ложью?

– Он забрал ее. Просто взял и…забрал, – произнесла Лейла так, словно от повтора этих слов их тяжеловесная ясность может улетучиться.

Только что Малик держал Надю на руках, и вот существо – точнее, Идир – отняло ее, похитило, словно не существовало девочки, которую брат с младенчества укачивал на ночь, которую учил ходить. Словно это была кукла: хочешь – подобрал, хочешь – выбросил.

– Этого не может… Нет! – Лейла сорвала со стены ближайшую маску и заглянула под нее. Затем еще одну и еще. Она лихорадочно водила пальцами по каждой трещинке, по каждому выступу, она даже встала на четвереньки, чтобы посмотреть в просветы между половицами. – Может, где-то есть лаз? Потайная дверь? Хоть что-то… я не знаю… рычаг какой-нибудь? Люди не растворяются просто так в воздухе!

Будь Малик сейчас в состоянии сплетать из слов осмысленные фразы, он напомнил бы сестре, что речь идет не о людях. У людей не бывает домашних животных размером с дом. Люди не управляют тенями, как марионетками. Тут у Малика по спине пробежала волна дрожи – он ведь не называл обосуме своего имени, а тот и так знал… Как давно этот дух наблюдает за ним? Что ему еще известно?

Пока Лейла продолжала свои лихорадочные бесцельные поиски, ее брат тихонько подкрался к Геге, поднял и бережно прижал игрушку к груди. Надя и шагу без нее не ступала. Играла ли девочка, ела или даже спала – козочка всегда уютно лежала, свернувшись калачиком, у нее на руках или в крайнем случае была заткнута спереди под одежду. Он должен вернуть потерянную подружку сестренке, а то она сегодня не заснет.

Тут слезы наконец хлынули из его глаз. В отсутствие заветного ремешка от дорожной сумки Малик вцепился в край уже давно изодранной рубахи и затрясся всем телом. Не в силах издать ни звука, он лишь тяжело дышал. С последней скудной трапезы прошло уже несколько дней, в желудке давно не оставалось ничего, даже желчи.

Это его, только его вина. Если бы он не отозвался на призыв женщины-гриота. Если бы не кинулся помогать тому мальчугану. Если бы послушал совета, многократно повторенного всеми: не поднимать глаз, не открывать рта. Он, Малик, должен сейчас томиться в плену у Идира, а не Надя. Не зная, к кому обратиться, он мысленно возносил молитвы Аданко, Великой Матери, всем божествам, когда-либо жившим и еще не рожденным: защитите, пощадите маленькую сестру… Если для этого нужно пожертвовать жизнью, он готов отдать ее тысячу раз.

Но боги, если и слышали его, не отвечали.

А в голове Малика роились вопросы. Если темный народец существует, значит, и боги тоже? Идир явно когда-то имел дело с Баией Алахари – так что он такого сотворил, что она на тысячу лет выгнала его из мира? Если обосуме хочет отомстить всему ее роду, почему ему приспичило расправиться именно с принцессой Кариной, без султанши в придачу?

И наконец, почему Идир решил, что из многих миллионов жителей Сонанде именно он, Малик, способен умертвить принцессу?

Что, он ивправду способен на такое?

Малик ломал над всем этим голову, пока она не закружилась, и внезапно почувствовал, как метка, придя в движение, переместилась с его груди на левое предплечье. Ощущение было такое, словно по коже течет горячее масло, и от этого на него накатила волна омерзения. Он со всей ясностью и отчетливостью представил себе, как проклятая отметина пожирает все его естество адским огнем – стоит только заикнуться о том, что познано им этой ночью.

Как там еще говорил Идир? «Призови на помощь Призрачный Клинок, и он сделает свое дело…» Ничего подобного Малик никогда не слышал и не понимал, какпризрачный клинок может сделать свое дело. Правая рука парня инстинктивно дернулась, чтобы стряхнуть, стереть инфернальное пятно с кожи, но нащупала лишь Геге. Нет, нельзя. Пусть этот знак – жуткое инородное образование на его теле, нельзя даже думать о том, чтобы сейчас как-то повредить его. Ведь в нем – ключ к убийству принцессы.

И все же под спудом ужаса, смертельной усталости и отвращения он чувствовал в себе дыхание какой-то особой силы, для которой у него не было имени и описания. Пожалуй, той самой, что недавно повлекла его за собой на призыв ньени и заставила дать Клятву на Крови Идиру.

Сила волшебства. Магии. Именно так дух назвал это вечное смутное беспокойство внутри Малика. Осознание этой простой истины разлилось по всему организму Малика, снимая все сомнения и заполняя даже те лакуны, о существовании которых он не подозревал.

Он никогда не был «болен». Никогда не был «не в себе». Он был прав.

Голова кружилась, в горле горело. Малик поднял голову и только теперь увидел, что Лейла стоит перед ним.

– Нам надо… – Ее голос дрогнул, она закрыла глаза и глубоко вдохнула. – Надо выбираться отсюда. Кто знает, что тут еще может случиться.

– А если Надя придет нас искать? – В самом деле, если сестренке каким-то чудом удастся улизнуть от Идира или если обосуме вдруг передумает и отпустит ее, то правильнее всего ждать именно здесь, верно?..

– Ты сам понимаешь, что не придет. Мы оба это понимаем.

Лейла протянула Малику руку, но он отпрянул. Они как будто опять вернулись в раннее детство, когда то и дело ругались и даже дрались – просто так, без всякой причины, от избытка энергии. Сейчас причина была: брат не мог понять, как старшая сестра может спокойно о таком говорить. Как может быть такой бессердечной. Она способна в любой момент отбрасывать всякие эмоции и мыслить хладнокровно, но он другой.

– Уходим немедленно!

– Ну давай подождем еще чуть-чуть! – взмолился Малик. – Может, она вернется!

По спине его пробежал холодок, затем вдруг пронзительно зазвенело в ушах. С наружной стороны в направлении дома послышались тяжелые шаги.

– Кажется, здесь творится что-то неладное, – произнес чей-то гортанный голос.

Малик и Лейла разом оцепенели: стража!

Девушка первая овладела собой и рывком подняла брата на ноги. На сей раз он без сопротивления позволил ей буквально выволочь себя из дома за обветшалую кухонную дверь. Выскочив на мостовую, они сразу попали в ослепительный луч света.

На западном краю небосвода, словно маленькое солнце, сверкала Комета Баии – так ярко, что Малик не мог смотреть на нее прямо, не прищурившись. На первый взгляд комета представилась ему как будто выточенной из белого камня, но потом он увидел, что по хвосту ее проносятся, исчезая в звездной ночи, синие, фиолетовые и зеленые всполохи. Вся улица дружно, как по команде, воздела очи ввысь, свет небесного тела накатывал на нее волнами. Каждая живая душа в Зиране в этот момент чувствовала сопричастность чему-то таинственно-великому, уже существовавшему за целую вечность до ее рождения, и Малик опять едва не разрыдался: какая жалость, какая несправедливость, что этого не видит Надя.

Он обязательно освободит ее. Он клянется в этом Великой Матерью и кометой, несущейся высоко над ним.

Но каким образом?

Теперь, когда глаза Малика наконец привыкли к внезапному сиянию после долгого пребывания в полупотемках, он понял, что находятся они совсем не там, откуда проникли в дом, а совсем в другом районе. В отличие от той,прежней улицы, эта выглядела богато, роскошно – тут и там цветущие сады, по сторонам – добротные, мощные стены. Способность одного конкретного здания волшебным образом исчезать и появляться, где ему заблагорассудится, была не самым удивительным его открытием за минувший вечер, однако парень все же поразился.

Потом он повернулся лицом к сверкавшим неподалеку величественным очертаниям Ксар-Алахари. Наверняка принцесса сейчас там. Занята тем, чем принцессы обычно занимаются, пока другие люди страдают. Метка переползла к нему на ладонь и принял форму клинка, полновесного, готового к действию.

– Куда ты? – властно спросила Лейла, схватив Малика за плечо, когда он сделал шаг в сторону.

– Искать принцессу.

Ксар-Алахари высился так близко. Если отправиться прямо сейчас, к рассвету точно можно добраться.

– Ты собрался просто так взять и явиться в дворцовые покои с ножом в руке? Стража изрешетит тебя стрелами прежде, чем ты к воротам подступишься.

– Но надо же что-то делать!

– Если тебя самого убьют, ты уже точно ничего сделать не сможешь! – Лейла потащила Малика за собой в один из боковых переулков. Там они укрылись за кучей хвороста. – Итак, варианты. Какие у нас есть варианты?

– Идти в Ксар-Алахари, – снова предложил он.

– Невозможно просто взять ипойти туда, Малик.

– Ладно. Тогда яд?

– Как ты собираешься ее отравить, если не можешь даже просто проникнуть во дворец? – осадила его Лейла, и брат едва подавил искушение съязвить: мол, у тебя есть идеи получше или тебе просто доставляет удовольствие одну за другой отметать мои?

– Может, подготовить ей ловушку на церемонии открытия?

– Там везде будут толпы народа. Как ты собираешься провернуть это дело? Сразу поймают.

Духов клинок впился юноше в кожу. Он обхватил голову руками. Выход должен найтись, не может не найтись. Ведь Идир не стал бы тратить время, давая поручение, заведомо для Малика невыполнимое. Или стал бы?

Тут по переулку прошла большая группа разодетых в пурпур людей. Парень бросил короткий взгляд на их ладони: все рождены под знаком Жизни, как и он. Наверное, это группа представителей Сигизии, избранная для прохода по Храмовой дороге. Стало быть, направляются на Церемонию Выбора. Надо же. Его, Малика, мир сегодня рассыпался в прах, а жители Зирана всё так же как ни в чем не бывало увлечены своими делами. Все хотят знать, кому достанется честь представлять их Сигизии, кто поселится на ближайшие несколько недель в Ксар-Алахари.

Малик рывком вскочил на ноги. Да! Победителей ведь разместят в замке на все время Солнцестоя.

Они будут жить бок о бок с принцессой Кариной.

Парень пробежал глазами по знакомым линиям Жизненной эмблемы, выжженной у него на ладони. Титул и привилегии победителей для зиранцев священны. Никто, даже султанша, не вправе отнять их, коль скоро они завоеваны. Если победителем станет Малик, то именно он проведет весь Солнцестой на расстоянии броска камнем от принцессы. Никаким иным способом к ней так скоро не подобраться.

А уж когда подберется, найти случай и «призвать на помощь Призрачный Клинок» будет делом техники. Пусть это оружие сотворит то, для чего оно создано…

Малик тряхнул головой. Нет, это немыслимо. Абсурд. Как ему пробиться в победители, когда тысячи людей в Зиране подходят для этой роли куда лучше? Эшранца не выбирали уже сотни лет…

Однако… ведь выбора все равно нет. Сколько Малик ни размышлял, более прямого пути к цели придумать не получалось.

Ему каким-то образом – непонятно каким, но придется заставить Жрицу Жизни признать победителем его. А для начала еще, между прочим, надо как-то пробраться в Храм Жизни.

– Куда мы несемся? – на бегу прокричала Лейла, когда Малик порывисто повлек ее за собой прочь из переулка.

Странный, непривычный расклад: в кои-то веки он впереди, а она следует за ним:

– Не спрашивай! Просто доверься мне!

Брат с сестрой влились в разодетую группу. Там если и заметили, что Лейла не из рожденных под знаком Жизни, все были слишком взбудоражены, чтобы обратить внимание на эту странность. Сестра, вцепившись в руку брата, так и прошла в гуще толпы весь путь до широкой площади перед Храмом Жизни.

Здесь каждый специально сооруженный алтарь и каждый дверной порог украшали изображения Аданко. Тревожно-вопросительный взгляд Лейлы так и сверлил Малика – она словно уже угадала и не одобрила «маленький план», созревший в его голове.

Откуда-то сверху донесся то ли шорох, то ли шелест. Это вернулся темный народец – причем в лице не одного или двух, а дюжин и дюжин. Так много сразу юноша их еще никогда не видел. Они торжественно шествовали по воздуху, словно пародируя процессию внизу. Но – опять-таки впервые – чувство благоговейного трепета перед происходящим вокруг побеждало в Малике ужас перед ними. В легендах часто рассказывается о том, как люди после встречи со сверхъестественным обретают новые, необыкновенные способности; может, и он, пообщавшись с Идиром, научился спокойнее воспринимать фокусы темного народца?

– Ты их видишь? – спросил юноша у Лейлы.

На мгновение в его сердце затеплилась несбыточная надежда, но она сразу испарилась, когда та переспросила:

– Кого?

