Павел Шарпп
Ирония на два голоса. Книга первая

Роман посвящается моим дорогим сестрам и брату

Огромная благодарность за помощь и отклики Зинатовой Ольге (Радуга), Доманскому Евгению, Кобец Тамаре Павловне, Березину Александру Денисовичу, Куликовой Надежде, Пахотину Игнатию, Рыбкиной Виктории

© Павел Шарпп, 2021

© Интернациональный Союз писателей, 2021

Часть 1
Написанное на роду

Я поднимаюсь по трапу в самолет и занимаю место у окна. Всегда предпочитаю лететь, глядя через окно на землю и облака. Это порождает внутренние диалоги и потоки мышления. Одни мысли плавно скользят по курсу, другие внезапно исчезают, а потом снова атакуют мой мозг. Иногда они приносят душевное тепло, а временами пугливо вздрагивают, будто их препарируют бритвой Оккама. Главное, чего не хотелось бы утратить, как загар после отпуска, – это особый юмор, который я по случаю приобрел в Англии. Когда мне предстояло впервые ступить на британскую землю, я испытывал любопытство. Мне казалось, произойдет нечто феноменальное, проявятся уникальные явления природы, земли – что-нибудь невероятное. А произошло все обыденно. Я увидел себя как бы из космоса. По теории нейрофизиологов у нас есть «нейроны места», которые переключают картинку для того, кто «сидит внутри и смотрит на экран». Нейронные навигаторы раздают сигналы по сети и формируют представление о месте пребывания. Когда человек перемещается в пространстве, они переставляют реперные отметки на виртуальной карте. Вот представление – «я на материке», а вот – «я в островном государстве». В результате мне удается мысленно рассматривать все, что случилось со мной от рождения до момента, который мы называем «сейчас».

1. Кто сказал «Хм-м…»?

В раскаленном камине родильной палаты показывали свой нрав березовые поленья. Языки пламени плясали в азарте, благодаря которому на них можно смотреть бесконечно. Огонь в печи привлекал меня, как первобытного человечка. Это завораживало, но те, кто рожал или рождался в палате, были сосредоточены на ином. Я как будто впервые явился на этот свет и воспринимал все с наивным любопытством. Философствовать я еще не умел, просто переводил взгляд с огненного камина на зарисованные морозом окна. Вот тут-то и произошло нечто удивительное… В моей голове с явственной иронией какой-то голос хмыкнул: «Хм-м…»

Этот внутренний голос (ВГ) прозвучал самоуверенно, даже вызывающе. Я почувствовал, что дохнуло чем-то нечеловеческим, одновременно далеким и парадоксально близким. Некто внутри хотел общаться, но не знал, как и с кем. Еще мерещилось, что знакомство с ним возникло давно, даже раньше сложной эволюции в утробе матери. Смысл высказываний ВГ я сразу стал понимать, поскольку он изъяснялся без путаницы слов, только междометиями. Нельзя сказать, что мне нравились его хриплые реплики, но они складывались в понятные ребенку комбинации. Видимо, благодаря давнему знакомству высказывания ВГ казались мне ближе и роднее, чем сюсюканья взрослых.

Родильный дом прекрасно обогревался, здесь было комфортно, несмотря на сибирские морозы снаружи. Слухи, бродившие по старинным палатам и коридорам, настойчиво шептали, что в этом уюте «виновна» рожавшая здесь жена крупного партийного босса. Среди рожениц присутствовала одна уникальная, уверенная в себе матрона в возрасте пятидесяти двух лет. Она самим фактом своего наличия подбадривала других. Однако эта дама «обманула» всех – без лишних отвлечений «отстрелялась» здоровыми двойняшками-девочками и выписалась в морозный январский день вскоре после Нового года.

Отклики ВГ развлекали меня, иногда даже веселили, несмотря на нотки мрачноватой иронии, почти сарказма. Постепенно стиль его реакций превратился в часть моей личности, он стал для меня вторым я, то есть alter ego.

Моя мама была тоже немолода, и я оказался самым младшим в семье. Почти с самого рождения во мне возникло и росло убеждение, что я имею какое-то предназначение в человеческом муравейнике. Я стал с увлечением осваивать окружающий мир, его манящие уголки, хотя и не надеялся на особые открытия. Просто хотелось преодолеть ступень начального познавания как можно быстрее. Азарт освоения вскоре возрос, поскольку я понял, что не единственный ребенок в семье. Жизнь подтвердила мои догадки, когда активный старший братишка с таким усердием раскачал мою люльку, что я едва не спикировал на пол, успев вцепиться в крепкие тросы. В нашей семье росли еще две сестры, намного старше меня и брата. Конечно, они были предметом нашего обожания и неосознанной конкуренции. Старшая сестра – изящная, миниатюрная Валентина – успела получить образование технолога до того, как я родился. Она вскоре уехала и вышла замуж далеко от нас, где-то на краю света. Видимо, не случайно название «Камчатка» записано у меня в подсознании столь прочно.

Мир, выплывающий из тумана после рождения, выглядит, мягко говоря, не очень ярко. Поэтому нам, новорожденным, приходится самим раскрашивать его в цвета эмоций, иначе все так и останется однотонной или даже многотонной скукой. Я не сразу научился распознавать вокруг себя конкретных личностей, тем более что некоторые застревали на уровне «личинок» или «куколок». Внутренний голос постепенно переключился с саркастического хмыканья на сумрачные высказывания. Особенно ему нравилось язвить насчет неловких взрослых, не умеющих махать крылышками, не понимающих, что такое парить, хотя бы мысленно.

– Похоже, многие не подозревают, для чего рождены, – заявил он гораздо позже, когда научился складывать слова в мудреные фразы.

– А разве ты способен их понимать? – возразил я ему методом детского лепета.

Для меня самым главным были чувства, которые вызывали люди. Когда они будили во мне тревогу и намерения их были непонятны, я стремился уделить им внимание. Для этого я разражался воплем или визгом, чуть менее громким, чем сирена речного теплохода. В то же время я постепенно обнаружил еще иные, таинственные связи, которые проявлялись скромнее и находились где-то за кадром, как идущий дождь за окном. Они представлялись множеством тонких нитей, связующих наш мир с чем-то недостижимым. Тогда я еще не понимал, что все это будет играть для меня критическую роль в неизбежно надвигающемся будущем.

Наша мама могла бы послужить образцом того, как в тяжелых, даже ужасных, условиях можно создать иллюзию уюта и оптимизма, а не выживания. Ее детство прошло до революционной трагедии 1917 года в семье деда – сельского батюшки Николая. Он стал настоятелем уникального по архитектуре храма Преображения в Сибири после того, как перипетии жизни вынудили уехать из Санкт-Петербурга. Там он не был известен в высших кругах, но получил хорошее церковное образование. В семье настоятеля уныние и бездействие считались непростительными грехами. Иные пороки проявлялись, но их не принято было замечать. Сибирское семейство отца Николая быстро разрослось, и вокруг его солидного дома, называемого пятистенком, выросло несколько добротных домов сыновей с их женами и чадами. На Рождество, Пасху и другие праздники в усадьбе запрягались тройки статных лошадей, отчасти для катания важных персон и ретивых молодых компаний, но более всего для душевного удовольствия детей и стариков.

Так и длилось бы это патриархальное существование, но однажды все рухнуло из-за кровавого буйства революций и войн, все стало охвачено огнем и хаосом, противостоянием белых и красных, анархистов и монархистов, зеленых и серо-буро-малиновых. Многочисленное семейство моего прадеда встрепенулось, как растревоженный пчелиный рой, поддавшись панике. Довольно быстро родовое гнездо разорилось и опустело. Однако родственные связи оказались прочными и послужили основой поддержания традиций. Привычные способы общения возрождались в частых контактах, в гулянках с песнями и плясками. Богатая на яркие личности община по призыву отца Николая расселилась по ближним и дальним окрестностям, растворившись до невидимости в новых условиях. Как подтвердилось поступью событий, сделано это было весьма своевременно. Незабываемым фоном моего детства служило то, что на праздники и выходные дни в нашем скромном доме менялись занавески на окнах и скатерти на столах. Мама заменяла их чистыми, накрахмаленными, вместе с недорогим тюлем. Немалым украшением служили самовязы – полотна с народными узорами. Оконные занавеси, как свежие паруса корабля, встречали рассветы, колыхаясь от движений воздуха, наполняя комнаты морскими мотивами. Это выглядело странным – рядом были только большие реки, а моря и океаны располагались неизмеримо дальше, на тех самых куличках.

За стойкость и оптимизм я, конечно, благодарен родителям, но об этом, к сожалению, ни разу им не сказал. Несмотря на тяготы и проблемы, они никогда не жаловались на жизнь и не ждали ни от кого благодарностей. На праздники и отмечания дат личной и религиозной жизни устраивались гулянья как напоминания о прежней большой общине. Нередко в большом зале дома или во дворе столы составлялись в один ряд. Они заполнялись всякой всячиной, как бы подчиняясь сказочному императиву: «Все, что есть в печи, – на стол мечи!» Но времена-то в стране были послевоенными, отчаянно голодными. Потому на стол «метали» в основном то, что росло на огородах, в садах и добывалось в тайге, на сибирской земле, которую мало кто хвалил за щедрость, вспоминая чаще морозы и снега. Но я точно помню, что сибирская земля щедро кормила и нас, и живность во дворах.

Пчелы приносили мед, реки и озера были полны рыбы. Добывалось еще и то, что потом назвали деликатесами, – нельма, осетрина, красная, черная икра и многое другое. Тайга одаривала грибами, ягодами, дичью и всякими охотничьими трофеями, а также сибирским «хлебом» – кедровыми орехами. В поймах рек вырастали травы и цветоносы в рост человека. Их выкашивали трудяги, такие как мой отец. По договору с совхозами он работал «исполу», то есть половину сена оставлял себе и на продажу, остальное – государству. Все это, несмотря на полупустые прилавки магазинов, позволяло заполнять «загульные» столы той самой всячиной – домашними блюдами и закусками из огородов, тайги и даже кое-чем из рук знакомой продавщицы магазина «Продукты». Утехой для взрослых служила выпивка – от прозрачной самогонки до настоек и мутной бражки в графинах и глиняных кружках. Детям доставались сладкие морсы, квасы и соки.

Обстановка в нашем доме являлась прямым отражением сложностей эпохи. Часть мебели была самодельной и довольно удобной, но совершенно не изысканной. Все остальное перекочевало из богатой обстановки в доме маминого деда и несло в себе следы возраста и состоятельности. Резная старинная мебель, местами поточенная жуком, натиралась до сияния и блеска. Большое трюмо-зеркало во весь простенок между окнами, в резной раме с завитками, всегда было чистым и тщательно оберегалось. Однако на самом верху огромного зеркального полотна я обнаружил и часто рассматривал темное пятно размером с полтинник – монету царского времени, из тех, что мы с братом нашли в большой металлической банке на чердаке.

Пятно имело расходящиеся в разные стороны темные «лучи» и временами казалось мне выстрелом из прошлого. Это представление наполнялось содержанием рассказов отца о своем детстве, призывах в армию, работе на уральском заводе, редких, но емких воспоминаниях о войнах и возвращениях в родной дом. Корни семейства отца, видимо, тоже из Санкт-Петербурга. Прямых свидетельств этому сразу найти бы не удалось, но косвенных много, и прежде всего в чертах и манерах мамы нашего отца – Секлятиньи Семеновны. Она была по-настоящему уникальной женщиной. В жизни и на фотографиях ее круглое лицо выглядело как будто фарфоровым, с полным отсутствием признаков возраста и морщин. Все элементы ее внешности, казалось, были готовы свидетельствовать о благородном происхождении.

На Первую мировую отец попал в возрасте 17 лет и прямо на передовой застал начало революционных процессов. Солдатский комитет отправил его домой с обморожением ног. Судя по воспоминаниям, он с трудом добрался до своей сибирской родины и не стал инвалидом только потому, что его вылечила старая знахарка, родственница с репутацией «колдуньи», трижды пропарив в русской бане с настоем из 80 таежных трав. Видимо, боясь продолжения экзекуции в парилке, батя бодро выскочил наружу, забыв костыли в предбаннике. Наш отец повоевал на передовой и во Вторую мировую, где он командовал отделением связи. Можно считать настоящим везением для всех нас, потомков, что он получил лишь контузию, но не был серьезно ранен, дошел до Берлина и оставил «автограф» на стене Рейхстага.

Еще в этом пятне находили место емкие воспоминания матери о жизни в доме деда, о ласковых старших сестрах, суровом отце и заботливых братьях. Она нередко вспоминала, как одна из старших сестер была убита молнией через распахнутое окно. Это выглядело так ужасно еще и потому, что почти все они были из породы долгожителей. Некоторые дожили до девяноста лет, а одна тетя – до стольника. Меня же наиболее всего впечатляли рассказы мамы о событиях в периоды революций, гражданской и мировых войн. Еще живее звучали «страшилки» о работе главным поваром на плавучей рыбной фабрике в Обской губе, где хорошо платили. Самым жутким было описание пожара, когда все работники, включая мою маму, прыгали в снег из кают громадного корабля полуодетые, чтобы оказаться в суровой жизни того периода почти раздетыми. Говорили, что пожар начался по неосторожности курильщиков или из-за поджога руками самого директора фабрики. Не случайно же его потом арестовали и отправили куда-то в лагеря.

Символика этого пятна впечатляла меня еще и потому, что его нельзя было ни стереть, ни закрасить. Все мелочи и детали, а также сочные сибирские поговорки, иногда с нецензурными словечками из сленга, и частушками, неизменные чистота и порядок объединяли и по-своему воспитывали жильцов дома, формируя некое подобие коммуны. Нас с братом мама приучила ежедневно заправлять кровати и протирать пыль в маленьких спальнях, независимо от множества иных обязанностей.

Только со временем я стал понимать навязываемые воспитанием установки поведения. Они казались мне продиктованными кем-то извне, не имеющим понятия о нашей частной жизни. Считается, что в этих указаниях сконцентрирована большая мудрость. Однако мой ВГ безапелляционно заявил, что в них мало конкретики и надо пропускать подобные советы мимо ушей. Я тогда принял довольно близко к сердцу сентенцию: «мальчику плакать стыдно, потому что он не девочка». Возможно, так оно и было, но когда наступила эпоха торжества феминизма, это высказывание выглядело чем-то вроде сгоревшей свечки. Последующая жизнь бесцеремонно внесла поправки в жесткие конструкции многих «железных правил». Вероятно, после многократной выжимки в «премудростях жизни» оставалась жесткая сущность или словесная субстанция, лишенная жизненных соков. Под влиянием ВГ я постепенно пришел к выводу, что эти правила весьма удобны взрослым и созданы прежде всего для нравоучений.

Человек формируется и встраивается в мир, воспринимая отблески интереса к себе от близких людей – в любящих глазах матери, в добродушных насмешках отца, в наплывающих волнах общения со всеми, временами милыми, окружающими. Мир вторгается в психику ребенка, формируя и моделируя отражение самого себя. У каждого это случается неизбежно, но по-разному. Для меня очень многое воспринималось преломленным через игру пламени в большой русской печи и круглом камине, через волны праздничных запахов, исходящих от выпеченных мамой блинов, пирогов и шанег. Рутинные труды напрягали физически, но все же не вызывали протеста, поскольку кроме выносливости, тренировали умение побеждать скуку однообразия. Многие наши занятия были добровольными и притягивали к себе без всякого принуждения. К таковым относились игры в доме и на улице, манипуляции с зажиганием ламп и растапливанием дров в печах, вслушивание в разговоры взрослых и критическое рассматривание собственной вихрастой физиономии в зеркале.

В годы детства меня развлекало общение с нашей юной квартиранткой Наденькой, чье румяное лицо окружали рыжеватые волны пышных волос. Мы с братом любили играть с ней в прятки, догонялки и другие игры, когда мать просила Надю присматривать за нами. Так происходило, если дома никого из взрослых не было. Обычно Надя проводила с нами почти все свободное от учебы в медицинском училище время. Иногда мою расположенность к Наденьке замечали брат Владимир и соседский приятель Валерка. Тогда они дурачились, осыпая меня насмешками и дразнилками. Я смущался, но никак не мог отказать себе в развлечении побегать по двору с рыжеволосой хохотушкой, попрыгать и потанцевать, а иногда обхватить ее за талию и повиснуть, прижавшись, несмотря на показное сопротивление. Наденьку было легко развеселить щекотанием укромных мест. Она взвизгивала и хохотала так, будто я нашел и включил тайную кнопку где-то на ее фигурке.

Откровения мира рисовались для меня и на потолке дома, в комнате, где стояла моя кровать, а раньше была подвешена люлька. Хотя потолок часто и аккуратно белили, на нем я с легкостью обнаруживал графические композиции и разводы, вызывавшие фантастические ассоциации, как будто они проецировались из тьмы будущего. Не менее интересными казались и морозные узоры зимой на двойных окнах. Еще более впечатляли хороводы бесконечного кружения мохнатых снежинок во дворе. Они порождали неповторимые ритмы в голове, настраивали на размышления и тревожные ожидания, но всегда приземлялись совершенно невозмутимо.

Все это бесцеремонно и образно комментировал ВГ. Он не был моим близнецом, скорее хулиганистым приятелем, сообщавшим о многом грубо, но увлекательно. При этом я нередко считал его собственным внутренним творением, продуктом тайных размышлений. Меня привлекали его оригинальные заключения, по какому бы поводу они ни возникали. Например, он утверждал: если появилась мысль, значит, мир уже изменился, а новая, вовремя пришедшая мыслительная конструкция, способна радикально изменить будущее. Мне трудно было представить тогда, что предсказательный и мыслительный потенциал ВГ окажет влияние не только на восприятие мною мира, но и на выбор профессии. Я не догадывался, что в моем будущем произойдет пересмотр собственных впечатлений и наступит глубинное переплетение с активностью ВГ.

