Алексей Миронов
Алтайский Декамерон

Криминальные червонцы

Мы умнее тех, кто нас оставил в дураках.

Аркадий Лавидович

Ах, Алекс, Алекс, ты просто банальный лошара, лопушок, лопушидзе, потерявший голову при виде золотых червонцев царской чеканки! В действительности золотишко оказалось китайским цветным ломом, который хитрый гастарбайтер выдал за старинные монеты, якобы найденные на окраине города при демонтаже ветхой деревянной постройки.

Ну что же, как гласит старинная английская поговорка, и на старую леди бывает proruha!

Дело было так. Уже под вечер я возвращался из спортивного бара «Забей на всё», где смотрел трансляцию футбольного матча между нашей сборной и командой Уэльса, отмечая каждый гол, забитый в наши ворота, очередной порцией баварского светлого. С центральной аллеи я свернул на едва заметную тропинку, петлявшую среди куч строительного мусора: то был самый короткий путь домой. И как из-под земли передо мною вырос молодец в строительной робе, перепачканной землей. Скверно изъясняясь на великом и могучем, коверкая слова, путая падежи, он все-таки смог донести до моего сознания, слегка замутненного тремя литрами пива, историю находки старинных монет.

Хорошо, что в моем кармане оказались только три косаря с мелочью! Еще немного, и я бы разорил заначку, спрятанную на черный день в глубине седьмого тома Большой Советской энциклопедии.

Вы спросите: почему именно седьмого тома, а не десятого или двадцать пятого? Все очень просто: седьмого числа седьмого месяца пятьдесят седьмого года я появился на свет в этом боголюбивом мире.

Гастарбайтер клялся своей мамой, уверяя, что у меня в руках целое состояние, но я остался непреклонен. Это и спасло меня от окончательного разорения.

Разумеется, сделка на тропинке обернулась неприятным сюрпризом. Дома, протрезвев, я внимательно рассмотрел свое неожиданное приобретение и понял, что задорого купил китайскую подделку, пусть и очень высокого качества. Поначалу я было расстроился, но затем улыбнулся и подмигнул припухшему лицу, отражавшемуся в огромном зеркале, оправленном в старинную раму.

Позолоченную китайскую эстафетную палочку надо передать дальше.

Мой взгляд упал на переполненное ведро с бытовым мусором. Сей мусор я добросовестно уминал третьи сутки, уговаривая себя вынести ведро и одновременно придумывая отговорки. Это тебе в наказание, Алекс, сказал я себе, взял ведро и спустился по лестнице на улицу.

Из мусорного контейнера торчал изрядно потрепанный холщовый мешок, испачканный в строительной известке. Освобождая место для своего пакета с мусором, я задвинул мешок в глубину контейнера. Из потревоженного мешка высыпались пожелтевшие газеты, открытки и фотографии. Приоткрыв мешок, я обнаружил помятый старинный медный самовар с лопнувшим боком, пачку довоенных газет и открыток столетней давности.

В трезвеющей голове мелькнуло: вот и реквизит для нового представления! Взвалив мешок на плечо, я направился к дому.

Одна комбинация сменялась в мозгу другой. Однако знакомый щелчок, подтверждающий единственно правильное решение, пока не прозвучал.

Не позвонить ли мне дяде Джону, в просторечии Сереге Броневицкому, старинному другу детства? Серегу прозвали так за бесконечное насвистывание песенки «Джонни», популярной во второй половине семидесятых годов. Песенку эту исполняла незабвенная Гизела Вюхингер, с сексуальным придыханием выплескивавшая на слушателей припев: «Джонни, о-е-а-а!!!»

– Старичок, надо помочь Алексу избавиться от китайского цветного лома.

Я вкратце изложил собеседнику свою идею.

Чуть-чуть подкорректировав отдельные моменты совместной авантюры, дядя Джон согласился принять в ней участие. Распределив роли в будущем шоу и назначив встречу, мы разбежались по домам, дабы к завтрашнему дню исполнить дуэт на самоваре, найденном на помойке.

Утро следующего дня выдалось на редкость жарким. Я боялся за приклеенную бороду и усы. Театрального клея дома не оказалось, и я применил ПВА. Фингал под глазом на пол-лица я нарисовал, выдавив из тюбика черную масляную краску. Согласно легенде, я приехал из деревни к своему двоюродному брату, давно перебравшемуся в столицу и имеющему неплохой навар на рынке. Да вот беда: братана нет дома, а деньги вместе с документами украли на вокзале, да еще лицо разукрасили. В общем, полный швах, а жить, вернее, выживать, как-то надо. Вот и прихватил у матушки с чердака самовар старенький.

Монолог этот вертелся в моем сознании по третьему кругу. Чтобы не свихнуться окончательно, я принялся рассматривать афиши и баннеры, расклеенные по забору, огораживавшему железнодорожную станцию.

Где-то здесь я видел огромный щит, извещавший народ о скупке цветного металла задорого.

Вот! Вокруг вагончика в тупичке суетился живописный народец с мешками, сумками, тележками, нагруженными старыми аккумуляторами, обрезками кабеля и другой металлической рухлядью. С крыши вагончика навстречу коробейникам свисала маркиза канувшего в небытие кафе или ресторана под интригующем названием «Может быть». Под ней стояли грубо сколоченный длинный стол из строганых досок и длинная скамейка.

На скамейке, обливаясь потом, сидел огромный детина, на лице которого были написаны все семь грехов, перечисленных спасителем в Нагорной проповеди. Между жирными пальцами правой руки, украшенными перстнями с фальшивыми бриллиантами, и золотой печаткой на мизинце была зажата дымящаяся сигара, а в левой руке он держал стакан с вискарем. Справа от него, подобно профессиональному халдею, с полотенцем, перекинутым через левую руку, согнувшись в уничижительной позе, стоял интеллигентного вида мужчина, по всей видимости, его должник или друг детства, проигравший битву за место под солнцем. Он периодически наполнял его бокал драгоценной жидкостью и подбрасывал туда льда. Чуть поодаль за столом сидел представительного вида мужчина в темных очках на пол-лица. Лик его украшали бакенбарды короля рок-н-ролла Элвиса Пресли и огромная шапка волос. Небрежно повязанный вокруг шеи мужской платок выдавал его принадлежность к театральной элите. Из разговора двоих стало понятно, что он готов взять в аренду большой пустырь неподалеку для организации автосервиса, предназначенного для машин премиум-класса. Тут же стояли маленькие промышленные весы, а далее возвышался огромный металлический подиум-помост для взвешивания грузовых машин с металлоломом.

Каждый подходивший низко кланялся хозяину, представлялся по прозвищу и вытряхивал содержимое туеска, то бишь цветной металлический лом, на малые весы. Быстро отсчитав мелкие купюры и медяки, толстяк, как крупье в казино, специальной клюшкой брезгливо сдвигал деньги в сторону клиента, записывая цифры и ставя галочку в своем кондуите. В это же самое время помощник скидывал с весов ранее уложенный цветной лом, сортируя его по пяти большим железным ящикам с огромными металлическими ушами, предназначенными для погрузки портальным краном. В тени стояли две шикарные иномарки, украшавшие собою невзрачный постапокалипсический пейзаж. У одной из машин, шикарного черного «Гелендвагена», дежурили спортивного вида молодые люди с короткими стрижками.

Как это ни странно, но, когда подошла моя очередь, я перестал волноваться и начал ломать комедию, объясняя хозяину свое бедственное положение.

– Ладно! Ставь быстрее свой самовар на весы! А то вишь, народу сколько понабежало – все хотят с утра опохмелиться!

Суетливо продвигаясь к весам, держа самовар двумя руками, я нарочно споткнулся – с таким расчетом, чтобы самовар ударился о землю. После удара у самовара слетела крышка, и китайские червонцы рассыпались по плоскости весов.

Эффект превзошел все мои ожидания. Побледнев, толстяк вскочил с места. С выпученными глазами и трясущемся ртом он пытался выговорить только одно слово:

– Сколько?

– Чего – сколько? – Я сгребал в кучу золотые монеты и распихивал их по карманам.

– Сколько хочешь за это старье? – дрожащим от волнения голосом выговорил толстяк.

– Какое же это старье? Это золотые царские червонцы, – отозвался я, рассчитывая пробудить азарт у хозяина скупочного бизнеса. – Сейчас же пойду в ближайший ломбард и буду каждый месяц по монетке туда носить. Мне надолго хватит!

– Какой ломбард? Какие монетки? Давайте я отвезу вас в банк и дам вам серьезную сумму денег, – сказал солидный мужчина с бакенбардами на манер Пресли, тот самый, что обсуждал с толстяком покупку пустыря под автосервис.

С несвойственной для такой туши прытью толстяк резко отодвинул представительного мужчину в сторону. Прижавшись ко мне, дыша перегаром, он зашептал мне в ухо:

– Зачем куда-то ехать, мил человек, когда деньги рядом, в моем сейфе? Через минуту ты будешь богат, как Ротшильд!

«Только бы борода не отклеилась раньше, чем получу от него деньги», – подумал я.

Он кинул червонцы на весы, что-то посчитал в уме, шевеля губами, и с невероятной для его тела ловкостью вознесся по металлическим ступеням. Через минуту он выскочил из вагончика с целлофановым пакетом, набитым пачками денег.

– Но послушайте, – вмешался представительный мужчина с бакенбардами, как у короля рок-н-ролла, – я первый предложил купить у него эти раритеты.

– Чего ты сказал, – набычился толстяк, – какие, на хрен, раритеты? Этот человек пришел ко мне сдавать свой самовар, в котором оказался настоящий клад.

С этими словами он перевернул самовар. Оттуда, будто из рога изобилия, посыпались старинные открытки и газеты. Что-то звякнуло, и толстяк с гордым видом победителя выудил еще две монеты, затерявшиеся среди газет, фотографий и открыток…

Представительный мужчина с бакенбардами не унимался. Он сказал, что даст две цены, если я сейчас же заберу золотые монеты у толстяка, и мы вместе поедем в банк.

По лицу моему градом катился пот. Делая умный вид и держась за бороду, я постоянно проверял ее сохранность. Увы, клей ПВА, на котором держалась моя фальшивая растительность, стал отслаиваться пленкой от лица. С ужасом я завертел головой, надеясь увидеть дядю Джона: он должен был страховать партнера, то бишь меня, в неприятных ситуациях. Но никого, хоть отдаленно напоминающего моего друга, поблизости не было. Зато была перевозбужденная, сверкающая ненавистными взглядами группа бомжеватого вида типов, готовых в любую минуту растерзать фартового чужака.