Горький привкус разочарования, казалось, разлился по его гортани. Ах, если бы только явился способ показать сестре, сколько всего волшебного постоянно их окружает. Если бы он мог хоть одним глазком дать ей увидеть мир таким, каким видит его сам. При этой мысли все та же таинственная сила вдруг заклубилась внутри него, заглушая сигналы всех органов чувств. Этот зуд требовал немедленного выхода, освобождения, но Малик не знал, как достичь его. Он только сжимал и разжимал пальцы в надежде: пусть что-нибудь сейчас произойдет! Но не происходило ничего.

Их «вынесло» к подножию Храма Жизни даже как-то слишком скоро. Одноименный павильон перед ним был спроектирован в форме спирали, символизирующей Маликову Сигизию, – по этой спирали толпа и выстраивалась. Над нею возвышалось зайцеобразное каменное изваяние богини Аданко. Длинные уши тянулись в небо, прямо к Комете Байи.

Церемония уже приближалась к кульминации. Тысячи и тысячи голосов сливались в хорошо известном Малику песнопении – его члены Жизненной Сигизии исполняли еженедельно во время храмовых служб, и после всех ужасов минувшего дня знакомая мелодия приятно успокаивала юношу. В конце концов на возвышение перед храмом, склонив бритую голову, вся закутанная в темный пурпур, ступила Жрица Жизни. На плечах у нее, словно шаль, возлежал большой белый заяц и с любопытством разглядывал публику.

Жрица откинула голову назад и воздела руки к небу:

– О Аданко, блаженный источник радости, самой Жизнью рожденная, покровительница идущих Путем живущих и праведных, истинное счастье вкушают собравшиеся здесь во Святое Имя Твое! Мать наша сладчайшая и защитница, благослови нас Неизъяснимой Мудростью Своей, дабы мы выбрали победителя, достойного явить миру всю Славу Твою и ввести людей в новый мир.

Хор грянул, словно рев цунами, и Жрица Жизни принялась танцевать в такт песнопению, то ныряя в клубы фимиама, воскуряемого у подножия статуи Аданко, то появляясь снова.

– Ответствуй, о Покровительница! Открой мне имя Твоего избранника!

Малик не сводил взгляда с каменного лица богини. В обычной жизни жрицу можно убедить, чем-то зацепить, задеть за живое, ее можно подкупить, с нею можно договориться, но никто не способен повлиять на выбор ею победителя.

Но если стать победителем – единственный способ добраться до принцессы Карины, то Малик им станет.

Волшебная сила, которую он столько лет отрицал и подавлял в себе, теперь вышла наружу, она пульсирует и прожигает каждую клетку его организма. Малик судорожно прижал ко рту ладонь, непрошеные слезы ручьем побежали по щекам. Парень так долго загонял магические способности в самые темные закоулки своего естества, что теперь, когда они оказались доступны – только руку протяни, – Малик не знал, как с ними обращаться.

– Малик, что случилось? Что с тобой? – Лейла присела рядом с ним на корточки. – Тебе плохо?

– Это я, – прошептал Малик.

Грохот церемонии только нарастал, но вокруг парня воздух как будто сгустился и очистился, являя реальность в чистом виде.

– Что – ты? – не поняла Лейла.

– Это мое имя сейчас прозвучит. Имя победителя. Я… Аданко изберет меня, – сказал он.

То же неземное, эфирное голубое свечение, что окутывало Идира и ньени, исходило теперь от Малика, хотя, кроме него самого, никто этого не замечал.

– Снизойди, Аданко! Отверзни уста! – взывала Жрица Жизни, и многоголосый хор вокруг подхватывал ее заклинание.

– Я! Победитель – я! Аданко остановила выбор на мне!

Лейла в ужасе наблюдала, как тело брата дергается, пытаясь сдержать бурлящие под кожей магические потоки. Его всегда учили подавлять их, и личность, почти вышибленная из него окружающим миром, находилась от «поверхности» слишком далеко. Когда моления жрицы где-то там, над его головой, перешли в прекрасное пение, пальцы юноши впились в край рубашки, и он закричал.

В это краткое мгновение он позабыл о Солнцестое. Позабыл об Идире, о темном народце и даже о Наде. В его воспаленном мозгу остался только он сам, вернее, ребенок, который жил в давно уснувших воспоминаниях; ребенок, который сидел на верхушке лимонного дерева и глядел на бесконечно огромный мир, расстилавшийся перед ним, сидел и фантазировал, создавал в голове образ за образом, чтобы победить невыносимое одиночество.

Волшебная сила никогда не покидала его. Она жила в нем с рождения, раньше, чем он узнал ее название, и вот время пришло. Больше Малик не позволит этому миру лишать себя того, что всегда было неотъемлемой его частью.

Голосом неожиданно спокойным юноша в последний раз повторил:

– Аданко избрала победителем меня.

Бурные овации стихли, и все вдруг разом ахнули. От изваяния Аданко, расплывчатое, как облачко дыма, отделилось белое привидение. Некоторое время оно росло, покачивая длинными ушами, грациозно изгибая спину, и наконец обрело узнаваемую форму идентичную «материнской» статуе, из которой вышло. Изящные символы сияли на ослепительно белой шкурке – символы Аданко, богини Жизни.

Все собравшиеся в павильоне разом как подкошенные пали на колени. Все, кроме Малика. Ибо там, где прочие созерцали лишь божество, он видел и ощущал собственную магию – магию, исходящую от сверхъестественного создания так же, как от него самого, и это чувство связывало их. Видение спрыгнуло с головы статуи и широкими заячьими прыжками по воздуху приблизилось к юноше. Повинуясь инстинкту, Малик взметнул руки и закрыл лицо, но образ богини продолжал, петляя, скакать вокруг него – раз, другой, третий. Бесшумные призрачные лапы оставляли за собой бриллиантово-белый след.

Исчез этот образ так же внезапно, как появился. Малик опустил руки. Колени подогнулись. «Приступ магии» постепенно угас в нем, лихорадочные движения замедлились.

Лейла взирала на него так, словно увидела в первый раз.

– Что это ты сейчас сотворил? – прошептала она.

В павильоне повисла тишина, более оглушительная, чем любой когда-либо слышанный Маликом звук.

Затем раздался дрожащий от благоговения голос Жрицы Жизни:

– Богиня указала победителя!

– Богиня указала победителя… Богиня указала победителя… – Толпа воздвигла героя на плечи и понесла к помосту. Малик не сопротивлялся. Лейла изо всех сил старалась не отставать. Юношу поставили рядом со жрицей, и та, подняв его руку высоко над головой, показала всем и каждому знак Жизни на его ладони.

– Братья и сестры, случилось чудо: сегодня Аданко сошла к нам во плоти. Возрадуйтесь же, вознесите благодарность светлой богине и восхвалите с любовью нового победителя Солнцестоя в Сигизии Жизни!

За этим объявлением последовал рев более громкий, чем все звуки, оглашавшие павильон до этого, – его наверняка слышали в Ксар-Алахари и много дальше. Малик невидящим взором глядел перед собой, и ему казалось, что весь белый свет празднует его триумф.

У него получилось. Он вызвал к жизни видение Аданко, и оно избрало его победителем. Он призвал на помощь магию, и она не подвела, явила свою мощь, словно ее никогда и не разлучали с хозяином.

Теперь ему предстоит воспользоваться ею для умерщвления принцессы Карины и спасения Нади. И если даже придется обмануть весь Зиран до последнего жителя, это не остановит Малика.

## 8. Карина

После убийства все происходило как в тумане.

Карина помнила только, как выла до жжения в горле, как отбивалась от рук, пытавшихся оттащить ее от матери, и как Амината уговаривала ее выпить что-то очень горькое и густое. От этого горького и густого мир потемнел и перестал существовать.

Когда она проснулась, то стала расчесывать и теребить собственные руки до тех пор, пока не ободрала кожу до крови. Служанки, увидев, что Карина над собой сотворила, ударились в крик, бросились на нее и удерживали без движения до тех пор, пока девушка не осушила еще одну чашу горькой жидкости и не погрузилась с громким стоном в пустоту нового забытья.

Когда она проснулась во второй раз, то лежала в луже собственной рвоты и какие-то голоса – невыносимо близко – говорили о чем-то, для нее непонятном.

А когда очнулась в третий раз, то обнаружила себя одну в комнате.

Она лежала в своей спальне, в своей ночной рубашке, обернутая в толстый слой одеял. Темные очертания окон наводили на мысль, что за ними – либо очень раннее утро, либо совсем поздняя ночь, такая же поздняя, как тогда, когда прилетела комета, а мама…

В гортани вспыхнул огонь, и Карину опять вывернуло наизнанку. Нет, это сон. Этого не происходит на самом деле. Не может быть, чтобы ее мать, прославленная Пустельга из Ксар-Алахари, пала от руки обыкновенного наемного убийцы.

Во всех членах – напряжение и онемение одновременно, в ушах – противный мерный гул; все это было Карине уже хорошо знакомо. Но, наверное, она еще спит, вот-вот проснется, и кошмар рассеется. Вокруг засуетится Амината, помогая принцессе готовиться к Церемонии Открытия, Фарид явится, как всегда, ворчать и придираться, Пустельга, живая и здоровая, нахмурит лоб, ведь… такого простоне может быть…

За дверью послышались шаги, и личный охранник Карины объявил о приходе управляющего дворцовым хозяйством. Фарид приблизился к пологу Карининой кровати с таким видом, словно входил в гробницу. Она молчала. Он тоже. Глаза его блуждали между лужами рвоты на полу и глубокими царапинами на руках принцессы. Почти точно такая же сцена с их участием имела место почти десять лет назад, когда жрицы отправляли Баба и Ханане на встречу с Великой Матерью. Разве что тогда на Карине с Фаридом были белые траурные балахоны. Интересно, влезет принцесса сейчас в свои детские одежды для оплакивания усопших или за эти годы кто-то успел предусмотрительно сшить ей новые?

– Совет только что собрался в Мраморном зале, – произнес наконец управляющий. – Я понимаю, вам нужен покой, но будет лучше, если вы хотя бы поприсутствуете, поскольку…

Карина только видела: он пытается что-то до нее донести, но с таким же успехом управляющий мог кричать в эпицентре урагана – она ничего не слышала и не разбирала. Слова одно за другим таяли в ее сознании, не успевая должным образом соединяться в смысловые цепочки. Мамы нет. О чем еще тут можно говорить?

– Прошу вас, Карина. – Голос Фарида надломился, в нем послышались нотки настоящей мольбы.

Его одежды были измяты – видимо, он в них спал, если спал вообще. Именно растрепанный вид управляющего, одетого всегда безукоризненно, вызвал в Каринином мозгу искорки просветления. Не одна она потеряла вчера близкого человека – страдают и другие.

Фарид протянул ей руку, как бы предлагая мир. Стыд за гадости, которые она наговорила ему, все еще не испарился из ее сердца. Принцесса приняла руку и медленно встала с кровати.

Молча они покинули жилое крыло Ксар-Алахари, молча ждали, пока Дозорные объявят об их выходе и распахнут перед ними двери Мраморного зала. Стены просторной комнаты, где обыкновенно заседал Совет, соответствуя ее названию, были выложены мрамором. Пол – в черно-белую клетку, а деревянная мебель отливала всеми цветами оникса. При появлении Карины двенадцать членов высшего государственного органа поднялись и приветствовали ее как подобает: правая ладонь к губам, затем к сердцу, левая – вперед и вверх. Старшина Хамиду стояла в углу со свертком какой-то ткани в руках.

Все, конечно, ожидали, что Карина займет султанское кресло, она это понимала, но скромно села слева от него, а Фарид, в свою очередь, слева от нее самой.

Тяжкая тишина царила в зале. Первой набралась смелости нарушить ее Великая визирша Дженеба:

– Как чувствует себя ваше величество?

Сбитой с толку Карине потребовалась несколько мгновений, чтобы понять: эта фраза обращена к ней. «Величеством» теперь титулуют ее, поскольку мамы…

И снова мир перед глазами застыл. Застыла, не размыкая губ, уперев взгляд в противоположную стену, и она сама. Гладкий мрамор так блестел, что девушка четко видела свое отражение в нем. В нем – в неподвижном, нерушимом массиве тяжеловесной каменной породы…

Когда стало окончательно ясно, что Карина не ответит, на помощь пришел Фарид:

– Лекари говорят, что прошлой ночью ее величество избежала каких-либо серьезных травм.

Дженеба кивнула:

– Благодарю вас. Мвале Фарид. Ваше величество.

Легко понять, почему Пустельга именно эту женщину поставила вторым человеком после себя в государстве… Среди всеобщего смятения Великая визирша в наибольшей степени сохранила спокойствие, собранность и ясность мысли.

