Роман Романов
Эдиков комплекс. Романтическая фантазия на тему сновидения

Люби все мгновения и (не) ищи связи между явлениями.

Марсель Швоб. Лампа Психеи

Хабаровск, 1963

В скромном провинциальном городе, что дремал на берегу полноводной реки, приближалось время обеда. Ясный сентябрьский день в этот час был приятен и свеж. Приятен для искусствоведа Цветковой Дарьи Николаевны: ее дочь Любаша недавно получила вожделенную работу в ресторане гостиницы «Амур». Приятен для юной официантки Любы. Работодатель девушки вопреки обыкновению не затащил ее с утра в подсобку для удовлетворения своих естественных надобностей: он был занят особой важного иностранного гостя. Приятен для важного иностранного гостя. Он сполна удовлетворил свои противоестественные потребности в кабинете Любиного работодателя и теперь, расхаживая по городскому пляжу, заносил в путевой дневник сентиментальный каламбур: «Je suis au bord de l’amour!»¹.

Этот славный осенний день был приятен и для ученика Миши, который тайком прогуливал школу. Он безмятежно швырял камешки в искрящуюся на солнце воду Амура и с любопытством разглядывал иностранного туриста –лохматое чучело, одетое в разноцветное тряпье. Тот, сутулясь, бродил по песку с огромной тетрадью в руках и сам с собой громко говорил на чуждом картаво-назальном наречии.

Когда Мише надоело разглядывать водяные круги, что исходили от центра и поглощались едва приметной рябью на поверхности реки, он придумал себе новое развлечение. Мальчишка стал носиться по безлюдному берегу с раскинутыми в стороны руками-крыльями. Он взрывал кедами песок и издавал рычащие звуки, какие, по его представлению, мог производить самолет-истребитель. При этом искоса наблюдал за одиозным туристом, возможно, избрав его мишенью своих военных действий. Миша знал, что любой иностранец является гнусным шпионом и его подрывную антисоветскую деятельность необходимо искоренять в зародыше.

Лягушатник с талмудом в руках наверняка почуял угрозу, исходившую от русского подростка в красном шейном платке, и, чтобы не стать жертвой его бреющего полета, покинул пляж, напоследок громко воскликнув:

– O-la-la! J’ai perdu la tête! J’ai perdu la tête!²

– Сам пердюля! – шмыгнув носом, крикнул вслед иностранцу Миша и показал язык. Совершив этот – единственно доступный ему сейчас – акт патриотизма, мальчуган поднял валявшийся неподалеку неказистый портфель с учебниками, отряхнул его от песка и побрел к ближайшей скамье. Он собирался немного поучить устные задания на следующий день, чтобы потом с чистой совестью возвратиться домой.

Миша опустился на лавочку, плюхнул рядом портфель, достал из него толстую коричневую книгу с ободранным корешком, открыл на странице, заложенной обрывком бумаги, глубоко вздохнул и принялся за чтение.

Сначала он читал молча, нетерпеливо перепрыгивая взглядом с одной строки на другую. Потом очнулся и, с досадой осознав, что ничего не помнит из прочитанного, вернулся к началу страницы. Миша несколько раз пытался вникнуть в смысл истории, написанной тяжелым, допотопным языком, но у него ничего не получалось. Бедолага понял, что иначе как суровой зубрежкой материал не осилить, поэтому принялся штурмовать текст испытанным методом многих поколений школьников. Он прочитывал вслух несколько предложений, возводил глаза к небу и бессмысленно их повторял.

– «Вырос Эдип у Полиба и жены его Меропы, называвших его своим сыном, – без всякого выражения в голосе бормотал Миша, – и сам Эдип считал их своими родителями. Но однажды, когда Эдип уже вырос и возмужал, один из его друзей, охмелев на пиру, назвал его приемышем. Это поразило Эдипа. Он пошел к Полибу и Меропе и долго убеждал их открыть тайну его рождения. Но приемные родители ничего не сказали ему. Тогда решил Эдип отправиться в Дельфы и там все узнать. Прибыв туда, вопросил он оракула. Ответил ему лучезарный Аполлон устами пифии…»

– «Эдип, ужасна твоя судьба!» – внезапно раздался голос у Миши над ухом. Это произошло столь неожиданно, что мальчик в испуге подскочил. Рядом сидел невесть откуда взявшийся бледный человек и непринужденно произносил наизусть текст из его книги: – «Ты убьешь отца, женишься на собственной матери, и от этого брака родятся дети, проклятые богами и ненавидимые людьми».

– Ну вы даете! – оправившись от испуга, воскликнул Миша и с изумлением окинул незнакомца взглядом. Тот был укутан в странный черный плащ, доходивший почти до пят, и на голове его была не менее удивительная шляпа того же торжественно-печального цвета. – Что, и дальше знаете?

– «В ужас пришел Эдип», – как ни в чем не бывало продолжал наговаривать текст бледнолицый человек. По-русски он говорил безупречно, но, хотя в его голосе не было даже намека на иностранный акцент, Миша готов был поклясться, что никогда прежде не слышал такой речи. – «Как избежать ему злой судьбы, как избежать отцеубийства и брака с матерью? Ведь оракул не назвал ему родителей. Эдип решил не возвращаться больше в Коринф и остаться вечным скитальцем без роду, без племени, без отчизны».

Пока незнакомец говорил, самым необыкновенным образом произнося слова и предложения, Миша сосредоточенно следил за текстом, водя по строке пальцем. Время от времени, подражая школьной учительнице по литературе, он бросал на рассказывающего строгие взгляды, чтобы убедиться, что тот не подглядывает в книгу, но ни в плутовстве, ни в плохо выученном уроке уличить человека в черном Мише не удалось. Поэтому он лишь восхищенно присвистнул и сказал с завистью:

– Ну вы даете – мне бы так!

– А что, скажите на милость, у вас с руками, юноша? – внезапно с явным любопытством поинтересовался незнакомец, впервые обращаясь непосредственно к подростку. Мишины ладони соприкасались с обложкой книги и исходили непрерывной мелкой дрожью, отчего пальцы мальчугана выстукивали на ее твердой поверхности суетливый, сбивчивый ритм. Дрожь эта выглядела весьма странно: розовощекий школьник ничем не напоминал человека, удрученного какой-либо болезнью.

– Что у меня с руками? – нахмурившись, переспросил Миша. – А, вы, наверное, мою трясучку имеете в виду? Это у меня с детства. Мамка говорит, что я тогда испугался большой черной собаки. У меня, дескать, от страха все из рук повыпадало, и я заорал как ненормальный, а потом сразу эта напасть случилась. Вот с тех пор и живу с ней, трясучкой своей. Да я ничего, привык, даже не замечаю. Жаль только в военные не возьмут, а так хочется летчиком-истребителем стать! Я все равно попробую…

– То, что вы говорите, безумно интересно, – с тем же нескрываемым любопытством вглядываясь в Мишу, произнес незнакомец. – Значит, снова желаете военным быть… Небось, хотите иностранных шпионов истреблять, юноша? – Он усмехнулся и заговорщицки подмигнул школьнику. – Или же просто – истреблять?.. По старой привычке?.. А что если я предложу вам сыграть в другую игру: никогда не пробовали быть творцом?