Временами мне являлись «летательные» сны, в которых возникал целостный охват мира, взгляд простирался бесконечно вширь, а сам я с легкостью поднимался в манящую высь. Это отличалось от обыденной жизни, будто мною просматривался художественный фильм или пьеса. Иногда я непроизвольно пытался дать себе задание повторно увидеть подобный сон. Увы, билеты на такие «спектакли» не продавались. Если повторение все же происходило, я чувствовал себя в эти минуты более счастливым без всякой причины. Только одно настораживало и заставляло задумываться: почему после пробуждения я не мог точно воспроизвести увиденные цифры или стихи, как будто они были совершенно секретным кодом ключевой военной операции?

Столь же загадочным было и то, что из разнообразных узорных начертаний на стеклах, потолке или среди облаков на небе я различал законченные контуры, имеющие смысл и какую-то строгую закономерность. Это можно было расценивать как оставленное кем-то специальное послание для меня и моего ВГ. Мой внутренний собеседник комментировал эти видения и сообщал мне их смысл в форме кратких, энергичных выражений. Он активировался непредсказуемо, невозможно было заранее угадать, когда и в каком виде он даст о себе знать. Вот только что он прозвучал с поучениями как бы от лица моей мамы, потом стал смутно похож на говорливую соседку, а вот уже «проявился» как виртуальная копия какого-нибудь литературного героя из увлекательных сочинений Александра Беляева – великого и неподражаемого фантаста.

Но в детстве все это было для меня не таким значимым, каким стало на стадии взросления. Я не мог предполагать тогда, какая великая загадка заполнит всю мою сущность в будущем и насколько важным будет поиск ее решения.

2. О вкусе сибирского мороза

Я вышел во двор дома, хлопнув наружной дверью. На это тотчас отреагировал крупный пес, овчарка по кличке Джерри, привычно и уверенно явившийся на авансцену двора из своего персонального жилища. Он помотал головой с оскаленными зубами, встряхнулся всем телом, как бы привыкая к бодрящему холодному воздуху снаружи. Наш дворовый сторож проживал в основательно утепленной будке возле бревенчатого коровника и высовывался оттуда, как заводная кукушка из часов, всякий раз, когда раздавались подозрительные шумы или хлопала дверь пристройки к дому, которую все называли сенями. Он выбрался наружу, громыхая легкой цепью, связанной с кольцом, способным скользить по обводному тросу. Эта привязь, конечно, ограничивала свободу, но давала Джерри возможность передвижения почти по всему периметру двора. Я выбежал в своем овчинном тулупчике на крыльцо, спустился по ступеням и преподнес Джерри его заветную миску с теплой собачьей едой. Лохматый любимец всей семьи благодарно лизнул мой нос шершавым языком и деловито приступил к трапезе.

Смотреть на это было так же увлекательно, как на что-то бегущее или горящее, поэтому я задержался надолго. Меня завораживало зрелище точных движений этой хорошо настроенной «машины» для поглощения пищи. Пролетели минуты, я засобирался обратно в дом, как вдруг услышал на улице за массивными столбами ворот скрип снега от торможения саней. В закрытую плоскость узкой двери, предназначенной для входа людей, раздался гулкий стук, и зычный голос прокричал:

– Хозяева дома?

– Как не дома, – иронично пробормотал в ответ кто-то внутри меня, хотя возможно, это я сам и подумал…

Я протоптал цепочку следов к воротам, поглядел в щелку и узнал дядю Шуру. Джерри громко и басовито залаял, а через минуту на крыльцо вышел отец. Он попросил меня открыть вход для дяди Шуры. С трудом повернув тяжелую щеколду с кольцом, я впустил гостя – широкоплечего, мощного и плотного как боровик, невысокого развозчика товаров. Следом за ним влетел мордастый пес, почти весь белый, с несколькими темными пятнами по телу.

– Убери псину, а то Джерри его отметелит! – прокричал отец.

– Назад, Моряк! – рявкнул дядя Шура.

Но поздно, Моряк уже успел подскочить к Джерри, и мы ждем от нашего пса свирепой реакции на поведение наглого пришельца. Однако никакой драки не произошло. Случилось нечто другое, озадачившее всех, – собаки внимательно обнюхались, а Моряк начал умилительно повизгивать. Джерри тоже повел себя странно, он играючи толкнул Моряка в грудь, радостно гавкнул, не укусил его, а дружески лизнул в мордаху, что было похоже на встречу двух близких родственников после долгой разлуки. Они оба закрутились в странном танце, а потом Моряк неожиданно нырнул в большую будку нашего пса. Джерри воспринял это как игру и влетел следом. Потом они сидели там довольные, лишь периодически выставляя носы наружу, отодвигая завесу на входе. Я смотрел на все это, и мой ВГ бесстрастно комментировал ситуацию:

– Да-а-а, собаки выглядят умнее людей. По крайней мере, они быстрее учатся понимать друг друга.

Я не смог удержаться от ехидного встречного замечания:

– Если бы я имел такой же нюх, как Джерри, то очень многое воспринимал бы без лишних размышлений. А поскольку органы чувств у людей слабее собачьих, приходится во всем искать смысл и даже с кем-нибудь спорить.

Мне давно было ясно, что можно вступать в общение с этим «существом», сидящим внутри и любящим иронизировать. Видимо, я получал удовольствие от диалога внутри себя, даже если он возникал непонятно с кем. Но сейчас этот хитрый ВГ замолк, а я опять подумал: зачем же, черт возьми, сам себя ловлю на чем-то несуществующем?

Все, кто был во дворе или выглядывал из окон, удивились собачьему рандеву, только дядя Шура взмахнул рукой и хлопнул себя по колену, как будто собирался исполнить танец досады. А потом, расплывшись от пришедшей догадки, сказал:

– Так они уже два года назад познакомились. Я привозил Моряка щенком, и он понравился вашему Джерри, тот его даже не хотел из будки выпускать. Значит, по запаху узнал дружбана…

Все засмеялись.

Дядя Шура приходился племянником моей маме. Он был работящим, веселым и бесхитростным. В его поведении проявлялось своеобразное остроумие, он мог точно и тонко что-то подметить, но выражался обыкновенно и крайне просто, что отражало его природный ум и в то же время нехватку хорошего образования. Моя мама относилась к нему покровительственно, поскольку была ему еще и крестной матерью. Он слушался ее и не перечил, называя по-простецки «хрёсной». В поездках зимой он всегда управлял лошадьми стоя, широко расставляя ноги-колонны в санях-розвальнях, не шелохнувшись даже на крутых поворотах. Минут через десять он вышел из нашего дома и призвал Моряка покинуть будку, чтобы ехать дальше. Пес с неохотой вылез наружу, перед уходом полакал бульон из миски хозяина. Они трогательно попрощались с Джерри, коснувшись друг друга носами. Еще миг, и Моряк прыгнул в розвальни, устланные мягким сеном. Вместе с дядей Шурой они умчались прочь, прощально скрипнув полозьями. Вот тут-то и случилась памятная история моего познания шуток сибирского мороза.

Погода стояла хотя и зимняя, конец февраля, но солнечная и добрая, с безупречно белыми снегами, мохнатым толстым инеем на ветках, – по-настоящему сказочная. Я закрыл ворота за уехавшими гостями с чувством завершенности дела, но в последний момент что-то заставило меня остановиться и сконцентрировать взгляд, приблизившись к массивному стальному кольцу на воротах. Что произошло дальше, трудно объяснить с позиции взрослого человека. Ясно было, что внутренний ментор тоже сыграл в этом свою коварную роль. Он с неким воодушевлением начал подталкивать меня попробовать – каково оно на язык, это кольцо. То, что мне слышалось в его обращениях, было убедительным. Тогда я еще не понимал, что суть воздействий ВТ совсем не прямолинейна, а экспрессия и давление идут окольными путями. Он пропускал свои соображения через фильтр иронии и сарказма. Мысли просеивались и оставались в матрице моего понимания и мышления, превращаясь в подобие слов и предложений. Конструкция фраз зачастую была упрощенной, как будто кто-то невнятно проговаривал их внутри, но смысл был для меня понятен и не требовал перевода. Например, я явственно разобрал высказывание ВТ, обращенное ко мне: «Ты же коренной сибиряк, но совершенно не знаешь вкуса мороза».

Я чувствовал, что здесь что-то не так, сомневался, но старался не проявлять малодушия. Отталкивая липкие частицы сомнений, я поступил решительно, хотя и с бесполезной осторожностью. В итоге произошло то, к чему подталкивал ВГ, но чего ни в коем случае делать не следовало. Не размышляя более, кончиком языка я коснулся массивного кольца. Мгновенно, как и следовало ожидать, мой детский розовый язычок оказался пойманным, его кончик намертво примерз. Мир сузился в ограниченном пространстве этой ловушки. Несмотря на боль и слезы, я отцепил прихваченный морозом язык от злополучного кольца, оставив на нем кусочек кожи и подумал, глядя на капельки крови на снегу: «Мир бывает так навязчив, чтобы мы не избегали его исследовать». В то же время мне почудился внутри довольно издевательский ответ: «Ты же сам решаешь, куда и зачем совать свой любопытный нос или тем более язык».

Несмотря на остававшиеся сомнения, я опять получил подтверждение, что в диалоге участвует тот, кто сидит внутри, кого я мог бы называть внутренним голосом или alter ego. Тогда я еще не мог наделять своего внутреннего суфлера чертами личности. Мне не хватало привычки анализировать и называть вещи своими именами. С детским нелогичным бахвальством я показал Джерри язык с капающей с него кровью, а он мне сочувственно свистнул носом…

3. Страх в человеке переходит в восторг, если не в панику

Зачем кошки касаются ног человека и трутся пушистыми боками, даря ему ощущение своего присутствия и прогоняя издевательские козни одиночества? Видимо, один из важных моментов в приручении кошками человека – их роль в темноте. Скука – это отсутствие контактов, а страх – опасение неожиданных встреч с чем-то неведомым или ужасным. Своим обыденным и уверенным поведением во тьме кошки дарят нам спокойствие и позволяют преодолевать страхи, когда главный источник информации – глаза – видят очень мало, а воображение рисует что-то нереальное и жуткое, когда слышатся таинственные голоса, неизвестно кому принадлежащие и подталкивающие к ожиданию чудовищных последствий.

Мое раннее детство прошло в многообразных играх теней и отсветов огня керосиновых ламп, разнокалиберных фонарей «Молния» и других устаревших ныне источников света. Многое объясняется послевоенными трудностями проведения линий электропередач, но тогда, в раннем детстве, мне нравилась вся эта фантасмагория теней. Когда сгущались сумерки, в доме неизбежно наступал «час зажжения ламп». Эту процедуру мать начинала с кухни, где располагалась солидная, оригинальной конструкции лампа с пузатыми боками и широким фитилем. Как правило, соблюдался строгий ритуал и порядок действий. Если на стеклянном абажуре лампы было хоть маленькое пятнышко, мама брала кусок бумаги и, скомкав его, вначале действовала этим «шариком», а потом с помощью ершика протирала абажур изнутри до полной прозрачности. Когда я подрос, эта процедура нередко поручалась мне. После зажжения лампа слегка мерцала, а потом пламя разгоралось все ярче и пускало многообразные отсветы по стенам большой кухни, по крашеному деревянному полу. Тени разбегались, как суетливые чудовища, преломляясь от всего, что двигалось, в прямых и отраженных лучах.

Большой сибирский кот по кличке Троха, дымчаточерный, с белой грудью, расхаживал возле русской печи, отбрасывая загадочные струящиеся композиции теней. Они заполняли собой все стены кухни и нередко отражались в зеркале, что позволяло им заселять полосками и рябью потолок. Именно тогда я научился создавать из переплетения рук и пальцев самые различные комбинации в виде голов и тел фантастических зверьков и уродливых человечков. Этот теневой театр на белой стене мы нередко создавали вместе с братом Владимиром и сестрой Аннушкой, что очень веселило и развлекало жильцов дома.

Еще живописнее было зажигание второй лампы с переносом ее в большую комнату – залу. Там она устанавливалась на комоде в специальной подставке. Я долго не мог найти в себе смелость зайти в залу в полной темноте, до того как зажигалась лампа. Мне казалось, и об этом встревоженно нашептывал внутренний голос, там по углам прячутся и подмигивают чьи-то абсолютно черные глазницы, как провалы в неведомую жуть.

Лишь только когда впервые, преодолев себя, я зашел во тьму этой комнаты и пробыл там минут пять, мне довелось понять, что легкий сумеречный свет из окон и отблески в зеркале создают свой многогранный, волнующий мир без всякой жути и нежити. Это меня вначале разочаровало, но потом я обнаружил и немало интересного. Именно в темноте можно было совершенно отчетливо услышать нечто похожее на таинственные голоса. Когда я привык и даже полюбил входить в темную комнату, некто слышимый мною внутри был в полном восторге, он торжествовал, как бы забыв, что еще недавно сам предостерегал меня и нагонял страхи при столкновениях с темнотой.

Тогда же вместе со мной в залу привык заходить кот Троха, неслышно ступая, тревожа и одновременно успокаивая своими прикосновениями к моим ногам мягким боком и гордо задранным хвостом. Вначале мы называли его полным именем Трофим, а потом привыкли к сокращению – Троха. Это, конечно же, была особая персона, вписанная в нашу семейную историю. Неслучайно, когда шла перепись населения, зашедшие к нам переписчики предложили в шутку записать кота Трофимом, под нашей фамилией. Он лежал, вальяжно растянувшись, свесив хвост, заняв собой всю длинную скамейку, и как-то по-особенному мудро жмурился, посверкивая зрачками зеленых глаз.

4. Мироздание и tabula rasa

Очень трудно найти пути покровительства, если ты самый младший в многодетной семье. С одной стороны, это меня подталкивало к общению с домашними животными, а с другой, как вы увидите далее, я проявлял инициативу, чтобы быстрее войти в мир взрослых людей, пытаясь развить свое мышление до их уровня в нашей семейной «стае».

В своих детских контактах с людьми я учился формализовать их психологические портреты, но делал это неосознанно и неумело. Постепенно, взрослея, я стал чувствовать, что немалую роль в совершенствовании моих психологических оценок играет ВГ. Иногда случалось, что, глядя в зеркало, я не узнавал того, кто там отражался, хотя даже детская незрелая логика утверждала, что это должен быть я. Постепенно я научился узнавать свое собственное отражение, но детально описать его было трудно, поскольку у меня тогда не было устойчивых оборотов для словесного «рисования» лиц. Внутренний голос вел себя гораздо более самоуверенно и временами помогал составить словесную зарисовку того, кого я рассматривал в зеркале: «Овальное лицо, склонное гримасничать, светлые волосы с торчащими вихрами, зеленые глаза, темные брови, асимметричная улыбка и ямочки на щеках».

А сам я, рассматривая себя в зеркало, удивлялся странностям природы, не позволяющей делать выбор. Она дает человеку определенную внешность, которая иногда как приговор – обжалованию не подлежит. В моих наблюдениях над людьми, животными и самим собой не было чего-то эгоистичного или тем более самовлюбленного. Мне просто было очень любопытно. Наверное, мышление ребенка жаждет информации о себе и мире, как голодный – чего-нибудь съедобного.

Моя память с детства легко все впитывала и при этом была достаточно твердой, устойчивой во времени, что не раз выручало меня в разных ситуациях. Хотя я запоминал почти с первого раза даже очень длинные стихотворения, рассказы и сказки, но все же доминировала способность запечатлевать рисунки и цифры, как будто они врезались каким-то алмазным резцом в гранитную плиту, которая и была памятью.

Мне нравилось наполнять себя всем, что попадало в уши из рассказов, звучавших по радио в исполнении артистов. Кроме того, запоминались яркие сюжеты и образы, тайно являвшиеся из книг, которые читал нам вслух отец, а иногда – старшая сестра Аня. Поскольку сестрица выбрала себе профессию учителя, мы с братом исподволь стали ее подопытными учениками, с которыми она могла часами возиться, проверяя свои учительские способности. Она была намного старше нас, и, казалось, мы служили для нее некоторым подобием живых кукол, не требующих много ухода, но ставших удобным пластичным материалом. Видимо, у нее возникала иллюзия, будто из нас можно вылепить все, что вздумается. Конечно, это было и правдой, и заблуждением в одном пакете.

Иногда детей с ранним развитием в прессе и литературе называют вундеркиндами или феноменами, но тогда, в моем раннем детстве, все это не обсуждалось в прессе и не муссировалось по радио, а телевидение тогда еще не было широко распространено. Мой старший брат родился ровно на два года раньше и почти всегда выступал моим конкурентом и соперником в делах, играх и борьбе за внимание взрослых.

Благодаря терпеливости и энтузиазму сестры я легко и весело выучил наизусть несколько длиннейших сказок и стихов, даже несмотря на то, что сама сестра, как казалось, моих успехов не замечала. Мне было интересно с ней, многие вещи в ее присутствии преображались, а я всегда мог обратиться за комментариями.

Так, например, она нередко брала меня с собой синими зимними вечерами за водой, и я попадал в яркий и фантастичный мир за воротами дома, освещенный светом окон, уличных фонарей и небесных тел. Сестра шла, перекинув через плечо пружинистое коромысло с двумя ведрами, а я нес раскрашенное детское ведерко. Мы выходили из нашего двора, держа путь на водокачку, которую все называли колонкой, ступая по скрипучему снегу, окруженные сумрачной почти уже ночью. В это время заснеженным миром правила луна, которая следовала за нами, плывя над горизонтом, над заборами и домами, сопровождая наш поход своим сиянием, ни на шаг не отставая, как преданная овчарка, живущая своей неугасимой жизнью.

Я спрашивал сестру, почему луна нас сопровождает, откликаясь при каждом шаге и любом, даже мелком движении. Сестра отвечала, что таково устройство мироздания. Слово это меня завораживало и казалось чем-то грандиозным, магическим – мира здание!