– Что известно об убийце? – подал голос Мвале Омар. Его маленькие глазки нервно бегали по сторонам, словно их владелец боялся, что следующей жертвой покушения станет он.

– К сожалению, пока ничего. – Великая визирша покачала головой. – Лучшие специалисты Дозора ведут расследование, но кем являлся нападавший и откуда он явился, еще не установлено. Впрочем, одна зацепка есть. Старшина Хамиду, прошу вас.

Командующая Дозором положила свой сверток на центр стола и развязала его. Внутри обнаружился меч, которым убийца заколол Каринину мать, при свете дня его лезвие почему-то казалось темнее, чем в ночи. Чья-то милосердная рука успела смыть с него кровь Пустельги, но это не имело значения: девушка до сих пор видела, как она струится по металлу, обагряя ее собственные руки алым цветом, который не смоешь вовек.

– На вид клинок, кажется, не зиранский? – Лицо Фарида исказила брезгливая гримаса.

– Это акрафена[17], такое оружие используют в основном высшие чины войска Арквази. – Голос командующей прозвучал холодно и отстраненно, и Карина в который уже раз невольно призадумалась о том, какую подготовку должны проходить Дозорные, чтобы сохранять подобную невозмутимость перед лицом вечных опасностей и жестокости. – А вот это… – на золотом эфесе акрафены красовался символ из двух горизонтальных линий, перечеркнутых двумя вертикальными, – это Великий Трон, эмблема арквазихене[18]. И на этом экземпляре, и на изъятом у первого преступника такие знаки, – закончила Хамиду.

Каждое слово из объяснений представлялось деталью головоломки, которая отчаянно не складывалась. Акрафена. Арквазихене. Вчера ночью, до появления кометы, та девочка, Афуа, тоже упоминала об арквазихене. Может, и она как-то во всем этом замешана? Может, разговаривая с Кариной, она уже знала, что через несколько часов Пустельги…

Девушка с трудом, но заставила себя сконцентрироваться на обсуждении.

– Но зачем им… – начал один из визирей более низкого, чем Джебела, ранга. – В смысле, наш союз с Арквази прочен, и Осей Нана поддерживал хорошие отношения с покойной государыней, да примет ее душу Великая Мать.

– В последнее время Зиран сталкивается с серьезными трудностями – от взрывного роста населения до засухи, что продолжается уже десятый год, – сказала Великая визирша. – Возможно, этот царь решил воспользоваться Солнцестоем и нанести удар по уже уязвимой, как ему показалось, цели.

Комнату заполнил взволнованный глухой ропот. Карина встречалась с арквазихене только однажды, когда он приезжал в Зиран на шестнадцатилетие Ханане. Тогда верховный повелитель Арквази показался маленькой принцессе очень жизнерадостным, шумливым и смешливым, совсем не похожим на хитрого, расчетливого террориста, каким он оказывался по словам визирши. Да и еще кое-что в ее теории вызывало у девушки сомнения. Их тут же озвучил Фарид:

– Однако, если это дело рук арквазихене, зачем посылать убийцу с мечом, украшенным его собственной эмблемой? Ведь это саморазоблачение!

– Вероятно, думали, у нас не найдется никого, кто сможет ее опознать, – качая головой, фыркнул Мвале Омар. – Эти лесные жители никогда не отличались сообразительностью.

Пренебрежение, буквально сочившееся в его голосе, покоробило Карину. Ей приходилось встречать множество толковых, умных арквазийцев – гораздо более приятных в общении, чем сам Мвале Омар.

– Что нам следует предпринять? – спросил кто-то из членов Совета.

Карине очень захотелось оказаться одной в своей спальне. Лучше бы она вообще сегодня не открывала глаз.

Выдержав паузу, Великая визирша Дженеба предложила:

– На данный момент об убийстве не известно никому, кроме присутствующих в этом зале и Дозорных, ведущих следствие. С последних взята Клятва на Крови о неразглашении тайны. Очевидно, в качестве следующей меры следует разослать по храмам предупреждение о том, что Церемония Открытия, а также все остальные праздничные мероприятия откладываются вплоть до дальнейших указаний…

– Вы хотите отменить Солнцестой? – вмешалась Карина.

Все взгляды обратились к ней, причем в большей их части светились скепсис и недоверие – торопливо, впрочем, прикрытые почтительной озабоченностью.

Визирша кивнула:

– Придется. Вне всякого сомнения, нет необходимости напоминать вам о принятом порядке действий на случай подобных несчастий.

– Нет, Великая визирша. Нет необходимости напоминать, что моя мать мертва.

Впервые во всеуслышание озвучив эту такую простую и такую еще новую истину, она испытала острую боль.

Мама ушла с уверенностью, что дочь ее ненавидит.

Но сейчас важнее не это горестное обстоятельство и не ее, Каринина, скорбь, а то, что Пустельга успела открыть своей наследнице в Святилище Цариц. Если Солнцестой не состоится, падет Преграда, и хотя девушка ничего не жаждала сильнее, чем обрести возможность беспрепятственно выйти за пределы Внешней стены, Зиран тогда окажется под угрозой магической атаки со стороны множества врагов.

Праздник должен пройти как обычно. Любой ценой.

– Мы устраиваем Солнцестой лишь раз в пятьдесят лет, – возразила Карина. – Десятки тысяч людей уже собрались на него. Если отменить его из-за убийства султанши, торжествовать будут наши враги.

– Невозможно одновременно обеспечить проведение фестиваля и по надлежащему обряду похорон царицы, да упокоит ее Великая Мать, – твердо проговорила визирша. – Мне больно думать о том, что все труды, вложенные нами в Солнцестой, пропадут, но разве есть выбор?

– К тому же у нас появится время разобраться, кто стоит за этим гнусным злодеянием, – добавил другой визирь.

Карина умолкла. В стройном многоголосье аргументов со стороны визирей чувствовалась договоренность. Видимо, Совет уже успел собраться и все обсудить раньше, без нее. Внутри девушки поднималась волна раздражения.

– Мы отдаем себе отчет в том, что никто во всей стране не может скорбеть о великой потере сильнее вас, – продолжала Дженеба тоном таким мягким, какого Карина никогда от нее не слышала. – Поэтому и вас не осмелились бы просить взвалить на себя эмоциональные и физические тяготы управления Солнцестоем.

В памяти Карины вспыхнула та фреска из Святилища Цариц. Те страшные жертвы, что принес ее род ради претворения в жизнь мечты первой из Алахари. Неужели той из Алахари, кто сведет тысячелетние усилия на нет, станет она?

– Я справлюсь, – сказала Карина так твердо, что сама себе удивилась. – Управлюсь с Солнцестоем.

И тут же мысленным взором увидела, как Пустельга одобрительно кивает ей. Именно такого поведения ждет от своей новой султанши Зиран.

А вот визири отнюдь не кивали одобрительно – напротив, глядели с беспокойством. После долгой паузы Дженеба наклонилась и сказала:

– Если мне позволено будет высказаться откровенно, желание вашего величества не представляется мне мудрым.

– Вы понесли немыслимую утрату, – добавил еще один визирь и посмотрел на Карину с таким сочувствием, что ей захотелось завыть. – И в таком юном возрасте… Пожалуйста, поберегите себя. А Зиран сумеем сберечь мы.

Все члены Совета закивали. Фарид заерзал на своем стуле.

– А я думаю, идея ее высочества заслуживает определенного внимания, – вмешался он. – Хаисса Сарахель, да упокоит ее Великая Мать, ни в коем случае сама не пожелала бы, чтобы праздник был отменениз-за нее. Однако, возможно, на роль распорядителя Солнцестоя мы подыщем кого-то другого, а ее высочество тем временем восстановит силы?

История уже знала примеры, когда члены царствующего дома посылали вместо себя «сменщиков» или даже двойников на мероприятия, посещать которые лично для них считалось слишком опасно, но Пустельга ясно дала дочери понять: только прирожденные Алахари способны обновлять Преграду. Карина была последней из рода, значит, ей или никому распоряжаться Солнцестоем.

Она никогда не испытывала желания властвовать – ни при жизни Ханане, ни после. И вот, пожалуйста: дня не прошло, как вступила на престол, а Зиран уже утекает у нее сквозь пальцы.

Однако можно ли винить Совет в сомнениях на ее счет? Что она сделала за семнадцать лет жизни, чтобы доказать способность грамотно управлять государством? Прирожденным вожаком, подобно матери, Карина не была, шармом и способностью вызывать всеобщую любовь, как сестра, не обладала. Достанься ей сейчас не собственная роль, а роль одного из советников, поверила бы она сама в себя? Не факт.

Однако Солнцестойпринадлежит ей. И если они его отнимут, тогда уж ей точно ничего не останется.

– Я всё возьму на себя. – Она засунула кулаки глубоко в складки платья, чтобы не дрожали. – Это мой долг и право. У вас нет никаких оснований лишать меня его.

Она повернулась к Фариду:

– Скажи им, что я справлюсь. – Карина придала своему голосу требовательность, чтобы отвлечь внимание окружающих от мольбы в своих глазах.

Губы управляющего хозяйством сжались в тонкую линию. Ужасные слова, произнесенные ею перед явлением кометы, образовали глубокую пропасть между ними, и Карина отдала бы всё, чтобы взять их назад. Тут в окна заглянули первые лучи солнца – лучи слишком яркие для напряженной, мрачной атмосферы, воцарившейся в Мраморном зале. Но они напомнили всем: пройдет не так много времени, и солнце снова сядет. А значит, придет время Церемонии Открытия и Первого Состязания. Прения слишком затянулись.

– Прошу тебя, Фарид, – взмолилась Карина.

Тот поглядел на нее в ответ. Казалось, вся история их знакомства, все совместные воспоминания, все хорошее и плохое – всколыхнулись разом. Наконец он заговорил:

– Признаюсь, некоторые сомнения я испытываю. Но как человек, на чьих глазах ее высочество много лет взрослела, считаю: она заслуживает права поддержать древнюю традицию своей семьи и лично обеспечить обновление Солнцестойного цикла.

Если бы не полная неуместность такого акта с точки зрения этикета, Карина бросилась бы ему на шею. Ее собственные слова не много весили в этом зале, но Фариду члены Совета доверяли с тех пор, как его назначили скромным помощником управляющего хозяйством. Одно лишь слово его поддержки уже смягчило тревогу во взгляде как минимум нескольких вельмож.

– А как же насчет награды? – поинтересовался кто-то из визирей. – Хаисса Сарахель, да упокоит ее Великая Мать, не успела до своей трагической гибели сообщить, что у нее на уме по этой части.

– Вообще-то успела, – выпалила Карина. – Со мной она поделилась своим решением.

Это была ложь, однако придумать что-нибудь сто́ящее в качестве главной награды Солнцестоя особого труда не составит. Это уже дело техники. Большинство людей удовлетворились бы и камешком из дворцовой кладки. Или пони.

– Что ж, в таком случае вопрос закрыт. – Великая визирша бросила взгляд на окно. Утренние колокола уже звонили вовсю. Начинался день, которого Зиран ожидал пятьдесят лет. – Весть о смерти Хаиссы Сарахель не должна покинуть пределы этого зала. На протяжении всего фестиваля ее величество следует величать прежним титулом и оказывать почести, соответственные прежнему статусу. Мвале Фарид, я не сомневаюсь, вы обеспечите ее высочество всем необходимым для исполнения предстоящих обязанностей.

– Разумеется, – отозвался Фарид.

– Должна заметить, я рада, что дело так обернулось, – заметила, как всегда немного нараспев, Мвани Зохра. – Дрисс так мечтал о победе в Сигизии Солнца, еще с пеленок.

Моча крысиная, Карина совсем забыла о победителях. Раз она взяла на себя все обязанности покойной матери – значит, ей и принимать их теперь официально в Ксар-Алахари. Согласно традиции во время Солнцестоя они жили в Лазурном саду – одном из множества риадов[19], принадлежавших ее семье. При мысли о том, что Адетунде и Дрисс поселятся так близко от ее собственных покоев, Карина поморщилась.

– Что вы мне можете сообщить о победителях уже сейчас, до Церемонии Открытия? – спросила Карина у собравшихся.

– Шесть из них избраны согласно нашему прогнозу, – сообщила Великая визирша и запнулась. На лице ее мелькнула какая-то смущенная ухмылка. – А вот седьмой… Согласно полученным сообщениям, Аданко вроде бы лично явилась в Храм Жизни и выбрала своего победителя. Какого-то паренька из Талафри.

–Пфф! Все эти миражи – от чрезмерного религиозного рвения или от пьянства. Ни на грош не верю и не стал бы придавать им значения, – пренебрежительно отмахнулся Мвале Омар.