– Чего-о-о? – ошалело протянул школьник и нервно поправил красный галстук. От обилия непонятных вопросов, которые задавал странный человек, у него голова пошла кругом. Особенно смутили слова об иностранных шпионах: он словно угадал Мишины наивные, амбициозные мечты. Мальчишку даже слегка бросило в краску, а это с ним случалось крайне редко.

– Я предлагаю вам сотворить надежду, – доверительно прошептал незнакомец, чуть склоняясь к Мише, и тот кожей ощутил прохладу его черного плаща, – сотворить надежду и жить ей одной.

– Это… дяденька… я сейчас, – чуть заикаясь, проговорил Миша. Внезапно у него стало так тоскливо на душе, что просто хоть вой. – Мне пописать надо, я сейчас… – он схватил портфель и вскочил на ноги, – и еще… это… бутылку минералки купить… вон в том киоске… а деньги у меня в портфеле… я сейчас… мигом…

Увязая обутками в песке, Миша добежал до границы пляжа и буквально взлетел по каменным ступеням лестницы, что вела к набережной. С истерично бьющимся сердцем несся он по неровным плитам тротуара, и липкий ужас холодными каплями пота стекал по его спине. Бедняге казалось, что, если бледнолицый человек в черном опять вдруг окажется где-нибудь у него под боком и, не приведи господь, с ухмылкой похлопает по плечу, он, ей-богу, тут же упадет замертво.

Миша летел на автопилоте, не разбирая дороги, поэтому чуть не сбил с ног женщину – это была Дарья Николаевна Цветкова. Она с задумчивым видом неторопливо прогуливалась по бульвару. Цветкова продвигалась в сторону пляжа, собираясь освежить лучами полуденного солнца умеренно увядающую, но все еще свежую кожу лица и шеи.

За секунду до столкновения женщина и мальчик испуганно шарахнулись друг от друга в стороны, и тут вдруг у Миши невольно, сама собой, разжалась рука, в которой он судорожно сжимал ручку портфеля. Поношенный, доживающий свой век портфель упал на асфальт. Из него посыпались учебники, тетради, бумажные самолетики с перебитыми крыльями, ручки и ластики, а Миша почему-то в голос зарыдал. Громко, со всхлипываниями и подвываниями – так плачет взрослый человек, только что похоронивший мечту всей своей жизни.

– Мальчик, что, что с тобой случилось? – крикнула опомнившаяся от испуга Дарья Николаевна и бросилась к нему на помощь. Сотрясаясь от плача, Миша растирал неожиданно онемевшие пальцы левой руки и одновременно пытался собрать воедино свое школьное хозяйство, упихивая его обратно в портфель. Женщина обняла мальчишку и по-матерински прижала к себе, чтобы успокоить. – Ну же, Лёвушка, не плачь, все будет хорошо. Давай, дорогой, я помогу тебе – ну, вот видишь, все собрали, не надо плакать.

– Спасибо, тетенька, – всхлипнув еще несколько раз, поблагодарил Миша. Он не обратил внимания на то, что женщина почему-то назвала его странным именем: сейчас ему было крайне стыдно за свое нелепое поведение и беспричинную истерику посреди улицы.

Он согнул руку в локте и о внешнюю сторону предплечья вытер слезы. Потом застегнул портфель и вежливо, но твердо высвободился из утешительных объятий жалостливой незнакомки.

– Мне домой надо – мама ждет. До свиданья.

– Да-да, конечно, мама ждет, – вполголоса проговорила Дарья Николаевна, растерянно глядя вслед чужому мальчику и пытаясь повторить жест, которым он смахнул с лица остатки слез – жест столь же характерный, сколь и неудобный. – До свиданья.

Цветкова подождала, пока фигура мальчика скроется за деревьями, покрытыми первым золотым напылением, и продолжила свой путь к набережной. Перед глазами у нее то и дело всплывал образ темноволосого подростка – он снова и снова повторял свое неуклюжее движение, словно защищался от какой-то неведомой опасности.

Спустившись по ступеням к безлюдному пляжу, Дарья Николаевна подошла к лавочке, что стояла недалеко от воды, и опустилась на нее. На скамейке лежала большая книга в твердом коричневом переплете: «Н.А. Кун. Легенды и мифы древней Греции» – так было написано на обложке.

Поискав глазами хозяина литературного издания, Дарья Николаевна открыла книгу. К внутренней стороне переплета со штампом средней школы библиотекарь приклеил контрольный листок, где неровным детским почерком было выведено имя: Михаил Карташов, 5 класс «Б».

Дарья Николаевна перелистала книгу и тихо, интеллигентно засмеялась: чуть ли не все иллюстрации издания были художественно дополнены чьей-то рукой – вероятно, это сделал школьник Карташов. Статую Афродиты юный рисовальщик увенчал солдатской каской, в рот богине сунул дымящуюся папиросу, а над верхней губой нарастил роскошные усы. Для большей ясности Карташов оставил внизу надпись: «Скворцова дура и зануда!» Бесстыжего танцующего сатира художник приодел в кружевные дамские панталоны, из-под резинки которых торчала бутылка водки, и на подножии древней статуи сделал ценное историческое пояснение: «Деда Толя отдыхает в санатории».

Еще раз оглянувшись – нет ли где поблизости этого Карташова? –Цветкова положила книгу к себе в сумку, чтобы дома поближе познакомиться с его озорным творчеством, а потом с удовольствием подставила лицо теплому осеннему солнцу.

Черная Грязь, 1838

Баронесса Ольга фон Штернберг находилась на последнем месяце опрометчивой беременности и сильно рисковала, пускаясь на перекладных в безумную гонку из Петербурга в Москву. Рисковала своей жизнью и жизнью еще не рожденного ребенка. Рисковала оказаться без средств к существованию. Рисковала быть навсегда изгнанной из высшего общества. Впрочем, оставаться далее в постылом Петербурге Ольга тоже не могла. Поэтому в одну из первых белесых ночей северного августа она хладнокровно совершила побег из своего уединенного дома на Васильевском. Баронесса надежно спрятала в тайных складках дорожного платья все драгоценности и обильную наличность, а также благоразумно скрыла среди одежды наиболее ценные вещи из сокровищницы безвременно почившего мужа.

Знаменитый Петербургский тракт слыл лучшим в Европе, но поездка по нему вряд ли кому-то могла показаться комфортной, а уж беременной женщине и подавно. Дорога, ровная на вид, в действительности была бесконечным скоплением щебневых возвышенностей – небольших, но необычайно жестких и неподвижных. Из-за них оси кареты гнулись, рессоры лопались, болты расшатывались и вылетали на каждом перегоне. Поэтому в летнюю пору путь между двумя столицами мог затянуться на долгие три недели.