В сознании почему-то всплыл припев знаменитого хита Фредди Меркьюри: «Шоу маст гоу он… Шоу маст гоу он… Шоу маст гоу он…»

Градус противостояния начал стремительно расти, когда я поставил пакет с деньгами на стол и потребовал свои монеты назад, мотивируя это тем, что в пакете, дескать, купюры небольшого номинала. Пусть их и много, но я хочу настоящие деньги – с большими нулями!

Толстяк странно сверкнул глазами и вытащил из-за пазухи приличную пачку тысячных купюр.

– Я думаю, ни в какой банк ты не поедешь. – С этими словами он положил пачку денег поверх целлофанового пакета.

Укладывая пачку с тысячными купюрами в пакет, я старался не суетиться. Затем, развернувшись к толстяку задом, я попытался выдернуть собственное тело из сгрудившейся толпы.

– Смотрите, люди добрые! У него борода отклеилась, – послышался возглас. Толпа загудела, окружая меня, тыча в меня пальцами.

– Ты кто будешь, мил человек?

Толстяк попытался схватить меня за рукав. Я рванулся, пытаясь освободиться от его цепких объятий и часть моего пиджака осталась у него в руках. Тем не менее, я крепко держал пакет с деньгами и продвигался в сторону стоящих неподалеку иномарок, по возможности уклоняясь от ударов, сыпавшихся на меня со всех сторон.

«Вот и развязка, – мелькнуло в моей голове, – еще немного, и меня повалят, отнимут деньги и растопчут как самозванца, пытавшегося обмануть хозяина. Где же дядя Джон?»

Боковым зрением я увидел, как, отметая толстяка, ко мне бросился импозантный мужчина с бакенбардами, на ходу доставая пистолет.

– Полиция! Всем оставаться на своих местах и поднять руки! Стреляю на поражение! Идет операция по задержанию особо опасного преступника – Жоржа Милославского!

Молодые люди спортивного вида заломили мне руки и потащили к машине. Один из них вырвал у меня пакет с деньгами.

– Это очень важная улика совершенного преступления, мы забираем пакет для дактилоскопического исследования. Золотые монеты также подлежат изъятию. – Представительный мужчина повернул голову туда, где еще несколько секунд назад находился новый хозяин фальшивых червонцев. Но толстяка и след простыл, а рванувшая с места иномарка подтвердила догадку о местонахождении беглеца.

– Просим всех очевидцев данного преступления предъявить свои документы. Все пойдете как свидетели. Подходите к столу для дачи показаний…

Последняя фраза говорившего эхом прокатилась по опустевшей площадке. «Даже дверь вагончика успели на ключ закрыть», – подумал я и направился к машине.

Зажатый с двух сторон молодыми людьми, закованный в наручники, я гадал: куда меня везут и куда делся дядя Джон?

Но что я слышу? Знакомую мелодию. Неужели?

Джонни, о-е-а-а!!!

Будь добр, Джонни,

Отвези меня домой!

Джонни, о-е-а-а!!!

– Так, парни, освободите моего кореша, а то у него, наверное, кисти затекли.

Из водительского кресла, ухмыляясь, на меня смотрел Серега Броневицкий. Шикарный парик, темные очки на пол-лица и прочие представительские атрибуты валялись на боковом сиденье.

Взятый напрокат большой черный «Гелендваген» затормозил у спортивного бара «Забей на всё».

Прощай Алиса

В рейтинге самых продажных профессий проститутки остаются лишь

на четвертом месте.

Уверенно лидируют журналисты, политики

и адвокаты.

Неизвестный автор

«Крайслер» мягко скользил по заснеженному загородному шоссе. Новогодние каникулы еще не закончились, а мне уже позвонил первый клиент. Переговоры прошли успешно. Получив аванс, я предвкушал возвращение в уютную моковскую квартиру. Моё богатое воображение, воображение художника, тотчас подкинуло образ противня с мясом по-французски, жульена, запеченного в горшочке, крабового салата. Нарисовалась и запотевшая бутылка белорусского «Бульбаша» на бруньках…

Больше часа я бродил по участку бизнесмена, владельца частной авиационной компании. Его авиапарк насчитывал несколько «Боингов», взятых в лизинг.

Пригласивший меня хозяин поделился грандиозными планами:

– Впереди «МАКС-2004». Приедут китайцы. Я хочу принять их в коттедже, Алекс. Надо всё успеть!

Дом с участком делец недавно купил у менее удачливого бизнесмена, чьи прибыли давно стремились к нулю, а выплаты по кредитам были готовы поставить крест на процветавшей когда-то компании.

Купленный задешево коттедж представлял собой странный симбиоз французского шале и японского минимализма. Входные группы, балки перекрытия первого этажа, о которые можно разбить лоб при подъеме на второй этаж, санузлы, разбросанные по углам и соединенные канализационной трубой под потолком гостиной, выдавали самодеятельное происхождение сего сооружения.

«Жуть малиновая!» – подумалось мне.

Но клиенту сей хаос нравится. Значит, будем облагораживать, исправлять ошибки, допущенные предыдущим хозяином.

Чего-чего, а работы я не боюсь: готов сидеть за компом сутками, создавая очередные дизайн-проекты квартир, офисов, коттеджей, кафе, баров и ресторанов.

…Красотища какая! За окном мелькали гигантские ели, утопавшие в снегу, напоминавшие кадры из «Морозко», любимого фильма детства.

В машине было тепло, можно даже сказать, жарко. За дверями машины – другое дело. По радио сообщили, что к вечеру стрелка термометра может опуститься до минус 30.

На безлюдной трассе появилась черная точка. Силуэт подпрыгивал и хлопал себя по бокам. Вот и первая претендентка на роль Снегурочки!

Я ударил по тормозам и съехал на обочину.

– Тепло ль тебе, девица? Тепло ль, красавица? – запричитал я ханжеским голоском Дедушки Мороза.

По-видимому, девушка с этой сказкой не была знакома. Вероятно, ее воспитали на других сказочных персонажах – типа Питера Пена или Гарри Поттера. Думая, что для роли Марьюшки она уже старовата, я распахнул дверь минивэна.

– С-пп-а-с-и-бб-о!..

Стуча зубами и дрожа всем телом, высокая брюнетка влезла в машину, как в замедленной съемке. Одета она была не по погоде, длинные ее волосы заиндевели. Пахнуло перегаром…

– На, выпей… – Я протянул замерзшей спутнице крышку-стакан от термоса, наполненного чаем с малиной, лимоном и медом.

Зубы девушки стукнули о металлический край стакана. Когда она допила чай, я потихоньку нажал на газ и вырулил на трассу.

– Тебя как звать?

– Алиса!

– А меня Алекс.

– Слушай, Алекс, я минетик классно делаю, всего за «полтосик».

«Ну вот, отогрел на свою голову!..»

– Cпереди – «штука», но мужики, сам знаешь, любят сзади, ну, ты понимаешь, это уже «полторашка».

Я взглянул на нее. Красивая, статная, лет 25-27, а в глазах – муть и беспросветное одиночество.

– Сама-то откуда?

– Из Электростали.

– А здесь что забыла? Дома не сидится?

– Да маман пьет, а отчим руки распускает, того и гляди, изнасилует… Ну что, Алекс? Как ты хочешь? Только скажи – всё сделаю!

«Ну и натура, отогреться толком не успела, а уже торговлю разводит, прям говорящая вагина какая-то…»

– До твоей общаги далеко, Алиса?

– Да километров пять будет…

Она разочарованно посмотрела на меня.

Потом Алису рубануло на сон. Она уронила голову на торпеду и засопела, как ребенок, который промерз на улице, вернулся домой, притулился к батарее и заснул.

«Наверное, в институте плохо училась», – пронеслась у меня в голове любимая фраза нового заказчика.

«Бери ниже, – родился ответ. – Я думаю, она и десяти классов не закончила, судя по разговору. Эллочка-людоедка просто отдыхает!»

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

– Шеф, тормози, вон там, у кустиков… Я с%ать хочу!

Я вырулил на обочину и мягко нажал на тормоз.

В боковом зеркале мелькнуло что-то большое, бело-розовое. Я отвернулся.

– Все нормально, шеф.

Пошатываясь, Алиса залезла в кабину.

– Шеф, давай, поехали!

– Какой я тебе, на хрен, шеф, Алиса? Ты где успела так нажраться, красотка?

– Да ерунда, Алекс, это вчера еще с дружбанами из техникума… Маман думает, я учусь, а я на все зарубила… Ты не думай, Алекс, у меня парень есть. Классный!!! Он меня любит… Хошь, я ему сейчас позвоню… ну хошь?

Ее мотануло вперед, и она чудом не разбила лицо о приборную доску.

Кинув на меня взгляд хорошо замороженной рыбы, она стала рыться в дамской сумочке, турецкой подделкой под известный бренд. Пыталась найти там свой мобильник.

– Надо же, разрядился… – Она с удивлением разглядывая мертвую «мыльницу». – Ну, вечером позвоню, заряжу и позвоню. – Алиса мотнула головой, и до меня докатилась очередная волна перегара.

Впереди замелькали занесенные снегом городские постройки. Съежившиеся фигурки людей жались к автобусным остановкам, укрываясь от пронизывающего бокового ветра.

Алиса сделала последнюю попытку заработать свой «полтосик», уронив лицо мне на брюки и негнущимися пальцами пытаясь расстегнуть ширинку…

Слава богу, предвидя надвигающийся мороз, я надел комбинезон, а там не молния, а пуговицы. Чтобы их расстегнуть, требуется определенная сноровка.

– Тебе где выходить, Алиса?

Она окинула мутным взглядом окружающие постройки.

– Вон у того светофора. Там моя напарница сейчас стоит, может быть, накормит меня хоть пельменями!

Я молча протянул ей пятьсот рублей.

– Ты что, Алекс! – Она отпрянула. – Я же ничего тебе не сделала.

– В другой раз, Алиса, когда у меня времени будет побольше…

– Алекс, ты классный, руки не распускаешь, деньги даешь… Дай телефончик! Я тебе в следующий раз бесплатно минетик сделаю.

– Тебе выходить, вон и подруга рукой машет. Прощай, Алиса.

Я распахнул дверцу минивэна.

– До свиданья, Алекс.

Алтайский Декамерон

Бурная ревность совершает больше преступлений, чем корысть.

Вольтер

– Алекс, не гони гусей! – Лиза перехватила мою руку, которая упрямо лезла ей под свитер. – Я живу в общаге, молодой специалист-зоотехник… Ты с Бэзилом черт знает где, в заж%пинских выселках… У вас там самим не развернуться, да и краской воняет – сил никаких нет! Не расслабишься. Поехали лучше на эти выходные к моей тетке в Алейск. Царские хоромы не обещаю, зато никто нам не помешает!