– Однако… Массовая галлюцинация в Храме Жизни – и в ту же ночь убивают султаншу… – пробормотал Фарид, наклонился вперед, и на лице его появилось выражение, прекрасно знакомое Карине. Оно возникало всякий раз, когда он сталкивался с задачей, решить которую пока не мог. – Не нравится мне это. Совсем не нравится.

– И мне тоже, но, полагаю, ее величество – то есть, прошу прощения, ее высочество – права. Мы больше выиграем, отпраздновав Солнцестой, чем отложив его, – подытожила Великая визирша.

Триумф захлестнул Карину. Она смело выступила против всего Совета и добилась своего. Она обновит Преграду. Она спасет и защитит Зиран подобно своим великим предкам.

Конечно, победа омрачалась горечью и ощущением внутренней пустоты. Ведь какой в ней толк, если Пустельга не может ее оценить?

«Я все сделаю как надо, мама, – подумала Карина, встала со своего кресла и направилась к выходу: пора было готовиться к Солнцестою. – Обещаю».

## 9. Малик

Гомон исступленной толпы напротив Храма Жизни был настолько оглушителен, что он едва расслышал вопрос жрицы: «Назови свое имя, сын мой».

Малик переступил с ноги на ногу. Магический «прилив» окончательно выветрился, на его месте осталось лишь изнеможение – такое сильное, что грозило поглотить все чувства.

Имя. Жрице Жизни нужно его имя.

– Ма… – начал он и осекся.

Отчасти по причине очередной вспышки речной лихорадки, отчасти из-за обострения жестокой вражды между кланами эшранцев нынче в Зиран не допускали и вряд ли стали бы допускать в обозримом будущем. Значит, если его настоящая личность раскроется, все предприятие, вся «охота» закончится, даже не начавшись. И кто тогда спасет Надю?

– А… Адиль. – Заикаясь, юноша в последний момент вспомнил имя, указанное в утерянных фальшивых документах. – Адиль Асфур.

Жрица просияла и снова обратилась к восторженной публике:

– Братья и сестры, возвысьте голоса! Восславим избранного Аданко победителя, Адиля Асфура!

Последний рев толпы вышел громче всех предыдущих – казалось, даже статую богини заставил дрогнуть.

Не успели стихнуть приветствия, как жрица пригласила подняться на постамент небольшую группу воинов в плащах темно-пурпурного цвета Жизненной Сигизии. Малик инстинктивно отпрянул, но жрица жестом остановила его.

– Прошу за ними, славный победитель Адиль.

Где же Лейла? Он не может уйти без нее. Парень всмотрелся в людское море, волновавшееся внизу, но обзор ему сразу перекрыли воины, обступившие Малика плотным строем. Затем они так быстро препроводили триумфатора с помоста, что, пытаясь не отставать, он чуть не запутался в собственных израненных долгими странствиями ногах.

– Дорогу, дорогу! – зычно выкрикивали воины, однако в такой момент даже извержение вулкана, пожалуй, не могло бы утихомирить собравшихся. Публика, словно обезумев, сносила деревянные перегородки вдоль площади и улиц с такой легкостью, как будто те были сделаны из пергамента.

– Солнцестой афешийя, о победитель от Жизни! Афешийя!

– Благослови тебя небо, победитель, избранный Самой Аданко!

– Победитель Адиль! Адиль! К нам, сюда, к нам!

Какая-то женщина попыталась сунуть Малику в руки своего младенца, однако в ответ получила резкий удар тупым концом копья от одного из воинов. Ее тут же поглотил и унес поток людей, хлынувших в освободившийся проем. Все лица озаряло счастье, все взгляды светились благоговейным восхищением, и с каждым изъявлением восторга, с каждым благословением, срывавшимся с губ, яма тупого страха в утробе Малика все углублялась. Ошеломление уже прошло, но все еще приходилось сосредоточивать все внимание на том, чтобы ровно переставлять ноги: шаг-другой, шаг-другой… Руками с обеих сторон он инстинктивно шарил по воздуху в поисках сестер.

В общем, Малик готов был расплакаться от радости, когда впереди наконец замаячила цель их небольшого «похода» – серебристо-пурпурный паланкин со спиральными эмблемами Аданко по бокам. Охранники отдали победителю честь и распахнули перед ним дверцу этого транспортного средства. За ней обнаружился «салон», обитый темным эбеновым деревом, и множество весьма манящих – опять-таки пурпурных – подушечек.

– Пожалуйте сюда, победитель Адиль.

– Но как же моя сестра?!

Места в паланкине хватало только на одного. Как же Лейла потом найдет брата, если сейчас его унесут в этой вот штуке?

– Будьте любезны, победитель Адиль. Время не ждет.

Не обращая внимания на вялые протесты Малика, воины чуть не силой запихнули его внутрь и захлопнули дверцу. Несколько стражников тут же водрузили паланкин на плечи и тронулись в путь – у юноши едва осталось несколько секунд, чтобы сориентироваться на местности. Носильщики двигались с удивительной скоростью – пожалуй, не медленнее, чем песчаные баржи и фургоны, виденные им в Оджубае.

Последний раз в таком тесном пространстве Малику приходилось долго находиться, когда они с сестрами пересекали пустыню. И хотя роскошный интерьер паланкина нимало не походил на потрескавшееся нутро той деревянной повозки, юношу охватило то же чувство нарастающей тревоги: стенки словно сдавливали его. Малик притянул колени к груди и зажмурил глаза.

«Дышать. Ощущать момент. Твердо стоять на земле, – взмолился он к самому себе. – Дышать. Ощущать момент. Твердо стоять на земле».

Но сейчас даже мысленное возвращение к любимому лимонному дереву не принесло облегчения, не могло разрубить тугой узел в груди. Одно утешение – ни призраки, ни иные разновидности темного народца не показывались. Хвала Великой Матери…

Малик попробовал выглянуть в единственное окошко закрытого паланкина, но просветы в толстой решетке на нем были такие мелкие, что сквозь них ничего не удавалось разглядеть, кроме размытых цветов каменных стен. Интересно, Хаисса Сарахель и Карина выйдут приветствовать его во дворце? От этой мысли у новоиспеченного победителя мурашки побежали по спине. Может, удастся убить принцессу прямо сейчас, пока спираль этого безумия не унесла его боги знают куда?

А что, если стражники несут его и не во дворец вовсе? Что, если Жрица Жизни уже установила: никакой он не Адиль Асфур, и теперь его тащат на казнь за обман ее священной особы? Тогда Надя погибла.

Возникшее в памяти испуганное личико сестры придало Малику энергии – он завозился с замком запертой дверцы. Без толку, разумеется. Тогда юноша решил снова прибегнуть к магии.

Он попытался сосредоточиться точно так же, как за несколько мгновений до явления Аданко, – целиком, вытолкнув из сознания все лишнее, полностью подавив волнение и рассеянность, к которым был так склонен. Но, увы, мозг работал слишком лихорадочно, не давал добиться нужной концентрации, и волшебный «ресурс» оставался недоступен. Отказывался повиноваться владельцу. Малик сжал зубы и попробовал еще раз. Надо успокоиться, надо овладеть собой… опять осечка. Все, чего бедолага добился к тому времени, когда паланкин остановился, – это струйки пота над бровями, спазмы в желудке – и решительно никакой магии.

Тот еще, наверное, был у него вид, когда стражники распахнули дверцу – глаза широко распахнуты, полны ужаса, сам он забился в угол, как загнанный заяц. Однако, если у воинов и возникли сомнения в его пригодности на роль победителя, они оставили их при себе, просто поклонились и пригласили «на выход»:

– Прибыли, победитель Адиль.

Испуг в ушах воем выл: не двигайся, оставайся на месте! Но Малик заставил себя выпрямиться. От того, что он увидел, выйдя из паланкина, у него перехватило дыхание.

Над ним возвышался великолепный, выстроенный на зиранский манер риад в четыре этажа, окрашенный таким причудливым многоцветьем синего, что, казалось, выстроил эти стены сам океан. С западной стороны перед Маликом живописным вихрем красок и лоскутов, словно на тех одеялах, какие Нана когда-то ткала для него и сестер, расстилался весь огромный Зиран. К востоку в лучах уже высоко стоявшего солнца (выходит, он провел в паланкине не менее нескольких часов!) сверкала громада основной части Ксар-Алахари.

Здесь, выше уровня полета многих птиц, когда великий город распростерся у его ног, юношу накрыл момент истины. Кем он был еще только сутки назад? Всего лишь одним из многих эшранских беженцев, забытым и заброшенным, без малейшей надежды в сердце. Сейчас – тысячи и тысячи людей приветствуют его как провозвестника новой эры.

И где-то здесь, в замысловатых лабиринтах серебра и камня, что окружают Малика, принцесса Карина, сама того не зная, ждет смерти от его руки.

И снова голова у победителя сильно закружилась, и снова пришлось сжать руками предплечья, чтобы не упасть.

Десятки коленопреклоненных слуг, разодетых в цвета Алахари – серебристый и красный, – встречали его на мощенных плиткой дорожках, ведущих к подковообразной двери Лазурного сада. Там, у колонны, ждал еще один человек – в одежде тех же цветов, но слишком отменного для простого слуги покроя. Завидев Малика со стражниками, он отвесил низкий церемонный поклон.

– Солнцестой афешийя. – Мужчина выпрямился, сложив руки на груди в приветственном жесте. – Я Фарид Сибари, управляющий хозяйством Ксар-Алахари и советник ее величества Хаиссы Сарахель. От имени нашей всемилостивейшей царицы, которая, увы, не смогла присутствовать здесь лично, я приветствую вас и приглашаю войти в Лазурный сад.

При этих словах все слуги, как по команде, пали ниц, лбами в землю. Малик, хоть ему и кланялись в последний час чаще и ниже, чем в любой другой день его жизни до того, как заварилась вся эта каша, все же был ошеломлен и положительно не знал, как отвечать. Фарид же, очевидно, принял его молчание за знак одобрения, и улыбка его стала шире.

– Многие годы мы – я и подчиненный мне штат прислуги – готовили Лазурный сад к вашему пребыванию, победитель Адиль. Прошу вас свободно пользоваться всеми его благами и удобствами, а если вам понадобится что-то, чего мы не предусмотрели, и вообще если что-то вам покажется не так – без колебаний давайте мне знать. Мое искреннее скромное желание заключается в том, чтобы Лазурный сад стал для вас вторым домом.

Речи управляющего звучали торжественно, а голос – приветливо, но нельзя было не обратить внимания на мешки у него под глазами и на одежду, сидевшую на нем несколько… небезупречно. Так, словно он накинул ее в последнюю минуту. Что-то подсказывало Малику: как ни тяжело далась минувшая ночь ему самому, Фарид Сибари провел ее еще хуже, и от этой мысли юноша осмелел достаточно, чтобы выдавить из себя хотя бы:

– Я польщен вашим гостеприимством. Большое спасибо.

– Не стоит, напротив – мне следует вас благодарить. Однако прошу прощения, я утомил вас слишком долгой речью. Уверен, вы желаете скорее пройти в свои покои и… устроиться там.

Это почтительное предложение внезапно напомнило Малику, как неуместно выглядит он в своем тряпье посреди пышной роскоши Ксар-Алахари. Он вспыхнул и только кивнул. Фарид сделал знак в сторону группы слуг, распростертых поодаль, и в первой их шеренге проворно вскочил на ноги молодой человек. Подбежав к Малику, он склонился перед ним так низко, что чуть не перекувыркнулся вперед.

– Это Хишам, он будет начальником штата ваших личных помощников здесь, в Лазурном саду, – пояснил Фарид.

– Солнцестой афешийя, победитель Адиль. Клянусь благодатью Великой Матери и Провидением Аданко посвятить всего себя без остатка службе вам на этой неделе. Благоволите следовать за мной.

Если Лазурный сад снаружи поражал воображение, то виды в его глубине просто захватывали дух. Перила верхних этажей увивали виноградные лозы с изящными голубыми цветами. Внизу, по центру внутреннего двора, в маленьком пруду мерцала и журчала вода. Всюду на ветру трепетали легкие белые занавеси. Ревущие грифоны рода Алахари на орнаменте служили постоянным напоминанием о том, кого следует благодарить за всю эту роскошь.

Однако, несмотря на подлинную красоту, было здесь и нечто странное, необычное – и дело не только в павлинах-альбиносах, противно квохтавших по всему двору… Вдруг Малика осенило: опять-таки никаких следов темного народца! Ни тебе упырей, ни ифритов[20], даже завалящая лесная нежить нигде не выглянет украдкой из-за балки. По неизвестной причине духи явно избегали Лазурного сада, но осознание этого факта почему-то не обнадежило и не успокоило Малика так, как, казалось бы, должно было.