5. Мама мыла раму

Скорее всего, я вовсе не был вундеркиндом, просто погоня за старшим братом приводила меня к незаметному преодолению рубежей и ускорению развития. Так, я научился рано читать и считать, причем без всякой зубрежки алфавита, без занудности складывания слогов и счетных палочек. Это случилось за короткий срок и стало для меня таким же естественным, как дышать или двигаться, только еще легче. Мне стукнуло четыре года, когда сестра принесла букварь и сказала старшему брату, что будет готовить его к школе: покажет, что такое алфавит, немного поучит его по начальной школьной программе. Так и случилось, но для меня они стали «компанией зазнаек», обособленных какой-то нарочитой важностью. Они всегда отгоняли меня в сторону без видимых причин, приговаривая:

– Артем, ты еще маленький, ничего не поймешь, только помешаешь.

Однако их взрослое высокомерие только усиливало у меня зависть и укрепляло дух противоречия, выразителем которого, как правило, являлся мой внутренний ментор, умеющий саркастически высказаться по поводу критики, направленной в мой адрес.

Все недели и месяцы их занятий с братом я крутился вокруг и, чтобы не прогоняли, научился сдерживаться, не влезать в их разговоры, но задания, которые Аннушка давала брату, я впитывал и готов был выполнить как можно точнее. Конечно, тут немалую роль играла и элементарная детская зависть. Как мне хотелось быть на месте старшего брата и держать в руках эту красивую книжку с яркими картинками!

Больше всего меня удивляло то, что их занятия были совсем простыми и понятными, а книгу мне не разрешали даже трогать. Когда я попытался взять букварь, сестра строго сказала, что у меня грязные руки и еще она не хочет, чтобы я играл этой книгой, потому что непременно ее порву или испорчу.

– Вот вырастешь, как Владимир, и тоже будешь заниматься по букварю, – пообещала Аннушка.

Обращение к нам с братом полным именем сестрам исподволь было привито матерью, а ей, видимо, такое обращение было внушено еще в период ее детства, прошедшего в доме деда, ставшего настоятелем крупной сельской церкви в пригороде задолго до революции.

Несмотря на запреты и препятствия, я все же нередко ухитрялся просматривать страницы букваря и проверять, насколько мной усвоились разъяснения сестры брату, которые я подслушивал и запоминал тайком от этих много о себе возомнивших персон. Аннушка же тем не менее никакого внимания на меня не обращала, твердо решив, что я еще слишком мал. Поняв, что сестру не переубедить, я решил позаниматься с букварем самостоятельно и проделать все в одиночку, спрятавшись, чтобы никто не отобрал книгу.

Однажды, когда все были увлечены своими взрослыми делами, я потихоньку пробрался в залу, похитил букварь с комода, проскользнул как тень по коридору и скрылся в своей спальне. Там я улегся на кровать и, раскрыв книгу, начал ее жадно просматривать. К моему полному удовлетворению, память меня не подвела: все буквы были понятны и легко складывались не только в слоги, но и в целые предложения. Все накопившееся внутри меня и освоенное за время ревнивого слежения за обучением брата стало единым навыком, открывающим занавес буквенного «театра» моей первой книги, то есть букваря. Хотя то, что там написано, и было не очень интересно, вместе с картинками казалось страшно увлекательным. За пару часов я просмотрел всю книгу и прочитал то, что завораживало и казалось важным.

Мой внутренний голос как будто засел где-то за кулисами восприятия, давая о себе знать только редкими всхлипами своего фирменного «смеха», напоминающего похрюкивание. В наплывах его менторского веселья мне слышалось повторение того, что я читал, и это дарило уверенность, убеждало в правильности превращений букв и слов в предложения, которые я нашептывал, шевеля губами. Постепенно я перешел от простеньких, набранных по слогам предложений, таких как «мама мыла раму», к сложным по написанию и смыслу абзацам. В конце концов мы с моим alter ego добрались и до самого конца букваря. ВГ иногда ловил меня на ошибках во время чтения и щедро осыпал своими саркастическими замечаниями. Это меня не злило, а лишь заставляло вдвойне усердно концентрировать внимание.

Я, конечно, понимал, что делаю что-то запретное и буду за это справедливо наказан. Прошло, видимо, уже несколько часов, и взрослые обнаружили мое «исчезновение». Они начали громко звать и разыскивать меня по всему дому, а я закрыл книгу и быстро сунул руку с букварем под подушку.

– Так вот ты где! – раздался голос сестры, как будто даже мирный и доброжелательный.

Я ничего не сказал, только беззвучно хмыкнул и глубоко вздохнул.

– А мы тебя просто потеряли! Скажи, Артем, не видел ли ты букварь? Нам с Владимиром пора позаниматься.

Я опять промолчал, хитро заулыбался, продолжая при этом держать руку под подушкой… Сестра, конечно, сразу поняла, что я там что-то прячу. Она выхватила букварь, покраснев от гнева.

– Ах ты, разбойник, – возмутилась Аня, – тебе же запретили трогать эту книгу! Ты еще мало что понимаешь, это же не игрушка!

– Нет, – возмутился я, топорща свои вихры на голове, – я все понимаю и читал букварь!

– Что? – засмеялась сестра. – Так ты еще и обманщик!

Поскольку я продолжал упорствовать, она схватила меня за руку и повела в большую комнату, где обычно занималась с Владимиром, посадила на стул за большим круглым столом, раскрыла букварь и приказала:

– Ну давай, читай!

Прибежал мой брат и некоторые другие домочадцы, предвкушая возможность повеселиться и потешиться… Мне же было обидно до слез, но в то же время я совсем не собирался сдаваться…

Я тут же поставил палец на строчку и быстро прочитал:

– Мама мыла раму.

– Ах, – сказала Аннушка, – это неудачный пример, мама давным-давно раму вымыла, еще до того, как мы стали заниматься. Давай я тебе открою книгу на другом месте, где все читается гораздо сложнее.

Однако я с легкостью и вполне объяснимым удовольствием прочитал написанное на других страницах, независимо оттого, мыли там или что-то другое делали. Сестра смотрела на меня и не узнавала, как будто не я жил в этом доме с первых дней своего рождения, действуя ей на нервы. Казалось, я был чем-то, не имеющим истоков, возникшим из ничего. Она еще долго не могла успокоиться и просила меня прочитать много разных, не связанных между собой строчек и историй. Наконец она поверила, что я действительно все читаю, а не помню наизусть, как подписи под картинками. Вот тут уж она пришла действительно в страшное возбуждение. Если бы я внимательнее посмотрел на нее, то уже тогда легко бы понял, как люди воспринимают триллеры и ужастики. Она позвала всех, кто был дома, и я демонстрировал свое умение, совершенно не понимая, что тут удивительного.

– Теперь я тебе тоже разрешаю заниматься по букварю, – торжественно провозгласила сестра.

Но через некоторое время ей пришла в голову еще и другая идея.

– Я запишу тебя в городскую детскую библиотеку, – сказала Аннушка. – Там ты будешь выбирать любую книгу и приносить домой для чтения. Я собиралась записать туда Владимира, но раз ты сам научился читать, запишу тебя первым. Таков закон конкуренции, хотя это и не наш метод, – засмеялась сестра.

Стало понятно, что в ее глазах я наконец-то повзрослел, вопреки тому, что она обо мне думала еще совсем недавно.

– Конечно, я запишу также и Владимира, чтобы вы обменивались книгами друг с другом. Однако сообщаю тебе одно трудное условие – вы должны обращаться с книгами крайне бережно, как с бриллиантами или китайским фарфором.

6. Поход в городскую библиотеку

Весна в Сибири всегда очень бурная, способная улучшить настроение хотя бы только своим ярким солнечным наступлением на останки сугробов, журчанием ручьев и особыми весенними запахами, природу которых невозможно определить. Когда я шел по городу, держа сестру за руку, кругом громко совершались весенние обряды, а я озирался и вслух читал разные объявления и вывески. Проходящие мимо люди удивленно посматривали на малыша. Конечно, они не верили, что «паренек с ноготок» может читать. Скорее, они полагали, что он зачем-то ухитрился запомнить наизусть эти скучные плакаты и вывески.

Мы шли уже по центру нашего старинного города, когда я прочитал на вывеске длинное, крупно написанное слово «Фотография». Сидящий на стульчике у входа кудрявый подвижный человек подскочил и в удивлении всплеснул руками:

– Неужели ваш малыш уже сам читает? Не может этого быть, я не верю!

Внутри меня кто-то хрипло засмеялся: «Хр-рр-ря! Он не читает, а разгадывает».

Я не сразу поверил, что он говорит про меня, отвлекало то, что этот человек все слова произносил с «картавинкой», вставляя дополнительно букву «г» там, где обычно звучит просто «р». Он засуетился, потряхивая седой кудрявой головой, снял очки, протер их и потом, взяв меня за плечи, повернул лицом к другой вывеске:

– А ну-ка п-г-очитай, к-г-рошка, что здесь написано, – произнес он со своим характерным прононсом.

Я легко прочел:

– Время работы.

Потом я прочитал еще и огромный плакат, написанный толстыми буквами:

– Слава партии и народу!

И через паузу добавил:

– Кукуруза – царица полей!

Я прочел это по инерции, хотя плакаты висели на большом соседнем доме гораздо дальше.

– Чудесно! – вскричал дядька из «Фотографии». – Ты же просто феномен. Давай я тебя бесплатно сфотографирую!

Видимо, он все еще не мог успокоиться, не знал, что бы такое сделать, и потому с любопытством расспрашивал:

– Кто же тебя научил читать? Наверное, твоя сестренка?

– Нет, – честно сказала Аннушка, – он научился сам, по букварю. А сейчас мы идем записываться в библиотеку.

Фотограф педантично усаживал сначала одного меня на кресле и фотографировал. Снимки делались то под светом ламп, то со вспышкой. А потом то же самое он повторил для нас двоих, вместе с Аннушкой.

– Приходите завтра, ваши фотографии будут готовы, – сказал на прощание фотограф дядя Изя и предупредил: – Денег не надо!

Все случившееся было так необычно, что мой внутренний голос несколько растерянно сгенерировал свое привычное «хм-ммм-мм!», только гораздо продолжительнее, чем обычно.

Позже мы забрали эти фотографии, добавили в семейный альбом, а их копии еще долго висели на стенде у входа фотографической мастерской на зависть всем знакомым и родственникам. Не помню уж, сколько раз всей семьей мы потом еще ходили туда, чтобы сфотографироваться.

Наконец, мы добрались до библиотеки. К ее фасаду были пристроены два высоких деревянных крыльца с перилами. Аня сказала, что налево – это библиотека для взрослых, а направо – для детей. Пройдя через крыльцо в широкую дверь, мы поздоровались с немолодой повелительницей книжных стеллажей. Сестра сообщила ей, что хочет записать своего младшего брата. На лице библиотекарши непроизвольно отразилась странная смесь недоверия и удивления. Хорошо же ей было проявлять свой скепсис, а мне опять пришлось показывать, как быстро и легко я читаю написанное даже мелкими буквами. Мой ВГ заключил: чем больше ко мне недоверия, тем быстрее я читаю и, наверное, вскоре придется перейти на скороговорки.

В конце общения библиотекарь убежденно заключила, что мы с сестрой даже сами не понимаем, какой я молодец, удивительно способный мальчик. Почему-то всем, кто занимает даже не очень высокие должности, всегда нравится думать, что люди перед ними чего-то не понимают. Видимо, это позволяет им украшать себя еще рядом дополнительных достоинств, даже если эти «добродетели» напоминают бюрократическое занудство или боязнь отступить от пунктиков и параграфов. Библиотечная дама, прежде чем записать меня в читатели, сообщила сестре:

– Вам все же придется приходить с ним, чтобы помогать выбирать книжки и следить за их сохранностью.

Сестра в ответ кивнула головой, а мой ВГ ответил желчным комментарием, который услышал только я: «Не надо сомнений, это вас не украшает». Интересно, что именно тогда я понял, что такое личная подпись или автограф. Его пришлось оставить моей сестре в специальном формуляре, где в дальнейшем отражались все мои отношения с библиотекой. В те времена автографам придавали гораздо большее значение для идентификации, чем позднее, в годы господства компьютеров и смартфонов.

Вот теперь для меня началась действительно другая, не представимая ранее жизнь. Я мог себе позволить часами бродить среди книжных шкафов и полок, читать названия, рассматривать картинки на обложках и иллюстрации внутри. Это давало возможность фантазировать и пытаться угадывать содержание книг, что было совсем нетрудно. В те времена иллюстрации и обложки выражали даже больше, чем текст книги.

Вот таким путем у меня и моего брата открылось окно возможностей через посещение библиотеки – можно было взять с собой самые интригующие из книг и запросто прочесть дома, в условиях, когда никто не мешал включать воображение. Главное, что нас с братом ограничивало и расстраивало в библиотеке, – это неизбежно возникавшие призывы сестры, которая проводила время по соседству, в читальном зале взрослой библиотеки. Она говорила, что пора идти домой, поскольку у нее еще много дел, надо готовиться к занятиям в педагогическом институте.

7. Открытие виртуального мира

Это были полеты без адреса и цели. Тем не менее от широты мира книг дух захватывало. Мы с братом приносили домой разнообразные печатные творения, и зачастую не хватало дня для прочтения всего, что хотелось. Наступал вечер, и я с напряжением ждал, когда мама погонит меня в кровать, сказав, что хватит уже мучить зрение, надо дать отдохнуть и глазам, и голове… Меня же это разочаровывало так, как будто я терял найденные сокровища или исчезали огромные богатства, а мир снова сужался до бледных узоров на потолке. Впрочем, теперь и эти самые узоры давали мне возможность создавать новые необычные образы, строили невероятный и потому привлекательный мир, которому не было аналогов в реальности.

Чтобы хоть как-то отдалить момент перехода ко сну, я выдумал несколько хитростей. Вначале я говорил маме, что боюсь засыпать при выключенном свете, что было бы хорошо оставить свет включенным еще на полчаса или хотя бы минут на пятнадцать. Вначале она верила мне, а потом, раскусив эту хитрость, стала просто забирать книгу, которую я читал, а свет выключала, говоря, что электричество надо экономить. Я тогда просил ее оставить зажженной хотя бы маленькую свечку в подставке или в блюдце на каком-нибудь жире. Я исхитрялся читать при таком скудном освещении и совсем не боялся, что, как говорила мама, потеряю зрение. Казалось, все было как раз наоборот – при каком бы свете я ни читал, зрение у меня оставалось острым, и на тестовой таблице у врача-офтальмолога я видел даже на две-три строчки ниже, чем при уровне нормального зрения.

Позднее, уже учась в школе, я придумал новые возможности для продления чтения допоздна, иногда даже до полуночи. В те времена среди детей и подростков становились популярными электрические фонарики, которые называли «китайскими». Я стал экономить на школьных завтраках, чтобы полученные от родителей деньги тратить на батарейки для фонарика. Теперь нередко я отворачивался к стене или накрывался с головой покрывалом, чтобы, подсвечивая тайным источником, допоздна читать самые интересные книги. В то же время меня поджидали новые неприятности, связанные с китайскими фонариками, поскольку иногда после школы могли подкараулить хулиганистые пацаны, чтобы на темных улицах отобрать их. Но это в какой-то мере закаляло характер и стимулировало к занятиям боксом в спортивной школе, куда я записался вначале как бы по необходимости.

Сверхранние навыки чтения и письма, с одной стороны, сделали мою жизнь намного интереснее, а с другой – фатально снизили мою мотивацию в выполнении школьных заданий. Когда я пошел в первый класс, как тогда полагалось – в семь лет, я не только умел читать и писать, но и успел прочесть немало книг, с которыми обычно дети знакомятся в средних или старших классах. Было поистине мучительно сидеть на уроках, где ученики с трудом вычитывали простые предложения по слогам, коверкая слова и фразы. Скука и отсутствие интереса к урокам подталкивали меня искать какие-то иные развлечения.

Нередко я притаскивал в школу разные запрещенные предметы, такие как рогатки, бумажные самодельные самолеты, кораблики, поджиги, разнообразные игрушечные пистолеты. Чаще всего я развлекался чтением под крышкой парты книг, которые регулярно брал в библиотеке. Учителю, конечно, не нравилась моя посторонняя деятельность, и он пытался подловить меня, внезапно заставляя продолжать чтение с того места, где только что читал, запинаясь и потея, какой-нибудь ученик-бедолага. Я с готовностью вскакивал и без труда быстро прочитывал целые абзацы. Иногда мне подсказывала сидевшая рядом со мной юморная девчонка Лерка с усыпанным веснушками лицом. Эта неугомонная соседка по парте не стеснялась подставить меня, нарочито давая неправильные подсказки о том, где закончили только что читать. Она при этом тихо веселилась, прикрыв ладошкой рот, получая видимое удовольствие от таких шуточек. Я мстил ей тем, что на переменах подсыпал возле ее части парты кристаллы йодистого натрия, наступая на которые, она пугалась и взвизгивала от резких щелчков. Но чаще мы все-таки помогали друг другу и забавлялись разными проделками на занятиях.

Политика незаметно, но неизбежно проникала в мою жизнь – через объявления по радио, через разговоры взрослых, книги и газеты, а впоследствии через школьную политинформацию, собрания, упоминания в учебниках, через сочинения, диктанты и изложения… Внутренний голос не помогал мне разобраться в этом, резонно считая, что политика – дело голосов скорее заокеанских, а не внутренних. Нечто странное я слышал и запоминал из радиопередач, из пересудов взрослых. Почему-то запомнилась частушка, исполненная подвыпившей теткой, которая шла по улице, покачиваясь и размахивая сумкой: «Берия, Берия, потерял доверие, а товарищ Маленков надавал ему пинков!»

Что мог бы значить для нас, для меня лично, мир политики, я не понимал, но все же где-то внутри возникали причудливые образы. Если бы тогда я имел возможность детально описать и зарисовать ассоциации, возникающие под действием политических новостей и лозунгов, это наверняка бы показалось кощунственным и ввергло бы в чудовищное изумление даже тех, кто сочинял всю эту пропагандистскую абракадабру. А ведь нельзя исключить, что, слушая плоские политические штампы по радио и читая подобные агитки в газетах, творцы «шедевров» гордились собой и даже хвалились перед родственниками. Не исключено, что иногда в темноте подъездов и подворотен наскоро обученные мальчики «очаровывали» подружек напыщенными газетными перлами, а девушки в патриотических косынках мнили себя героинями своего времени. На довольно скептический внутренний голос это не производило заметного впечатления, и в моих снах и фантазиях это все если и отображалось, то весьма абстрактно.