Я познакомился с Лизой в рабочей столовой племенного совхоза-миллионера, куда меня, московского художника-оформителя, вместе с моим армейским корешом Бэзилом, в миру Василием Лариным, забросила судьба. Ну а если быть точным, то мы написали письма перед самым дембелем во все мыслимые горкомы и обкомы партии нашей необъятной Родины, где сообщали, что «группа московских художников-оформителей готова выехать на ваш объект для оформления дворцов культуры, правлений колхозов, магазинов и учебных заведений».

Я и Бэзил оканчиваем комплект наглядной агитации строителя коммунизма в одном колхозе, получаем за это немалые деньги и переезжаем в следующий. Так мы трудимся уже второй год. Путеводной звездою нам служит рекомендация третьего секретаря обкома КПСС, который за агитацию и отвечает.

Наш рабочий день вместе с перерывом на обед длится часов 10-12. Вечером, принарядившись, идем мы с Бэзилом искать приключения на нижнюю часть тела. Проще говоря, двигаем на танцы.

Лиза привлекла мое внимание сразу: короткая стрижка «Гаврош после революции», индийская джинсовая курточка, ярко-красные трикотажные расклёшенные брюки, приятная округлость бедер и немаленькая грудь делали ее образ на редкость соблазнительным. Парни так и вились вокруг нее, приглашая на танцы или в местное кафе, но получали отказ. И в недоумении отходили, выразительно вертя пальцем у виска.

Лиза понимала: если ее Карфаген падет, то на следующий день о том узнает вся округа.

– Мужики в ж%пе воду не держат… Ля-ля-ля! Только болтать и могут, – объяснила она свою позицию Алексу.

…Субботний автобус переполнен, но нам удается занять сидячие места у окна. Взявшись за руки, мы с удовольствием разглядываем унылую киноленту зимних пейзажей за окном.

Лиза в который раз поправляет на мне шарф, якобы выбившийся из-под ворота дубленки армейского образца (купленной в секретном магазине по личному указанию директора племсовхоза). Она застегивает пуговицы на манжетах моей рубашки, всем своим видом показывая, что я – ее мужчина, и она не собирается меня с кем-либо делить. Меня это трогает, и я опять делаю безуспешную попытку пролезть поглубже к заветным Лизинам округлостям.

– Ты что, Алекс, дурак? Люди же кругом! Смотрят! – шипит Лиза. Видя мой обиженный взгляд, она смягчается и гладит меня по руке. – Ну потерпи, Лешик, недолго осталось, уже подъезжаем.

В эпоху Советского Союза пригород Алейска ничем не отличался от обычного деревенского поселка. Избы, странным образом прилепленные друг к другу, да крохотные приусадебные участки по шесть соток (не дай бог, хозяева разбогатеют!).

В местном магазине покупаем продукты, бутылку.

– Надо тетке хоть подарок купить, а то обидится, – предупреждает Лиза.

– А что она любит? – Я теряюсь в догадках.

– Да по хозяйству чего-нибудь…

И я покупаю кухонный набор, состоящий из разделочной доски и поварешек, расписанных под Хохлому.

Тетка впускает нас в жарко натопленную избу. Подарок делает её счастливой.

– Лизунь, я там котлеток нажарила. Щи в печке, чтобы не простыли… Командуй, молодца-то кормить надо, а я к соседке, телевизор смотреть! – И тетка скрылась за дверью.

Мы остаемся одни! Я не выдерживаю и холодными руками лезу под свитер. Там жарко. Руки быстро находят объект вожделения…

Лиза как-то сразу обмякает, напряжение последних дней ее отпускает. Она позволяет отнести себя на огромную теткину кровать с большими металлическими шарами на хромированных трубках и c жаркой периной.

Одежда сбрасывается каким-то самым чудесным образом. Прижавшись друг к другу, мы пытаемся отогреть заиндевевшие части тела.

– Алекс, а у тебя попка холодная, – кокетничает Лиза.

– Зато у тебя горячая… Дай погреться. – И я теснее прижимаюсь к девушке.

– Грейся! – радуется Лиза.

Наконец я проникаю во все заветные места своей возлюбленной.

– Боже, Алекс, как хорошо-то! – застонала девушка.

Она не выдерживает и начинает подвывать, содрогаясь всем телом от нахлынувшего чувства! Потеряв счет времени и ощущение реальности происходящего, мы проваливаемся в призрачный мир грез и сновидений.

Очнувшись в абсолютно темной избе, мы пытаемся понять, сколько же проспали.

– Алекс, я голодная! – Лиза спрыгивает с кровати. Абсолютно голая, она идет на кухню.

Я любуюсь ее прекрасной фигурой, которая напоминает обнаженных бронзовых крестьянок французского скульптора Аристида Майоля. Его работы в Пушкинском музее поразили мое воображение в школьные годы.

Вспыхнувшая ярким светом лампочка под оранжевым абажуром окрасила комнату в приятный рыжий оттенок.

– Алекс, а ты пробовал соленые арбузы? – интригующе спрашивает Лиза.

– Нет, конечно, где же я их возьму в Москве?

– Щас сделаем! – с ноткой превосходства отвечает девушка.

Она накидывает на голое тело мой свитер, одновременно вдевая ноги в укороченные валенки, найденные здесь же, у печки.

В предбаннике зверский холод, бочки с соленьями по углам чуть припорошены снегом. Найдя нужную бочку, Лиза огромным деревянным черпаком подхватывает арбуз, похожий на недоразвитый футбольный мячик, и тащит его на стол.

– Лешик, пируем!

Она сервирует круглый обеденный стол, оранжевым солнцем украсивший теткину комнату, нарезая арбуз дольками и укладывая их на тарелку.

Я разливаю по рюмкам китайскую рисовую водку, купленную в магазине. Бутылка привлекла мое внимание яркой этикеткой.

– За что пьем, Лизунь? – интересуюсь я.

– За любовь, конечно!

Водка имеет незнакомый отвратительный вкус, но это нисколько не мешает нам допить ее, провозглашая все новые и новые тосты за любовь!

Отобедав, разомлев, лежим в теткиной кровати.

– Ты клевый, Лешик. А у тебя в Москве кто-нибудь есть?

– Нет, конечно. Я же недавно дембельнулся, еще не успел…

– А ты мне будешь изменять?

– Лизунь, ты что!

– А ничего!

Она соскочила с кровати и стала рыться в теткином комоде.

– Где же он, где же?.. А, вот, нашла! Посмотри, Лешик, что я выменяла в техникуме на бутылку коньяка у педагога в Бийске!

Лиза раскрыла плоский металлический ящик и показала мне его содержимое.

Клещи, скальпели, буравчики, тиски и прочие инструменты средневековых пыток поблескивали в металлическом боксе железными боками.

– Правда, клево, Алекс?

– Набор юного садиста с маниакальными наклонностями!

– Нет, Лешик, это набор инструментов для кастрации домашних животных, – милым голосочком отозвалась Лиза.

– А шнур-то зачем?

– Тебе показать ? – Она оживилась.

– Ну покажи! – не подумав, брякнул я.

Ее глаза хищно блеснули…

– Тогда лежи и не двигайся, милый!

– Слушаюсь, дорогая!

– Я практику всегда на «отлично» сдавала… Хряк не успевает опомниться, как я его уже спеленала… Вот как тебя, например!

И она с победным видом оглядела свою работу.

Работа была сделана хорошо. Я чувствовал себя Гулливером из сказки Джонатана Свифта, по рукам и ногам связанным хитрыми лилипутами.

– Лизунь, ты что задумала? Развяжи меня скорее! – Я старался говорить спокойно, но голос предательски дрожал.

Лиза входила в раж. В руке ее блеснул скальпель…

– Показываю, Алекс! Одной рукой надо захватить мошонку…

У меня все похолодело внутри, когда я почувствовал, что мое мужское достоинство находится в крепкой Лизиной левой руке.

– И быстрым движением скальпеля сделать два боковых надреза, справа и слева…

– Лизунь, ты зачем нагнулась? Не делай этого, прошу тебя…

Слезы тонкими ручейками побежали по моим щекам.

Лиза победно улыбалась. Отличница, блин!

– Далее большим и указательным пальцем необходимо захватить семенной канальчик и…

Она воинственно подняла правую руку, в которой красовались огромные щипцы с большим захватом и покрутила их у меня перед носом.

– Алекс, ты знаешь, что это?

– Откуда!

– Это эмаскулятор, такая хрень, которая сначала передавливает семенники, а потом их обрезает… Остается прижечь йодом и наложить швы.

Я уже перестал дергаться, так как крепкий шелковый шнур норовил перерезать мне кожу до самой кости. Сознание готово было покинуть меня. Я молил бога, чтобы этот кошмар поскорее закончился…

Стукнула входная дверь.

Тетка вернулась. Слава богу!

– Лизунь, я вам варенья принесла, клубничного, соседка дала. Вставайте, будем вместе вечерять…

Ночной визит

Жестокость, как всякое зло, не нуждается в мотивации: ей нужен лишь повод.

Джордж Элиот

После сибирской баньки у меня, то есть у Алекса (в миру московского художника Алексея Миронова), возникло состояние эйфории. Его дополняли сорокаградусный мороз, черное ночное небо, усыпанное золотым песком звезд, запах свежести, вкусный хруст снега под ногами и оглушительная тишина, наступающая в паузах между шагами. Такая тишина бывает в самолете, когда тот садится на местном аэродроме.

– Алекс, давай быстрей! Шашлык стынет!

Дверь сторожки распахнулась. В ярком свете темнела голова Бэзила (в миру московского художника Василия Ларина). А ночную тишину разорвал истошный вопль вокалиста «Цепеллинов» Роберта Планта.

Успокойся, детка!

Я хочу дать тебе свою любовь!

Хочешь много-много любви?

Хочешь?

Наверное, детка была глуховата, потому как мистеру Планту пришлось повторить фразу четырежды:

Хочешь много-много любви?

Хочешь много-много любви?

Хочешь много-много любви?

Хочешь много-много любви?

Гитарные риффы Джимми Пейджа вызвали приятную дрожь в спине. Картину психоделического мужского вожделения дополнила ритм-секция Джона Бонема.

– Да, – задумчиво сказал Бэзил, в недавнем прошлом младший сержант ракетных войск стратегического назначения, – посидишь два года без бабы, так и Дуня Кулакова за первый сорт покажется!

Бэзил раскладывал по тарелкам смачные куски прожаренной баранины, а я разливал по стаканам «Вазисубани». Водку старались не пить, чтобы не терять трудового настроя.