Первым делом Хишам повел Малика в хаммам – размером с резиденцию судьи на его родине в Обуре – со стенами, крытыми плотным таделактом[21]. Мыла в этой бане хватило бы на целое войско. Облака пара здесь клубились такие густые и ароматные, что зачарованный Малик, зазевавшись, чуть не забыл «передвинуть» метку подальше, на ступню, прежде чем Хишам с подручными успели его раздеть. Покончив с этим, они погрузили победителя Сигизии Жизни в почти обжигающую воду и приступили к делу.

Кожу они скребли толстыми брусами черного мыла, а голову оттирали гассулем[22], и целебная глина принесла Малику истинное облегчение после долгих месяцев, в течение которых грязь накапливалась и сгущалась на теле, как ни старался он бороться с нею. Не прошло и нескольких минут, как пыль многих дней изнурительного пути темным облачком ушла под воду. Конечно, ощущение, когда к тебе прикасается сразу множество чужих рук, юноша никак не назвал бы приятным, но ничего не поделаешь – пришлось стерпеть. При этом он то и дело опасливо оглядывался по сторонам, словно ожидал, что из любого крана в любой момент может вылиться принцесса Карина, но ничего подобного, конечно, не произошло.

– Как прикажете поступить с… этим? – спросил один из слуг, держа на вытянутой руке Маликовы лохмотья.

Следовало, пожалуй, велеть выбросить старый «наряд» куда подальше, но вместо этого юноша попросил:

– Можно выстирать их и выгладить? И прошу, поаккуратнее с игрушкой там, в правом кармане.

Слуга поклонился и выбежал прочь. Остальные его коллеги обернули вокруг торса и шеи Малика полотенца и предложили ему сесть на низкий табурет, а Хишам навис над ним сзади, с большими хозяйственными ножницами в руках.

– Как прикажете уложить? – Начальник штата помощников с легким ужасом посмотрел на Маликову шевелюру.

Большинство населения континента Сонанде имели волосы либо мелко вьющиеся, либо жесткой колючей текстуры, которые скорее торчали в разные стороны, чем ниспадали, но Малик и тут оказался «оригинален»: у него они решительно отказывались сохранять какую-то одну из этих форм. Ему с ними трудно было управляться и тогда, когда жизнь позволяла соблюдать регулярный уход; теперь же, после бесконечных месяцев пути, локоны превратились в бесформенную массу, попытки распутать каковую он сам давно оставил.

– На ваше усмотрение, – пискнул победитель.

Пожевав губами и покачав несколько минут головой, Хишам приступил к стрижке. Темные отрезанные завитки заплясали перед Маликовыми глазами. Когда старший помощник закончил и поднес «клиенту» зеркало, тот только ахнул. Лицо осталось его лицом, со всеми его несовершенствами – к примеру, слишком широко посаженными и слишком угольно-черными глазами. Однако у этого парня в зеркале появились, откуда ни возьмись, мягкие красивые пряди надо лбом, приятного теплого оттенка смуглая кожа прямо-таки светилась. И что только эти волшебники добавили в ванну?

– Доволен ли победитель? – осведомился Хишам с некоторой опаской в голосе.

Малик моргнул.

Это какой-то принц.

Это совсем не он.

– Доволен, – к собственному удивлению, произнес юноша, и Хишам вздохнул с облегчением.

Потом слуги выдали Малику пурпурный халат – мягкий, словно из шелка, – и отвели в просторную трапезную, где столы ломились от свежих фруктов, шкворчащего рагу и гигантских ломтей хлеба.

– С минуты на минуту должна явиться Жрица Жизни. Она поможет вам приготовиться к Церемонии Открытия и первому состязанию, – предупредил Хишам, усадив Малика на самое почетное место. – А пока мы просим вас не побрезговать скромным угощением.

Увидев перед собой горы роскошных яств, юноша начисто позабыл все вопросы, какие собирался задать. Он впился зубами в ближайшую лепешку, не обращая внимания на шедший от нее горячий пар. Слезы так и брызнули из глаз – далеко не только от жара в гортани. Малик продолжил мести еду с космической скоростью, нимало не стесняясь удивленных взглядов слуг. Столько пищи за раз он не видал как минимум год – да еще и восхитительно вкусной. Пальчики оближешь! Даже такая привереда, как Надя, оценила бы…

Накатила волна тошноты, столь мощная, что согнула Малика пополам. Хишам в тревоге кинулся к нему, но юноша жестом остановил его.

– Всё в порядке! – откашлялся он. – Я просто… Слишком быстро глотал. Прошу прощения.

От голода всё еще сводило желудок, но Малик был не в силах заставить себя прикоснуться к чему-нибудь еще. Как мог он беззаботно набивать тут брюхо, когда Надя томится в плену у страшного чудовища, а Лейла бродит неизвестно где? Что подумала бы о нем мама?

Ладно… Зато этот Лазурный сад – лучшая иллюстрация причин, по которым принцесса Карина заслуживает смерти. Она ведет здесь жизнь, полную излишеств, за счет страданий тысяч семей – таких, как семья Малика. Ей дела нет то того, как они гнут спины, возделывая поля. До их детей, которые умирают с голоду под тяжким гнетом податей, наложенных ее семьей на их родителей. У Малика здесь только одна задача – найти способ расправиться с принцессой. Ничего такого, что этой задаче не служит, он позволять себе не может и не должен. Прекрасная еда, дорогие дары – всё это глупости, которые отвлекают от дела.

Парень принялся мысленно оценивать ситуацию. У него имеется Призрачный Клинок. Имеются кров и пища до конца Солнцестоя – благодаря победе в Сигизии Жизни. Остается только добраться до принцессы.

Фарид обмолвился, что в настоящий момент в Лазурном саду ее нет. Значит, вряд ли их пути пересекутся до Церемонии Открытия. Необходимо при первой же возможности ускользнуть от слуг и выяснить, каким образом риад соединен с остальными помещениями дворца.

И конечно, некоторым образом могут помешать остальные победители – хотя никого из них пока что-то не видно. Наверняка им всем выделили по собственному штату помощников, которые тоже сейчас готовят своих подопечных к Церемонии Открытия. С таким количеством потенциальных препятствий на пути к цели это временное пристанище вдруг показалось Малику чем-то вроде позолоченного змеиного логова.


Малик тяжелым взглядом обвел блюда с хлебом. Ладно, мораль моралью, а голодовкой Наде точно не поможешь.

С этой мыслью он вновь принялся за еду, только уже не так жадно, и тут как раз в столовой появилась со своим вечным зайцем на плечах Жрица Жизни.

– Счастлива видеть вас посвежевшим и отдохнувшим, победитель Адиль. Мне очень жаль отвлекать вас от трапезы, но Церемония Открытия приближается, а у нас еще очень много дел. Не могли бы вы пройти со мной?

Стараясь не обращать внимания на движение метки по нижней части спины, Малик проследовал за жрицей в овальную комнату с небольшим подиумом в центре. По периметру этой комнаты восседали остальные служители Храма Жизни, а за спиной у каждого стоял личный помощник с длинным мотком ткани, измерительной рулеткой и разнообразными предметами облачения.

– Прошу на подиум, – предложила Жрица Жизни. – Расставьте руки.

Малик подчинился, и Хишам снял с него балахон. В помещении, полном посторонних, юноша остался в одном нижнем белье. Не раз и не два в жизни являлись ему кошмары именно такого содержания: он голый перед чужаками, и теперь ему стоило большого труда сохранять спокойствие. Жрица обошла его кругом, прищурив глаза. Малик опять едва успел загнать метку под пятку.

– Прошу вас еще раз назвать себя, – попросила Жрица.

Привычный страх перед любыми незнакомцами «вцепился» парню в горло, и он молчал, пожалуй, дольше, чем следовало. При виде капель пота над его губой глаза Жрицы снова сузились. Малику очень захотелось свернуться калачиком и укатиться подальше, но Надя… ее жизнь зависит в том числе и от того, сумеет ли он убедить этих людей: богиня по праву избрала его победителем. Если не ради себя нужно побороть робость, то ради сестры…

– Адиль Асфур, матушка.

– А имена ваших родителей?

– Аджа и Манса Асфур, матушка, – так опять-таки значилось в поддельных бумагах. Контрабандист, который их изготовил, клялся и божился: они надежны, как скала, никакая проверка не страшна.

– Откуда вы?

– Из Талафри, матушка. Мои родители занимались торговлей пряностями.

– Сейчас они здесь, в городе?

– Оба скончались три года назад, матушка. Со мной приехала только старшая сестра.

Руки у Малика начинали трястись. Сколько еще продлится этот допрос? Рано или поздно Жрица Жизни задаст вопрос, ответа на который он не найдет, его разоблачат как обманщика и самозванца. Потом отрубят голову или еще что похуже…

Но внезапно женщина оставила его в покое, а вместо того обернулась к другим жрецам, вовсю шептавшимся за ее спиной:

– Каково ваше первое впечатление о нашем новом победителе?

В воздух взметнулось с десяток рук.

– Гибкий стан и сильные мускулы нижних конечностей позволяют надеяться на успех в состязаниях, связанных с бегом. Скажем, ходьба и забег, как в шестой Солнцестой…

– …Речь лаконична и четка. Это пригодится, если на сей раз в программу войдут испытания интеллекта.

– …Но что вы скажете насчет общего недостатка мышечного развития? Согласно нашим предсказаниям, первое состязание, скорее всего, потребует атлетических навыков, а победитель Адиль… вроде как не особенно развит в этом отношении.

Малик уже и сам не смог бы определить, сколь долго он тут стоит и слушает, как жрецы перебирают его недостатки и достоинства. На все вопросы, какие они время от времени предлагали ему, он старался отвечать по возможности честно: нет, серьезных болезней, способных помешать ему выступать победителем, не было; да, истинно верую в Великую Мать и в детстве прошел все общепринятые обряды и получил благословения; нет, никогда не лжесвидетельствовал и не лгал ни в чем ни священнослужителю, ни официальным лицам.

Причем все это время помощники жрецов легонько, но тыкали и пинали его, измеряя каждую отдельную часть тела и даже в рот заглядывая. Он ощущал себя одним из породистых жеребцов, которыми когда-то торговал на базаре папа, – разве что те не благоухали маслом ши[23] и свежими цветами. В течение всей процедуры не оставалось ничего иного, кроме как прибегать к спасительному образу лимонного дерева – если б не оно, неловкость от одновременных прикосновений стольких рук грозила довести Малика до приступа паники.

«Надя… –напоминал он себе всякий раз, когда очередной слуга тянул его за руку. – Надя… Все это ради Нади».

Наконец Жрица Жизни знаком велела победителю опустить руки (что он исполнил с облегчением и благодарностью) и, почесав зайца по шейке, изрекла:

– Наша Всеблагая богиня сделала хороший выбор. Я склоняюсь перед ее решением и довольна им.

Комната наполнилась одобрительными шепотками, хотя сомнения части жрецов явно не развеялись.

Жрица продолжала:

– Полагаю, излишне напоминать об этом, но таков мой долг: наша Всеблагая Аданко удостоила вас звания победителя, и на протяжении Солнцестоя, а также всей оставшейся жизни вам следует помнить об оказанной вам чести. Вести себя достойно ее. Оставаться на высоте положения. Если есть малейшая причина, по которой вы считаете, что для такой задачи не подходите, назовите ее сейчас.

Мысль Малика метнулась к смертоносному оружию у него под кожей.

– Такой причины нет, матушка.

Жрица кивнула.

– Главная ваша задача как победителя в Сигизии Жизни – принять участие в трех испытаниях, проводимых под эгидой нашей сиятельной султанши. Первое из них состоится сегодня, сразу после Церемонии Открытия. Второе – на третий и последнее – на пятый вечер. После каждого испытания выбывают по два победителя. Последний, оставшийся, своим успехом покажет, кого из божеств-покровителей Великая Мать избрала для управления новой эпохой… Сейчас вы должны забыть всё, что вам рассказывали о Солнцестое раньше. Отринуть любые мысли о возможных последствиях тех или иных испытаний. Важно только одно: они придуманы не просто для проверки ваших сил и возможностей. Они вскроют вас до сокровенной сути и обнажат все, что истинно лежит на сердце. – Глаза женщины сверкнули ярче, чем острие клинка в свете факела. – Готовы ли вы к этому и даже много большему во имя Великой Матери, Аданко и зиранского народа?

Десятки тяжелых взглядов тысячетонным грузом повисли на шее Малика. Особой болью пронзал взор Жрицы Жизни, и на какую-то страшную секунду юноше даже показалось: это сама богиня смотрит на него всеведущим черным глазом своей служительницы.