Баронесса с железной выдержкой ждала в смрадных станционных гостиницах, когда мужики неторопливо отремонтируют ее экипаж, запрягут в него свежих лошадей и ямщик легко вспрыгнет на облучок, чтобы повезти ее дальше. Точнее, помчать с бешеной скоростью, при которой до дурноты кружится голова, больно стискивает грудь и иногда кажется, что можно умереть от недостатка воздуха в обожженных зноем легких.

Ольгу везли до следующей станции, где она снова томилась ожиданием. Драгоценное время, казалось бы, выигранное благодаря бешеной поездке, терялось на починку экипажа. Она ждала наверху, в запертом гостиничном номере; от нетерпения кусала ногти и нервно вздрагивала каждый раз, когда снаружи доносился шум или слышались громкие голоса.

Всякую секунду, проведенную вне дорожной тряски, баронесса с замиранием сердца ожидала полицейской погони. Боялась, что ее обвинят в причастности к загадочной смерти супруга и арестуют. В дороге этот страх, жалящий душу подобно оводу, немного отпускал, но подступал другой: что не успеют доехать они до Москвы и ребенок появится (если вообще появится после такой дороги!) прямо посреди дикой скачки, в пыли и грязи.

Душевный ужас Ольга успокаивала тем, что вытаскивала из-за пазухи смятое, читанное сотни раз письмо. Письмо от человека, ради которого решилась бросить все и к которому теперь мчалась как к единственному спасению – сквозь изнуряющие версты неопределенности, натянутых до предела нервов и подкатывающей к горлу тошноты. Призывные речи московского предпринимателя, написанные твердым почерком, не давали ей сойти с ума в бесконечно долгие недели путешествия.

Утром двадцать шестого августа вовсю палило солнце, но постепенно небо нахмурилось, отпустила нещадная жара, и к полудню начал накрапывать дождь. Когда первые крупные капли с тяжелым стуком упали на верх коляски, баронесса с облегчением перевела дух. По ее расчетам, до столицы оставалось ехать совсем немного, и остаток пути она надеялась проделать в блаженно-туманной прохладе, которой небеса удостоили ее за дорожные мытарства.

Однако радовалась Ольга недолго. Посреди чудного отдохновения плоти от многодневной жары женщина внезапно содрогнулась от боли в низу живота. У баронессы начались схватки, и это было так не вовремя.

Ольга переждала первый мучительный приступ с искаженным лицом и до предела стиснутыми зубами. Похвалив себя за то, что ни единый стон не вырвался из ее пересохшего горла, она выглянула из кареты и крикнула ямщику, что чинно восседал на облучке:

– Эй, ты, сколько осталось до станции?

Возница – мужик в похожей на дыню шапке и кафтане без воротника – обернул к Ольге бородатое лицо и окинул ее невозмутимым взглядом.

– Да версты три, поди, никак не больше, – густым баритоном отвечал он. – До Черной Грязи-то.

– Мчи что есть духу, – тяжело дыша, приказала Ольга; по ее белым вискам катились капли холодного пота. – Я, кажется, рожаю!

Ямщик лукаво прищурился, отчего в разрезе его черных глаз появилось что-то азиатское, и грубо расхохотался ей в лицо.

– Барыня дает представление! – заорал он, обращаясь к своей измочаленной тройке. – Ей стало скучно!

– Грязная скотина! – со злобой выкрикнула Ольга, перекрывая шум дождя и ржание почтовых лошадей. – Я сказала – мчать! Приедем вовремя – хорошо заплачу!

– Ну, держись, твою высочество! – рявкнул мужик, яростно осыпая несчастных животных мощными ударами кнута. – Приедем, ежели коляска не рассыплется! Когда платят, это мы любим!

Вскоре начался настоящий ливень. Он стоял сплошной серой стеной, и дороги совсем не было видно. Карету окутал густой и, казалось, неподвижный водяной туман – адское пекло сменилось адским же извержением небес.

Одна дверца кареты распахнулась, и дождь моментально проник внутрь, изрядно вымочив платье баронессы. «Все к лучшему, – равнодушно подумала Ольга, у которой начали отходить воды, – на станции чернь ничего не заметит, зубоскалить не будет. Все к лучшему».

Теперь время баронессы измерялось лишь чередованием пронзительной боли схваток и тупого отдыха перед новым приступом мучений. Пространство сократилось до таинственной сферы внутри ее тела: эта сфера непрестанно расширялась и сжималась, причиняла нестерпимые страдания, стремилась преодолеть самое себя и победоносно вырваться наружу. Мир за пределами изувеченной кареты перестал существовать. Бесконечный дождь, немилосердно взявший экипаж в тиски, принадлежал иному измерению – оно останавливало всякое движение и замыкалось в собственную сырую вечность.

Очевидно, сознание Ольги, пережившей очередной болевой штурм, на какое-то время покинуло ее, потому что, когда баронесса очнулась, дождя уже не было и в безоблачном небе снова сияло солнце. Карета стояла неподвижно. У распахнутой дверцы скрючился здоровенный ямщик: он скалился и с прямолинейным любопытством простолюдина заглядывал внутрь.

– Ну что, барыня, приехали! – радостно объявил возница, отряхивая с кафтана дорожную грязь. – Не родили еще? Извольте пожаловать на станцию Черная Грязь! И про денежку не забудьте – за труды праведные да заботу.

– Будет тебе денежка, – сухо ответила баронесса, выглядывая наружу. – Сейчас иди, быстро найди станционного смотрителя. Скажи, что мне необходима хорошая комната и женщина, умеющая принимать роды.

Ямщик почесал бороду, ухмыльнулся и отправился на поиски смотрителя. Осторожно придерживая живот, Ольга в насквозь промокшем платье вышла из кареты. Равнодушным взглядом женщина окинула унылый (к счастью, безлюдный) постоялый двор с редкими деревцами и кустиками, на которых болталась выжженная солнцем листва. Земля под ногами была сухая и растрескавшаяся – казалось, что дождя здесь не было уже целый месяц.

Справа от кареты возвышалось большое каменное здание придорожной гостиницы, по обеим сторонам от него располагались хозяйственные пристройками. Из дверей одной из них вышел ямщик в сопровождении высокомерного на вид господина в буром, под цвет листвы, сюртуке. Это и был начальник станции.

Мужчины неторопливо приблизились к карете.

– Милости просим, барыня, – подобострастным голосом обратился к Ольге станционный смотритель – из его облика чудесным образом ушло всякое высокомерие. – О гостиничном нумере не извольте беспокоиться, все уже готово. А роды вам поможет принять моя жена Клотильда, она опытная повитуха. Извольте, багаж ваш самолично доставлю в комнату.