То, что я рано проник в сокровищницу городской библиотеки, помогло мне прочесть немало литературной классики, которую обычно читают старшие дети и взрослые. Бытует мнение, что Достоевского, Бунина, Шекли и многих других классиков школьникам трудно читать и тем более понимать, но, возможно, я легко прочитал целую гору литературы, имевшейся в библиотеке, именно потому, что был еще ребенком и не знал, что это «скучно» и «трудно».

Уникальный сибирский город, в котором мне повезло родиться и расти, был невелик по населению, но имел громкое прошлое. Когда-то, в старые самодержавные времена, город являлся столицей гигантской губернии от Урала до Дальнего Востока. Наследием тех времен было множество храмов, несколько монастырей, духовная семинария, гимназии, школы, институт и единственный за Уралом каменный Кремль, возведенный на высоком холме. Он виден издалека со всех дорог, ведущих в город, и особенно впечатляет, если смотреть с реки, когда плывешь на теплоходе или лодке. Может быть, именно духовное развитие привело к тому, что город породил и воспитал людей мирового значения. По каким-то особым каналам и историческим связям он был близок к Санкт-Петербургу. Один из таких связывающих путей пролегал через известную тюрьму под названием «Тюремный замок». В ней размышляли над жизнью и вечностью многие яркие личности, например петрашевцы, декабристы. Немалая часть истории города сформировалась под влиянием ссыльных людей, которые попадали сюда в периоды политических смут и переворотов, а иногда наказывались за нестандартность мышления и убеждений.

Символической и значимой частью нашего города, по моему убеждению, была широкая деревянная лестница с массивными перилами и крышей, ведущая к Кремлю, на самом видном месте в городском пейзаже. Эта лестница была построена из дерева лиственницы, красивого на срезе и долговечного даже под действием снегов и дождей неугомонного сибирского климата. Она называлась Прямским, или Софийским, взвозом.

8. Язык подражаний

Мы сидим с моей собакой, шотландской колли, и пьем за компанию «чай на двоих». Она разговаривает со мной своими выразительными взглядами и движениями чутких ушей. Но, правда, она сидит на полу, а не в кресле, а в качестве «чая» я налил ей мясной бульон, и она вместо шумного потягивания, восхитительно ловко лакает длинным языком, поглядывая на меня и приглашая рассказывать дальше. Похоже, ей очень интересно все, что я говорю. Мне же крайне важно рассказать ей многое из того, что никто другой просто не станет слушать…

В довольно ранней юности я понял, что можно легко подражать языку некоторых животных. Идею испытать на себе возможности «поговорить» на языке домашних любимцев породил внутренний советчик, высказывания которого вначале казались никчемным размышлением. Я поддался его внутренним увещеваниям незаметно, но, возможно, мне и самому этого хотелось, хотя бы потому, что жизнь домашних животных представлялась мне загадочной и наполненной многозначным смыслом.

Наша корова Зойка, каждый раз, вваливаясь во двор после пастбища, протяжно и призывно мычала, сообщая хозяйке: «Я пришла». Моя мать обычно выходила на крыльцо и примирительно говорила:

– Ну вот, кормилица наша пришла, пора идти доить. Отец, готовь ей пойло.

ВГ где-то внутри меня откликался на эту встречу, тихо хихикая, подсыпал немного ехидства: «Бедняжка, она же не понимает, что ее хвалят…»

Вскоре мама как на таинственную процедуру уходила в стайку к нашей рогатой красавице и, выходя с полным подойником молока, всегда хвалила Зойку, одобрительно похлопывая по гладкой спине. Когда дома никого не было, я начал тренироваться мычать на коровьем «языке». Лучше всего у меня получалось, когда я начинал произносить коровье «соло» на вдохе, а продолжал на выдохе. Хотя легкие у меня были меньше, чем у Зойки, но особые возможности человечьей артикуляции позволяли довольно точно повторять то, что мы называем мычанием.

Когда я начал довольно сносно изъясняться на коровьем диалекте, ВГ похвалил меня в своей саркастической манере, но останавливаться на достигнутом не входило в его планы. Без раздумий он тут же предложил мне стать «зоополиглотом» – изучить еще и собачью манеру общаться, подражая стражу нашего дома и двора, сильному и сообразительному псу Джерри. Надо признаться, что новую задачу я принял почти с восторгом. Не прошло и недели, как я довольно бегло залаял, вызвав интерес к себе со стороны удивленного пса. Мне пришлось составить своего рода «словарь», следуя которому я научился заливисто лаять, услышав голоса других дворовых охранников, грозно рычать на незнакомцев и даже повизгивать, как наш любимец, увидевший, что ему несут что-то из собачьего угощения.

С подачи ВГ я, как завзятый полиглот, должен был освоить хотя бы еще один язык мира животных. Выбирать долго не пришлось. Не теряя времени, в течение нескольких дней я учился подражать коту Трохе. Мне понравилось вникать в манеры и тонкости общения с миром этого пушистого обитателя, сопровождая его повсеместно, чтобы копировать даже мельчайшие нюансы «разговоров» кота в доме и на улице. В итоге я проникся эмоциональными оттенками «высказываний» хвостатой личности, когда он настойчиво мяукал у двери, просясь на улицу, и освоил его возбужденное «мя-яя-ау!», когда на столе в кухне разделывали рыбу или мясо.

Все происходило неспешно, никто не ставил ограничений по времени, но все же и для этих лингвистических изысков в мире домашних любимцев настал момент кульминации. В один пушистый денек, во второй его половине, будучи в хорошем настроении, я совершенно спонтанно, ради тренировки, умеренно громко, но протяжно замычал, как наша корова Зойка. Мать, ничего не подозревая, простодушно всполошилась и выбежала на крыльцо… Вскоре она вернулась совершенно озадаченная и проговорила в недоумении: «Вроде наша корова пришла так рано, мычала, а никого не видно. Не случилось ли чего?»

Потом она с подозрением взглянула на меня, но ни слова не сказала. Неожиданный успех приободрил меня и подвигнул к новым авантюрам. В тот же день я выбрал момент, и, когда мама пошла на кухню, громко и истерично мявкнул как кот Троха, когда ему наступали на лапу или хвост. Моя добрая и деловитая мама подпрыгнула и стала озираться, полагая, что причинила коту какую-то болезненную порчу. Никого и ничего не обнаружив, она тем не менее напустилась на «кота»: «Куда тебя черти несут!» Внимательно исследовав все вокруг, она еще долго оставалась в растерянности и недоумении. Мне было немного стыдно, тем не менее я испытывал гордость, которая, вероятно, свойственна людям, достигшим успехов, пусть даже сомнительного свойства.

Чтобы мои «подвиги»» в области животного языкознания не были разоблачены, я решил немедленно прекратить свои «спектакли» на домашней сцене. Так бы, наверное, и случилось, но тут вмешался мой ироничный и насмешливый некто, живущий в глубинах личности. Он проявился как всегда неожиданно, нанеся моим убежденностям необратимый урон, когда заявил со своей обычной иронией на грани сарказма: «Самый трудный язык домашних животных – это собачий. А ты выбрал то, что легче, и думаешь, что чего-то достиг». Это было так неожиданно, что я непроизвольно зарычал, что, видимо, по-собачьи, означало что-то ругательное:

– Р-ррррр-рр!

Как бы я ни пытался быть невозмутимым, это оказалось невозможным. Внутренний ментор добился своего – я уже не мог отказаться испытать свои возможности и в области собачьего «языкознания». Впоследствии оценивая достижения в этой сфере, я пришел к выводу, что именно собачий диалект нашего Джерри оказался мне ближе всего. Да тут и сомневаться не приходилось – наибольшей натуральности я достигал, когда лаял, мысленно помахивая хвостом в подражание Джерри. Мне очень захотелось проверить эффективность моего собачьего «произношения», когда я узрел на улице соседку, тетю Лену. Семейство Кондриковых – наши самые давние и близкие соседи. Взрослые общались с моими родителями, а мы, дети, дружили с Валеркой – почти ровесником моего брата.

Когда тетя Лена, привычно повернув кольцо на двери наших ворот, стала входить во двор, я зарычал и заполошно залаял, хотя Джерри спокойно дремал в своей конуре. Соседка взвизгнула и бросилась обратно на улицу, удивленно охая и пугливо оглядываясь. Вскоре она уже выкрикивала через открытое уличное окно призывы к моей матери унять агрессию пса, который, похоже, взбесился и соседей не узнает. Мой внутренний голос был доволен и утверждал, что я уже почти освоил язык домашних животных, они постепенно начнут считать меня «другом и братом», а потому поведают самое главное и секретное из их жизни. Мать не скоро поняла, как и кто ее разыгрывал, подражая животным, но, в конце концов, мои «подвиги» были раскрыты. Однако и позже мне нередко удавалось ловить взрослых и детей, приходящих к нам в гости, с помощью этого вообще-то нехитрого приема.

9. Возникновение и первые эффекты магического узора

Как много в нашей жизни пишется природой! В конечном итоге все произведения искусства тоже написаны природой, поскольку человек – ее часть. В пятом классе у нас вел уроки рисования учитель, который был неплохим живописцем, но не сделал иной карьеры, кроме учительской, занимался копированием картин великих художников, но не создал чего-то своего. Вероятно, общение с детскими произведениями заменяло ему собственное самовыражение, поскольку дети всегда творцы, иногда даже в очень удивительной степени.

Этот наш серьезный и увлеченный преподаватель преподносил нам временами готовые схемы: как рисовать дома, фигуры людей, как смешивать краски, ценить художественные произведения и проявлять себя в искусстве живописи и графики. Мы это все воспринимали с удовольствием и даже с энтузиазмом. На его уроках нередко бывало шумно, но никогда не было скучно и не возникало никаких скандалов, связанных с дисциплиной. Этот интересный для многих и для меня преподаватель однажды задал нам на дом нарисовать композиции, связанные с темой «Орнаменты». Перед этим он вскользь коснулся описания того, какие виды орнаментов бывают, из чего их создают и даже как их самому можно придумать.

Спустя почти неделю, придя домой, я сделал часть уроков, заданных на дом, и увидел, что завтра будет урок рисования. Конечно, я сразу вспомнил, что задали нечто интересное. Не знаю почему, но внутренний голос подтолкнул меня взять в руки циркуль и начертить два концентрических круга, между которыми можно было разместить с фривольной неповторимостью узоры, как на керамической тарелке, создавая их перьями, кисточками, тушью и акварельными красками. Когда я сделал первые элементы орнамента, внутренний голос вначале забавлялся надо мной, а потом все более активно стал вмешиваться, да так уверенно и старательно, как будто это он рисовал их, высунув язык, а не я придумывал все новые неожиданные композиции. Меня это очень забавляло, потому что фигурки орнамента получались почти живыми, со своим загадочным характером и даже индивидуальной историей возникновения. В итоге все пространство между кругами постепенно заполнялось похожими, но все же разными паттернами в виде совмещения фигурки человека с необычным крестиком. Все эти символические фигурки вначале я начинал изображать в виде контура черной тушью, а потом заполнял акварельными красками. Получалось это не очень быстро, и мне пришлось сделать перерыв. Через некоторое время я решил продолжить. Протянув руку, я стал приоткрывать альбом, и вдруг мне почудилось, что орнамент движется, причем весьма импульсивно. Это мелькнуло буквально на секунду и угомонилось, все стало выглядеть вполне обычно. Выбор красок и их смешение были спонтанными, хотя иногда мне казалось, что этим управляет мой внутренний ментор-самоучитель. Закончив, наконец, создавать орнамент, я захлопнул альбом, не придав этому деянию слишком большого значения.

На другой день на уроке рисования наш учитель прошел вдоль рядов парт, собрал альбомчики с выполненными домашними заданиями и дал всем новые упражнения. Наступила тишина, в которой через несколько минут раздался удивленный возглас нашего учителя-художника. Он был явно чем-то поражен и при этом смотрел на меня… Не считаясь с тем, что класс работал над его заданиями, он спросил у меня, немного нахмурившись:

– Зачем вы это сделали? В этом же не было никакой необходимости!

Я был удивлен, пожалуй, не меньше его и ответил совершенно искренне:

– Вы сами нам дали задание нарисовать орнамент, какой получится.

– Да, но я не просил прибегать к помощи взрослых, и тем более профессионалов, – ответил, казалось, чем-то возмущенный учитель. – Скажите честно, кто вам написал это произведение? Не будете же вы утверждать, что сделали это сами… Чтобы создать такой орнамент, нужно знать некоторые серьезные приемы и законы живописи.

– Да, я сделал это сам, – промямлил я.

Я не любил и не умел оправдываться. В классе начались разговорчики и еле сдерживаемые хихиканья. Если бы учитель сказал что-нибудь еще в мой адрес, весь класс наверняка бы грохнул хохотать. Но тут, как всегда неожиданно, прозвенел звонок, возвестивший о конце урока. Учитель подошел ко мне и попросил после занятий зайти к нему в мастерскую, которая, как все знали, располагалась в довольно большой комнате рядом со сценой в актовом зале школы. Наш учитель нередко рисовал декорации для школьных спектаклей и писал лозунги для праздников. Дирекция школы не зря выделила ему это помещение. Он тратил свое время и трудился с видимым удовольствием, а среди школьников у него всегда находилось немало помощников.

После того как отзвенел звонок последнего урока, я направился в соседний корпус школы и постучал в покрытую лаком деревянную дверь мастерской нашего учителя рисования. В школьном портфеле у меня лежал альбом с тем самым орнаментом, который вызвал странную, на мой взгляд, реакцию учителя. Поскольку никакого ответа не последовало, я нерешительно толкнул дверь, а она неожиданно легко открылась. Учитель сидел у противоположной стены за столом, сосредоточенно что-то просматривал. Увидев меня, он помахал рукой, приглашая подойти и сесть рядом на стул. Я был немного смущен, поскольку еще никто из учителей так не приглашал меня для общения. Художник внимательно взглянул мне в лицо и доброжелательно предложил рассказать все, что я знаю о происхождении орнамента, который был представлен недавно в классе. Я достал альбом и, положив его перед собой открытым на странице с орнаментом, глубоко вздохнул, как бы набираясь решимости. И в тот момент, когда я собирался заговорить, мне на мгновение опять показалось, что элементы рисунка зашевелились и начали слегка двигаться и даже вспыхивать, соблюдая странный ритм, как танцующие фигурки худощавых смуглых человечков. Я встряхнул головой, и фигурки замерли. Дальше я в подробностях изложил учителю всю последовательность: как начал готовить домашнее задание и спонтанно пришел к решению нарисовать циркулем круги и как без помощи взрослых смешивал краски в разных пропорциях, не задумываясь и не пытаясь откуда-либо перерисовывать, скомпоновал этот заживший своей жизнью орнамент. Художник слушал внимательно, не перебивая, но видно было, что он не очень-то верит моему рассказу… Я был почти в отчаянии из-за его недоверия и неожиданно для себя сказал:

– Да, этот узор нарисовал действительно не я сам.

Учитель оживился и попросил, как мне показалось, с заметным облегчением:

– Ну давай, скажи же честно, кто это сотворил!

– Знаете, вы можете не верить, но мне постоянно подсказывал и помогал в выборе красок и самой формы частей орнамента некто внутри меня. Он живет своей интересной жизнью и в то же время способен участвовать в решении моих проблем, я ощущаю его участие, его опыт, логику и нередко юмор… Я хочу у него учиться, но временами чувствую, что он иной, хотя все же друг и даже больше – он часть меня.

– Хорошо, – сказал художник, – если он часть тебя, то откуда он берет свои знания и умения? Конечно, ты этого знать не можешь, но что об этом думаешь?

Я сидел перед ним неподвижно, но мысли проносились в голове, как картинки из окна скорого поезда. Мое сознание никак не могло зацепиться за что-то стабильное и надежное. Мы оба молчали, но в этом не было ничего неловкого. И когда я снова заговорил, то высказал свое сомнение и уверенность – все вместе. Это оказалось неожиданным для меня самого.

– Понимаете, я думаю, он получает подсказки или даже готовые знания от кого-то еще, о ком мы, люди, не догадываемся.

– Да уж, тут мы, конечно, должны вспомнить о Боге и его вмешательстве, – улыбнулся художник.

– Нет, я не могу это утверждать, нет определенности. Возможно, это именно тот Бог, которому молятся в церкви и о ком написано в Библии. Но утверждать это я не могу. Мы не знаем пока, кто это или что.

– Так спроси у того, кто направляет и подсказывает, – оживился учитель, – вдруг он все объяснит.

– Я не знаю, как спросить, не понимаю, как к нему обратиться и в каком виде задать вопрос! – с сожалением воскликнул я.

Мы еще долго разговаривали с учителем, и я не испытывал никакого стеснения, что разговариваю на равных со взрослым умным человеком, за которым чувствовался сложный жизненный путь. Учитель был на войне, как и мой отец. Я знал, что у него были ранения и награды. Художник больше не задавал мне вопросов, он только стал очень задумчивым и нередко хмурился, сгоняя вместе крупные складки в середине лба. Это вначале казалось мне очень необычным и даже загадочным. А потом стало почти очевидным, что он вспоминает что-то из своей жизни, и, возможно, это тоже как-то связано с его вторым, внутренним «я». Ну конечно, а почему бы и нет?

Когда уже довольно поздно я шел домой, то все ждал, что внутренний голос каким-то образом откликнется и подскажет мне, как вести себя дальше. Однако он молчал, хотя я почему-то чувствовал, что сейчас приблизился к нему еще на несколько шагов, и мы сможем откровенно пообщаться. Но как и когда это случится – было пока совсем неясно.

10. Бог все видит

Мои родители составляли весьма дружную пару во всем: в хозяйственных делах и заботах, встрече праздников и гостей, в преодолении недомоганий, болезней и т. д. Ну и конечно, они вместе старались воспитывать старших сестер и нас с братом – «разгильдяев и оболтусов». Но все же было одно радикальное различие между родителями. Мать соблюдала все религиозные правила и обряды глубоко верующей христианки. Отец же в большей мере смотрел на мир глазами атеиста. Он умел делать все для разведения домашнего скота и получения богатого урожая с огорода, служил в военизированной охране местного речного порта, хорошо владел оружием, но даже не стремился знать, когда и что нужно совершать согласно церковному календарю. Он, похоже, только пассивно следовал религиозной активности нашей мамы.