Вот он, последний шанс соскочить, выйти из игры, отказаться от всего этого безумия, и пусть другие, истинно достойные, носят пышные наряды и принимают горячие ванны. Пусть это делает тот, кто искренне хочет быть победителем, кого жаждет и кого достоин народ.

Малик открыл рот.

И закрыл его.

Украдкой взглянул на Геге – вот она одиноко, сиротливо лежит на полотенце и терпеливо ждет встречи с единственной душой на свете, которая ее искренне любит.

– Я готов на все, матушка, – сказал он и тут же испытал престранное чувство: будто одна дверь, позади, с шумом захлопнулась, а другая, впереди, отворилась.

Напряжение в комнате сразу перелилось в возбужденный гул со стороны жрецов. Жрица Жизни отступила немного, скрестив руки перед собой, и ее заостренное лицо озарила легкая улыбка. Заяц передернул ушами.

– Я не сомневалась в вас.

– Постойте, матушка! – поспешно выкрикнул Малик, опасаясь, что мужество может снова изменить ему. На счастье или на беду, но он теперь полновластный победитель Сигизии Жизни и уж на одну личную просьбу точно имеет право. – Мы со старшей сестрой как раз подыскивали себе жилье на время Солнцестоя и еще не успели, когда Аданко… выбрала меня. Нельзя ли доставить мою сестру сюда и поселить пока вместе со мной в Лазурном саду?

Жрица нахмурилась:

– Увы, жить в Лазурном саду в Солнцестой позволено лишь победителям и тем, кто прислуживает им. Если мы сделаем исключение для вас, придется разрешить и другим победителям приводить родственников. – Она помолчала. – Впрочем, правила никак не запрещаютмне приютить у себя сестру победителя. Как ее зовут? Я велю страже привести ее в храм, и она останется там до конца Солнцестоя в качестве моей личной гостьи.

– Эшааль. Ее имя Эшааль Асфур, – ответил Малик, про себя молясь всем богам, чтобы Лейла вспомнила и откликнулась на свое вымышленное имя. – Искренне благодарю вас.

Жрица Жизни коротко рассмеялась.

– Это самое меньшее, что я могу сделать для победителя, ради которого богиня Сама спустилась с небес. Теперь, если у вас больше нет вопросов, перейдем к нашим приятным делам. До Церемонии Открытия остается совсем немного времени, и надо еще успеть подготовить все ваши облачения. Насмешкам Жрицы Ветра не будет конца, если мой победитель окажется одет беднее, чем ее.

Жрица хлопнула в ладоши, и к ним устремился десяток слуг с грудами нарядов на вытянутых руках. Она выбрала один и развернула перед Маликом.

– Надеюсь, вы ничего не имеете против плащей с капюшоном?

## 10. Карина

Церемония началась с боя барабанов. Точнее, бил – разговаривал, играл, гулко гремел – один-единственный барабан одной-единственной женщины-гриота, что, петляя по улицам Зирана, созывала всех и каждого на площадь Джехиза. Из памяти видевших эту женщину сотрутся черты лица ее и цвета одежды, но нескоро забудут они ее смех – сотрясавшее все естество гоготание, – радостный и леденящий кровь одновременно.

За женщиной-гриотом следовали трубачи – эти дудели в горны из слоновой кости длиной в человеческую руку, и от мелодии, которую они исполняли, у стариков на глаза наворачивались слезы. У одних – от того, что боги позволили им дожить до нового Солнцестоя. Другие оплакивали тех, к кому боги не были столь благосклонны.

Затем пришла очередь танцоров, которые, кружась и подпрыгивая, распевали во всю глотку славословия Великой Матери. Далее – жрицы целой колонной на счастье рассыпали по земле комья кукрузной муки, смешанной с молоком и медом. Храмовые служители несли позади них деревянные скипетры, увенчанные чашами, в которых курились благовония, – вся площадь разом наполнилась сладкими ароматами жасмина и лаванды.

Вызывая бешеный восторг детей, следом появился целый зверинец: изысканные жирафы и холеные леопарды, гарцующие зебры и павлины, перья у последних играли всеми цветами радуги. Потом наступил черед тысячи конных и тысячи пеших воинов при полном параде, с оружием наголо, бросавших боевые кличи каждые несколько секунд.

И надо всем этим в небесах парила Комета Баии – тусклая при свете дня, но все же заметная глазу. Сегодня был День Солнца – первый день недели, традиционно посвященный Львице-Гьяте. Даже само светило казалось ярче, чем обычно. Вероятно, не желая делиться лаврами с какой-то выскочкой-кометой, оно лучами рассыпало по всем способным отражать свет поверхностям щедрые порции крошечных звезд. Карина следила за шествием со своего «наблюдательного пункта» – особой площадки под самыми стенами Ксар-Алахари, – буквально раскрыв рот от изумления. Она с замиранием сердца представляла себя где-то в этой процессии – нет, лучше во главе, на месте гогочущей женщины-гриота! Воображала, как смеется там, внизу, с детишками, как танцует, а рядом – ни единого охранника… В конце концов тоска обо всем этом так глубоко заполнила ее, что она даже обрадовалась, когда Амината объявила:

– Пора, все готово.

После того напряженного заседания Совета Карина надеялась хотя бы на пару часов отдыха, чтобы восстановить силы, прежде чем погрузиться с головой в исполнение обязанностей, свалившихся на нее столь внезапно. Но стража повела ее из Мраморного зала прямо на встречу с дипломатами из Восточной Болотистой Саванны, после чего ей пришлось утверждать последние детали к программе Церемонии Открытия, затем – сразу нестись инспектировать кухни, где готовился торжественный ужин, и так далее и так далее.

Карина не была уверена, что все эти мелочи способны как-то повлиять на обновление Преграды, но дала себе зарок не рисковать: с колдовством не шутят. В общем, она старалась изо всех сил: отвечала на все вопросы, приветствовала всех и каждого с улыбкой такой милой и вежливой, что никто бы не догадался, через какой ад прошла девушка минувшей ночью.

Нельзя было, конечно, не заметить всеобщего разочарования при появлении принцессы вместо Пустельги. Никто ничего не говорил открыто, но Карина понимала: у всех во дворце на уме та же мысль, что неотступно преследовала ее саму с того момента, когда убийца в маске вонзил меч в спину правительнице.

Почему она здесь, а ее матери и сестры нет?

В висках у Карины стучало. Если она немедленно не перестанет об этом думать, то развалится на части в прямом смысле. А разве можно дать членам Совета новый повод для сомнений теперь, после того как она настояла на продолжении Солнцестоя по плану?

К счастью, подходило время последнего и самого важного мероприятия первого дня фестиваля – Церемонии Открытия. Как только закончится шествие, все храмы должны официально представить публике своих победителей. Затем состоится Зажжение Священного Огня: Карине предстоит принести в жертву Великой Матери жеребца и на его крови развести Священное Пламя. Эта часть ритуала заранее беспокоила ее сильнее всего; ей никогда раньше не приходилось убивать ни единого живого существа, не говоря уж о такой громаде, как жеребец. Однако Фарид заверил: если бить точно и наверняка, все получится.

Что же касается Огня, ну… остается надеяться, что ей не придется стоять рядом с ним слишком долго.

Пока Амината возилась с Кариниными драгоценностями и украшениями для прически, беспрестанно бубня себя под нос, что головные ободки, мол, давно вышли из моды, та внимательно рассматривала наряд, разложенный для нее служанкой на кровати. Солнцестоя ради придворные портные превзошли самих себя. Ткань под пальцами девушки ощущалась легкой, как воздух, а бисерную подкладку, очевидно, пришлось подшивать иголкой вдвое тоньше обычной – здесь требовался самый наметанный и требовательный глаз.

И все-таки данное произведение швейного искусства ей не подходило.

– Амината, ты подала не то платье. Не то, на котором я сама остановилась, помнишь?

Для фестиваля Карина подбирала себе только костюмы различных оттенков желтого – в знак верности своему Божественному покровителю Сантрофи и всей Сигизии Ветра.

А это платье было совершенно белым – чуть ли не прозрачным. Белый считался цветом Великой Матери – в белые пеленки заворачивали при рождении младенцев, в белые саваны обряжали дорогих усопших перед путешествием в мир иной. За исключением Дозорных, лишь султанша (независимо от ее Сигизии) могла носить белое в официальном качестве – тем самым подчеркивалась ее особая связь с повелительницей всех богов.

Амината прикусила губу и медленно пояснила:

– Совет выразил мнение, что вам лучше носить во время Солнцестоя туалеты вашей матушки, поскольку по традиции хотя бы один член царствующего дома должен присутствовать на нем в белом. Вы не волнуйтесь, это платье я уже подогнала по размеру, а остальными займусь ночью, когда вернемся во дворец.

Карина подняла платье к глазам. Перевела взгляд на озабоченное лицо Аминаты. Затем обратно.

Внезапно эта мелочь оказалась последней каплей. Не душераздирающая смертельная усталость, не боль в висках и даже не бесконечно вспыхивающий в памяти звук, с которым тело Пустельги упало на землю. А вот этот простой образ – Амината тщательно перешивает платья, рассчитанные на фигуру Карининой матери, чтобы наряд лучше сидел на принцессе, – окончательно выбил оставшуюся без матери Карину из колеи.

– Убирайся, – прошептала Карина.

Слух ее словно заволокло пленкой «белого шума».

– Что?

– Я сказала: пошла вон!

Обыкновенно в подобных случаях Амината сопротивлялась, спорила, не подчинялась, но сейчас тон Карины был так непреклонен, в нем прозвучала такая явная угроза, что служанка пулей вылетела из шатра, где они находились, – не говоря ни слова, не оглядываясь. И хорошо сделала: миг спустя Карина уже просто вопила – нечленораздельно, во весь голос, навзрыд. Она голыми руками рвала платье на лоскуты и втаптывала их в пыль под ногами. Украшения – все до единого – также полетели на землю, и владелице дела не было до того, что некоторые из них при этом разлетелись на бусины. Вся она целиком, всем своим существом в этот момент превратилась в сгусток ярости и горя, в выпущенную стрелу, летевшую без цели. Рана после гибели Баба и Ханане так никогда и не зажила в сердце Карины. Теперь, когда погибла мама, из раны этой будто вытекли остатки крови, и внутри все пересохло от скорби, безбрежной, словно океан. Вот так просто: текла кровь, текла и истекла, оставив за собой лишь груз – более тяжкий, чем способен выдержать человек.

Великие небеса, какой во всем этом смысл – в Церемонии Открытия, в Солнцестое, даже в обновлении Преграды, – какой смысл теперь, когда мамы нет и она ничего не увидит? Выходит, все остальные станут радоваться, развлекаться, получать удовольствие, и только она, Карина, только ее семейство должно жертвовать собой ради их общей защиты, причем никто об этом даже не узнает!

Каким-то краешком сознания девушка уловила: в шатер вошел Фарид. Он сделал робкую попытку обнять Карину, но она его оттолкнула. Как смел этот человек заставить ее проснуться сегодня – в тот день, когда ее мать не проснулась? Как вообще он сам смеет жить, дышать?

Может, ну ее, эту Преграду, пусть себе падет, а с Зираном – будь что будет? В конце концов, она не «заказывала» своего рождения в роду Алахари. Никогда не хотела провести всю жизнь за этими стенами. И вообще, если город погибнет, сожалеть принцесса станет только об одном – что не она сама, обернувшись карающей бурей, смела его с лица земли.

– Карина! Посмотрите на меня.

Фарид обхватил ладонями лицо девушки и ласково, но решительно повернул его к себе. И вдруг, в единый миг, гнев ее улетучился – как рукой сняло. Осталось только какое-то смутное оцепенение, в котором она удивленно уставилась на плоды своей вспышки: шкатулки из-под драгоценностей, разбросанные по полу, табурет с только что отломанной ножкой… Случайных свидетелей стража у входа в шатер, оттирая в сторону, заверяла: с принцессой все хорошо, она в полном порядке.

Уставилась и на разодранный наряд.

На место оцепенения пришел стыд, а затем пожаловало смятение.

– Фарид, я… – неуверенно начала она, но управляющий остановил ее сочувственной улыбкой.

– Совсем нет времени. – Он на мгновение прижал губы к ее волосам и торопливо вышел, на ходу бросив кому-то распоряжение принести Карине новое платье.

Горничные кинулись устранять последствия минувшего урагана, а принцесса тяжело осела на колени. В глазах жгло.

Боль в груди никуда не исчезла, она выла и бушевала там, постепенно отливаясь в убеждение: нет, она не сдюжит. Не осилит.

Не сможет править. Не найдет в себе сил посвятить всю оставшуюся жизнь Зирану. О чем говорить, если она не в состоянии и пяти минут прожить без острой жажды разорвать весь мир в клочья.