– Смени лошадей и займись ремонтом кареты, – через плечо велела Ольга извозчику и швырнула ему в ноги несколько влажных ассигнаций, которые достала из нательного кошелька. – Да не вздумай напиться, через несколько часов выезжаем!

– Как можно, барыня! – Мужик захохотал, аккуратно поднял с земли деньги и направился к конюшне. Обернувшись, крикнул: – Все будет чин чином! За плату, разумеется!

Ольга отклонила руку, любезно предложенную ей начальником станции, и молча последовала за ним к двухэтажному белокаменному дому. В парадных дверях они вежливо посторонились, уступая дорогу господину в дорожном сюртуке. Тот как раз выходил из здания в сопровождении молодого человека и с тихим оживлением что-то ему рассказывал.

Уха баронессы коснулись несколько слов, произнесенных мягким, задушевным голосом, от какого она успела отвыкнуть за время поездки: «Дорогой друг, вы просто обязаны приехать к нам в Новоспасское. У нас там рай земной. Погода стоит превосходная и воздух просто бальзамический. Жаль, что на короткий срок еду, а то бы можно и поохотиться. Там у многих есть славные псовые охоты…»

– Это Михаил Иванович Глинка, известный композитор, – не без гордости заметил полушепотом начальник станции, придерживая перед Ольгой тяжелую входную дверь, – наш постоялец. У нас здесь частенько знаменитые люди останавливаются.

Внутри дом отличался элегантностью и походил на дачу состоятельного человека, что сформировал вкус в дальних странствиях. Потолок и стены были расписаны в итальянском стиле; нижний этаж, состоявший из нескольких просторных зал, напоминал провинциальный французский ресторан. Баронесса с удовлетворением отметила, что обитая кожей мебель и стулья с соломенными сидениями имели опрятный вид. Везде стояли большие, удобные диваны, при надобности они могли заменить кровать.

На одном диване сидела занятая прядением немолодая женщина с все еще красивым, хотя и суровым на вид лицом. Она была полностью сосредоточена на своей монотонной работе: однообразным движением пальцев вытягивала нить из груды спутанного волокна и сучила ее, то подымая, то опуская быстро вращавшееся веретено.

– Clotho, chérie, – обратился к женщине начальник станции, – c’est la femme qui va mettre au monde un enfant. Il faut que tu l’aides.³

– Mais bien entendu, – ответила та голосом, что вполне соответствовал ее непроницаемому лицу, и отложила пряжу. – La chambre est prête. Suivez-moi.⁴

– Merci, madame,⁵ – сдержанно поблагодарила хозяйку баронесса и поднялась за ней в гостевой номер на втором этаже – туда вела добротная деревянная лестница. Смотритель станции услужливо оставил Ольгин багаж у входа в комнату, а сам молча удалился.

– Вам лучше прилечь, сударыня, – коротко сказала Ольге Клотильда и указала на кровать, над изголовьем которой висела картина дурной работы. Если можно было доверять атрибутам, выписанным со школярским усердием, художник изобразил древнегреческих богинь судьбы. – Я пока принесу все необходимое в таких случаях.

Едва изможденная баронесса с облегчением откинулась на подушки, как ее скрутил ставший уже привычным приступ боли. Однако на этот раз Ольга чувствовала себя спокойно: ребенку суждено было появиться в безопасном месте и под присмотром опытного человека. Пока что небеса были на их стороне, усмехнулась про себя молодая женщина.

Роды прошли на удивление легко и быстро. Клотильда в самом деле оказалась толковой акушеркой, ее действия были своевременны, экономны и точны. Единственный раз она допустила небольшую оплошность: когда на свет появилась головка новорожденного, женщина чуть сильнее необходимого сжала его виски пальцами. Однако, почувствовав, как мягкие кости будто бы слегка вминаются под давлением ее руки, она моментально ослабила захват и подобрала тельце малыша другой ладонью.

Боль, терзавшая Ольгу, наконец-то прекратилась. Клотильда протянула баронессе сына. На левом виске ребенка осталась едва заметная неровность – след от ее большого пальца.

Несколько часов спустя бледная, с темными кругами под глазами, но вполне оправившаяся после родов Ольга спустилась вниз. Клотильда с неизменной восковой вежливостью пригласила ее отужинать в обществе своего супруга и постояльца; в последнем баронесса узнала композитора, обладавшего славным голосом.

Мужчины сидели за столом, над которым витал аппетитный аромат тушеной свинины и свежих овощей. В центре стояли откупоренные бутылки бордо и шампанского, а также красовалось серебряное блюдо с сочными персиками. Поблагодарив хозяев, баронесса отказалась от мяса и овощей, однако с удовольствием выпила бокал отличного французского шампанского и надкусила персик.

– Как вы назвали мальчика? – с улыбкой поинтересовался у Ольги Глинка, любезно предложивший тост за новорожденного.

– Никак, – пожав плечами, ответила баронесса. – Я была уверена, что родится девочка.

Не станет же она объяснять первому встречному, что вовсе не испытывает материнской нежности к этому малышу, что его появление на свет – результат целой серии досадных ошибок и что дальнейшая судьба ребенка оставляет ее глубоко равнодушной. Настолько равнодушной, что она ни разу за время беременности не задумалась над тем, каким именем назвать дитя.

– Вот как? – задумчиво отозвался Михаил Иванович и провел нервной рукой по своим коротко остриженным, непослушным волосам. – Будь у меня сын, я бы назвал его Эдуардом. Я не любитель иностранных слов, но в этом имени есть особая, мистическая сила, поистине русская мощь. Вы не находите?

– Пожалуй что, – сухо сказала Ольга, вовсе не настроенная на поддержание светской беседы. – Спасибо, что стали крестным отцом моему сыну. Лучшего имени придумать просто невозможно. А сейчас, с вашего позволения, я поднимусь к себе. Мне кажется, проснулся маленький Эдуард.

– Храни вас Бог, сударыня, – улыбаясь, произнес ей вслед Глинка, – вас и вашего сына.

Хабаровск, 1971

Гриценко исторг удовлетворенное мычание, которое в силу обстоятельств не имело права вырываться из его пересохшей глотки в полную мощь. После этого оползнем переместился с тела официантки Любы на край кожаного дивана. Любаша с тайным облегчением издала хриплый финальный вздох, привела плоть в посторгазмическую неподвижность и на манер беломраморных статуй прикрыла руками интимные места. Лохматый иностранный турист, полулежавший в глубоком кресле напротив, отер со лба пот и изнеможенно уронил на расстегнутую ширинку большую тетрадь, куда лихорадочно записывал путевые наблюдения.

Нашарив рукой пачку французских сигарет и зажигалку, что валялись на полу возле дивана, Гриценко лениво закурил.