Это все было легко понять и объяснить разницей условий их воспитания, взросления и жизни. Отец был значительно старше мамы, побывал на фронтах в трех войнах, много раз близко видел гибель людей и едва сам избежал смерти. Жизнь заставила его быть суровым и закаленным. Хотя в детстве он учился в церковноприходской школе, считал религию наивным мифом, а советская пропаганда тех времен подкрепила его скептицизм. Также и на нас, детей, в тех условиях наибольшее влияние оказывала школа, атмосфера атеизма, пропагандируемая властями и всей медиамашиной, работающей в одном направлении. Немалое влияние оказывало отделение церкви от государства.

У нас в доме в углах двух комнат висели большие старинные иконы, а в огромном сундуке и резном комоде было уложено много древних книг, одной из которых была Библия, и несколько писаний на загадочном для меня церковно-славянском языке. Там же хранилось много предметов и пахнущих нафталином вещей, вероятно, оставленных мамой как память о жизни в доме деда. Временами у нас в доме собирались какие-то старушки, о чем-то шептались с мамой, крестились, кланялись и произносили молитвы возле икон, а после с ней уходили в церковь, расположенную за городским кладбищем, в месте под названием «Панин бугор». Иногда было так, что мама брала нас с братом на кладбище, приводила к могилам бабушек и дедушек, а потом мы вместе стояли в церкви, когда батюшка вел службу. Наши сестры были не очень религиозными и ходили в храм с родителями только раз или два в год – по большим церковным праздникам. В школах, училищах и высших учебных заведениях (вузах) того времени много внимания уделялось атеизму, а религию называли в шутку или всерьез «опиумом для народа». Но все-таки в нашем городе был силен дух религиозности и вековых традиций православной веры. Постоянно действовали несколько церквей, была духовная семинария и монастыри на обширной территории Кремля.

Однажды в классе, где я учился, на седьмой год учебы произошло интересное событие, которое выходило за рамки обыденности и произвело большое впечатление на меня. Наша классная руководительница объявила на уроке, что состоится собрание, посвященное проводам нашего одноклассника – Лёни Логинова. Мы знали, что он отказался вступать в пионерскую организацию, вернее, не он сам, а его родители заявили о том, что не разрешают ему вступать в пионеры. И вот теперь выяснилось, что Лёнька Логинов уходит из школы и будет учиться в духовной семинарии. Нам, ученикам, все это было так странно, что мы с любопытством рассматривали Лёньку как чудо.

После собрания, когда все начали расходиться по домам, я незаметно увязался за Логиновым и как бы ненароком оказался с ним рядом в надежде расспросить обо всем, чтобы удовлетворить свое вспыхнувшее любопытство. Вначале он отвечал скупо и отрывочно, явно с неохотой, а потом, когда убедился, что я не собираюсь над ним насмехаться, стал намного разговорчивее. Оказалось, что Лёнька несколько раз ездил в гости к своему родному дяде в областной центр. Дядя там работал церковным служителем и посоветовал племяннику пойти учиться в духовную семинарию. А после ее окончания можно пойти учиться дальше и сделать церковную карьеру. Я сказал Лёньке, что для всего этого надо верить в Бога. Он ответил, что да, конечно, верит в Бога. Тогда я спросил, как можно верить, что Бог создал Землю и человека, да еще за такие короткие сроки, какие указаны в Священном Писании. В ответ на это Лёнька заявил, что есть много такого, о чем мы не знаем и даже знать не можем. Не все можно познать. Бога не постигнешь простой логикой, в него надо истинно и глубоко верить. Меня не очень-то убедили Лёнькины ответы. Мне казалось странным, что надо верить в то, о чем мы почти ничего не знаем. Если есть какие-то высшие силы, способные влиять на человека и его жизнь на земле, то надо попытаться найти с ними контакт. То, как объясняет религия разумность человека, его жизнь и смерть, вызывало у меня желание изучать и анализировать все то, чего достигла человеческая мысль и культура, а значит, учиться в университете. Однако, как я тогда подумал, движение по этому пути ограничивает религия, призывая следовать божественным предписаниям и глубоко верить в постулаты чего-то незнаемого.

11. Невероятные последствия скуки

Когда я перешел в девятый класс, со мной стали происходить всякие неожиданности. Через пару месяцев учебы я внезапно заболел, причем с высокой температурой. На меня напала хворь, создавшая в голове нереальную фантасмагорию. Скуки не было, потому что я подолгу и тщательно рассматривал причудливые разводы на потолке. Там всегда можно было увидеть нечто потрясающее даже при нормальной температуре тела. Ну а высокая, под сорок градусов, временами и выше, наделила мое сознание способностью к активному бреду наяву и творческой генерации ассоциаций, подарив возможности, недоступные здоровому человеку. Меня даже не удивляли все эти процессы: было ясно, что восприятие переместилось в некий мир, где не действуют привычные физические законы. Все вокруг превратилось в быстро преобразующуюся бесконечную субстанцию сплошной обыденной жути.

Нельзя было предсказать, что произойдет в следующий миг. Время тоже двигалось непредсказуемо и либо замирало, как скульптура из бронзы, либо мгновенно проносилось, меняя день на ночь и полдень на полночь. Иногда я мог усилием воли приблизить к себе окна, затянутые морозными картинками, причудливыми, как изображения в тесте Роршаха. Иногда занавеси на окнах удалялись куда-то и вытягивались, сохраняя при этом пропорции и узнаваемость рисунка. Очень впечатлило, что подоконник однажды превратился в нос рассекающего ледяные торосы ледокола. Он стал массивным и разделил пространство комнаты на части, а затем поменял все в ней, формируя некий художественный фильм. Сюжет был непонятным, но смотреть на это было так увлекательно, что почти нельзя было оторваться или отвлечься.

Такой многоликий процесс длился три-четыре дня, совмещая состояние бреда вперемешку с обыденностью. Я помню, что приходил врач и измерял температуру, проверял легкие и сердце. Встревоженная мать с надеждой выслушивала все его рекомендации, поила меня какими-то настоями и жидкостями, заставляла глотать таблетки, прикладывала влажные марлевые салфетки, щупала лоб и считала пульс… При этом все эти дни мне не было скучно и нудно, хотя время растягивалось на какие-то не измеримые сознанием отрезки. Иногда я впадал в сонные периоды, но, сколько они длились, было неопределимо. Однажды я заснул, видимо, очень надолго, а когда проснулся, в комнате было светло и даже как-то солнечно, хотя погода была, как обычно в это время года, – сумрачная. Исчезли трансформации окон, узоры побеленного потолка больше не складывались в причудливые фигуры. Вскоре я почувствовал себя снова сильным и почти здоровым.

Вот тут-то меня и ждал неприятнейший сюрприз – скука и медленно тянущееся время. На эти дни в школе объявили карантин, и потому те, кто уже успел заболеть, оказались в изоляции – как под домашним арестом – на две недели. Из дома категорически было запрещено выходить, никаких друзей и даже брата ко мне не пускали. Владимир уходил надолго в библиотеку, спортивную школу или к соседу Валерке. О том, чтобы пойти в библиотеку, не было и речи – мне это тоже было строго запрещено. Я вдруг ощутил настоящий информационный голод, когда казалось, что готов изучать все объявления на столбах и досках, с увлечением перечитывать расписание уроков или надписи на коробке спичек. Мне пришлось с остервенением перерыть все полки как у себя в комнате, так и в остальном пространстве дома, наиболее внимательно изучая книжные полки брата, – он давно уже начал готовиться к предстоящим выпускным школьным и вступительным экзаменам в институт и накупил много книг, некоторые из них были предназначены для университетов.

Конечно, довольно быстро стало понятно, что все мало-мальски художественное мною в этом доме уже прочитано. Я сидел в полном унынии на своей кровати, и вдруг мне припомнилось, что на полке в комнате брата я видел какую-то толстую книгу с бледно-сиреневыми корочками. Я быстро метнулся и принес эту книгу с названием «Неорганическая химия» авторства Н. Л. Глинки – она была предназначена для университетов и вузов. Поскольку скука донимала меня как вирусная болезнь, наплывая приступами, я с энтузиазмом начал читать предисловие. Оно оказалось весьма увлекательным, а сама книга содержала какие-то потрясающие сюжеты, как приключенческий триллер или боевик, хотя речь шла всего лишь о молекулах, формулах и уравнениях. Всего за пару дней я залпом «проглотил» эту потрясающую книгу. Меня не оставляло удивление, почему этот шедевр о молекулярных коллизиях и тайнах в мире химических элементов предназначен для университетов. Мне показалось, что этот «роман» я бы понял и в детстве, так же легко, как когда-то букварь, изучил бы и запомнил все до деталей, не заскучав и не споткнувшись на какой-либо странице.

Точно таким же, лишь немного менее увлекательным, для меня оказалось чтение еще пары «триллеров» с полки брата – по органической химии и молекулярной физике.

Интересно, что вслед за «глотанием» увлекательных книг информационный голод сам собой незаметно удовлетворился. Еще несколько дней проскочили более спокойно, а тут уже пора было идти в школу – карантин закончился…

12. Пинг-понг как способ участия в олимпиаде

Надо отметить, что примерно месяц назад я получил от учительницы по химии довольно болезненный щелчок по носу, когда отвечал у доски на вопросы по периодической системе элементов, составленной нашим великим земляком – Д. И. Менделеевым. Почему я не удосужился тогда хотя бы чуть-чуть подготовиться к весьма интересной теме? В ответ может что-то невнятно пробурчать только мой пресыщенный пофигизм. От бессилия в изложении предмета я плел на уроке явную нелепицу, не удосужившись привлечь даже фантазию или здравый смысл, чем в высшей степени настроил против себя учительницу. В итоге все сказанное Еленой Михайловной в мой адрес было абсолютно правильным, хотя и оказалось непереносимо обидным. Она насмешливо поведала, что мне пора отправляться на последний тур Всесибирской олимпиады, как моему брату. Владимир был известен победами на всех местных и даже Всесоюзной олимпиадах. Меня, конечно, задели слова учительницы, а ВГ изрядно оживился и выдал серию хвалебных сентенций. Он заявил с ироническим «почтением»: «Жаль, что создатель периодической таблицы в свое время не мог знать о твоих поразительных находках. С учетом этих достижений таблица сейчас имела бы гораздо более совершенный вид. Несомненно, с помощью твоих улучшений легко продвинуть науку за пределы знаний». Я тут же решил его ответно «поблагодарить»: «Хорошо, теперь я буду обращаться к тебе всякий раз, как потребуется уйти за пределы какой-либо науки». Удивительно, но ВГ ничуть не смутился и ответил, как мне показалось, весьма самонадеянно: «Не стесняйся, спрашивай. Будущее для меня открыто и читается легко, как детская считалка».

А тем временем, пока я болел, у нас в доме появилось несколько номеров газеты с банальным названием. Возможно, это было издание толстенькой местной газеты «Новая Сибирь», что, впрочем, не имеет никакого значения. Так как в памяти еще прочно сидели воспоминания о муках информационного голода, я прочитал все страницы пришедших номеров газеты и на одной из них, на развороте, увидел объявление о возможности участия в заочном туре предстоящей олимпиады в центральном сибирском городе.

Для прохождения этого тура предлагалось самостоятельно решить шесть задач по химии, не прибегая к посторонней помощи. Это мне показалось забавным. Сам того не замечая, я прочитал первую задачу и тут же накидал вариант ее решения, эффективно применяя усвоенный материал из учебника Глинки. Интересно, что от нечего делать я с легкостью решил все шесть задач, а пути решения некоторых изложил двумя разными способами. Еще пару дней газета и решения задач занимали место у меня на столе, а потом я все же переписал их аккуратно на чистые листы и отправил в оргкомитет этой продвинутой олимпиады.

В тот же период в школе и городе проводились свои этапы олимпиад по химии, физике и математике, куда меня даже и не думали приглашать, но надо сказать, что я туда совсем не рвался. Из нашего класса, лучшего в школе, было отобрано человек десять на школьную олимпиаду, а потом и на городскую. Четверо победителей последней получили приглашение участвовать в следующем туре, куда я ранее и послал свои решения. Вскоре наша химичка Елена Михайловна объявила список тех, кто из нашего класса и школы едет на олимпиаду, и попросила всех явиться в воскресенье к трем часам дня, чтобы получить некоторые наставления и узнать подробности поездки.

Придя домой в пятницу, я вдруг обнаружил какое-то необычное письмо, которое передала мне мама, сказав, что оно, как ни странно, адресовано мне. Письмо оказалось большого формата, но внутри лежали один листочек текста и небольшое приглашение. Там указывалось, что я прошел заочный тур олимпиады и меня любезно приглашают приехать на очные соревнования, причем я могу принимать участие не только по химии, но и по физике с математикой. Вечером я показал письмо брату. Он посмеялся и сказал, что я могу в ответ «щелкнуть по носу» нашу химичку, показав ей это приглашение. При этом он добавил серьезно, что если я хочу туда поехать, то обязан предъявить письмо в школе, чтобы меня включили в команду и купили билеты.

В воскресенье к трем часам я пришел в школу и уселся за парту вместе с теми, кого уже отобрали для поездки. Когда в класс вошла учительница химии, она с изумлением уставилась на меня, высоко вздернув брови. В классе повисла напряженная тишина, как свинцовая туча перед грозой. Я сидел, крепко держась за парту, чтобы не унесло начинавшейся бурей, которая обещала быть беспощадной, судя по узко прищуренным глазам любимой учительницы. Ее слова оказались простыми, но хлесткими, как начальные громыхания грозовых раскатов:

– Ты что это здесь делаешь? Ты что, заблудился?

Я сделал недоуменное лицо и сказал, выразительно скривившись в демонстративной досаде:

– Меня вместе с вами вызывают на олимпиаду… Наверное, я им зачем-то понадобился.

Пришедшие в класс ребята прыснули со смеху и стали оживленно переговариваться, довольные представлением.

– Не может быть! – вскричала возмущенная химичка. – Что это ты придумал?!

Как бы нехотя я подал ей эту бумаженцию – приглашение, где совершенно четко указывались мои имя и фамилия, а также письменно подтверждалось, что я должен прибыть на олимпиаду в составе команды от нашего города. Уважаемая в школе и городе учительница химии явно была изумлена. При этом она попыталась отыграть все обратно.

– Дорогой мой, ты же ни бум-бум в химии… Наверное, задачи за тебя решал твой старший брат.

Я пожал плечами и пробурчал, что поскольку я решал все сам, то имею право туда поехать. Химичка еще что-то говорила и возмущалась, сообщив, что я буду только позорить нашу школу на подобных состязаниях… Но делать было нечего, и она нехотя включила меня в команду «олимпийцев».

Через неделю мы уже ехали в автобусе за 300 километров в город, где проводилась олимпиада. Там нас разместили в свободных на время каникул спальнях юношеской школы-интерната. Ежедневно нас хорошо кормили, а в свободное время мы развлекались играми в шахматы и пинг-понг на вылет. Мне эти сражения нравились, видимо, потому, что частенько удавалось выигрывать по нескольку раз, пока меня кто-нибудь не вышибал. А еще я совсем не был уверен, что добьюсь на олимпиаде хоть малейшего успеха, поэтому теннис был для меня своего рода утешительным призом и отвлечением. Между всеми этими забавами я принимал участие в турах олимпиады по всем трем предметам – математике, химии и физике.

Мой пессимизм полностью поддержал ВГ, особенно когда я убедился, что не добился ста процентов решения задач ни по одному предмету.

Настал день, когда возле актового зала организаторы начали вывешивать итоговые результаты. Я уныло посмотрел на все это и поплелся в спальню, где картинно рухнул на свою кровать прямо на покрывало, явно не ожидая ничего хорошего в ближайшем будущем. Через несколько минут в комнату влетел мой друг и одноклассник Сашка, с которым мы иногда наперегонки решали задачи в школе на уроках математики. На его лице была нарисована несколько неестественная, как мне показалось, ухмылка, но потом он произнес нечто совсем странное:

– А ты, оказывается, вошел в число победителей.

– Победителей чего, и что значит – вошел? – во мне выразительно проскрипел саркастический вопрос, заданный внутренним ментором.

Я уже настроился на очередную дискуссию с ВГ, но Сашка не дал мне начать формулировать свое задиристое высказывание. Он зачем-то схватил стакан с водой, стоявший на столе и выплеснул его на меня, видимо, из лучших побуждений, чтобы я не перегрелся от новостей. Это показалось мне не очень хорошим знаком. Я бросился на него, мы начали бороться. Видимо, случайно и потому неудачно я ударил его в живот и не попал. Он не стал ждать следующей попытки и выбежал из комнаты. Мокрый и недоумевающий, я выбрел в коридор как в чуждый мир. Там меня и встретила наша химичка. Она погрозила мне пальцем и сказала с кислой миной, но с долей нежданного юмора:

– Ну я не понимаю, как ты, наше чудо в перьях, сумел проделать этот трюк – еще недавно так мало зная химию, занять первое место. Совсем уж непонятно, как ты решил одну из задач тремя способами, за что и оказался в лидерах.

Она произносила эту тираду, а я чувствовал себя неловко, как будто сделал что-то запретное или стыдное, или как будто по радио публично озвучили бурчание в моем животе. Конечно, я был шокирован не меньше «пострадавшей» учительницы. Оказалось, что мне достались призовые места с грамотами еще и по физике с математикой. Химичка скептически качала головой и вслух рассуждала о том, что такое просто невозможно, поскольку со мной никто не занимался, а я вылез на призовые места, как будто наперекор городу и школе. А что было бы, если бы меня специально готовили? В ответ на эти рассуждения ВГ не преминул высказаться в стиле своих саркастических реляций: «Если бы с тобой кто-то специально занимался, вся твоя оригинальность пропала бы бесследно под тяжким бременем чужой воли». Его все это почему-то изрядно веселило, казалось, он сумел очень желчно и хрипло рассмеяться, или это я сам создал иллюзию такой оригинальной хрипотцы.