Вот только выбора не оставалось: на роль царицы, кроме нее, не годился никто – в прямом смысле никто. Карина – последняя из Алахари. Скрыться, бежать – тоже не вариант, и не только потому, что ей физически не выбраться за пределы города, а потому, что такая попытка окончится кризисом наследования власти и Зиран погрузится в кровавый хаос.

Ей нельзя быть султаншей. Ине быть султаншей нельзя. Две эти непримиримые истины кружили хороводом в ее голове, и как девушка ни пыталась, выхода из трагического противоречия не находилось.

Карина потянулась к футляру с удом, – может, хоть привычные звуки музыки принесут успокоение, – и внезапно нащупала «Книгу усопших, дорогих сердцу». Девушка достала фолиант и провела рукой по символам, вытисненным на обложке. На слове «усопших» ее пальцы застыли. В голове тут же вспыхнули воспоминания о вчерашнем дне, и принцесса лихорадочно зашуршала страницами в поисках главы, на которую наткнулась еще при выходе из «Танцующего Тюленя».

«…Обряд Воскрешения есть метод самый священный и передовой. Проводится лишь в то время, когда комета Мейрат наблюдается в небе…»

Кровь застыла у Карины в жилах.

Это невероятно. Просто немыслимо…

Но если книга не врет и действительно существует возможность поднимать мертвых из могил…

– Карина, я вернулась, – раздался неподалеку голос Аминаты.

Принцесса поспешно сунула древний том в футляр. Глупость, и больше ничего… Чистое безумие. В глубине души она это понимала. И все же… Пока Амината с подручными девушками облачали ее в новое платье, Каринины мысли оставались там, между пыльных книжных страниц.

Некромантия, колдовство – все это ерунда, к реальности отношения не имеет. Пустельга мертва, и ничем ее не пробудить от вечного сна.

Но, с другой стороны, еще только вчера Карина думала: в пределах Зирана ее не держит ничто, кроме чувства вины и страха подвести мать. И если существует настолько сильная магия, что защищает целый город целую тысячу лет, то чем от нее так уж сильно отличается воскрешение из мертвых?

Об этом Карина размышляла, и когда карета ее петляла через Зиран: по сверкающим позолотой улицам вокруг укрепления Иман, по простым и даже аскетичным на вид мостовым Университетского квартала… Даже маленькую часть Речного рынка они захватили дорогой, причем принцесса неукоснительно следовала совету Фарида: выставить окрашенную хной руку по локоть в окно обтянутого плюшем экипажа и все время так ее держать, чтобы люди видели: по крайней мере одна из Алахари здесь, с ними, и никуда не делась. Обыкновенно члены царствующего дома участвовали в праздничных процессиях верхом, но сейчас, когда и дня не прошло после дерзкого убийства, никто, в том числе, конечно, и сама Карина, рисковать не желал.

Народ, от мала до велика, повсюду встречал ее криками восторга. Принцесса изо всех сил старалась искренне отвечать на такое воодушевление, даже время от времени восклицала: «Солнцестой афешийя!» – но мысленно все время возвращалась к тому срыву в шатре. Какое разочарование прочла она в глазах Фарида…

Что бы сказали мама и сестра, если бы узнали, как она спасовала, «сдулась» там, где обе они всегда были на высоте?

И что еще страшнее – если б узнали, как ей понравилась эта встряска, как легко и естественно для нее оказалось бить, крушить, раскалывать заведенный миропорядок собственными руками?

Ход ее раздумий прервал резкий стук в дверцу кареты.

– Мы на месте, ваше высочество.

Карина глубоко вздохнула. Пришло время представлять победителей. Пришло время наконец – впервые с самого начала праздничного шествия – решительно отогнать мрачные мысли и наблюдать за торжествами.

Площадь Джехиза, хоть и называлась площадью, на самом деле представляла собой просто перекресток, где три главных зиранских бульвара сходились, образуя открытое пространство приблизительно в форме трехконечной звезды. Сейчас каждый сантиметр этого пространства был забит публикой – стариками, молодежью, целыми семьями, группами приезжих, артистов, ученых и так далее. Каждый был одет в цвета своей Сигизии, и это переливающееся всеми красками радуги море, как единый организм, ожидало, когда займется пламенем нагромождение разнообразных предметов, сложенных посередине.

Карина по-журавлиному вытянула шею, чтобы как следует рассмотреть этот заветный конус, при помощи которого должна вступить в действие и обновить Преграду магическая сила. На вид он показался ей просто кучей бессмысленного мусора, но приходилось верить: предки дело свое знали.

Заняв в карете «наблюдательный пункт» на верхнем помосте, принцесса лишилась возможности видеть, что происходит у нижнего, там, где толпилась публика, зато хорошо слышала звуки оттуда. Она снова выглянула в окошко, и взгляд ее уперся в спины семерых Верховных жриц, призывавших народ к молитве. Не найдя в этом ничего для себя интересного, Карина раскрыла «Книгу усопших, дорогих сердцу».


«Для свершения Обряда Воскрешения потребны тебе четыре сущности. Первое – свежерастолченные лепестки с Цветка Кровавой Луны. Второе – еще теплое Сердце Царя. Третье – Тело Погибшего. Четвертое – полная власть и господство твое над твоим нкра».

Карина никогда не стремилась занять султанский трон. Так разве же не в общих интересах – вернуть стране ту, которая с успехом его занимала?

Однако в Древнем законе записано ясно и бесповоротно: прах к праху, пепел к пеплу, мертвые лягут и не встанут. Тянуть их обратно с того света на этот – значит нарушать фундаментальные установления природы, да и некоторые из установлений магии, пожалуй, если только в ней вообще есть установления. К тому же Карина понятия не имела, что такое нкра, где искать Цветок Кровавой Луны и как раздобыть теплое Сердце Царя. В Зиране царей не водилось со времени смерти Баба, и вряд ли кого-нибудь из них сыщешь на улице.

В карету постучали:

– Остается десять минут!

Нет, это бред. Бред. Да и не станет она кого-то убивать и вынимать сердце только потому, что в книге, случайно выигранной у случайного соперника по пению и танцам в трактире, якобы описана тайна воскрешения усопших.

Карина отложила фолиант, подтянула футляр с удом к груди и прижалась щекой к потертой коже. Все на свете отдала бы она сейчас, чтобы еще хоть на минуту свидеться сним. Чтобы он, как встарь, сказал ей: «Все будет хорошо, детка». Пусть даже она точно знает, что не будет.

– По воле и благословению Великой Матери настал момент выступить вперед победителям! – загремели голоса жриц. – Во имя Гьяты, Солнцем Рожденной, сразится Дрисс Розали!

Ответный рев толпы грозил разорвать барабанные перепонки. Вдобавок представители Солнечного Храма привели с собою целый «отряд» живых львов, и все время, пока Жрица Солнца расписывала достоинства Дрисса как славного бойца, они грозно рычали. Дриссова лица Карина со своего места не видела, но живо представляла себе, как он хмурится.

– Во имя Патуо, Луною Рожденного, сразится Бинту Конте!

На сцену поднялась стройная, с гибким станом девушка с длинными темными локонами и филином на плече. Судя по всему, Бинту принадлежала к числу самых блестящих студентов, когда-либо обучавшихся в университете Зирана. Если дело дойдет до рукопашного боя с Дриссом, она, пожалуй, долго не продержится, но в интеллектуальном поединке шансы ее велики.

– Во имя Сантрофи, Ветром Рожденного, сразится Халиль аль-Тайеб!

Карине, по идее, следовало проявить особое внимание и участие к победителю Ветра, учитывая их общую Сигизию, но ее хватило только на жгучее… безразличие. Впрочем, наблюдая, как упоенно Халиль, окруженный порхающими козодоями – священными птицами Сантофри, – рассыпает во все стороны воздушные поцелуи, она поняла, что отсутствие особого энтузиазма лично с ее стороны не испортит ему настроения.

– Во имя Котоко, Землею Рожденной, сразится Джамаль Траоре!

Джамаль – единственный из всех победителей – не уступал Дриссу физической статью и силой, а возрастом превосходил его раза в два. Он лишь вежливо поклонился толпе и отступил в строй. Дикобраз богини Котоко у его ног зевнул.

– Во имя Сусоно, Водою Рожденной, сразится Адетунде Диаките!

Семейство Тунде принадлежало к числу крупнейших жертвователей Храму Воды, так что имя избранника этой Сигизии ни для кого не составляло секрета за много месяцев до Солнцестоя. Для Карины и подавно. Принцесса заранее готовилась к этому моменту, но все же в ее сердце что-то предательски екнуло, когда ее бывший, так сказать, недовозлюбленный вприпрыжку обегал сцену. Он низко склонился перед толпой, и сцена эта даже на значительном расстоянии вызвала у девушки шквал непрошеных воспоминаний – вот они весь день напролет лежат, свернувшись калачиками, где-то в саду, вот мило щербатая улыбка Тунде сияет ей сверху вниз… Впрочем, все это было давно и неправда, и нельзя дать розовым соплям заглушить голос разума. Она сделала правильный выбор, порвав с красавчиком, и точка.

– Во имя Осебо, Огнем Рожденного, сразится Деделе Ботъе!

На сцену выступила широкоплечая девица с волосами, собранными в пучок. Руки – просто корабельные канаты из чистых мышц. О семье Ботъе Карина знала только то, что они – торговцы, одни из виднейших и богатейших в стране. Их песчаные баржи в великом множестве ежегодно бороздили просторы пустыни.

Теперь оставался один, последний, победитель – и в дело предстояло вступить принцессе.

– И наконец, во имя Аданко, Жизнью Рожденной, сразится Адиль Асфур!

Так вот он, этот парень, лично избранный богиней. Смотреть особо не на что: невысок, осанки властной не имеет. Едва выступил из строя – и тут же назад. Лица Карина не видела, зато отчетливо уловила дрожь во всем его теле. Принцесса покачала головой. Этого остальные победители с кашей съедят.

Еще одно, последнее, общее приветствие огласило окрестности – и ближайший стражник дал ей знак: пора!

С высоко поднятой головой Карина вышла из кареты – и тут же словно всей кожей ощутила, как дружно охнула вся площадь. Они замерли в ожидании Пустельги. Но нет. Вторая фигура – убеленная серебристой сединой – не появилась из недр паланкина, и над толпой пронесся довольно громкий ропот. Где султанша? И почему на Карине – ее цвета́?

Принцесса с невозмутимым видом вышла на середину сцены. Члены Совета выстроились по правую руку от нее, Верховные жрицы – по левую. Победители – в шеренге – остались стоять внизу, и лиц их Карина по-прежнему не видела.

Лицом к лицу с толпой. Точнее, лицом – к лицам, к десяткам тысяч лиц, чьи благополучие и безопасность теперь зависят только от нее. Все мысли в голове словно замерли, залегли на дно. Что надо сказать сейчас? А что после?

В последний миг растущую панику погасил голос Баба из недр памяти: «Они пришли за зрелищем. Надо показать им что-то сто́ящее внимания».

Так он говорил в день Карининого первого публичного выступления, и, уж конечно, в людских нравах с тех пор ничто не изменилось. Принцесса воздела руку над головой. Все шепотки утихли. Она поднесла три пальца к губам, затем к сердцу, затем выставила вперед левую ладонь с божественной эмблемой. Публика, как один человек, последовала ее примеру.

– Солнцестой афешийя! – возгласила Карина.

– Солнцестой афешийя! – прогремел в ответ Зиран.

Знакомый радостный трепет осознания – публика здесь, у ее ног, и внимает ей – пронзил девушку. Пусть задатков прирожденного вождя, в отличие от остальных Алахари, она лишена, но если что и умеет отлично – так это выступать перед зрителями.

Голос Карины зазвенел над площадью:

– Возблагодарим Великую Мать за этот долгожданный день! Возблагодарим Великую Мать за ее прекрасные дары!

Аудитория эхом повторила ее слова.

– Тысячу лет назад, – продолжала принцесса, – на этом самом месте, где мы стоим сейчас, простирались владения Кеннуанской империи. Правил ею ничтожный и жестокий фараон Ахмен-ки. Предание из тьмы веков гласит, что алчность фараона была безгранична, как небеса, и необъятна, как океан. Ему мало было царить над страной, превышавшей размером и мощью все, что видел когда-либо континент Сонанде. Ахмен-ки не знал покоя, пока ему не покорится каждая пядь, еще не принадлежавшая кеннуанцам во всей земле. Пока не будет разграблена и опустошена каждая деревня, пока не овладеет он всем, что создали наши предки!

Толпа загоготала и засвистела.