– Любаня, ты придумала, наконец, текст рекламы? – вяловатым голосом поинтересовался он, стряхивая пепел на ковер. – Мне уже два раза звонили, срочно требуют окончательный вариант.

– Нет, – томно отозвалась Люба, – но сейчас что-нибудь сочиним. Давай записывай, я диктую: «Ресторан Амур находится в здании одноименной гостиницы, которая построена в архитектурном стиле начала шестидесятых годов. Зал ресторана с высокими потолками, колоннами и пилястрами выполнен под старину, стены украшены картинами дальневосточных советских художников. Основной зал оснащен танцплощадкой и современным световым оборудованием. Имеется также уютный банкетный зал на двадцать четыре посадочных места. Ресторан предлагает японскую, китайскую, европейскую и русскую кухни».

– Потрясающе, – все так же вяло восхитился Гриценко, – я всегда говорил, что ты, девка, гений.

– Толку-то от моей гениальности, Гриценко? – отозвалась Люба, издав короткий смешок. – Слабовато она меня по жизни продвигает. За восемь лет только и стала что старшей официанткой.

– Разве только это? – с некоторой натянутостью спросил Любин собеседник.

– Ах, ну да, еще: вот уже год как ты, благодетель мой, сношаешь меня не в подсобке, а у себя в кабинете. Хотя лучше бы назначил начальником зала.

– Любаня, ты ведь знаешь, что это непросто сделать, – с нотками раздражения и одновременно усталости в голосе произнес Гриценко, – сразу же поползут слухи, всякое такое…

– Дорогой человек, ты меня умиляешь! – насмешливо воскликнула Люба. – А ты не боишься, что поползут слухи о том, как каждый божий день из твоего кабинета выползает растрепанная старшая официантка и этот француз-издраченец? Думаешь, народу не любопытно, чем это мы тут занимаемся такой теплой компанией?

– Ты-то ведь знаешь, что мы ничего плохого не делаем, – назидательно изрек Гриценко. – Жан-Поль писатель, он находит в нас с тобой источник для вдохновения. Образно говоря, мы – музы его творчества. Между прочим, начальник зала точно не зарабатывает столько, сколько этот издраченец платит тебе за твои услуги. Поэтому, звезда моя, не заводи ни себя, ни меня с утра пораньше и давай пили в зал: скоро постояльцы на завтрак потянутся.

– Слушаю и повинуюсь, мой господин, – гнусным голосом пропищала Любаша. Она голышом вскочила с дивана, и, собрав в охапку одежду, отвесила комический поклон сначала главному, а потом второстепенному благодетелю – тот как раз вытирал салфеткой следы своего творческого акта. – Счастливо оставаться!

Четверть часа спустя безупречно накрашенная и одетая в элегантную голубую форму старшая официантка вышла в зал ресторана – ее окутывала аура строгой общепитовской чистоты.

Люба положила кожаное меню перед бледным мужчиной в странном черном костюме. Он сидел за столиком у стены, где красовался угрюмый портрет кисти местного художника Долбилкина. Опытное сердце и профессиональный глазомер подсказали Любе, что этот клиент способен на щедрый жест в смысле раздачи чаевых.

– Что желаете? – держа наготове маленький блокнот, поинтересовалась Любаша стопроцентно верным тоном: в нем на пять частей деловитой услужливости приходились две части отчужденной неприступности, полторы части фальшивой личностной заинтересованности и полчасти сдержанной угрозы послать клиента ко всем чертям, если он окажется чрезмерно вредным.

– Так какая у вас, говорите, сегодня кухня? – голосом с весьма необычными интонациями вопросил человек за столом, окидывая любопытствующим взглядом шедевр Долбилкина. – Японская, китайская, европейская или русская?

Замешательство старшей официантки отметила лишь кожа блокнотика, в которую она незамедлительно впилась маникюром. Вообще-то кухня в ресторане была лишь отечественная, а экзотическое кулинарное изобилие Люба придумала всего несколько минут назад – исключительно в рекламных целях. По всему выходило, что либо клиент в черном был яснослышащим, либо Гриценко уже успел напеть ему про Любашино сочинение.

– Пока что по техническим причинам ресторан может предложить только разнообразные русские блюда, – быстро ответила Люба, на всякий случай увеличивая в своем голосе процент отчужденной неприступности. – Рекомендую вам ознакомиться с меню и определиться с выбором.

– Ай-ай-ай, вы меня разочаровываете, – скорее насмешливо, чем огорченно, сказал клиент. – Мало того, что ваш «выполненный под старину» зал не имеет ничего общего со стариной, так вы еще лишаете меня удовольствия отведать мои любимые итальянские блюда. А я, собственно, ради них сюда и пришел.

– Так вы, наверное, итальянец? – с улыбкой воскликнула Люба, на этот раз доведя до критической отметки порцию личностной заинтересованности в голосе – чтобы перекрыть нараставшую в душе растерянность. – Ну да, вы же говорите с итальянским акцентом! Тогда мы вам можем предложить прекрасное флорентийское вино двухлетней выдержки…

– Вы хотели сказать – питерскую бормотуху двухнедельного розлива, – теперь уже в открытую потешался становившийся неудобным посетитель. – Давайте так, вы мне принесете порцию не очень испорченных пельменей и двести граммов неразведенной водки, хорошо? Меня, исконно русского человека, такая пища вполне устроит. И еще: не могли бы вы убрать у меня из-под носа эту мазню? Я понимаю, что сведения о мастерах дальневосточной живописи на стенах ресторана – единственные правдивые слова в газете о вашем заведении, но как можно питаться в окружении подобного ужаса? Это же прямая дорога к несварению желудка.

– Какие сведения? В какой газете? – хмуря тонко выщипанные брови, глухо спросила Люба. Старшая официантка уже моделировала в голосе доселе не востребованную угрозу, и она вот-вот должна была прозвучать в следующей реплике диалога с этим странным посетителем. – Что вы вообще позволяете себе думать о нашем ресторане?

– Извольте прочесть, сударыня, – радостно воскликнул незнакомец с безумной речью, которую он нахально выдавал за «исконно русский язык», и помахал перед Любиным лицом номером газеты «Тихоокеанская звезда». В нос ей ударил запах свежей типографской краски. – Рекламный проспект ресторации Амур во вчерашнем выпуске!

Люба подозрительно взяла в руки газету и, бледнея, несколько раз прочла выделенное рамкой объявление, которое она лично – слово в слово – проворковала на ухо своему начальствующему любовнику не ранее как полчаса назад. Пригляделась к дате – сомнений не было: число красноречиво указывало на предшествующий день.

– Я не знаю, как вы это все устроили, – кусая губы, тихо сказала Люба, – но если хотите меня шантажировать, то знайте: со мной легко можно договориться. Я только умоляю вас не говорить Гриценко, что мы иногда реализуем просроченные продукты и разводим водку. И потом, не просите меня убирать со стен картины. Сегодня вечером здесь состоится творческий вечер авторов этих работ.