– А что, норму выполнили, можем и отдохнуть! – сказал я.

Нормой считался 10-, а то и 12-часовой рабочий день, введенный Бэзилом еще во времена службы в рядах Советской Армии и продолжившийся после дембеля в Сибири.

В соседней комнате, служившей нам художественной мастерской, вдоль стен стояли планшеты с наглядной агитацией: «Пятилетний план совхоза», «Ордена Славы ленинского комсомола», «Планы партии – планы народа!», «Портрет вождя мирового пролетариата в окружении школьников» и прочий джентльменский набор строителя коммунизма, позволявший безбедно существовать целой армии советских художников-оформителей. Правда, при одном маленьком условии: они не должны злоупотреблять алкоголем.

Боже, сколько ж гениев кануло в Лету! Гениев, недавно бивших себя в грудь и уверявших своих коллег, что они вот-вот покончат с «оформиловкой», сядут за мольберт и напишут такое… Ну, в общем, только Третьяковская галерея сможет оценить их талант!

От одного такого гения мы недавно с Бэзилом избавились. Пришлось изрядно понервничать: поездить по моргам, по больницам города Алейска. Наконец выяснилось, что Гаррик (в миру московский художник Игорь Смольянинов), познакомившись на автобусной остановке с прекрасной незнакомкой, лихо пьянствовал всё то время, пока мы его искали. Пропившись до последнего рубля, он сам объявился в наших пенатах.

Бэзил молча посчитал рабочие дни Гаррика, вычел недельный запой и вручил пришедшему в себя влюбленному внушительную пачку денег.

В Гаррике постоянно боролись два начала. Вылакав бутылку водки и немного поспав, он мог плавать на речке или делать физкультурную зарядку на берегу.

Слаб человек! И выпить хочется, и печень не разрушить…

Но если честно, то мы с Бэзилом испугались, понасмотревшись в больницах обмороженных мужиков с ампутированными конечностями рук и ног. Напившись, эти люди вышли на минутку из дома – к примеру, справить малую нужду. Метель, мутный рассудок и полная потеря ориентации сделали выпивох инвалидами на всю жизнь.

Мы были рады, что Гаррик наш живой и здоровый. Однако недельный запой ему не простили: выдав расчет, проводили товарища до ближайшей автобусной остановки.

Гаррик пытался нас умолять: мол, это первый и последний раз, он больше не будет… Но мы с Бэзилом были непреклонны: «Привет Москве, Гаррик!»

– Ладно, Алекс, давай выпьем… Ну, чтобы детям не досталось! – Бэзил имел в виду алкоголь.

Ужин подходил к концу. Допив вино, Бэзил смачно затянулся болгарской сигаретой «Родопи». Плант продолжал завывать.

Я стараюсь, господи!

Позволь мне сказать тебе, детка!

Ты помнишь, как я стучал в твою дверь?

– Алекс, сделай потише! По-моему, кто-то стучит, – сказал Бэзил.

Я выключил кассетную «Электронику». Стук и всхлипывания за дверью усилились.

Я отодвинул засов и открыл дверь.

Вместе с клубами холодного воздуха, на глазах превращавшегося в пар, в сторожку влетела хныкающая женщина лет тридцати пяти. Для нас, 22-летних ребят, – почти старуха. Она была практически голой – в драной ночной рубашке. Голова гостьи была в крови.

До ближайших жилых построек километров пять, а на улице два часа ночи и сорок градусов мороза… Конечно, мы оба были в ступоре, можно сказать, в шоке!

Позволю себе описать диспозицию поподробнее.

Оказывается, зэкам-поселенцам сегодня выдали зарплату. Мужик этой дамы нашел ее заначку – бутылку водки, каковая была припрятана для распития на следующий день с соседкой Галей – ещё одной горемычной бабой, только одинокой.

Сам факт неучтенной заначки привел мужика в дикую ярость. Недолго думая, он схватил топор и начал вершить самосуд.

Женщину спасло одно: воин с топором был пьян в зюзю. Он промахнулся, топор лишь чиркнул по голове, содрав кожу и надрезав правое ухо.

Впрочем, этого оказалось достаточно, чтобы кровь потоком заструилась по волосам, по шее, по правому боку. Лихой рубака на содеянном останавливаться не собирался. И Татьяна (так звали женщину) шмыгнула на улицу. Да-да, в сорокаградусный мороз, в одной ночной рубашке, разорванной чуть не в клочья!

Сквозь лохмотья ночнушки бесстыдно белели сдутые мячики внушительных грудей. Груди словно служили наглядной иллюстрацией к наколке: ОНИ УСТАЛИ СТОЯТЬ! Подпись-татуировка красовалась аккурат над ними.

Низ дряблого синюшного живота, изуродованного послеродовыми растяжками, украшала другая надпись: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ. Стрелка от приглашающего текста вела к лобку, поросшему золотисто-рыжими волосами…

«Чубчик, чубчик, чубчик кучерявый!..» – пропело в голове у меня.

– А к нам-то почему пришла? Поближе знакомых не нашлось?

– Так два часа ночи, все спят… Только у вас свет горит… Ну что тут скажешь? Да ничего!

Спасать надо человечка!

Стакан водки, теплое мужское белье, валенки и армейский бушлат сделали свое дело.

Татьяна улеглась прямо на полу, подложив под голову два полешка. Она проспала мертвым сном, даже не шелохнувшись, до самого утра.

Проснувшись позднее обычного, мы нашли с Бэзилом записку на столе: «Спасибо за все, одежду верну».

Пять километров до ближайших жилых построек племсовхоза мы с Бэзилом преодолеваем где-то за час.

Покушать в рабочей столовой, купить продуктов на ужин и спиртное. Однажды, стоя с подносами в очереди в столовой, мы увидели Татьяну. Поздоровались.

Она густо покраснела. И принялась извиняться: простите, одежду не вернула. Выглядела она хорошо: зимнее пальто, теплые сапоги. Из-под платка выбивалась шапка золотистых волос.

– Танюш, ты лучше заходи вечерком, чайку попьем, музыку послушаем, – выдавил из себя Бэзил, очень страдавший без женщин.

Я хочу дать тебе свою любовь, Хочешь много-много любви?

Хочешь много-много любви? Хочешь много-много любви? Хочешь много-много любви? Хочешь? Детка!

последний битломан

Все думали, что BEATLES – это для подростков, что это быстро пройдет. Но мне было ясно – они выстоят. Я видел что они указывают путь, по которому пойдет музыка.

Боб Дилан

Старичок, ты помнишь, как мы ржали, впервые услышав знаменитую песню ливерпульской четверки «Когда мне будет 64 года» (When I’m sixty-four) из легендарного альбома «Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера» (Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band)? Нам было лет по 14-15, и мы просто решили, что битлы сошли с ума…

А ведь тогда, 50 лет назад, у всего мира снесло крышу, вынесло мозг, и мы тоже не были исключением. Мы тоже сошли с ума, у нас тоже сорвало крышу!

Мы носили длинные волосы по моде «Битлз». Из классических костюмов выпарывались воротники и делались «битловки» с узкими стоячими воротниками, от коленей до пят вшивались гигантские клинья (частенько другого цвета), и брюки становились похожими на колокола. Если по краям вшить десяток лампочек от карманного фонарика, а длинный провод закрепить в своем кармане, соединив его с большой квадратной батарейкой «Элемент 366» на 12 вольт, и вечером, проходя в юношеской компании мимо девчонок-одногодок, включить и выключить эту «новогоднюю елку» несколько раз, то визгу не оберешься! Ты прочтешь настоящий восторг в зелено-голубых девчоночьих глазах.

А что творилось на уроках труда! Старичок, ты не забыл? Половина класса с маниакальным упорством неандертальцев делала табуретки, а вторая половина с еще большим маниакальным упорством, упорством Джорджа Фуллертона, отца знаменитого «Stratocaster’a», делала свои первые электрогитары… Грифы делались из соснового бруса, а дека клеилась из нескольких слоев фанеры…

А на комсомольских сборах вместе со всеми мы пели свою версию знаменитого советского хита: «И Lennon такой молодой, и Ringo – всегда впереди!»

А как мы лезли с тобой по водосточной трубе в окно женского туалета на втором этаже? Это ты наверняка не забыл! Мы лезли туда, чтобы попасть на концерт-конкурс школьных рок-групп с идиотской аббревиатурой «ВИА». Ведь такое не забывается, правда?

А все потому, старичок, что мы с тобой были троечниками и двоечниками, а билеты на концерт за подписью и печатью директора школы, незабвенной нашей Софьи Николаевны Шанцевой, давали только отличникам и хорошистам.

И вот, хорошенько ободравшись о шершавую стену родной школы, о крючья, крепко державшие в своих объятиях «флейту водосточных труб», ты кульбитом через окно второго этажа попадаешь наконец в женский туалет. Отряхиваешься, приводишь себя в божеский вид и с видом пай-мальчика идешь в актовый зал на пятом этаже.

В актовом зале царит атмосфера элитарности и избранности, в первых рядах сидят учителя и директор школы (это жюри конкурса), а между рядами мечутся дежурные с красными повязками на рукавах, пытаясь хоть как-то утихомирить нарастающий гул перевозбужденных голосов, который волнами перекатывается из одного угла зала в другой. Зал набит публикой до отказа, кто-то курит в рукав, кто-то, глотнув портвешка, из-под полы передает бутылку следующему поклоннику Бахуса.

Пронзительные аккорды электрогитар заставляют вибрировать все твое тело, тебя охватывает эйфория, и ты вдруг понимаешь, что «мир создан для любви». Набравшись мужества, ты под чарующие звуки «Естедэй» (Yesterday) приглашаешь свою одноклассницу на «медляк». Она становится пунцовой от твоих робких прикосновений к ее талии. Случайно передвинув свои руки на ее спине, ты касаешься застежек ее бюстгальтера… Тебя охватывает священный трепет от одной только мысли, старичок, что его можно расстегнуть… Твое дыхание сбивается, ты краснеешь и отворачиваешься в надежде, что она не успела прочитать твои мысли.

Градус эйфории повышается, когда звучит рок-энд-ролл «Любовь нельзя купить» (Can’t Buy Me Love), и ты не понимаешь, что с тобой происходит: ты покорен этой музыкой, ты готов смеяться и плакать без причины, ритмично размахивая руками и двигая ногами вместе с публикой.

«За звон монет не купишь любовь, нет!» – поет очередной участник конкурса. Какие же мы были наивными, старичок!

Полу Маккартни было шестнадцать лет, когда он написал свой хит «Когда мне будет 64 года».

Когда я стану старым и лысым,

Ты будешь любить меня?