Пересуды по теме прошедшей олимпиады были разными, но только мне самому было ясно, что болезнь и последующий карантин как самые лучшие учителя сделали страшно интересным даже учебник по основам химии, который я вряд ли бы стал читать добровольно, тем более ради развлечения. Мне запомнилось, как в переполненном актовом зале меня три раза вызывали на сцену и вручали грамоты, а также целые кипы книг в качестве наград. Эти призы я был бы не в состоянии сам доставить до автобуса, их мне помогали нести наши ребята и руководительница команды…

Впоследствии, раздумывая над школьными годами и делами, я с благодарностью вспоминал Елену Михайловну и ее резкие замечания, которые зажигали во мне огонь противоречия и заставляли идти вперед. На самом деле на свете мало таких учителей, преданных своей профессии и так легко и быстро способных забыть о неприятностях, доставленных нами, оболтусами и лентяями.

13. Если упорно думать о лестнице – горизонты расширятся

Успехи и везения обреченно падали мне в руки и были неожиданными, в первую очередь для меня самого. Все это и заставляло серьезно задуматься. Вспомнились несколько случаев, которым невозможно было найти логическое объяснение. Так, например, было после шестого класса, когда меня внезапно наградили бесплатной путевкой в детский лагерь Артек на берегу Черного моря в Крыму. Вначале путевка предназначалась сыну директора школы Ивану, учившемуся в нашем классе очень успешно во всех сферах. Я нередко общался с ним и знал, что врачи обнаружили у него какие-то шумы в сердце и не разрешили резко менять климат. За что мне преподнесли эту путевку на школьном совете, я объяснить не мог. Если я в чем-то и отличился тогда, так это в сборе так называемой макулатуры, организовав с помощью дяди Шуры доставку на санях большого количества выброшенных оберток и отходов производства бумаги от ворот городской бумажной фабрики. После неожиданного везения в разных областях и сферах жизни меня стало преследовать желание постигнуть тайны таких поворотов судьбы. Однако ВГ весьма категорично заявлял, что никаких причин мне обнаружить не удастся.

Я всегда любил решать разные головоломки, разгадывать ребусы, меня легко было увлечь, разбудить азарт, даже при решении задач в школе на уроках математики. В нашем классе были еще два-три человека, включая Сашку, которые тоже были способны с головой погружаться в такие состязания, как будто они служили деликатесом для ума. Этим коварно пользовалась наша математичка, носившая за высокомерность необычную кличку – Мэрочка. Она так умело разжигала соревновательный дух, что иногда за стандартный урок наиболее азартные ученики в классе решали в несколько раз больше задач, чем остальные вместе взятые. Самым главным моим конкурентом в этом был опять же мой друг Сашка, с которым мы странно повздорили на олимпиаде. Постепенно мы сблизились на почве интересов к математике, фантастике и вообще ко всему, что требовало анализа, рассуждений, всяких там находок и озарений. Мы с ним и еще несколько ребят из школы стали регулярно посещать математический клуб при педагогическом институте имени Менделеева. Этот клуб впоследствии получил официальное право выдавать удостоверения о дополнительном математическом образовании, как в специальной школе. В клубе всегда было интересно, его вели энтузиасты – молодые преподаватели. Там постоянно разбирались великие нерешенные задачи, парадоксы в различных областях математики, логики и философии.

Точно так же мы постепенно увлеклись и различными рассуждениями и спорами об устройстве мира, парадоксах космогонии. В старших классах я все больше погружался в бездну загадок о мозге и стал читать книги по нейробиологии, дарвинизму, происхождению видов, а потом незаметно погрузился в изучение психологии и структурной организации мозга. Мне стало интересно размышлять о том, что такое разум, в чем его отличие от ума, как возникла человеческая цивилизация и, вообще, кто мы такие, откуда и куда движемся. Иногда мне в голову приходили те вопросы, которые задал когда-то наш учитель рисования по поводу второго «я». Теперь, уже следуя некоторым рассуждениям ученых об устройстве мироздания, я был склонен считать, что в нашем мозге живет и развивается, по сути, внутренняя вселенная. При этом мне казалось, что эта виртуальная вселенная для нас гораздо богаче внешней и интенсивно развивается, чтобы человек не оказался в тупике реальностей, расширяя границы проникновения в пространство и пытаясь разрешить парадоксы времени.

Мое внимание тогда привлекало все, что было необычным, а тем более странным. Одним таким объектом была наша городская лестница. Я слышал много рассказов об ее мистических свойствах. Ей уделяли внимание не только туристы, но даже серьезные писатели и мыслители, когда-то проживавшие в нашем городе. Все это обросло легендами и приобрело загадочную, почти магическую привлекательность. Главная городская лестница в нашем городе была деревянной, но удивительно широкой и длинной. Она не давала и не дает покоя всем: взрослым и детям, местным жителям и приезжим. Скатиться по обледеневшим ступеням зимой или по толстым перилам летом – это удовольствие, сравнимое с первым познанием сексуального характера. Гора, на которой стоит стройный и легкий, как мираж, Кремль и ансамбль церковных зданий, доминирует, возвышаясь над всем пространством города. А когда поднимаешься по ступеням выше и выше, взгляд охватывает все более широкую перспективу, горизонт расширяется, а ты будто растешь вместе с лестницей. В детстве я почему-то думал, что слово «лестница» происходит от слова «лесть», и чем выше поднимаешься, тем более лестница льстит тебе, даря новые горизонты и ощущения.

Лестница, построенная из сибирского уникально прочного дерева – лиственницы, содержала двести четыре ступени, давая возможность попадать из нижнего города прямо под арку каменного Кремля на вершине холма. Каждая четвертая ее ступень была очень длинной – до двух метров. Зимой, чтобы люди не падали, половину лестницы посыпали песком и солью. Однако с левого края (если смотреть с вершины) отчаянные юнцы обычно раскатывали снежно-ледяное покрытие до зеркального блеска, чтобы можно было на «полусогнутых» лихо лететь с самой вершины лестницы до низа со все нарастающей скоростью.

Наверху, за Кремлем, располагался городской стадион, футбольное поле которого с наступлением морозов работники заливали водой, и оно превращалось в каток, где под трибунами открывали прокат коньков. Массовые катания обычно привлекали людей из всех концов города. Я, как обычный городской парень, тоже каждую неделю ходил на этот каток, и нередко мне очень хотелось вернуться домой в подгорную часть, не снимая коньков. Первое испытание для любого подростка лестница в нашем городе предлагала в виде простого скатывания вниз на собственной обуви, обычной для северной зимы – ботинках, валенках или унтах. Самое главное было – устоять на ногах, а не прикатиться вниз на пятой точке. Постепенно я научился этому и, как говорят, начал «ловить кайф», несясь по пролетам лестницы, обходя на скорости или перепрыгивая через тех, кто упал или затормозил о перила. Второе, что делали «настоящие пацаны», – осваивали уже гораздо более опасный и непростой навык: способность катиться вниз прямо на коньках, которые тогда называли «дутышами». Когда я уже был владельцем таких коньков, долго не решался пробовать скатиться на них по ледяному краю лестницы. Преодолеть барьер помогло осознание, что в любой момент можно приземлиться на пятую точку и так катиться дальше, зная, что ниже не упадешь.

Поскольку сама по себе лестница есть явление удивительное, и многие конструкции современных домов и городов не могут обойтись без нее, то и понятие лестницы может быть применено в аналитике и философии. Мне представляется, что сооружения из ступеней могут объяснить многомерные явления и способы перемещения в пространстве и времени. Преодоление земного притяжения и выход за пределы земного шара представлялись как пока что самая крутая лестница, созданная человеком. Потому-то полет даже в околоземной космос произвел такой фурор у всех жителей планеты Земля, как будто каждый шагнул на новую ступень и внезапно увидел жутковатые неведомые дали.

Знаем ли мы, что такое лестница вообще и множество частных лестниц, наполняющих нашу жизнь своими фазовыми и пространственно изощренными переходами? Давайте признаемся: мы этого не замечаем и даже не подозреваем, какую роль они играют в жизни любого человека. Бывают лестницы затхлые, уродливые и грязные, бывают таинственные и откровенные, не ведающие о своем призвании и возносящие нас ввысь даже после преодоления пары ступенек. Как трудно бывает взойти на одну ступень и как легко скатиться вниз, ломая себя и калеча других. Лестницы могут быть заученными и привычными, как тиканье часов, ежедневно вносящими в наши пути монотонные подъемы и спуски. Самые разительные перемены в жизни нам дарят виртуальные лестницы, порожденные внутренней вселенной мышления. Эти лестницы иногда строятся под впечатлением от реальных физических лестниц, а иногда они парадоксальны и необъяснимы, как ступени – переходы из одного измерения в другое. Ступени лестниц иногда льстят нам и ласкают душу как лакомство или удивительное душевное наслаждение.

В нашем внутреннем мире присутствует много переходов-лестниц, которые дают о себе знать только в крайних ситуациях, иногда во сне, в бреду или в состоянии напряжения всех ментальных сил и специально запущенных неведомо чем или кем внутренних изменениях. Обо всем этом мы догадываемся, лишь проснувшись однажды в поту от преодоления немыслимой сложности лестницы-лабиринта. При этом я всегда сталкивался с насмешками и сарказмом внутреннего «оппонента», но привычно считал высказывания ВГ частью собственного мышления.

Постепенно, рассуждая о лестницах в архитектуре, я вспомнил о том, что во многих поселениях мира они играли ключевую роль. Наверное, в тех городах, где существуют неординарные лестницы, жители могли бы рассказать немало интересного. И рождающиеся новые поколения людей неизбежно растут во взаимодействии с лестницами. Таким образом, я пока стал полагать, что в моем везении некую секретную роль сыграла именно городская лестница, после освоения которой в моей судьбе и устройстве мозга что-то таинственно поменялось. Я надеялся, что в будущем мне представится возможность рассказать, а возможно, и разрешить эту лестничную загадку достаточно доказательно.

14. Мимика – инструмент для лепки лица

Однажды внутренний голос убедил меня в том, что человек способен формировать свое лицо, он может сотворить на нем все, что ему подскажет воображение и устремленность к совершенству. Орудием и инструментом формирования черт лица может служить не только сама жизнь и ее суровые и нежные воздействия, а, оказывается, простыми и эффективными упражнениями можно углублять или стирать на своем лице любую морщинку или абрис мимической мышцы.

Мне говаривала мать, что не надо «корчить рожи» – это приведет к морщинам, и ты станешь похож на обезьяну. Это представление было основано на поверьях простых людей. Еще она думала, что от приобретенных морщин потом не избавиться. Но вот сама жизнь и частые упражнения убедили меня в обратном. Бездействие мышц лица и нежелание влиять на него частыми специальными упражнениями ведет иногда к формированию нелепых морщин и неуправляемости выражений гораздо противнее обезьяньих. Я понял это в раннем детстве, когда вначале с досадой, а потом с удивлением и желанием что-то изменить в своей внешности смотрел на себя в зеркало. Мне довелось понять, что морщины на лице также могут быть и позитивными. Однако они могут делать нечто ужасное – врать о вашем внутреннем состоянии другим людям. Например, может возникнуть постоянное выражение лица, говорящее о пустоте ума и души. Застывшие гримасы могут еще более подчеркиваться неудачными бороздами, созданными резцом самоуверенного скульптора – человеческой жизнью. Короче говоря, выражение лица человека может выглядеть бесчеловечным, несмотря на внутреннюю одухотворенность, и крайне гуманным, несмотря на тупую жестокость.

После подобных размышлений и выводов я подумал, что ничего плохого нет в том, что многие называют «корчить рожи». Через определенное время занятий и путем накопления опыта я посчитал, что значимо продвинулся в этом нелицеприятном для многих занятии. Иногда при этом я сталкивался не только с удивлением посторонних людей при виде моих занятий, но и с настоящей паникой и даже элементами ужаса. Видимо, это происходило из-за убежденности большинства, что искусственно изменять черты лица – это некое запретное деяние, схожее с происками дьявола и проделками более мелких его собратьев – чертей.

Однако, как ни странно, на рынок человеческих услуг, в первую очередь для актеров и моделей, вышли хирургические операции, безжалостно портящие кожу и мимические мышцы лицедеев. Я вижу в этом гораздо больше дьявольского, чем в попытках управлять собой через гримасы и лицедейские тренинги. В конце концов многие почему-то безгранично уверовали в возможности пластической хирургии, забыв, что лучшая пластика для лица формируется упражнениями в течение всей жизни. Именно потому хорошо сформированная морщинка не только не портит лица людские, а добавляет им невероятный шарм, который бывает даже ярче, чем прирожденное обаяние конкретного человека, поскольку опирается на целесообразность и выразительность языка общения.

Во время учебы в старших классах школы я иногда путешествовал и бывал в окрестностях нашего города, где мы с отцом и братом собирали грибы, орехи, ягоды, ловили рыбу. Отец научил нас стрелять из ружья, разводить костер, устраиваться на ночлег так, чтобы обезопасить себя от хищников. Кроме того, я привык самостоятельно ездить к знакомым и родственникам в соседние города и села. Постепенно я смог путешествовать довольно далеко, самостоятельно побывал на Украине в гостях у сестер, а также в городе Анапе, где жила большая семья тети Меи, родной сестры отца. Однажды, когда я делал вынужденную транспортную пересадку в небольшом украинском городе, случилась забавная и поучительная историйка. Я ехал к своим сестрам в период школьных каникул. Подобные путешествия я обожал не только из-за цели поездки, но и потому, что всегда набирался свежих впечатлений. Мелькания дорожного полотна или пейзажей, видимых из окна поезда, что-то таинственно меняли в моем мозге, неизменно провоцируя саркастические комментарии моего беспощадного alter ego. Вот именно в такой дороге мне довелось зайти в городской, весь в кафельной плитке туалет, где после мытья рук я обратил внимание на большое зеркало над раковиной. Непроизвольно я подошел к зеркалу и стал делать упражнения для лицевых мышц, всячески напрягая разные мимические группы, ужасно гримасничая при этом. К таким вещам я был привычен, это казалось мне вполне обыденным и забавным. Но я не сразу заметил, как над невысокой дверкой одной из кабинок появилось лицо солидного человека с глубокими залысинами. Он был не просто изумлен, а наблюдал за мной в каком-то безмолвном ступоре, едва не выпадая из дверок от удивления.

15. Парадоксы любви

Все началось с того незабвенного эпизода, когда, будучи учеником девятого класса, я прогуливался на большой перемене по третьему этажу школы, наслаждаясь одиночеством в толпе. Мне пришлось лавировать в среде школьников, обезумевших от свободы, наглядно проводивших в жизнь законы броуновского движения при высокой температуре. Я размышлял над тем, что начинается весна и приближаются каникулы. Мой внутренний голос был настолько ироничен и остроумен, что я мысленно ему аплодировал. Я был в приподнятом настроении, возможно, потому, что предвкушал поездку летом в гости к моим старшим сестрам, Валентине и Анне, проживавшим с семьями на юге Украины. Пройдя до конца коридора в режиме двигательных судорог, проявляя чудеса изворотливости, я вдруг увидел овальный абрис каштановых волос хрупкой незнакомой девчонки, стоявшей у перил лестницы, ведущей вниз. Этот абрис ярко светился, поскольку из большого окна напротив падал солнечный свет, проникая мне прямо в глаза сквозь ее прическу. Она стояла спиной ко мне, как будто раздумывая над чем-то, на что никак не могла решиться. Беззаботность двигала меня вперед, я приблизился к девушке слишком близко, не подозревая об опасности. Так происходит иногда в жизни. Бывает, что неопытный охотник, сжимая в руках хорошее оружие, забывает о соблюдении дистанции и приближается к опасному хищнику слишком близко. Он начинает понимать, что совершил ошибку, только когда уже становится поздно. Нечто подобное случилось и со мной. Конечно, красивую, изящную девушку язык не поворачивается назвать хищником. Но, по сути, процесс одинаков. Какая разница, попадаете вы в плен и удерживаетесь клыками и когтями или вас покоряет нечто, чему вы не в силах противиться, что пленяет и завораживает? Это явление иногда называют импринтингом (запечатлением), чем-то подобным вечным оковам. Проще говоря, мы создаем в собственной внутренней вселенной божество, которое покоряет нас безвозвратно. Все могло обойтись без жертв, если бы я проявил осторожность и не пересек опасную черту. Мне довелось не только рискованно приблизиться, но и спровоцировать необратимые последствия. Я был настолько беспечен, что оказался рядом и даже слегка коснулся ее школьного платья, не понимая, что происходит.

В этот момент она внезапно обернулась, и я попал сразу под контрольный выстрел, поскольку увидел ее глаза – они были карими, слегка округлыми, с приветливым блеском. Но они могли быть какими угодно по цвету и форме – главное, что они застали врасплох особь мужского рода. Это оказалось критическим. Мне было даже невдомек, что таким невинным прямым взглядом слегка влажных глаз эти существа способны проникать во внутреннюю вселенную неосторожных парней вроде меня, чтобы там поселиться и начать править как мыслями, так и их отсутствием.

С того рокового момента, когда я увидел эту девушку, я стал практически иным существом, которое тратит почти все свое время на непрактичные размышления. Тут совсем не смог помочь даже непробиваемый сарказм alter ego. А возможно, он был соучастником, поскольку коварно промолчал. Все доминирующие высоты в голове заняли мысли о том, будет ли ей интересно со мной общаться, если нам доведется познакомиться. Да-да, заметьте, именно общаться, а не обниматься и целоваться. Все это породило непреодолимое желание посмотреться в зеркало, висящее в мужском туалете на стене. Поскольку это было трудно сделать на перемене из-за вышеупомянутого броуновского движения, я решил прогулять урок под названием «труд». На этих занятиях мы иногда корпели над обработкой металлических заготовок толстыми напильниками, а иногда изготавливали «фирменные» деревянные табуретки, достойные, на мой взгляд, украсить бренд «Набор мебели сумасшедшего дикаря».