– Ну, насчет картин не беспокойтесь, – весело махнул рукой посетитель, – они сами попадают в нужное время. А до вашей тайной деятельности за спиной хозяина мне дела нет. Я же хочу деликатно попросить вас о двух вещах. Первое – составить мне сейчас компанию за столом. А второе – не пользоваться резинками, которые подарил вам вчера этот чудаковатый француз. Я бы сказал, у меня к ним нет особого доверия.

– Господи, вы и об этом в курсе! – в отчаянии воскликнула Люба, чуть не плача. – Если Гриценко пронюхает про меня и Жан-Поля, моей ресторанной карьере – конец! Подождите, сейчас я принесу завтрак и сама накачу с вами водки – плевать на профессиональный этикет!

Три минуты спустя старшая официантка вернулась с подносом в руках, заодно успев восстановить утраченные в беседе четкие контуры губ и глаз. Она села напротив клиента, основательно подпортившего ей безмятежное утреннее существование, и выжидательно на него уставилась. Потом залпом осушила рюмку водки.

– Так что вы хотите за молчание? – деловито поинтересовалась Люба у человека в черном, пока тот с аппетитом поедал пельмени. – Коли вам нужны деньги, то их у меня немного, но я могу дать сколько есть. Если желаете секса, то только на вашей территории и только с презервативом.

– С чем, простите? – заинтересованно переспросил Любин собеседник.

– С презервативом, – членораздельно произнесла та, но, видя, что дикий посетитель недоуменно пожимает плечами, пояснила: – Ну же, с теми самыми французскими резинками.

– А, вот вы о чем, – понимающе подмигнул мужчина. – Прошу прощения за мое невежество! Эти модные словечки… Я иногда выпадаю из культурного контекста. Как поется в песне – между нами века и века… Ах да, насчет вашего предложения: нет, покорно благодарю, меня не интересуют ни ваши деньги, ни ваше тело, хотя вы весьма хороши собой.

– Тогда что же?

– Обещайте мне породить надежду, – понизив голос, заговорщицки произнес таинственный посетитель. – Знаете, я вижу насквозь человеческие души, и в вашей душе, увы, прочитывается все что угодно, только не надежда. Вы живете без внутреннего света и давно свыклись с существованием, в котором нет будущего, а есть только ужасно однообразное настоящее. Вас занимают лишь ежеутренние животные слияния со своим начальником и ежевечерние – с иностранцем. Вы обоих терпеть не можете, но первый обеспечивает вас работой, а второй оплачивает ваши тайные встречи. Вы даже помыслить не можете о чем-то более возвышенном. Вы давно забыли, что значит надеяться на лучшее. Поэтому я вас прошу об одном: обещайте мне возродить в своей душе надежду.

– Хорошо, – сказала Люба, вздыхая с облегчением, но все еще пребывая в некотором напряжении, – если я пообещаю это, могу ли я рассчитывать на ваше молчание?

– Ну, разумеется, – с убедительностью молвил бледный мужчина, – выдавать вас мне нет ни выгоды, ни смысла.

– Хорошо, – твердо сказала Люба, про себя покручивая пальцем у виска, – я обещаю вам породить надежду. Если хотите, напишу расписку и заверю ее нотариально.

– Ну что вы! – великодушно протянул тот. – Мне эти формальности ни к чему. Главное, что вы уже произнесли эти слова, и теперь я абсолютно спокоен.

Посетитель встал, отсчитал несколько купюр, положил их на стол и галантно поклонился Любе.

– Благодарю за угощение и понимание, – сказал он. – Мне было исключительно приятно общаться с вами. Всего хорошего!

– Прощайте, – сдержанно молвила официантка, радуясь, что этот нездоровый на голову человек наконец-то покидает стены ресторана. Она проводила его взглядом до самых дверей.

Едва черный костюм клиента исчез из виду, как все до единой картины, висевшие в зале, одновременно рухнули на пол, сорвавшись с креплений. Вычурные позолоченные рамы, в которые произведения были вставлены, с шумом разлетелись на крупные и мелкие куски.

Находившаяся посреди этого утреннего светопреставления Люба нашла единственно верный способ выразить свое отношение к ситуации. Она впервые в жизни осенила себя крестным знамением, после чего торжественно упала в глубокий, продолжительный обморок.

Шахматово, 1844

Эдик вздрогнул и открыл глаза. Давно рассвело, и утро, скорее всего, уже не было ранним: цветущий за окном куст шиповника горел великолепным огнем, как это бывает лишь в предполуденных лучах июньского солнца. На столике подле кровати стояло накрытое салфеткой серебряное блюдо с завтраком. Так и есть, все домашние уже успели откушать, он один разоспался.

Сегодня Эдик опять пережил странное предрассветное видение с белой птицей, что на протяжении девяти месяцев упрямо вторгалось в его ночной покой. Этот повторяющийся сон изматывал силы Эдика своей непонятностью. После него мальчик впадал в долгое, беспокойное забытье, которое могло продолжаться вплоть до обеденного часа.

Сон всегда развивался одинаково. Он вырастал из черной пустоты, что постепенно начинала сжимать Эдику голову, утягивала за собой куда-то вниз, потом уводила вверх и внезапно швыряла в бездну ослепительного – ярче солнечного – света. Свет не был добрым: он угрожающе вибрировал и издавал тихое, но грозное гудение, которое непрестанно нарастало, становилось нестерпимым, оглушительным, поглощавшим все вокруг. Вдруг этот терзающий пространство свет взмывал вверх, стремительно уменьшался в размерах – и вот уже в синем небе кружила белая стальная птица с хищным клювом и жесткими крыльями. Ее угрожающий рык достигал уха мальчика даже из заоблачных далей.

А в сегодняшнем сновидении птица внезапно стала быстро опускаться к земле. Эдик испугался, что она набросится на него, и крепко зажмурился. Через мгновение, однако, он приподнял веки и увидел на ее вытянутой спине человека. Тот сидел, обхватив руками и ногами шею чудовища, и его лицо с прикрытыми глазами выражало величайшую сосредоточенность. Птица со страшным ревом перевернулась в воздухе, а оседлавший ее человек ослабил захват и не удержался, упал на землю. Последнее, что запомнил Эдик, было его все так же сосредоточенное лицо. В глазах человека не прочитывалось страха – лишь одно безграничное любопытство…

Эдик откинул легкое пуховое одеяло и спустил ноги на пол. Он аккуратно снял вышитую салфетку, прикрывавшую завтрак. На блюде стояли еще теплый фарфоровый чайник и узорная чайная пара, розетка с густыми сливками, вареное всмятку яйцо в медном стаканчике и тарелка со свежей выпечкой. Эдик улыбнулся – не иначе как о его позднем завтраке позаботилась гувернантка, молоденькая француженка Натали. Она одна во всем доме помнила, что любимое утреннее лакомство молодого хозяина – крендельки с маком, а вовсе не ячменные лепешки, как почему-то считала его maman. Порой мальчику казалось, что пахнувшая росой и луговыми травами Натали – единственное благословенное существо в их семье, которое его действительно любит и понимает.