Быть может, я тебе не нужен стану,

Когда мне будет 64 года?

Мне 64 года, я, старый и лысый, иду со своей «герлой» на «Битлз-пати» в ДК «Красный Октябрь», где будет звучать музыка моей юности.

Как хорошо, что есть эта машина времени – бессмертная музыка «Битлз»! И снова, как и 50 лет назад, мы будем танцевать «медляк» под знаменитую «Естедей» (Yesterday), и я снова и снова буду чувствовать трепет твоего тела, смотреть, как становятся влажными твои глаза, как розовеют чуть потрескавшиеся губы… И снова голос 16-летнего Пола будет напевать:

Наш возраст – это, друг, такая штука:

Не видим мы, как старость настает,

Ты не заметишь – вот уже и внуки,

И хвори разные, и жизнь уже не мед.

Но не печалься, годы не обманешь,

Пусть не у нас в окне цветет природа.

Но так же ль ты во мне нуждаться станешь,

Когда мне будет 64 года?

И тебя снова охватит эйфория, и ты вдруг поймешь, что жизнь продолжается, и все еще может быть, и именно с тобой. Ведь ты – последний битломан!

P. S. Нам, 15-летним, тогда в голову не могло прийти, что поводом для написания песни «Когда мне будет 64 года» стал день рождения отца Пола, которому накануне действительно стукнуло шестьдесят четыре.

Шизгара

Женщина остается молодой пока ее любят.

Гюстав Флобер

«Сгораю! От любви сгораю.

О Венера, пламя страсти я узнаю!

Верь, о Венера, пламя страсти я узнаю!»

Солистка голландской группы «Shocking Blue” Маришка Вереш пела голосом, полным чувственной страсти, как и сорок пять лет тому назад.

– Дорого-о-о-й, ты мне очень нужен!

Женщина вынула изо рта нижнюю искусственную челюсть, положила на кухонный стол и требовательно посмотрела на явившегося мужа.

– Что случилась, милая? – Он сел напротив.

– Мне эта д-х-ань все т-ёсны на-тёрла! – Она подвинула челюсть к мужу.

– Вот т-десь и т-десь на-т-о по-т-с-к-очить, а к-т-ю-чок по-к-окнуть, т-ил моих нету те-т-петь эту боль.

Он взял в руки теплую, влажную, скользкую от слюны челюсть супруги. Повертел в руках, прикидывая, как же исполнить ее просьбу.

– До-к-о-кой, у тебя зе есть на-с-ильник в твоих инс-т-ументах? – прервала она ход его мыслей.

– Нет, любимая, мы пойдем другим путем! – процитировал он слова известного адвоката, не выигравшего ни одного дела.

Он проследовал в свой кабинет, где в нижнем ящике итальянского письменного стола ждали своего часа инструменты. Так-так… Ему понадобятся рулончик наждачной бумаги и ножницы по металлу. Действуя ножницами, он отрезал небольшой кусок шершавой бумаги.

Вернувшись на кухню, он подошел сзади к сидящей супруге, просунул руки ей под мышки и прижал наждачку к столешнице пальцами, изуродованными артритом. Губы уперлись в женский затылок. В глаза ему бросились седые корни волос, до которых не добралась хна. Волна нежности захлестнула сознание. Муж поцеловал жену в беззащитную шею, покрытую сеточкой морщин.

Сколько ж они вместе? Страшно и подумать.

Сорок семь лет назад на станции Будаки он вышел купить чего-нибудь на перекус и вдруг увидел ее: эффектную брюнетку с коротко постриженными волосами цвета воронова крыла. Она была в джинсовой курточке. Ножки ее обтягивали только входившие тогда в моду расклёшенные брючки. Взгляд юных карих глаз настолько поразил его, что он забыл и о поезде, и обо всем на свете.

Сладкий плен длиною в жизнь не оставил в его сердце места для других женщин.

«Сгораю! От любви сгораю.

О Венера, пламя страсти я узнаю.

Верь, о Венера, пламя страсти я узнаю», – пел радиоприемник, настроенный на волну «Ретро-FM».

– А теперь, любимая, аккуратно положи челюсть сверху и делай движения туда-сюда. Потихоньку-полегоньку убирай лишние миллиметры со своей «д-х-а- ни».

Вжик – от себя. Вжик – обратно. Вжик – от себя! Вжик – обратно!

Ее грудь колыхаясь, билась о его руки. Соски затвердели. Мужчине передался женский сексуальный импульс. Он сдвинул за спину импортный мочеприемник, закрепленный на поясном ремне и замаскированный под фляжку со спиртным.

Вжик – от себя. Вжик – обратно. Вжик – от себя! Вжик – обратно!

– Д-о-к-о-ко-о-о-й! Сем-то ты о-с-ень твёй-дым упё-й-ся в мою спину!

Она обернулась с кокетливой улыбкой. Подхватила челюсть и сунула, управляясь большим и указательным пальцем, ее в рот. Лицо немолодой женщины мгновенно преобразилось: провалившиеся щеки вернули лицу красивый овал.

«Сгораю! От любви сгораю.

О Венера, пламя страсти я узнаю.

Верь, о Венера, пламя страсти я узнаю!»

Желание нарастало. Глаза ее заискрились. Она бросилась целовать его руки, а потом притянула мужа за брючный ремень и прижалась к нему всем телом. И воскликнула:

– Пошалим, милый! – Но в самый неподходящий момент нижняя челюсть выскочила изо рта, и вместо восклицания женщина прошепелявила: – По-фа- лим, ми-ф-ый!

– Обязательно по-фа-лим, ми-фа-я! – ответил он, передразнивая жену. – Вот только челюсть твою подниму.

Со вздохом он вновь сдвинул за спину мочеприемник, съехавший от сексуальных упражнений на живот, и кряхтя полез под стол.

Кровавая партия

При самых тяжелых формах недостаточности мужских качеств характера, главным иизвращенным их заменителем становится садизм.

Эрих Фролл

Был поздний вечер. Возвращаясь домой с занятий живописью, я увидел знакомый мужской силуэт. Кепка, поднятый воротник, папироса во рту и шахматная доска под мышкой.

Навстречу мне шел старшеклассник Толька Исаев, местный чемпион по шахматам. Он смахивал на киношного фашиста: белобрысый, с выцветшими бровями, ниточкой рта и острым кадыком. Этот образ дополняли глаза-пуговки мышиного цвета. Порывистые, суетливые движения выдавали в Тольке личность, склонную к истерике и быстрой смене настроений.

– Леха, пойдем ко мне, чайку попьем с бутербродами! Заодно партеечку сыграем! – заискивающим тоном предложила личность. А потом выплюнула на землю бычок и размазала его каблуком.

– Поздно уже, завтра в школу рано вставать, – попытался я отбояриться.

– Ну ты, Мирон, даешь! – Анатолий повертел пальцем у виска. – Заучился совсем! Завтра ж воскресенье!

Мрачное каре из пятиэтажек хрущевских времен скрашивали пышная зелень деревьев, пролетавший тополиный пух и тусклый свет уличных фонарей.

Темный подъезд. Из стены дома торчал черный прямоугольник козырька. Под ним горела крохотная лампочка. Сия мрачная картина заставила меня засомневаться. Не лучше ли двинуть домой?

– Не дрейфь, Леха, чего растопырился?

Исаев буквально втолкнул меня в темень за дверью.

Выщербленные ступени, исписанные ругательствами стены, разводы от пригоревших спичек на потолке создавали гнетущую атмосферу нищеты и безысходности.

Советский подъездный хоррор имел не только цвет, но и звук. Хит «Paint it Black» («Нарисуй это черным») от «The Rolling Stones» доносился из-за двери подвала. Обычно там жили дворники. Но что это были за дворники? Приезжие студенты творческих вузов, которые не гнушались физической работы на свежем воздухе и за то получали дармовую мастерскую.

Я заглядываю в себя и вижу, что мое сердце черно.

Я вижу мою красную дверь, и она окрашена в черный.

Я отвожу глаза, когда вижу гуляющих девушек,

Одетых в летние платья!

Эти строчки отрывисто выплевывал в пространство Мик Джаггер, вокалист «роллингов».

Мы поднялись на третий этаж. Заваленная окурками лестничная площадка, вонь пищевых отходов из мусоропровода, тусклый свет двадцатипятиваттной лампочки.

Открыв ключом дверь, Анатолий пощелкал выключателем. Вспыхнувшая было лампочка в крохотной прихожей погасла, словно испугалась.

– Кажется, пробки перегорели. – Толька поскреб затылок. – Погоди, не двигайся. Я сейчас.

Через минуту он появился в прихожей с высокой горящей свечой.

– Чего замер? Раздевайся! Снимай куртку. И ботинки. У нас тут чисто!

Он стал прокладывать путь на кухню, держа над головой импровизированный факел.

– Просил же отца принести с работы новые пробки, в магазине всё равно ничего не купишь!

– А отец-то где? – спросил я.

– Да на работе. В ночную смену пошел.

– Кем он работает?

– Забойщиком скота на мясокомбинате. Вон какую прелесть вчера принес!

С этими словами Анатолий любовно взял со стола нож для разделки туши, походивший на меч. Он имитировал рубящие и колющие удары, а тень, повторяя его порывистые движения, зловеще плясала и металась по стенам. Кажется, я услышал свист клинка.

– Толян, наверное, я домой пойду. Света нет, а тебе не до шахмат.

– Стоять! – одернул он меня. И поднес острие ножа к моему подбородку. – В холодильнике сыр, колбаса. Доставай и делай бутерброды.

Пошарив в стареньком, видавшем виды «Саратове», я выложил на кухонный стол свертки с маслом, копченой колбасой и сыром.

– Толик, а это что? – Мой взгляд задержался на трехлитровой банке с жидкостью темно-бордового цвета.

– Это кровь коровья! – воскликнул Анатолий с каким-то странным восторгом. – Отец по утрам пьет. Полезно, говорит, силы восстанавливает. Я тоже пью, когда батя на работу уходит. Хочешь попробовать? Налью, мне не жалко. – В глазах его блеснуло вожделение.

Он достал банку с бурой жидкостью и наполнил стакан.

Сделав глоток, он хищно посмотрел на меня.

На подсвеченном снизу лице Анатолия, на углах губ выделялись две вертикальные бордовые дорожки.

– На, попробуй, не бойся. Она сладковатая на вкус. – Исаев протянул мне стакан крови.

Меня передернуло от омерзения. Я отвернулся: выше моих сил было наблюдать этот «Ужин вампира» в любительском исполнении.

– Толян, может, «жучок» поставить, хоть светло будет. Мне как-то не по себе!