Добравшись до зеркала, я впился как вампир в свое вихрастое отражение, пытаясь понять, насколько гипнотически значимой может быть моя растрепанная физиономия для девчонки с каштановой гривой волос и пронзительно-беспомощным взглядом… Я долго смотрел на себя в зеркало, и наконец мой ментор вмешался со скрипучим изящным сарказмом: «Полюбуйся, друг мой, что происходит с существом, лишенным рассудка, которое еще недавно напоминало человека». «Никто не знает, что ждет нас во тьме времен», – я неубедительно пытался парировать его иронический выпад.

Внимательно осмотревшись вокруг, я физически ощутил влияние флюидов этого подлого носителя сарказма, который незаметно становился моей второй сущностью. Я уже упоминал о своем убеждении, что вылепленные мимическими мышцами черты либо закладывают основы харизмы, либо вызывают у людей отвращение из-за нелепостей лицевого ландшафта. В сериальных траекториях выражений лица обычно содержится весь диапазон мимических трансформаций, причем у каждого взрослого, пожившего долго в этом мире, формируются точки стабильности, которые являются строго воспроизводимыми и определяют узнаваемость. В них-то и содержится все разнообразие носимых человеком мимических масок. Посмотрев на себя с обреченностью вымирающей рептилии, я грустно заключил, что предстоит адская работа по наращиванию на моем лице мышц мужества и морщин обаяния…

Я стал припоминать весь свой прежний опыт общения с девочками, начиная с детской влюбленности в светловолосую, ангельски смотрящую и безупречно одетую девочку Валю. Она покорила меня во втором классе школы, будучи дежурной, когда придирчиво проверяла чистоту моего белого воротничка, ушей и рук перед началом занятий. Сидя за партой и скрипя пером, довольно долго я грезил ее прикосновениями и снисходительным хмыканьем. Такие наплывы детской любви не получали серьезного развития, но в памяти они оставались навсегда, поскольку задевали какие-то тайные струны души.

Еще вспомнился проигранный мной поединок против девочки из Новосибирска, вместе с которой мы ехали в поезде до Симферополя в летние каникулы после шестого класса. Мне тогда сумасшедше повезло: я получил путевку в Артек. Это был удивительный, самый лучший детский лагерь, в чем я лично убедился за сорок дней отдыха. По дороге в Артек я валялся на второй полке, периодически устремляя взгляд в окно на размазанные скоростью пейзажи и строения средней полосы России. Девочка Антонина, внучка известного математика из новосибирского Академгородка, неожиданно повернулась ко мне на соседней полке, пробудившись, видимо, от резкого толчка поезда на повороте пути. Когда она повернулась, ей почему-то захотелось уставиться на меня, как хищнице на жертву, не отрывая взгляда… Я еще не очень понимал тогда, зачем некоторые девочки любят играть «в гляделки», тренируя волю и целеустремленность в поединках с представителями мальчишеского мира. Я посмотрел на соседку и вместо поединка взглядами глупо спросил:

– Ты кто?

– Я Тоня, – ответила она.

– Привет, Тоня, а я Артем, – промямлил мой заплетающийся язык.

Видимо, Тоня посчитала, что представление турнирных бойцов окончено и вновь вперила в меня выразительные большие глаза… Наконец до меня дошло, и в ответ я тоже уставился на нее. Но поединок был явно неравным. Я не мог сосредоточиться. Меня тревожило, что вслед за поединком взглядов мы должны начать как-то общаться. Я тогда еще не мог похвастаться удачно подвешенным языком в общении с противоположным полом. Коварный внутренний ментор назидательно подсказывал мне разнообразные идеи знакомства и общения, но они почему-то всегда оказывались бездарно провальными. Раздался звук шагов, я беспокойно метнул взгляд на проходящего по вагону проводника и тем самым проиграл Тоне турнирное сражение. Она засмеялась и, вздернув симпатичный носик, воскликнула:

– Ура, я выиграла!

– Поздравляю!

Я и не сомневался, что так будет. Пока я набирался храбрости спросить, в какой лагерь она едет, Тоня резко повернулась к стене, и чудное виденье ее изящной насмешливой физиономии вновь стало мне недоступным. Позже выяснилось, что мы ехали в один и тот же лагерь «Кипарисный» и даже в один отряд – туристический. Потом мы еще не раз с ней общались и даже обменялись адресами, но никакого продолжения наше общение не получило…

Энное время я потратил на то, чтобы крутиться на третьем этаже, стараясь оказаться вблизи класса, где занималась Алина, которая коварно внедрилась в мой внутренний мир. Имя я узнал совершенно случайно, когда услышал, как ее окликнула одна из подружек. Я тогда не подозревал, что история будет иметь нетривиальное продолжение, поскольку был заранее разочарован в себе. Конечно, я не осмеливался познакомиться с Алиной и убедил себя в том, что у меня нет ни малейшего шанса привлечь ее внимание, хотя бы как забавному серому пятну на фоне яркого мира.

Однажды моя неуверенность подстегнулась тем, что я увидел, как удивительно она танцует. Это случилось на одном из школьных вечеров, где наряду с массовыми танцами иногда объявляли что-то классическое, и весь танцевальный простор занимали те, кто умел показать что-то особенное, чуть ли не бальное. Остальные стояли и зачарованно следили за мастерами. Я не умел танцевать на высоком уровне, никогда не занимался бальными танцами, а вальс освоил только на уровне табуретки. Так показал мне сосед Валерка, который был гораздо более продвинутым в мире танцевального искусства. Однажды я посетовал, что станцевать вальс мне кажется каким-то недоступным действом. Валерка удивленно уставился на меня и заявил, что тут ничего сложного – надо найти себе подружку, и она научит в самые короткие сроки. Еще более сумрачно я сказал, что постоянной подружки у меня нет, а среди знакомых девчонок нет ни одной, которая, на мой взгляд, рискнула бы позволить мне оттоптать ей ноги в процессе обучения вальсу.

– Ну, тогда тебе надо начать с табуретного вальса, – ухмыльнулся Валерка.

– Это как же?

– Дождись, когда никого дома не будет, включи какой-нибудь вальс, хотя бы из радиоприемника, и репетируй вначале один, а потом с табуреткой в руках – как с партнершей. Уж ей-то ты точно не сможешь оттоптать ножки, – захохотал довольный сосед.

А чтобы быстрее получилось, Валерка показал, какие «па» я должен разучить вначале один, а потом с табуреткой в руках на «раз-два-три». Это мне показалось реальным для выполнения, и шаг за шагом я мало-мальски научился кружиться с подружкой по имени табуретка. Надо признаться, что на танцах я еще долго не рисковал пригласить кого-то на вальс, даже «одинокую табуретку» в актовом зале. Мой внутренний оппонент, казалось, был в полном восторге, и его «речи» были переполнены специальным юмором, приправленным скорее желчью, чем сладкими плодами доброжелательства.

Вот так и вышло, что на одном из школьных вечеров я увидел Алину, танцующую с длинным худощавым партнером. Я не знал этого парня, а если бы видел его раньше, то запомнил бы по заметной горбинке на носу. Алина так классно кружилась в вальсе, что показалась мне юной копией всем известной актрисы кино. В этом фильме танец завораживал, выражая основную мысль режиссера: как прекрасно подходят друг другу он и она, кружась в этом вальсе. В случае с Алиной мне хотелось верить, что она и партнер совсем не подходят друг другу. Однако их танец вызвал общий восторг, и зрители дружно и долго аплодировали.

Разочарование в собственных танцевальных способностях меня огорчило и отодвинуло в никуда призрачную возможность хотя бы просто познакомиться с Алиной. Однако строптивая судьба как будто играла со мной в догонялки, и стоило мне чуть-чуть разочароваться и начать отставать в своих мечтах и планах, как она тут же подбрасывала приманку. Я очень долго не догадывался, что Алина тоже меня заметила и была в дружеских отношениях с несколькими девочками из нашего класса. Из-за неверия в свою привлекательность я держался замкнуто, а для постороннего взгляда – высокомерно. При этом юношеская неуверенность не позволяла мне даже попробовать предпринять что-либо для сближения с нею.

Итак, моя влюбленность казалась обреченной на фатальный конец… Однако река жизни течет бурно, особенно в подростковом возрасте, когда гормоны включаются в управление быстро растущими органами и функциями. Незаметно для меня самого взросление увлекло меня куда-то вверх по тропам возмужания, за короткий срок я изменился, и не только заметно вырос, но и духовно преобразился, став более мужественным и уверенным незаметно для себя. Мой внутренний голос, как и прежде, молчал при общении с девушками. Иногда даже казалось, что ВГ тоже смущался, несмотря на острые и саркастические замечания, которые он отвешивал, когда никого рядом не было. Однако постепенно в нем тоже что-то менялось параллельно с моим переходом в выпускной класс. Жесткая ирония его высказываний осталась, изменив свою направленность.

Он сыпал издевательскими приколами теперь уже в адрес моей исчезающей как весенний снег нерешительности.

В десятом классе мне довелось продвинуться в понимании, кем я хочу стать, куда мне следует вкладывать жизненные усилия. Однако в личных отношениях с девушками, казалось, мало что изменилось. Я по-прежнему хотел знакомства с Алиной, но не мог преодолеть невидимые барьеры, разделяющие нас, или понять, какие препятствия внутри меня самого следует устранить. Если бы тогда я мог хотя бы на секунду вообразить, что мою скованность она принимает за высокомерие… Конечно, я был захвачен поисками себя, подготовкой к поступлению в университет и не замечал многого, что легко мог обнаружить посторонний взгляд.

16. Жизнь как интересный спектакль

Случилось так, что задолго до выпускных экзаменов ВГ подтолкнул меня забрести в актовый зал сразу после занятий. Я слышал от друзей, что должен состояться показ модной театральной драмы, поставленной силами школьных энтузиастов и наставников из городского драмтеатра.

Когда я как сомнамбула протопал в створ приоткрытых дверей актового зала, меня словно что-то стукнуло в темечко. Внезапный острый укол чувств жестко встряхнул меня, но я не сразу осознал нахождение в ближней реальности каштанового абриса, постоянно живущего в моем подсознании. Даже не успев как следует понять, что происходит, я почти нос к носу столкнулся с Алиной, выискивавшей взглядом свободное местечко в рядах зрителей. Я извинился и спросил ее почти на человеческом языке, что за спектакль тут идет. Вероятно, она удивилась моей нарочитости, но снизошла до общения. Я был как в тумане и невнятно пробормотал про билеты, прекрасно зная, что спектакли в школе всегда были бесплатными. Только друзьям и родственникам заранее раздавали контрамарки с указанием мест в первых двух рядах. Тут Алина заметила подруг, которые призывно махали ей руками, давая понять, что есть свободные места. Она пошла туда сама и повлекла меня за собой, цепко ухватив за руку. К сожалению, там не оказалось рядом двух мест, и мы расселись порознь, но все же близко.

Я сидел и убеждал себя смотреть спектакль, но ничего не получалось. Какая-то тайная сила разворачивала меня влево, где всего через одно кресло виднелись милый профиль и красивые колени той самой Алины, о которой я сотворил внутри себя множество поразительных мифов. В эти критические минуты мне показалось, что ей совершенно безразлично мое внимание, но однажды я резко перевел взгляд со сцены и встретился с ней глазами. Она почему-то смутилась, а я увидел вспышку в глубине ее взора, точнее искорку. Мы бросали взгляды друг на друга, как будто наносили фехтовальные уколы, сидя на расстоянии. Это был прорыв в невозможное. Мне никогда не забыть этих коротких моментов, которые изменяли мир и нас самих. По крайней мере, я ощущал себя совершенно другим человеком, еще неизвестным ни ВГ, ни мне самому.

Сидящий между нами парень вдруг встрепенулся и предложил Алине поменяться с ним местами, сказав с ухмылкой, что так он нам, наверное, мешает. Спектакль продолжался, но нам было интереснее переговариваться, и неожиданно Алина сама предложила уйти, не дожидаясь конца пьесы. Когда мы вышли на улицу, было еще светло, стояла ветреная погода и буйствовала ранняя весна. Мы долго гуляли по улицам и городскому саду в центре нижнего города, совершенно забыв о времени, много молчали, но ни малейшего неудобства от этого не испытывали. Казалось, что мы легко можем общаться, просто обмениваясь взглядами и прикосновениями. Вероятно, впервые в жизни я понял, что такое родство душ. Это было настолько взаимно и синхронно, что исчезло ощущение времени. Опомнились мы лишь тогда, когда уже начало быстро темнеть и включилось уличное освещение.

Понятно, что надо было расходиться по домам, пока родители не начали нас разыскивать. Мы договорились встретиться завтра после школы, и я проводил Альку до перекрестка, откуда ей было совсем недалеко до дома. Я стоял как вмерзший в землю постамент еще несколько минут, пока можно было видеть летящий силуэт и походку Алины. Вероятно, она ощутила прикосновение моего взгляда, повернулась легко, как в танце, и помахала рукой, создавая иллюзию протирания запотевшего окна между нами. Но я был неподвижен под гипнозом чарующих колебаний ее каштановой волны на плечах и гармоничного покачивания края ее школьной юбки вокруг круглых коленок под полами бордового весеннего пальто. Произошедшее между нами все еще казалось мне чем-то нереальным, но в то же время возникшее ощущение счастья убеждало: если есть на свете волшебство, то его имя – Алина, производное танцевальных ритмов. Раньше я мог только мечтать о наших встречах и о том, как бы она мне могла отвечать на слова и взгляды. Теперь я просто был погружен в нее – в улыбку, взмахи ресниц и удивительные жесты. Это было наше тайное «сообщество», в котором мы были только вдвоем, и никого больше не требовалось. Весь мир размещался в точках нашего прикосновения друг к другу чем-нибудь, хотя бы взглядами или рукавами. Я чувствовал себя заговорщиком, посвященным в секреты тайного клуба, куда больше никому не дано проникнуть. Я готов был подхватить Альку на руки и кружиться с ней под общую музыку нашего воображения, лишь бы она улыбалась мне и распахивала свои искрящиеся глаза. Это было внезапное открытие общей вселенной, которая не имеет границ и не требует преодоления пространств.

Мой внутренний голос, до сих пор молчавший и никак особенно себя не проявивший, вдруг объявился во всей красе. В ошалевшей голове как будто возник пульсирующий источник звука с уникальной ритмикой и неповторимыми мелодиями. Я и раньше замечал, как воображение разыгрывало во мне сложные музыкальные представления, почти симфонии. Это походило на классическую оркестровую музыку, которую часто передавали по радио. На сей раз ни мелодия, ни тема звучания не были знакомы. Скорее всего, они рождались сами по себе и сопровождались видением свободного полета совсем без крыльев, посреди кружевных облаков с причудливыми краями. Они очень походили на те, что собирались над маковками соборов в кремлевском ансамбле перед грозами и ливнями в нашем городе.

Все это, конечно, было откликом на мои эмоции, но казалось, будто включается внутренний симфонический оркестр, а ВГ вдруг произнес с издевательской ноткой: «Ты думаешь, это уже все?» Его голос звучал таинственно, отчетливо и обособленно от внешнего мира. Через пару мгновений он продолжил: «Судьба у вас с Алькой не простая, не обольщайся. Скорее всего, наделаете глупостей. Потом придется кусать себе локти, а процедура эта несладкая, вкус обычно горький». «Ты что, мой персональный пророк?» – мысленно с насмешкой удивился я. Достаточно было осознать эту мысль-вопрос, чтобы голос опять откликнулся: «Ты же знаешь, я – твой alter ego. Зачем делать вид, что ты принимаешь меня за собственные размышления?» «А разве это не так? – внутренне улыбаясь, осведомился я. – Ты же не способен быть независимой личностью». «Как же мало ты еще знаешь обо мне и о том, как устроен мир». Меня поразило это замечание. А вдруг и правда, я не понимаю чего-то крайне важного… Подспудно я всегда считал, что alter ego проявляет себя, только когда я начинаю о чем-нибудь активно размышлять. Я был убежден, что ВГ не обладает личной волей и другими независимыми способностями. Однако мне все чаще предъявлялись свидетельства, что мой внутренний собеседник способен совершенно самостоятельно мыслить, как бы находясь вне моего сознания. Иногда он ошарашивал меня наличием дара предвидения, когда сбрасывал компактные информационные «бомбочки», раскрывая, что случится и чего следует избегать. Но сомнения по-прежнему копошились внутри. Может быть, все связанное с ВГ мне лишь мерещится? А не признак ли это какого-то умственного расстройства? В конце концов я счел за лучшее занять пока что выжидательную позицию.

Благодаря подталкиванию внутреннего голоса и нашим с Алинкой совместным стремлениям, мы теперь стали встречаться часто – несколько раз в неделю, а потом практически ежедневно и даже два раза выезжали за город по выходным дням с палаткой, где провели немало часов в тесных объятиях и контактах «на грани фола». После занятий я стал провожать Алину до перекрестка вблизи ее дома. К ней я зайти пока не решался, да и она не была настроена торопить события. Мне не верилось, что мы легко познакомились и сблизились за короткое время до состояния какой-то сложной единой пси-конструкции, спонтанно, без внешнего приложения сил. Было полное ощущение, что нас взаимно притягивает каким-то мощным гравитационным полем. Жизнь превратилась в пунктирную линию, замирая от встречи до встречи и вспыхивая при каждом новом соприкосновении. Я боялся только одного – какой-либо неожиданности, которая способна стать причиной разлуки навсегда. Это были путешествия, в которых мы прикосновениями исследовали только лишь наш, но все же и нам неведомый мир. Эта вселенная состояла из взглядов и касаний, но в ней были неприкосновенные области. Наверное, мы боялись что-то потерять в спешке и жажде близких отношений под действием экспансии гормонов и несдержанности.