– Царство мрачного страха, тирания Кеннуа над всем Сонанде длилась много тысяч лет. Народ наш воздевал руки к Великой Матери, взывая об избавлении от ужасов рабства, и Она послала нам великую героиню-освободительницу Баию Алахари, мою прародительницу!

При упоминании возлюбленной основательницы государства народ взорвался восторженным гулом, Карине пришлось, вновь подняв руку, призвать его к тишине.

– Мало кто верил в успех правого дела, но Бабушка Баия с оружием в руках восстала против фараона. Наши предки, наш юный город напрягал все силы, и никто не покинул боевых рядов даже тогда, когда против нас обернулись прежние друзья, и в их числе сам Царь Без Лица. И был огонь, и были кровавые битвы. И пришла победа!

На сей раз толпа разразилась таким шквалом выкриков, что даже Карина не могла с ним совладать – пришлось дожидаться, пока он спадет хоть немного.

– Мы, люди нового мира, помним и чтим неисчислимые жертвы, принесенные пращурами на алтарь будущего мира и процветания. Мы, люди нового мира, знаем: какие еще бури ни налетят и какие еще трагедии ни постигнут Зиран, он жив и никогда не падет!

– Зиран жив! Зиран вечен! Зиран не падет никогда!

«Заклинание» это, повторенное многократно тысячами голосов, наполнило собой все пространство, и у Карины перехватило дыхание. Вот она, воплощенная мечта Бабушки Баии. Прямое свидетельство того, что великая жертва ее предков была не напрасна. Ради таких моментов можно стерпеть даже вечное заточение в стенах Зирана. Можно научиться жить и так…

Публика все еще продолжала скандировать «заклинание», когда один из служителей вывел на сцену великолепного жеребца мастью чернее полуночного неба. Карина простерла руки к прекрасному животному.

– Пришло время возжечь огонь, в котором сквозь века отразится путеводный свет Великой Матери, ниспосланный народу для победы в той великой, последней битве. Но прежде – благодарственная жертва Всеблагой Богине Богов за тысячелетний покров благодати!

Служитель подал принцессе клинок длиною почти с ее предплечье, и она шагнула навстречу жеребцу, невольно любуясь глянцевым блеском его крупа и нежным взглядом больших карих глаз. В царских конюшнях он издавна пользовался особой любовью и популярностью, люди специально приходили посмотреть на него, и теперь сердце отчаянно колотилось у девушки в груди. Спокойно. Когда все закончится, мясо и шкура прекрасного зверя будут использованы с толком. В конце концов, при замке Ксар-Алахари всегда выращивали домашний скот на убой, Карина знала это с детства. К чему колебаться?

Одно короткое движение. Раз – и все. Больше от нее ничего не требуется.

Она взмахнула ножом и по какой-то неуклюжей дуге нанесла удар.

Жеребец с душераздирающим, невыносимым слуху ржанием повалился на сцену, дергаясь в конвульсиях. Ужас сковал все члены Карины, но отступать было некуда. И снова лезвие вошло в конскую шею, и снова недостаточно глубоко, чтобы перерезать жизненно важные артерии, лишь лужа крови у ног принцессы разлилась еще шире. Но хуже чем от этой темной лужи, ее мутило от отчаянного, мучительного предсмертного храпа. Девушка едва подавляла подступившую к горлу тошноту, и тут вперед шагнула Старшина Хамиду. Стремительный замах мечом, и голова несчастного животного отсечена от туловища.

Карина в ужасе и шоке взирала, как Верховные жрицы собирают лошадиную кровь и орошают ею кострище. Смысл традиционного жертвоприношения в том, чтобы протянуть из глубины веков символическое благословение Зирану в будущее, поэтому жертву полагалось умерщвлять гуманно. Жестокость к невинному бессловесному созданию грозила гневом Великой Матери. А этот жеребец в последние свои мгновения страдал жестоко. Карине надлежало обнадежить народ, открыть ему путь в грядущее, а вместо того она навлекла на него тяжкую тень дурного предзнаменования. В первый же день своего правления. Поистине ни одно царствование в истории не начиналось столь стремительным и полным провалом.

Девушка в оцепенении едва следила за тем, как Верховные жрицы подносят к кострищу семь священных факелов, и полностью осознала происходящее, только когда ее лицо окатила волна жара. Пламя уже вовсю пожирало священные подношения. Карина отшатнулась от огненного столба. Где-то на краешке сознания заклубились смутные образы из прошлого…

Ей было восемь лет, когда Ксар-Алахари охватил великий пожар. В нем погибли Баба, Ханане и еще десяток человек. В Карининой памяти от той ночи мало что осталось. В основном – крики, крики. Баба сует ее, Карину, на руки матери Аминаты. И – ныряет обратно в ад, на поиски Ханане. Его спина навсегда скрывается за огненной стеной.

Но вот еще этот невыносимый, нестерпимый жар. Жар от пламени, пожирающего без пощады все и вся на своем пути. Этого жара ей никогда не забыть, сколько ни проживи… Голову сковали оковы боли. Слезы, хоть она и запретила им течь, туманили взор.

Люди встретили зажжение священного костра криками, но все же не такими громкими и радостными, как раньше. Нет сомнений – каждый дорого бы дал, чтобы видеть сейчас на Каринином месте Пустельгу. Уж та бы ни за что на свете не «смазала» жертвоприношение, да еще так откровенно. Не опозорилась бы при всем честном народе.

Карина заговорила снова, но голос ее звучал слабее – много сил уходило на то, чтобы не показать людям своей головной боли:

– В память о трех препятствиях, какие пришлось преодолеть Баии Алахари для освобождения семи плененных божеств, каждый из наших победителей пройдет по три испытания. Имя сильнейшего откроет, кому из божеств Великой Матерью суждено преобладать над новой эпохой, при которой пройдет большая часть жизни каждого из нас.

Сотни, тысячи зрителей взорами впились в фигуру на сцене. Еще несколько секунд, и они узнают, какую награду решено разыграть в нынешний Солнцестой. Принцесса помолчала.

И вправду, как ни крути – какая из нее султанша? Не рождена она для владычества. Неудача с жертвоприношением показала это.

Но дело еще можно исправить. Можно провести Обряд Воскрешения усопшего, призвать обратно в мир живых маму и положить конец гибельному правлению, не дав ему начаться. Остается только собрать все эти…сущности, в том числе – Сердце Царя.

Карина окинула взглядом отдаленные силуэты победителей там, внизу. Все они почтут за счастье принять любую награду, какую царица сочтет достойной их подвигов.

Да-да, она ведь уже царица, хоть никому пока не дозволено об этом знать. А для ритуала нужен царь. Так Карина его себе создаст сама! К тому же Фарид ведь только прошлой ночью говорил: политически выгодный брак укрепил бы ее положение.

– Победитель, превзошедший всех победителей во всех трех испытаниях, получит главный приз – мою руку и сердце!

Слова сами слетели с ее губ – Карина не успела остановить их. Гул возбуждения по левую руку от нее – там, где стояли члены Совета, – сам по себе уже не оставлял места для сожалений, хотя давление в висках у нее взлетело до небес.

Не успеет истечь эта неделя, и она обновит Преграду. Зиран не погибнет. Зиран может спать спокойно.

Ну а Карине достанется Сердце Царя, Цветок Кровавой Луны, и все остальное, необходимое для воскрешения мамы. Увы, оно будет стоить жизни одному из парней там, под сценой. А он этого даже еще не знает.

## 11. Малик

Это невозможно. Видимо, он ослышался. Руку и сердце? Значит – брак? Женитьба?На принцессе Карине?

Судя по растерянности и смятению остальных победителей, никто из них не ожидал подобного.

Они, все семеро, впервые собрались тут вместе, впервые увидели друг друга, и Малик не мог сдержаться – все время украдкой поглядывал на соперников: так же ли они сейчас обескуражены, как он сам?

Адетунде, победитель Ветра, выглядел каким-то особенно расстроенным – легкая улыбка, с которой он принимал приветствия публики, когда жрица провозглашала его имя, стерлась без следа. Из шеренги победителей принцессу было плохо видно, и все же этот парень пытался смотреть на нее – снизу вверх, как на Солнце, с жадностью человека, встретившего рассвет после вечной ночи. Между ними явно существовала какая-то связь. Малик отметил это про себя. Позже обдумает.

Однако возвращаясь кженитьбе… Вроде бы и вправду нет никаких причин и законов, запрещающих предлагать помолвку с членами царской семьи в качестве награды. Султанши вольны выходить замуж за кого пожелают. Некоторые брали себе и по нескольку супругов. Но из числа обыкновенных простолюдинов? Такого никогда не случалось. Рука Малика потянулась к давно утраченному ремешку давно утраченной сумки. Как бы использовать это на пользу Наде?

Толпа долго не могла успокоиться, но в конце концов Карине удалось продолжить:

– Я понимаю, вы все удивлены. Но такова воля моей матери. Такова же и моя собственная. Да превзойдет нынешний, двенадцатый Солнцестой своим значением и славой все предыдущие! Да распространит награда за победу в нем благословение Великой Матери роду Алахари на новую кровь. Да вольется эта новая кровь в нашу семью.

Голос принцессы постепенно ослабевал, и ее как будто покачивало. Капли лошадиной крови все еще сочились с ладоней.

– Эра Солнца подошла к концу, – говорила Карина. – Скоро мы узнаем, что уготовила нам Великая Мать в грядущей. Совершая благородный подвиг освобождения божеств-покровителей, Бабушка Баия обошла все концы Сонанде, от высочайших вершин заснеженных Эшранских гор до болотистых трясин Кисси-Моку. Склоняя голову перед ее несгибаемой стойкостью и в память о ней, ее несгибаемой стойкости я объявляю первое испытание – на выносливость. В разных концах Зирана спрятаны пять предметов. Каждый несет на себе герб моего рода. Лишь те пятеро победителей, что до рассвета найдут по одному такому предмету и представят его на этой сцене, получат право состязаться дальше.

«Ну а двух неудачников сразу выгонят и из Лазурного сада», – про себя добавил Малик. Если уже на самом раннем этапе его удалят от соседства с принцессой, другого шанса подобраться к ней не будет.

Он пожирал Карину глазами, стараясь заметить, уловить все, что только возможно, со столь неудобного обзорного пункта внизу. Вот она, так близко – и в то же время так высоко, в коконе чужого и незнакомого ему мира.

# Примечания

1

У многих народов Западной Африки – представители особой касты певцов, музыкантов и сказочников.– Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

2

Джембе – западноафриканский традиционный ритуальный барабан в форме кубка с открытым низом и широким верхом.

3

Чипекве (буквально в переводе с языка бемба) – чудовище. Криптид – неизвестное науке животное, якобы обитающее в некоторых водоемах Центральной Африки. Своего рода африканское лох-несское чудовище.

4

Сизигия – в астрономии выравнивание трех или более астрономических тел в пределах Солнечной системы на одной прямой.

5

Джеллаба – традиционный берберский свободный халат с остроконечным капюшоном и пышными рукавами.

6

Уд – струнный щипковый инструмент, распространенный на Ближнем Востоке, предшественник лютни.

7

Касба – традиционное название замка или крепости в городах арабской Африки.

8

Ксар – там же – «укрепленная деревня».

9

Кенте – яркая западноафриканская ткань из узких полосок, сшитых между собой и, как правило, украшенных фигурами животных. Особенно распространена в Гане.

10

Зулляйдж – традиционная форма марокканских терракотовых изразцов.

11

Вымышленные титулы, возможно, связаны с эпитетом «вдохновенный», «лучезарный» на языке суахили.

12

Бимаристан – больница в средневековом исламском мире.

13

Обосуме – (на аканском языке, современная Гана) – божество.

14

Таджин – посуда (и одноименное блюдо) для мяса и овощей, популярное в странах арабской Африки.

15

Такчита – традиционная марокканская женская одежда для празднеств – из двух слоев, платья и накидки.

16

Нкра (в аканских языках, Западная Африка) – религиозный термин, буквально означающий «напутственное послание», что-то вроде кармы.

17

Акрафена – традиционный ритуальный и боевой меч народов ашанти в Западной Африке.

18

Очевидно, в книге – титул правителей вымышленного государства Арквази, составлен по аналогии с ашантихене – правителями Империи Ашанти в Западной Африке.

19

Риад (от араб. «сад») – традиционное марокканское четырехугольное жилище с большим внутренним двором.

20

Ифрит – в арабской и общемусульманской традиции разновидность злых джиннов, служители Сатаны.

21

Таделактом – марокканская глянцевая штукатурка из минералов.

22

Гассуль – марокканская вулканическая глина, применяемая в хаммамах.

23

Масло ши – растительное масло из семян африканского дерева ши, или вителларии удивительной. Употребляется в пищу и в косметике.