– Не бзди, Мирон, так даже круче, чем в фильме «Дракула»!

– Надеюсь, ты не собираешься пить мою кровь?

– Если ты мне партию в шахматы проиграешь! – И Толян нехорошо ухмыльнулся.

Струйка холодного пота скатилась по моему позвоночнику и добралась до трусов.

Что же делать?

Бутерброды! А еще – заваривать чай.

Напившись чаю и наевшись бутербродов, Исаев развалился на диване в гостиной. Его потянуло на откровения.

– Как-то я с батей в ночную смену вышел на убой. У него напарник запил. Помогать некому. Начальства ночью нет, вот он и взял меня в помощники. Ну, я коров из шланга мою и по цепочке передаю их бате. Батя кувалдой лупит их в лобешник. С первого раза убивает, не то что я.

– Ты что, Толян, тоже коров убивал?

Говоря это, я испытываю настоящий ужас.

– Плевое дело! Главное – им в глаза не смотреть, когда в лоб бьешь. Я после той ночи спать вообще не мог. Мне все глаза ее снились.

– Кого – ее? Чьи глаза?

– Да коровы той, Мартой зовут. Они все идут под номерами, а эта почему-то на Марту откликнулась. Упираться перестала и пошла прямо мне навстречу. И смотрит так спокойно, спокойно, прямо в душу. Я и промахнулся: вроде как ударил, но знал, что промахнусь.

– А потом?

– А потом – суп с котом. Батя-то не промахнулся.

Я смотрю в бесцветные глаза приятеля и с ужасом понимаю, что передо мною сидит садист, получающий удовольствие от страдания невинных животных.

Может быть, и не только животных.

Может, и людей.

Эта мысль волною страха окатила меня с ног до головы. Внутри заклубилась, поднялась к горлу горькая, едкая тошнота.

То ли от выпитой крови, то ли от разговоров глаза Анатолия подернулись пленкой. Он расслабился и смотрел, как я пью чай и уплетаю бутерброды. Так пресытившийся волчара с вожделением наблюдает из-за кустов за ягненком, мирно пасущимся на лужайке…

Сытое молчание прерываю я.

– Толян, мы будем в шахматы играть?

– Конечно, будем, о мой юный друг Волька ибн Алеша!

Он достает шахматную доску. Мы расставляем фигуры на журнальном столике в гостиной.

Исаев рассеян, он не в состоянии сосредоточиться на игре. Он делает глупые ходы и теряет одну ценную фигуру за другой.

– Вам мат, гроссмейстер! – Похоже, я совсем потерял страх. Вероятно, азарт шахматных комбинаций оказался сильнее ужаса крови!

Толяна отчего-то колотит. Он то смотрит на меня, то отводит глаза в сторону, пытаясь унять свои руки.

Пламя от свечи колеблется, по-видимому, усиливая его нервозное состояние. Запекшаяся по углам губ коровья кровь отшелушивается и чешуйками осыпается на стол.

Наконец внутреннее напряжение Анатолия прорывается. Он хватает разделочный нож и тащит меня на балкон. Глаза его сверкают безумием.

Он приставляет нож к моему горлу!

– Толь, ты что, дурак? – Я говорю это на удивление спокойно. Похоже, эйфория от шахматного разгрома чемпиона до сих пор кружит мне голову.

Не чувствуя боли, я ладонью отвожу от лица огромное лезвие.

Толян смотрит мне в глаза. Кажется, он ищет в них страх. И не находит! Его фигура вытягивается и словно застывает.

Лицо шахматиста меняется, его искажает судорога. Пересохшим языком Исаев облизывает краешки губ. Кончик его языка выискивает и собирает чешуйки запекшейся крови.

Опустив нож и виновато заглянув мне в лицо, он что-то бормочет. Мол, на улице душно, да и голова разболелась. Хорошо бы полежать…

Нож падает из рук любителя коровьей крови. Толька плетется в комнату и падает на диван. По пути успевает смести с журнального столика шахматную доску с расставленными фигурами. Обо мне он, видимо, забывает.

Пламя свечи на мгновение выхватывает из сумрака одинокую фигуру маньяка, лежащую ничком. Огонек вдруг гаснет, и квартира Исаева превращается в сплошной мрак.

Сердце кузнечным молотом бухает в моей груди.

Подгоняемый животным страхом, я ощупью пробираюсь в прихожую. Засовываю ноги в ботинки. Слава богу, дверь не заперта! Я поскорее спускаюсь по лестнице и выскакиваю на улицу.

Кто-то смотрит мне в затылок – я кожей чувствую это! Оборачиваюсь. На балконе стоит Исаев. В руке его нож, на лице – ухмылочка садиста. Он машет мне и что-то кричит. О боже, он приглашает меня вернуться и сыграть партеечку!

И только тут я осознаю, чего мне удалось избежать. Откуда-то снизу, от асфальта, поднимаются волны страха и окутывают меня – от пяток до темечка!

Я едва успеваю добежать до кустов. Клокочущий комок обдирает горло. Я помогаю ему выйти, засунув в рот два пальца…

Щетина жизни

Жизнь коротка – нарушайте правила прощайте быстро, целуйтесь медленно, любите искренне, смейтесь неудержимо и никогда не сожалейте о том, что было.

Омар Хайям

Дышать было тяжело и, открыв глаза, она увидела перед собой огромное, как в «Солярисе» Тарковского, ухо члена Закупочной комиссии от Союза Художников. Ухо было огромным, старым, с дряблой мочкой и торчащей из ушной раковины жесткой седой щетиной.

Почему-то подумалось, что именно из таких волос делают флейцы, большие плоские кисти с деревянной ручкой, напоминающей детскую лопатку, которыми ей приходилось грунтовать натянутые на подрамник холсты для будущих «шедевров».

При слове «холсты», в сознании всплыла ее любимая, маленькая, на шесть квадратных метров уютная кухонька, в старой, линялой хрущевке. Особенно она любила свои ночные бдения, когда мама с бабушкой уходили смотреть программу Время на черно-белом Рекорде, оставляя кухню в полном ее распоряжении.

Что тут начиналось!

Она доставала музыкальный чемоданчик, под смелым названием – Электрофон Юность, пачку «кругозоров» с маленькими виниловыми пластинками, наливала из рябой эмалированной кастрюли стакан холодного компота из сухофруктов и украдкой доставала из дальнего угла верхнего шкафа самодельной кухни пачку «юбилейного» печенья, полученного бабушкой в праздничном наборе, накануне очередной годовщины Октябрьской революции. Кулинарную вакханалию дополняли «Каникулы любви» в исполнении двух японских девчонок – сестер Дза Пинац. Еще Она очень любила английскую народную песню “Gerl” в исполнении Вокально – Инструментального Ансамбля «The Beatles».

Сбросив оцепенение, она потихоньку выскользнула из под похрапывающего и пованивающего перегаром и табаком тела пожилого самца… и к своему удивлению обнаружила, что ее коричневые рейтузы валяются на полу, а сама она, в колготках, с задранной наверх юбкой, напоминает провинившуюся школьницу, подготовленную для наказания розгами за невыполненное задание… Это ее развеселило, она одернула юбку, и, чуть не поскользнувшись на луже, исторгнутой мэтром, очевидно после долгого воздержания, стала быстро натягивать рейтузы.

Бежать! – она окинула взглядом мастерскую…. недопитую бутылку коньяка, треснутое блюдце с оставшимися дольками лимона, пепельницу, ощетинившуюся окурками, неприличное храпящее «нечто в кальсонах» с желтоватыми от мочи пятнами… Ее передернуло от омерзения и, быстро накинув пальто с капюшоном, она, отодвинув кованый засов с трудом поддавшийся двери, стала быстро подниматься вверх по ступенькам в полумраке, ориентируясь лишь на светлое пятно дверного проема –мастерская находилась в подвале сталинского дома.

Ей пришлось повернуться спиной к ветру, предварительно заглотнув немалую порцию морозного коктейля. «Освежает и по-хорошему молодит!» – процитировала она всплывшую непонятно откуда фразу.

Скорее домой… «Я в синий троллейбус сажусь на ходу, в последний, случайный…» Без Окуджавы никуда… купленный недавно большой диск мэтра бардовской песни согревал израненную душу.

Кондрат

Смерть стоит того что бы жить,

А любовь стоит того что бы ждать.

Виктор Цой

Позвонил армейский брат Серж:

– Кондрат умер, в среду похороны. Встречаемся на Тульской. Центр зала, девять тридцать…

Петька Кондрашев имел абсолютно девичью внешность, упакованную в небрежно сидящую армейскую форму образца 70-х годов. Небольшого роста, сухощавый, очень подвижный, нагловатый, с бритой головой, он выделялся среди курсантов учебного центра ракетных войск стратегического назначения города Котовска. На лице его сияли огромные серо-голубые глаза, обрамленные невероятно длинными пушистыми ресницами. Этот образ дополняли чувственные припухшие губы.

В курилке с сигаретой в зубах он напоминал подгулявшую школьницу на выпускном, дорвавшуюся до спиртного и сигарет и почувствовавшую себя обалденно взрослой.

При такой-то внешности, да в женском парике, можно смело идти на панель: отбоя от клиентов не будет! Так я шутил мысленно, глядя на Петьку.

Вспоминается мне единственная кукла из детства. Мама купила ее для сестры Елены. Нет, вру. На маминой работе разыгрывали новогодние подарки для детей. Мама выиграла. И получила целлулоидного малыша, абсолютно лысого, с голубыми глазами и длинными ресницами. Когда малыша наклоняли, он издавал утробный звук, напоминающий то ли мяуканье кошки, то ли блеяние барашка. Звали его Андрюшкой. Игрушечного малыша все очень любили, вырывали друг у дружки и наклоняли, желая услышать знакомый утробный звук.

Итак, Кондрат. Петр был неисправимым нарушителем армейской дисциплины и распорядка. Мог запросто пронести в казарму бутылку водки, несмотря на тщательный шмон на КПП при въезде на территорию части.

Да, именно на въезде. Оттуда целые отделения курсантов-ракетчиков отправлялись на тентованных военных грузовиках на предприятия Котовска. Их слали на овощные и продовольственные склады, на мебельную фабрику, на строительство дач, гаражей для офицерского состава.

Естественно, солдаты не находились постоянно под офицерским контролем. Улучив момент, когда офицер отлучался на обед или по естественной надобности, солдатский гонец летел в ближайший магазин.

Для 70-х годов Советского Союза это была вполне обычная практика.