Измайлов Андрей Антонович, отец Эдика, не выказывал открытой враждебности к сыну, но его взгляд, обращенный к ребенку, всегда оставался холодным и безразличным. Впрочем, это было его обычное выражение глаз: высокий красавец с жесткой бородкой испытывал глубокое равнодушие ко всему, что не имело отношения к чаю. Не в том смысле, что Андрей Антонович был поклонником и ценителем ароматного напитка, – просто в свое время торговля чаем помогла ему достичь финансового процветания и по сей день являлась основным источником его состояния.

С самого начала Андрея Антоновича преследовала коммерческая удача. Уже после первой его поездки в Китай прибыль от продажи экзотического напитка в полтора раза превысила все сопутствующие затраты. Особенно доходной в тот период оказалась торговля в российской глубинке. Измайлов втридорога продавал купцам из глухих городишек и деревень жасминовый чай, расхваливая его непревзойденные качества, а сам по дешёвке скупал у них хлеб и сырье, чтобы затем сбыть их экспортерам по куда более высоким ценам.

Часто, вернувшись из дальней поездки, Измайлов устраивал в имении званые обеды с кучей приглашенных – друзей, соседей, а порой и вовсе едва знакомых людей. В просторной, модно обставленной столовой, где возвышалась копия античной статуи Гермеса, он громко и красочно описывал подробности только что завершившегося торгового предприятия.

Эдик слушал эти дивные истории затаив дыхание, и воображение пятилетнего мальчика услужливо рисовало недосягаемые города, реки, дороги, по которым пролегал путь его не менее недосягаемого отца. Эдик с наслаждением представлял, как тот властным жестом приказывает смешным желтым китайцам грузить в повозки «цибики» – тюки с пахучим чаем, каждый из которых он придирчиво протыкает особым щупом, чтобы узнать качество товара. Видел, как из местечка с чудным названием Кяхта длиннющий караван везет по пыльным российским дорогам тысячи ящиков драгоценного продукта. Воображал, как в Томске товар перегружается на баржи и путешествует дальше по разным рекам и городам, пока не спустится к величавой Волге, попадая таким образом в Нижний Новгород – на ярмарку. Видел, наконец, как его царственный отец в мгновение ока распродает все тюки толпе орущих купцов, специально ради его товара сбежавшихся в «чайный город».

Спустя два-три дня упоение собственными видениями у Эдика проходило. Яркие образы стирались, делались туманными и неопределенными. Тогда он шел к матери с просьбой нарисовать караван, неспешно везущий бесчисленные тюки с чаем, важные баржи с драгоценным грузом и шумную ярмарку, где весело толкутся люди в разноцветных одеждах.

Ольга (теперь уже не баронесса фон Штернберг, а купчиха Измайлова) сначала сердито отнекивалась, жаловалась на головную боль и дурное самочувствие, но затем уступала и акварелью или карандашами выписывала на плотных листах сюжеты, поразившие ее сына.

У Ольги была странная манера рисовать. Все дороги, реки и даже обсаженные липами аллеи свертывались под ее рукой в кольца спирали, что устремлялась в правый верхний угол листа и словно пыталась разорвать белое пространство, преодолеть его прямоугольную конечность, умчаться в черный беспредельный космос. Перо ее было неровным и быстрым, как бег лошадиной упряжки по щебню Петербургского тракта. Даже когда Ольга изображала полные умиротворения яблони в шахматовском саду или кроткую золотящуюся рожь в поле, стиль ее оставался резким и сбивчивым.

Художественный почерк молодой женщины шел вразрез с неторопливостью русской природы, которую она рисовала. Ритм ее нервных карандашных этюдов не соответствовал духу спокойного существования в поэтичном и уютном имении Измайловых. Он противоречил внешней плавности движений и бесстрастности самой хозяйки усадьбы, выдавая ее истинное – напряженное, неспокойное – состояние души. Ольга жила так, словно до сих пор непрестанно ожидала погони за спиной, и свидетельством тому были очертания изображаемых ею предметов – прерывистые, как контуры обкусанных в страхе ногтей…

Эдик вышел из своей маленькой спальни, расположенной в мезонине. Он спустился в гостиную, где гувернантка часто музицировала на клавесине, и скользнул на балкон. Напротив балкона стояла развесистая липа, под которой за большим столом с самоваром собиралась вся семья и куда приводили гостей – поболтать да полакомиться пенками с варенья: его готовили здесь же.

Как раз сейчас там, внизу, царило веселое оживление. Вокруг матери Эдика сновали деревенские девки, под солнечными зонтами сидели две важные барыни из соседнего имения, и даже сам Андрей Антонович был подле Ольги – она стояла, опираясь на его руку.

Эдик выбежал на кухню, а оттуда через крытые сени – во двор. Там он столкнулся с Натали, одетой в скромное кремовое платье.

– Эдичка, дружок, – улыбаясь, воскликнула девушка с едва различимым акцентом в голосе, – радость-то какая! У вас братик рано утром родился, а вы всё спите и ничего не знаете! Пойдемте же скорее!

Гувернантка схватила изумленного мальчика за руку, и они побежали в сад, к столу под деревом. Сейчас Ольга сидела на скамейке в тени, что отбрасывала огромная старая липа, и на руках у нее был крошечный ребенок, завернутый в белоснежные кружевные пеленки – Эдик не приметил его сверху. С бьющимся сердцем мальчик подошел к новорожденному и молча взглянул на красное, по-стариковски сморщенное лицо с закрытыми глазами. Выражение этого лица было торжественным и необыкновенно сосредоточенным, совсем как у человека из его утреннего сновидения.

– Edouard, – с обычной сухостью произнесла Ольга, – c’est ton frère cadet. Il s’appelle Алеша⁶.

У Эдика болезненно сжалось горло: он, разумеется, отметил, что мать по обыкновению обратилась к нему официально, по-французски, в то время как краснокожего уродца в кружевах назвала ласкательным домашним именем.

– А откуда он взялся? – упавшим голосом спросил Эдик.

– Оттуда, откуда берутся все дети, – назидательно произнесла из-под своего нелепого зонтика та из барынь, что была старше и бледнее лицом, – его аист принес. Большой белый аист, дитя мое.

У мальчика голова пошла кругом. Точно, все сходилось: человек во сне упал со спины огромной белой птицы. Просто Эдик не знал, что это чудовище называется аистом.

– Mademoiselle, – с нотами легкого раздражения обратился г-н Измайлов к Натали, – извольте взять Эдуарда и до обеда заниматься с ним чтением. Рядом с новорожденным и так слишком много людей – это может дурно повлиять на его здоровье.