Происходящее с нами было стремительным, но не было испытано временем. Силу взаимности мы тоже не могли измерить, хотя я быстро уверил себя, что мы созданы друг для друга. Конечно, это нашло в душе благодатную почву. Я опасался обидеть ее словами или действиями, поэтому никак не мог решиться на то, чтобы перейти деликатные барьеры отношений, хотя очень надеялся, что мы оба этого желаем. ВГ не стеснялся задевать меня в своей любимой манере иронических замечаний, касаясь «запретных тем». Они заключались в том, что мы целовались, но все-таки удерживались от близости, даже иногда оставаясь один на один во всем мире, например в палатке, установленной на опушке дремучего леса. Алина оказалась невероятно легкой в общении и контактах, она нередко подшучивала, видя мою стеснительность. Я и сам понимал, что все «препятствия» являются своего рода персональным творением, поскольку Алька ни разу не возразила против моих инициатив и попыток нарушить границы ее таинственного девичьего мира. Казалось, что она не только разрешит сделать все, в чем я проявлю инициативу, но и сама ждет этого.

Мы готовились к выпускным экзаменам, но при малейшей возможности устремлялись друг к другу, чтобы проводить время вместе. Ничего лучшего я не мог вообразить. Так пролетело много дней и встреч – иногда урывками, изредка – в полном радости общении. Часто фоном служила подготовка, а потом и сдача экзаменов. Эти выпускные испытания Алина проходила блестяще, она уверенно продвигалась к получению золотой медали. Я же намного отставал от нее и сдавал экзамены в основном на «четверочки». Конечно, сказался пресловутый пофигизм в отношении к учебе, который стал частью моего существования в старших классах школы. Решение пойти в науку породило равнодушие ко всему, что не сулило стать полезным на пути к профессиональному изучению нейронных сетей и структур мозга. Я был уверен, что без владения точными науками я не достигну своих целей, хотя и сам не слишком ясно их представлял. Вероятно, именно поэтому из всех предметов на «отлично» я сдал только физику, химию и математику.

Иногда ВГ с непомерным энтузиазмом «скребся» мне прямо в эмоциональную сферу и призывал к решительности. Случалось, что он намекал на острую необходимость познакомить Алину с родителями, но избегал пояснений, как это сделать. Казалось, он предвидит что-то темное и тревожится из-за этого. Конечно, я понимал его правоту и несколько раз порывался сообщить Альке о необходимости познакомиться с родителями, но внутри неизбежно возникал невидимый барьер. Преодолеть его я долго был не в состоянии. К моим незрелым колебаниям ВГ добавлял еще и свои «бзики», согласно которым я мог одним неосторожным, грубым движением вызвать лавину фатальных событий в наших отношениях с Алькой, то есть ненароком все и навсегда разрушить.

Впереди где-то в тумане рисовалась сдача вступительных экзаменов в вуз. Алина пока еще не решила, куда двинется сама, но одобряла мое увлечение нейронауками. Конечно, мы могли договориться о поступлении в один университет, и это помогло бы избежать многих недоразумений, а самое главное – избавить от грозящего, как темная арктическая ночь, расставания. Мне очень хотелось «расставить точки над i», однако вначале требовалось расставить сами буквы. Суматоха сдачи экзаменов не давала сосредоточиться на чем-то еще. Однажды все же наступил этот день – мы освободились от груза выпускных экзаменов, и перед нами предстала перспектива вылета в открытый бесконечный мир. Тут-то мы и сыграли в эти треклятые «гляделки» – уставились друг другу в глаза, и хотя это было далеко не в первый раз, во взглядах обнаружилось много нового.

Мой друг детства, одноклассник Толик, уже неоднократно хвастал, что в его распоряжении есть ключи от квартиры деда, пустовавшей два летних месяца в году, когда хозяева уезжали к младшей дочери куда-то на Урал для возни с внуками. Поколебавшись, я решился и попросил у него эти столь желанные для меня «ключи от счастья». Были ли они таковыми для Алины, я точно не знал, но тем не менее сразу же показал их моей любимой подруге, которая прониклась пониманием. Таким образом, все должно было произойти в последнюю неделю накануне выпускного бала. Не было никаких сомнений, что Алина должна быть прекрасна без одежды. Однако мы так много обнимались, что в моей памяти жила ее объемная трогательность. Мой самонадеянный ВГ неожиданно заявил: «Зачем тебе ее видеть без одежды? Наивные люди! Вы думаете, что оболочка важнее содержания. Вы не замечаете, когда приходит время думать о душе, а вы все еще заняты телом». «Жаль, что тебе это недоступно», – ответствовал я.

Конечно, и нам, плотным созданиям, прикосновения и даже объятия не позволяли создать образ завораживающей женской фигуры. Похоже, именно поэтому мужчины любят глазами. Все же я никогда не стремился раздеть ее взглядом всего лишь потому, что когда она была поблизости, меня охватывало какое-то почти религиозное чувство. Я смотрел на нее, и мне нравилось это делать без всяких задних мыслей, потому что одежда, какой бы она ни была, сразу же становилась для меня дорогой и милой частью Альки.

Тем не менее, когда это все-таки случилось, вид ее обнаженного тела нокаутировал меня вместе с внутренним голосом. Мне вспомнилось, что в мире любителей фантастики однажды случилось нечто похожее на дискуссию. Вопрос казался неразрешимым – смогут ли пришельцы из иных миров оценить красоту земных женщин? Доступны ли будут для них принципы и критерии земной красоты? Этот вопрос бесследно и безоговорочно исчез для меня, как только я обнял и поцеловал ее – обнаженную любимую Альку. Иногда под магией ее красоты я забывал, где нахожусь, и с трудом возвращался в реальность при сумеречном свете, узкими лучиками пробивавшимся сквозь занавешенные шторами окна. Бесконечности этих секунд не позволяли отвлечься или сосредоточиться на чем-нибудь в прошлом или настоящем, кроме нас двоих. Наша настороженность доминировала в первый день, когда мы страшились последствий близости. Но уже утром все растворилось в необъятной взаимности чувств.

Я точно не знаю, как объяснила Алька свое недельное отсутствие дома, но не сомневался, что она все сделала правильно и родители не станут беспокоиться. Я же объяснил домашним свое отсутствие тем, что мы отправляемся в поход в честь окончания школы. Они не стали вникать в подробности, поскольку я и раньше увлекался длительными контактами с природой, пропадая подолгу на рыбалке, на сборах ягод, грибов, кедровых орехов и т. д. Только охота в тайге не стала моим увлечением, хотя я рано научился пользоваться оружием. Видимо, душа моя не позволяла переступить через чью-то жизнь, даже если это дикое животное или птица. Я никак не мог найти оправдания такой расправе над прекрасными обитателями природы, хотя в их среде царили бесконечно жестокие законы.

Все эти дни наших близких встреч с Алиной были сумасшедшими, но они же подействовали расслабляюще. В результате пересечения наших незрелых стихий возникла ложная убежденность – ничто не сможет нас разлучить. Именно это оказалось по-настоящему коварным. Внутренний голос тогда тоже не предостерег от этой блаженной беспечности.

Когда все рифы выпускных экзаменов ушли вдаль и завершилось оформление аттестатов зрелости, события заставили смотреть вперед, а там как главная впечатляющая неизбежность замаячил праздник окончания школы.

17. Выпускной бал

Он врезался в гранитную плиту моей памяти суматошным и грустным прощанием со школой, гуляниями по городским улицам, походом к набережной с синим июньским туманом над рекой. Алинку в этот день я впервые увидел, когда объявили белый танец. В спортивном зале стояли столы с угощениями и постоянно играла музыка. Я смотрел, как Аля проходит своей стремительной танцевальной походкой мимо ряда стульев у стены. Почему-то возникло предположение, что она хочет пригласить кого-то из своего класса. Однако вскоре я допустил возможность, что она направляется ко мне, а полностью смог в это поверить, только когда Аля остановилась совсем близко. Я почувствовал любимый запах ее духов. Еще мгновение, и пришлось взять ее за руку. Я был смущен тем, что уровень моего владения танцем далек даже от среднего. Это никак не добавляло мне уверенности, поскольку Алька, как я помнил, вальсировать умела великолепно.

Саркастические высказывания моего внутреннего голоса были издевательскими, он развлекался ироническими вариациями на тему: она разочаруется во мне как в партнере по танцам, а значит, и по жизни. Я проклинал скверный характер этого наглеца, который, казалось, был в восторге от любых моих проблем. При этом я изо всех сил старался не наступить Алине на ногу. К счастью, видимо, подруга поняла мое смущенное состояние и негромко сказала, что у нас все получается прекрасно. Ее щедрое одобрение так меня воодушевило, что способности возросли в разы, я стал танцевать легко и непринужденно, как будто обрел способность летать. А возможно, такое чудо сотворили руки Алины, касавшиеся моих плеч и как бы сыгравшие роль крыльев. Мы еще долго не прекращали танцевать, даже когда вальс сменился на танго. Во время медленного танца мы придвинулись совсем близко друг к другу, и она не отстранилась, а прижалась так, что я ощущал биение ее сердца, дыхание и трогательные детали округлостей фигуры, подаренные природой, отточенные спортивными тренировками и танцами. В эти минуты я возносился в бездонную высь, на семьдесят седьмое небо счастья, обнимая Альку и глядя ей в глаза. Я воспринимал ее как ниспосланное мне невероятное существо, не вникая и не задумываясь, почему она такая, какую роль в ее жизни сыграли бальные танцы.

Когда замолкла музыка, мы отошли в сторону, но все еще держались за руки и постоянно о чем-то говорили, хотя позже я не мог точно вспомнить о чем. Я держал Альку за талию, как хрупкую хрустальную вазу. Нам не хотелось расставаться, однако подружки из класса настойчиво звали Алину к себе. Волей-неволей я тоже отправился к своим друзьям-одноклассникам.

Алкоголя было выпито совсем немного, но, видимо, значимость события усиливала его действие и будила эмоции. В результате не обошлось без острых разговоров, дискуссий и даже одной, почти символической, драки между двумя моими лучшими друзьями. Юность и ощущения крутого поворота в жизни не позволяли придавать значение таким «мелочам», как распухшее ухо и пара травмированных пальцев. Встретиться с Алиной вновь нам довелось во дворе школы лишь часа через полтора. Когда мы снова стояли очень близко, лицом к лицу, и разговаривали, я смотрел в ее глаза и видел там те же искорки, которые вспыхивали в первую нашу встречу-знакомство на спектакле. После гуляний по городу и городскому саду все снова пошли в зал и там еще долго тусовались. Только уже перед самым рассветом начали расходиться по домам. Сначала наши выпускники держались большими группами, заполняя собой улицы рядом со школой, а потом толпы разделились на потоки, и постепенно бывшие школяры разбрелись по периферийным улочкам и переулкам. Алина шла рядом, держась за мою руку, мы неспешно продвигались в сторону ее района. Через некоторое время в нашей группе осталось мало участников. Когда поток достиг перекрестка, четверо ребят повернули направо, а мы с Алькой, сойдя с брусчатки центральной улицы, двинулись налево по тихой улочке к ее дому.

18. Законы судьбы и беззаконие улицы

Мы шли вдвоем, в воздухе доминировали запахи цветов, трав, деревьев и раннего утра. Стояла почти идиллическая тишина, только позади нас вдруг раздался топот ног. А еще через пару минут какие-то странные шарики начали падать на нас сверху, как град. Я обернулся и с удивлением обнаружил аморфную толпу подростков, которые, явно забавляясь, стреляли на бегу горохом из пластиковых трубочек. Ясно было, что они догоняли нас и уже поздно убегать, да и выглядело бы все это нелепо. Я обнял Алину за плечи и быстро проговорил на ухо, что сейчас постараюсь их отвлечь, а ей надо выбрать момент, чтобы сбежать. Увидев впереди возле тротуара сдвоенную пару бетонных столбов линии электропередач, я сделал Алине ручкой и повернул туда. Следующая за нами орава подростков загудела, словно блуждающий рой пчел, и повернула следом за мной, как за ускользающей приманкой. Подбежав к столбам, я развернулся и прижался к ним спиной, назвав мысленно братьями. Они ответили мне тем же, и стало ясно – нас теперь трое. Внутренний голос произнес с сомнительным дружелюбием, что Бог троицу любит.

Буквально за секунды я был окружен со всех сторон распаленной шайкой подростков разного возраста, примерно от десяти до пятнадцати лет. Из этой биомассы недорослей на передний план выдвинулись два взрослых мужика. Один, довольно крупный, но рыхлый, с татуировкой на плече, которая, казалось, с любопытством выглядывала из-под рубашки с короткими рукавами. Второй был намного худее, выше ростом, с вороватым выражением на лице, как будто он что-то украл, съел и этим страшно доволен. Оба запыхались от бега, до меня доносился плотный запах смеси пота и водочного перегара. Внешне им можно было дать лет тридцать-тридцать пять, однако сколько им дал суд и как много они отсидели, определить было труднее. Когда толпа сгрудилась передо мной, вперед выскочил подросток лет тринадцати и с каким-то глупым азартом замахнулся на меня. Он выкрикнул:

– Я ему сейчас врежу!

С этими словами он изо всех сил ударил, как он думал, мне по лицу. Но ему это только показалось. Я слегка повел шеей в сторону – пригодились занятия боксом в спортивной школе. Рука парнишки с размаху врезалась в бетонный столб, и он взвыл от боли, будто передвижная пожарная сирена. Брату-столбу его удар наверняка показался щекоткой. Толстый мужик, по всей видимости, главарь, отгреб неудачника в сторону как сноп соломы, пробурчав с запозданием:

– Погодь, узнаем сперва, что за фраер!

Поскольку я продолжал молчать, худощавый взрослый чувак, бывший явно в помутнении от недавней попойки, с нажимом спросил:

– Ты х-хто такой?!

Я поморщился от наплыва изысканных ароматов и подчеркнуто безразлично ответил:

– Для тебя никто.

Ответ сначала поверг парня в тупое недоумение, но потом его глаза зло сверкнули – похоже, ему что-то не понравилось в моих словах. При необходимости я мог бы долго поддерживать академические дискуссии с этими «интеллектуалами». Мельком посмотрев на Алину, окруженную сборищем самых младших недорослей-хулиганов, я понял, что она стоит с нарочито безразличным видом, как бы скучая и не пытаясь убежать. Осознав красноречивую остроту момента, я решил идти ва-банк. Для последующего розыгрыша мне пришлось напрячь все мышцы и морщины мужества. Я сделал суровое, почти зверское лицо и, демонстративно сунув руку в карман, поднял ее вместе с оттопыренной полой пиджака вверх, направив на тощего мужичка. У него вдруг побелели губы, и стало явственно видно, как из организма испаряется, извиваясь в каком-то шаманском экстазе, алкогольный дух или, возможно, джинн. Парень безмолвно зашевелил губами и забормотал что-то нечленораздельное, выставив перед собой обе руки, истово веря, что защищается от нечистой силы в моих руках. Выражение глупого испуга на лицевой части его головы убеждало, что он точно знает – я буду стрелять. Я дернул рукой, спрятанной в кармане, как будто повел стволом, увеличив в разы перекос хулиганской физиономии. Толстый главарь рванулся ко мне, пытаясь достать, но я сделал поворот как в вальсе – раз-два-три. Он был неповоротлив, и я мгновенно оказался у него за спиной.

– У него пистолет! – бешено заверещал тощий и стал отступать в сторону к кустам. Главарь все еще соображал, куда я исчез, и вертел в недоумении крупной головой, озираясь во все стороны. В ответ пришлось доверительно, но грубовато прокричать ему в ухо:

– Шли бы вы отсюда!

Толстяк размахнулся и попытался ударить, но там, куда он махнул рукой, меня уже не было, его ноги при этом не успевали поворачиваться за туловищем. Я сделал аккуратную подсечку и всего лишь слегка потянул его за руку, помогая нелепому движению. В следующий момент он потерял равновесие и всей своей массивной тушей рухнул в пыль.

В следующем акте этой короткой интермедии выступили подростки поменьше, стоявшие в сторонке, которые заорали нестройным хором:

– Де-евка сбежала!

Стало ясно, что надо сделать что-то хорошее и доброе для начавшейся паники, поэтому я крикнул, подражая подростку с ломающимся голосом:

– Ата-ас! Милиция!

Конечно, еще раньше я заметил, что в стороне от освещенного круга на дороге мелькнула фигурка Алины. Она воспользовалась суматохой и ловко покинула общество мелкоты, застигнув их врасплох. Рухнувший в пыль главарь с руганью и кряхтением поднимался, искренне недоумевая, что он тут делает. Конечно же, двое взрослых, воспитанных зоной мужиков, явно расслышали ключевые для них слова «атас» и «милиция». В голове у каждого из них непроизвольно совершился сложный алгебраический расчет, и с криками «Уходим!» они бросились прочь. Группа подростков, еще недавно казавшаяся единой силой, быстро устремившись в разные стороны, растворилась в окрестных кварталах. Ну а я с неискренним раскаянием почувствовал себя суфлером, случайно сорвавшим спектакль.

Вскоре наступила такая тишина, что стало слышно даже пение мельчайших божьих тварей в рассветных зарослях. Это казалось специально исполненным сценическим эффектом. Так же фантастично светлело небо, так же тускло светили бесполезные уже фонари, но никого вокруг меня не было. Как будто тут вмешался сам великий Станиславский, убедительно проведя режиссуру. Внутренний голос издевался, говоря, что я участвовал в постановке пьесы, где роли играли корифеи сцены. Видимо, подобное случалось прежде, и подростки были натренированы в умении разбегаться. Когда Алина, сыграв свою роль, ловко покинула сборище, никто из них не пожелал встречаться с милицией, посты которой дежурили в ту ночь по всему городу. Честно говоря, меня все же обескуражила такая смена декораций, поэтому я поспешил в ту сторону, куда могла скрыться Аля. Впереди, примерно в тридцати шагах, я увидел ее в тени под деревьями, почти незаметную при слабом уличном освещении. Мы бросились друг к другу навстречу и обнялись. Я похвалил ее за то, что она смогла так ловко вырваться. Алина была встревожена и спрашивала, что они мне сделали. Смеясь, я ответил, что мне – ничего, а вот я их вполне мог «перестрелять». С этими словами я вытащил сувенирную фигурку жирафа, которая весьма кстати оказалась в кармане.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.