В октябре – начале ноября на полях нашей бескрайней Родины солдаты в бушлатах и ушанках, увязающие по колено в дурно пахнущей жиже, напоминающей человеческие экскременты, ковырялись лопатами в кучах замерзшей гнилой картошки, стремясь добыть «живой» картофель для армейского пропитания.

К обеду вырисовывалась следующая картина: рядом с развороченными кучами гнилья стояли ровными рядами свеженькие джутовые мешки, смахивающие на новобранцев, выстроенных на плацу. Мешки были наполнены картофельными «алмазами», которые, как гласит пословица, необходимо добывать в «навозной куче». Неподалеку, ежась от пронизывающего холодного ветра со снегом, располагались группки «алмазодобытчиков». Солдаты нервно курили в рукава бушлата и травили матерные анекдоты, прерываемые вспышками истерического хохота.

Отделение, где служил Кондрат, часто посылали на мебельную фабрику, в отделочный цех. Дээспэшные листы, шпонированные темными орехом, там покрывались полиэфирным лаком. Запах стоял жуткий. Работать приходилось в респираторах. Естественно, офицер долго находиться в лакокрасочном цеху не может: ему ведь хочется сберечь свои легкие и глаза от вредного воздействия полиэфира. Ну а солдат находится там, куда Родина пошлет.

Запыхавшийся гонец (а это и был Кондрат) с бутылками эликсира пробирался на фабрику с задней проходной. Она, как правило, не охранялась. Офицер, вернувшись в цех и пересчитав курсантов, убеждался, что все подопечные на месте, и с облегчением шел «на покурить» к начальнику цеха.

Обо всем этом я вспоминал в разговоре с армейским братом Сержем, когда мы шли от станции метро «Тульская» до Холодильного проезда. Там располагался больничный морг.

В помещении, где проходило прощание, толпились родственники и друзья. Сладковато, удушливо пахло формалином. Этот запах не перебивал ни цветочный, ни табачный дух. Гудели приглушенно голоса. Кто-то раздавал свечки. Рядом с гробом священник, одетый в позолоченную фелонь, готовился к обряду отпевания: укладывал псалтырь на подставку и потряхивал кадилом, откуда потянулся душистый дымок…

Покойный лежал в гробу в черном костюме, купленном, наверное, еще в советское время, в белой рубашке. На рубашке вытянулся темный галстук с рубиновой диагональю. Смуглая кожа с желтоватым оттенком обтягивала абсолютно лысый череп, лишь отдаленно напоминавший светлый образ армейского товарища.

Петр лежал с закрытыми глазами. Улыбка, похожая на гримасу, застыла на его лице после инсульта. Что он понял в последнюю минуту? Может, вспомнил что-то очень приятное из жизни? А потом, успев улыбнуться, умер, прикрыв глаза огромными девичьими ресницами.

Сорок лет, подумал я. Вот сколько времени прошло с последней нашей встречи!

Священник, молодой выпускник духовной семинарии, долго читал главы из «Апостола» и евангелий, соответствовавшие моменту. Размеренное чтение изрядно утомило публику, неумело осенявшую себя троеперстием, путавшую католический вариант с православным и повторявшую «Аминь».

Обряд отпевания закончился. Предстояло попрощаться с покойным.

Уложив букет пурпурных роз в ноги покойного, поверх покрывала, я в последний раз взглянул на Кондрата. Ресницы его будто бы дрогнули, а в щелочках глаз заиграли искорки. «Ну что, поцелуешь меня в губы, как тогда?» И губы словно искривила гримаса улыбки.

«Тогда» – это далеким летом. Я вернулся из очередного отпуска из белокаменной, где по поручению замполита части добывал рулоны меди и латуни, необходимые для изготовления сувениров московскому начальству. В окружении сослуживцев, не жалея красок, я описывал свои амурные похождения. И тут я поймал Петин взгляд: так девушка смотрит на возлюбленного, вернувшегося из командировки домой… Конечно, я не придал этому никакого значения – посчитал, что это обычное любопытство молодого солдата, надолго лишенного женской ласки.

Это случилось в банный день, в субботу, когда всю батарею, выдав свежее исподнее и портянки, строем повели мыться. Слава богу, была горячая вода, и мы с наслаждением нежились под обжигающими струями.

Петька появился из ниоткуда. Не говоря ни слова, дыша водочным перегаром, он прижался ко мне всем телом, коснулся меня нежной девичьей кожей и, дрожа от вожделения, стал целовать меня в губы…

Слава богу, пар стоял стеною до потолка. Нас никто не засек. Собственно, между нами ничего не случилось: ну обнялись, ну поцеловались… Бывает. Пар расслабил Кондрата. Увернувшись от очередных пьяных объятий, я потащил своего товарища в раздевалку.

Прошло сорок лет. Я поцеловал покойного в губы и вышел на мороз. Прощай, Кондрат!

Смерть в шампанском

Неужели таков наш ничтожный удел:

Быть рабами своих вожделеющих тел?

Ведь еще ни один из живущих на свете

Вожделений своих утолить не сумел!

Омар Хайям

Она купалась в шампанском. Да-да, господа, в шампанском, да не просто в шампанском, а в знаменитом Veuve Clicquot Vintage Rich 2002.

«Вдова Клико»! Божественный нектар! Она сделала несколько глотков, и в голову сразу же ударил игристый хмель. Рассказать, непременно рассказать вечером подружкам! Особенно этой задаваке Miss Bee, которая носит боа модного табачного цвета.

«Это будет забавно!» – подумала Мiss Os, загребая руками в шампанском и пытаясь прикинуть, сколько же бутылок вылили в бассейн.

Пузырьки с газом поднимались со дна, огибали тело, лопались возле кожи, обдавая женщину хмельным духом и наполняя голову душистым туманом. Туман в мозгах, казалось, густел; думать становилось всё труднее.

«Кажется, дорогая, ты наплавалась и напилась! – подумала она. – Пора и честь знать!» Напиток, только что представлявшийся ей божественным, теперь казался приторным и даже мерзким на вкус. Надо поскорее вылезти отсюда, пока хмель не прикончил разум!

Подплыв к краю бассейна, она попыталась было вылезти, но не тут-то было. Несколько попыток ни к чему не привели. Мiss Os осталась в бассейне. Силы покинули ее.

Началась странная, непостижимая эйфория. Красотку охватило безразличие ко всему, что происходило вокруг, пожалуй, и ко всему миру. Она прекратила барахтаться и отдалась своим ощущениям, наблюдая с тихим удивлением метаморфозы, опрокидывавшие ее из одного времени в другое.

Мисс увидела себя маленькой, только-только родившейся. Отчего-то она была в полосатом платьице, ярко-желтом с черными горизонтальными полосками. Темные полоски очень шли к смуглому личику.

Потом тело ее стало невесомым, она куда-то полетела, поднимаясь всё выше и выше, спеша навстречу чему-то очень яркому и приятному. Однако не хватало тепла. «Как здесь холодно!» – подумала с дрожью Miss Os. И услышала голоса.

– Дорогой, пока я пудрила носик в туалетной комнате, в мой бокал с шампанским попала оса. Сделай же что-нибудь!..

Запахло кубинской сигарой. Зазвучал приятный мужской голос.

– Гарсон, дружище, обслужите даму. Кажется, в ее бокале кто-то плавает.

Гарсон в красной турецкой феске и белой рубахе, заправленной в черные брюки, мгновенно вытянулся перед столиком.

– Айн момент, дамен унд херрен! – Очевидно, он принял их за немцев.

Спустя минутку гарсон вернулся с новым бокалом, который тотчас наполнил дорогим шампанским. Извинившись за возникшее недоразумение, он удалился в подсобку. Там, действуя толстым пальцем, выловил из бокала трупик осы, после чего с наслаждением халдея, равного в этот момент сильным мира сего, выпил вино.

Один день из жизни Галины С.

Самое непростое в жизни –

понять, какой мост следует перейти,

а какой сжечь.

Эрих Мария Ремарк

Галина посмотрела на часы.

«Семь утра!.. Константина будить пора, не то школу проспит!»

– Сынуля, вставай! Опять, небось, до двух ночи порнуху смотрел?

– Ты что, мам, какую порнуху? Я давно только спорт смотрю.

– Ага, спорт, то-то, смотрю, по утрам в туалет идешь, а трусы от просмотра чуть не лопаются!

– Я же мужчина, мам. Утром это нормально, что такого?

– Да ничего, вон одноклассницы твои каждый вечер под дверью вздыхают… Женишься по залету – и вся любовь! Вся твоя спортивная карьера полетит к черту!

– Не бойся, мам! Пока олимпийским чемпионом не стану – не женюсь!

– Ну да, а женилку до этого светлого часа узлом завяжешь, что ли?

Она смотрела на сына с восхищением. Мамина гордость!

Константин, пятнадцатилетний платиновый блондин, красавец, точная копия Галины, с веснушками по всему лицу, с выразительными зелеными глазами и большим чувственным ртом, натурально сводил с ума однокласcниц. Вдобавок он потрясал обожательниц остроумием, склонностью к хорошей шутке, да и вообще за словом в карман не лез.

Учителя красавца тихо ненавидели, считали выскочкой и норовили занизить ему оценки. Однако феноменальная память, недюжинное чувство юмора да вдобавок желание каждый божий день радовать маму превращали Константина в непробиваемую крепость. И даже самые сердитые учителя через не хочу ставили ему положительные отметки.

Конечно, мать волновалась из-за одноклассниц. Они стайкой накапливались на площадке, дожидаясь возвращения юного кумира с тренировки. Ожидание давно стало ежевечерним ритуалом, традицией. Девчонки откровенно заманивали юношу, расставляли любовные сети: надевали неприлично короткие юбки, демонстрировали глубокие вырезы, покрывали личики боевым макияжем.

В конце концов девичье вече Галине надоело. Она попыталась поговорить с девушками и пристыдить. Но когда молодость слушала зрелость!..

И тогда Галина решила зайти с другой стороны.

Однажды вечером она позвала сына в свою спальню.

– Константин, ты мальчик взрослый и должен уметь пользоваться презервативами: и от СПИДа, и от нежелательной беременности.

Сын посмотрел на мать. Лицо его стало пунцовым.

На его глазах Галина взяла фаллоимитатор (его подарила ей, так сказать, в прошлой жизни, одна начальница, а той, в свою очередь, подсунули прибор на день рождения) и ударом зафиксировала штуковину на подоконнике.

– Показываю!

Наложив презерватив таблеткой сверху на головку пластмассового члена, она сделала всё по науке, так, чтобы семенной кармашек находился точно посередине головки. Далее мать зафиксировала презерватив указательным пальцем правой руки, а большим и указательным пальцем левой ловко натянула его по всей длине искусственного члена. Словно одела член!