– Mais bien sûr, monsieur, – присев в легком реверансе, послушно ответила гувернантка и, взяв юного хозяина за руку, мягко сказала: – Allons-y, donc, chéri!⁷

Эдик и Натали взяли старинную книгу в кожаном переплете, накануне оставленную в шезлонге, и направились к большому саду, что был окружен забором и канавой. Благодаря множеству извилистых дорожек, бегущих в разных направлениях, и обилию неожиданных уголков и поворотов, сад живо напоминал лабиринт. Человеку, незнакомому с его планом, ничего не стоило заблудиться в причудливой путанице узких тропинок, обсаженных старыми деревьями разных пород.

В глубине, между двумя вязами, стоял плетеный диванчик – здесь Эдик любил укрываться от летнего зноя. Сюда он порой прибегал, чтобы дать волю слезам. Он не смел проливать их в присутствии родителей, когда те ранили его своей отчужденностью или обижали несправедливым обвинением. Сюда приходили они с Натали, устав от упоительных прогулок по садовым аллеям. Девушка расстилала на диване цветастую шаль и садилась на ее край. Эдик растягивался на диване, укладывая голову на колени своей спутнице. Натали гладила темные шелковистые волосы мальчика, а он все вдыхал и вдыхал свежий, круживший голову запах ее тела. Сюда же неспешно брели они сегодня, чтобы продолжить чтение древних легенд – прекрасных и таинственных, как само это место.

– Эдичка, разве вы не рады, что у вас появился маленький брат? – удивленно спросила мальчика гувернантка, бросив взгляд на его довольно унылую физиономию.

– Не знаю даже, – отозвался тот, с сомнением пожав плечами, – этот Алеша весь такой страшный и сморщенный, как старичок-лесовичок. Аист мог бы его и в другом месте сбросить, нет же – его в наше имение занесло!

– Так ведь дети все такие рождаются, – засмеялась Натали, взъерошив Эдику волосы, – но очень скоро становятся хорошенькими и чистыми, как ангелочки. Вот увидите, вы полюбите Алешеньку и станете его лучшим другом… Donc,⁸ давайте продолжим чтение.

Расположившись на плетеном диване подле мальчика, девушка положила на колени книгу, открыла страницу, заложенную сухим цветком – поблекшим, но все же удивительно красивым – и начала читать с того места, на котором они прервались вчера:

– «Хотя счастье и несчастье посылает людям великий бог-громовержец, но все же судьбу человеческую определяют бесстрастные богини – мойры Клото, Лахесис и Антропос. Властвует рок над смертными и богами – никому не уйти от велений рока. Нет такой силы, такой власти, которая могла бы изменить хоть что-нибудь в том, что предназначено небожителям и обычным людям. Одни лишь мойры знают веления рока. Клото прядет жизненную нить человека, определяя срок его земного существования: оборвется нить, и кончится жизнь. Лахесис вынимает, не глядя, жребий, который выпадает человеку. Третья же мойра, Антропос, заносит в длинный свиток все, что назначили в жизни человеку ее сестры. А что занесено в свиток судьбы, то неизбежно. Неумолимы великие, суровые мойры…»

Натали взглянула на Эдика и нахмурилась. Мальчик сидел, откинувшись к спинке дивана, и механически растирал ладонями виски – при этом его побледневшее лицо имело самое страдальческое выражение.

– Что с вами, мой друг? – с тревогой воскликнула она, немедленно отбросив книгу. – Qu’est-ce que c’est passé? Вам плохо? Est-ce que vous êtes malade?! ⁹

– Больно, голову сжимает! – испуганно простонал Эдик. – Болит, болит сильно…

– Сейчас, дорогой, сейчас все пройдет, ça ira tout seul, – в замешательстве бормотала Натали, помогая мальчику лечь на спину, – faut pas pleurer, ça arrive parfois.¹⁰

Внезапно левая рука Эдика безвольно упала вдоль тела. Мальчик в панике ощутил, что совсем не может пошевелить пальцами. Руки словно не было вовсе: онемевший, бесчувственный кусок плоти лежал рядом, отказываясь ему повиноваться. Эдик заплакал в голос и попытался приподняться, но снова упал, почувствовав, как онемение быстро начало расползаться и охватило половину тела, включая лицо. Гувернантка с ужасом увидела, что у несчастного ребенка из правого глаза градом хлынули слезы, в то время как левый остекленел и словно подернулся инеем – в нем лишь осталось выражение безграничного страдания, непонимания и всепоглощающего страха.

Гувернантка громко зарыдала, вскочила и помчалась к дому, истерично призывая на помощь. Уже через несколько минут она вернулась в сопровождении запыхавшегося Андрея Антоновича. По дороге Натали сбивчиво пыталась объяснить взволнованному Измайлову, как с бедным мальчиком произошло такое несчастье.

Услышав голос отца, Эдик попытался улыбнуться правой, живой половиной рта и спросил искаженным голосом:

– Папенька, я же не умру?

– Ça, alors! ¹¹ – пробормотал Андрей Антонович, подхватывая ребенка на руки и быстрым шагом направляясь к усадьбе. Бежавшая рядом Натали хлюпала носом и непрестанно приговаривала:

– Сейчас все будет хорошо, вот увидите… все будет хорошо.

– Мадмуазель, – внезапно с раздражением воскликнул Измайлов, на секунду остановив шаг, – извольте в присутствии Эдуарда разговаривать по-французски! Собственно, для этого вы здесь и находитесь…

Хабаровск, 1971

Провокационно прицокивая высокими каблуками, Люба неторопливо вышагивала по центральной улице города, которую юная поросль хабаровчан претенциозно именовала то Бродвеем, то Арбатом. Оживленный «бродвейский» отрезок с его театром драмы плавно перетек в «арбатскую» часть, где стояло роскошное здание Центрального гастронома, увенчанного статуей Гермеса – покровителя торговцев и воров.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Я нахожусь на берегу любви!» (фр.). Французское слово amour (любовь) произносится как «Амур» (здесь и далее – прим. автора)

Вернуться

2

О, ля-ля! Я потерял голову! Я потерял голову! (фр.)

Вернуться

3

Клото, дорогая, это та самая женщина, которая скоро родит ребенка. Ты должна ей помочь (фр.).

Вернуться

4

Ну, разумеется. Комната готова. Следуйте за мной (фр.).

Вернуться

5

Спасибо, мадам (фр.).

Вернуться

6

Эдуард, это твой младший брат. Его зовут Алеша (фр.).

Вернуться

7

Ну разумеется, сударь… Пойдем же, дорогой! (фр.)

Вернуться

8

Итак… (фр.)

Вернуться

9

Что случилось? … Вы больны?! (фр.)

Вернуться

10

Все образуется… не нужно плакать, такое иногда случается. (фр.)

Вернуться

11

Только этого мне и не хватало! (фр.)

Вернуться