– Давай-ка, повтори! Да не бойся, смелее, смелее! В жизни всё пригодится.

Уже два года подряд сын радовал маму успехами в тяжелой атлетике. В прошлом году он сдал нормы на кандидата в мастера спорта и теперь продолжал творить чудеса в своей весовой категории – на зависть сынкам богатых родителей. Те пичкали чад своих стероидными добавками, но всё впустую: в отличие от Константина, юноши достижениями похвастаться не могли.

Его тренер, Михалыч, придерживался старой советской методики подготовки спортсменов. Он давно вышел на пенсию, но сидеть сложа руки не желал. И тренировал ребят практически бесплатно. Зная бедственное положение, в которое Галина попала после смерти мужа, в свое время известного в Заволжске бизнесмена, он частенько передавал с Константином овощи и соленья со своего огорода.

Подход Михалыча к делу был прост.

– В наше время никаких стероидов не было, и ничего, побеждали! – говорил он. – Некоторые мировые рекорды до сих пор не побиты! Ишь, что удумали – ребят калечить! Ты, Костян, никого не слушай, ешь побольше щей – это ж клетчатка. От каши тоже не отказывайся – углеводы. Ну а если мамка мяска положит, это будет тебе строительный материал для мышц – белки.

…Галина заглянула в холодильник. Пусто! Дома опять есть нечего. Ладно, на завтрак кое-что имеется, а к обеду – посмотрим… Константин ел за троих. Уставшая после работы Галина до вечера не отходила от плиты, варила в большой кастрюле суп на несколько дней, жарила любимую сыном картошку и тушила мясо в старой чугунной гусятнице, чудом сохранившейся с советского прошлого. Салаты нарезались прямо перед едой и серьезной готовкой не считались.

Жуткая чистюля, Галина умудрялась готовить и в то же время гладить постиранное белье. Спортивная одежда сына, трусы и майки ровными стопками лежали в его шкафу. Идеальный порядок!

8 часов 00 минут.

– Сыночка, дома питьевая вода заканчивается, пойдешь с ребятами из школы перед тренировкой, принеси четыре фляги. А то вечером готовить будет не на чем…

– Хорошо, мам, будет сделано!

Константин стоял в прихожей. Стильная меховая куртка, джинсы, зимние кроссовки. Чего не хватает? Ах да! Он побрызгался одеколоном, сохранившимся от отца. Затем покрасовался перед зеркалом в прихожей. Хлопнула дверь. Спустя минутку Галина увидела его во дворе в окружении одноклассников. Подростки шли к школе.

Галина снова посмотрела на часы. Двадцать минут девятого. «Ладно, днем приеду, помою посуду… Сейчас надо привести себя в порядок».

Подать себя она умела. Ежик платиновой блондинки переходил в пейсы, изящно прикрывавшие уши, а красивый, коротко стриженный затылок плавно перетекал в каре, закрывавшее шею. В комплекте с прической шли изящный маникюр и макияж под кодовым названием «Боевая раскраска индейца племени туарегов», который делал взгляд женщины сексуальным и даже призывным. Ее грудной смех, ее контральто просто сводили мужчин с ума. Они становились податливыми ручными животными.

В свои пятьдесят три года она выглядела на сорок пять и ловила на улицах восхищенные взгляды представителей противоположного пола. Она должна выглядеть как английская королева! Почему именно английская? Ну есть же в Британии королева – стало быть, поэтому!

Из дома она выходила непременно как конфетка: вкусненькая и в свежей упаковочке: обязательно после душа, в стильной одежде (а под нею в чистом нижнем белье), в меру и искусно накрашенная, с аккуратно уложенными волосами, чуть пахнущими парфюмом.

Странные мысли посещали эту причесанную голову!

Галина постоянно думала о смерти.

Нет, смерти она не боялась и была к ней готова в любой момент, 24 часа в сутки. Она боялась только одного: чтобы смерть не застала ее неожиданно. Галина хотела лежать в гробу чистой, ухоженной, с выщипанными бровями, изящным маникюром и макияжем. Пусть ей в гробу завидуют! Вот так, и никак иначе!

9 часов 00 минут.

Раздолбанная «девятка», на чьем корпусе темнели старые дырки от очередей из «калашникова», напоминавшие о временах бандитских разборок 90-х годов, притулилась бедной замарашкой во дворе. Ее окружали шикарные джипы, крузаки, хонды и ленд-роверы. А ведь совсем недавно на этом месте стояла девственно белая «Шкода Йети», горячо Галиною любимая и напичканная всякими штуковинами-наворотами.

Со смерти мужа прошло всего-то два года. Александр умер от рака. С его уходом мир благополучия и процветания в одночасье рухнул, едва не раздавив вдову. В одну цепочку слились похороны матери, бандитские наезды, отъем и машины, и бизнеса. Но это не всё: у Галины пытались отнять и квартиру. Слава богу, квартира была записана на Константина! Она и не подозревала до этих пор, под какой надежной крышей она находилась. Оказывается, всё, что её окружало, было порождением мужа, её Сашки, крепкого поджарого мужика, притворявшегося интеллигентом в строгих очках и классическом костюме. На самом деле то была слегка отредактированная версия дворового бандюгана!

В первом (неудачном) браке у Александра родился сын Игорь. С годами парень превратился в настоящего отморозка: сесть за руль пьяным или изнасиловать одноклассницу на выпускном вечере для него было плевым делом. Александр только успевал заминать очередные уголовные дела да разносить по чиновным кабинетам взятки…

Когда Галина узнала, что у мужа рак желудка, что болезнь находится на четвертой стадии, она сделала всё, чтобы спасти своего Сашку. Лучший заволжский онколог оперировал Александра. Сколько ж денег она отдала этому светилу онкологической науки! Но что толку… В один ужасный день, выписывая пациента из больницы, доктор сообщил ей страшную весть: жить Александру осталось два-три месяца.

Но Галина не сдалась. В Интернете она нашла рассказ о судьбе одного мужчины с подобным диагнозом. Тот переехал на Алтай, занялся пчеловодством и питался прополисом. И пятый год прекрасно себя чувствует и продолжает жить на белом свете.

Александр, однако, заявил, что никуда не поедет и менять образ жизни не собирается. Он сам ускорил свой уход: курил, попивал, требовал по старой привычке шашлыков. А ведь желудка у него практически не было; как, впрочем, и поджелудочной железы, и большей части пищевода…

Галина повернула ключ в замке зажигания. Покапризничав, «девятка» все-таки завелась.

– Ну что родная, поехали в Содом и Гоморру, бл%дей да п%дарасов обслуживать!

С жутким стуком, скрипом и какими-то непонятными звуками под капотом «девятка» нехотя набрала скорость. Сначала надо заехать в прачечную, забрать пару тюков с постельным бельём. Потом – в хозяйственный магазин, купить черные пластиковые мешки для мусора, литров по двести. Затем – в центр города, в знаменитую девятиэтажку, построенную еще в семидесятые и переделанную позднее в гостиницу «Заволжск-Плаза». Вот там-то, на девятом этаже, и находился вертеп, притягивающий к себе развратников всех мастей и оттенков.

Она заехала во двор с технического входа. По одному дотащила тюки с бельем до лифта. Ах, черт! Лифт не работает. Галина аж всплакнула. И что же делать? «Думай, Галиночка, думай!»

Тысяча рублей, честно заработанная тысяча, была нужна ей позарез. Холодильник дома пустой, а сынуля с тренировки придет голодный. Ладно: была не была! Никто ж не видит! Она вывалила белье из первого тюка на каменный пол, затем рассовала его по купленным мусорным пакетам. Быстро повторила операцию со вторым тюком. И с облегчением вздохнула. «Скажу: так в прачечной выдали, чтоб таскать было удобно…» И спустя час она втаскивала последний пакет в апартаменты.

10 часов 30 минут.

Охранник Николай, здоровый детина, любитель разгадывать сканворды, не удостоил ее взглядом. А уж про помощь и говорить не приходится!

– Из клиентов есть кто-нибудь?

– Все разъехались час назад, только в десятом еще моются. Обещали минут через двадцать освободить.

Это он сообщил, не поднимая головы.

Боже, на кого она тут только не насмотрелась! Депутаты гордумы и законодательного собрания Заволжска, медийные персоны из Москвы и Питера, пузатые папики с дочурками, известные певцы и артисты. Вся эта досужая публика регулярно расслаблялись в «Плазе» после очередного чёса по провинциальным городам России.

Ей надо поторопиться. В час дня – новый заезд, а сейчас уже десять тридцать. Набрав в туалете горячей воды и прихватив швабру, она принялась за мытье. По ходу дела Галина собирала в черные мешки разбросанные «игрушки для взрослых», подбирая их на полу и выгребая из-под кроватей. Использованные презервативы, страпоны с порванными поясами, кожаные маски, пластиковые кандалы с металлическим покрытием были забрызганы человеческими выделениями. Всю эту мерзость руки Галины, скрытые резиновыми перчатками, запихивали в пакеты.

Осталось прибраться в апартаментах под номером десять. Галина забарабанила в дверь.

– Сейчас, сейчас! Заканчиваем, мы в душе!..

– А мне плевать, хоть на Марсе! Через пять минут с охранником ломаем дверь.

– Не надо, мы уже выходим…

Виновато улыбаясь и пряча лица, из комнаты выпорхнула мужская парочка. Впереди плыл известный певец лет пятидесяти, а за ним топал смуглый парнишка, годившийся ему в сыновья.

«Голубизна поперла!» – с отвращением подумала Галина.

Она распахнула дверь. В нос ударил запах человеческих испражнений. Она стала складывать испачканное фекалиями белье в отдельный мешок, как просили ее в прачечной. Время поджимало. Распахнув окна, она побрызгала вокруг себя дорогим дезодорантом, специально приготовленном для подобных случаев…

– Ну вот, кажется, управилась!

Она с удовлетворением оглядела комнату. Заправленная кровать, чистый влажный пол, свежий воздух. Что еще нужно этой публике?

Через полчаса появятся первые клиенты: в обеденный перерыв они удовлетворяют свою похоть.

Половина первого.

– Николай, хватит сканворды разгадывать! Сейчас народ попрет, помоги хоть до лифта дотащить!..

Лифт теперь работал.

13 часов 12 минут.

Набив «девятку» мешками с грязным бельем, Галина задумалась. Долго ли она протянет на этой работе? Вопрос вопросов!.. Сколько уже она поменяла рабочих мест и профессий за два года?.. И везде одно и то же: нескрываемое хамство, ложь, невыплата обещанных денег… Исправно и каждый день ей платили только здесь. Она уронила голову на руль и погрузилась в воспоминания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.