Анастасия Суховерхова
13 лет назад мне будет 13

1

Шёл конец мая, я недавно уволилась с тяжёлой работы, из-за того, что мне физически трудно было с ней справляться. Начальница и коллеги, а главное клиенты, в большой обиде на меня, ведь я была хорошим работником и сотрудником. Работала я оператором связи первого класса в 366 отделении почтовой связи в самом культурном центре Москвы, недалеко от ВДНХ. Рабочий день начинался в восемь утра и заканчивался в двадцать часов, но для меня было всё гораздо раньше и позже, впрочем, как и для других, работающих в этой сфере. Я вставала в шесть тридцать утра, иногда завтракала, в семь пятнадцать выходила из дома и полчаса шла пешком до работы, чтобы экономить на проезде, так же и возвращалась. Завтракать не успевала, потому что метровую кипу волос приходилось очень долго приводить в порядок, заплетала одну или две косы.

Тяжесть работы заключалась в приёме и обработке тяжёлых посылок. Если на приём было ограничение до десяти килограмм, то приходить в почтовое отделение могли посылки весом в двадцать пять и более. Так же тяжело двенадцать часов подряд работать с клиентами и принимать сотнями корреспонденцию, кварплату, выдавать пенсию… В общем, работа с деньгами, людьми требует определённой сосредоточенности внимательности и ответственности! От окна отойти не возможно даже в туалет, ты все двенадцать часов подряд прикован к окну. Особенно тяжело было работать, когда шли налоговые письма, потому что один клиент мог припереть тебе подряд писем пятьдесят, и таких клиентов в день могло быть много. Ценные письма отличались тем, что оператор, то бишь я должна была на двух описях расписаться поставить штемпель, одну опись отдать клиенту, другую вложить в конверт, заклеить этот конверт, поставить на нём пломбу, штемпель, взвесить, внести данные в компьютер.

В мои обязанности входило не только обслуживание клиентов, а также разбор и обработка корреспонденции. Каждому письму, посылке нужно было присвоить свой номер, определить место, выписать извещение от руки и на каждом извещении ещё и поставить штемпель. Иногда моя напарница подменяла начальницу, и я работала одна за двоих, и, не смотря на закрытие в двадцать часов, мне приходилось работать: делать ящики, мешки, пломбировать их, сдавать отчёт, выручку, и если я справлялась единственная безупречно, то мы все раньше уходили домой. Раньше это минут пятнадцать девятого, но иногда из-за огромного объёма, эти пятнадцать минут превращались в двадцать один час вечера, и я изморённая и уставшая ели-ели, как заезженная лошадь тащилась домой. К счастью, мы работали через день, но бывало и по два дня подряд, если кто-то уходил в отпуск или на учёбу, то есть почти полгода я работала в режиме двойной нагрузки, и остальное время, если никто не болел в нормальном режиме. Конечно, сильный напряг был и из-за постоянных проверок, которые я выдерживала безупречно, спасая при этом всё отделение почтовой связи. Нам платили неплохую премию, поэтому никто не хотел со мной расставаться. Но главной причиной моего ухода была не с ума сошедшая нагрузка, а мечта и давнейший выбор совсем другой профессии воспитателя, которую получить мне мешали разные жизненные обстоятельства. И не смотря на все преграды и трудности, я решила идти сложным путём, добиваясь желаемого. Хотя профессия воспитателя была не самой главной мечтой, мечтала я стать актрисой или журналисткой. Эти две вещи получались у меня лучше всего, и были любимыми и желаемыми на столько, что менее любимая профессия воспитателя уходила на второй план, но детей я любила. Эту любовь мне привила мама. Она с шестнадцати лет работала в детском доме, и когда я была маленькая, частенько в нём бывала. В этом же детском доме воспитывалась и моя бабушка, поэтому я с особым трепетом относилась к таким детям.

Сложно осознавать, что все мои сверстники либо уже заканчивают что-то, либо пошли учиться выше, я же не могу. Вернее, по своим способностям, вполне могу освоить медицинский институт, стать хорошим врачом, встретить свою любовь, родить детей, но мне… Мне всегда приходилось труднее всех, найти понимание, поддержку, не нажить врагов… Завистников у меня хватало сполна, но я всегда рассуждала, что если бы они знали мою настоящую жизнь, то от их зависти не осталось и следа. Да, мне тяжело, очень тяжело, настолько тяжело, что я смотрю на мир холодным мёртвым взглядом, осознавая, что я слишком чёрствая внутри, и моё сердце никто и не что не сможет растопить. Я не всегда была такой, да и сейчас я могу себя назвать доброй открытой, слишком наивной и доверчивой девушкой, которую часто окружающие называют инфантильной, смотрят, как на дурочку, которой можно воспользоваться, поиграть, как с куклой, но это далеко не так.

Моя жизнь сложилась так, что мне рано пришлось обеспечивать семью, зарабатывать, при этом не учиться, тянуть на себе тяжёлый воз. Характер и воля моя настолько закалены, что я не плачу, когда умирают люди, внутри я чувствую какое-то облегчение, применяя его к себе, но зато плачу, когда меня унижают и сквернословят. Подумаешь, такие мелочи, а я плачу.

В свои двадцать два года я выгляжу, лет на двенадцать, по крайней мере, мне так говорят окружающие. А когда видят сформированное тело, то дают лет шестнадцать, конечно, находятся и такие, кто мне прибавит пару годков к моим настоящим, но меня нисколько не трогает, ни то, ни другое положение возраста. Единственное, что меня беспокоит, что из своих лет я уже потеряла пол жизни, и как мне всё восстановить, что я потеряла, мысль эта меня не оставляет ни на одну секунду.

В свои годы, я не знаю, что такое любовь, нет, не простая любовь, подразумевающая обширное значение, а любовь к другому полу. Я не знаю, что такое поцелуй, букет цветов, нежный взгляд, не говоря уже о других вещах, которые постигли мои сверстники. У меня почти нет друзей, а те, которые имеются, представления не имеют, как я живу. А в разговорах на интимные темы приходится придумывать, что у тебя кто-то был, плавно строя разговор так, чтобы тебя не стали подробно расспрашивать о девичьих делах, удовольствиях и прочем, о чём я не имела даже малейшего представления, лишь бы не быть униженной!

В моей жизни был один очень хороший человек Борис Николаевич Климычев, которого я очень сильно любила, но как человека, как прадедушку, друга. Он был писателем. Мы с ним познакомились, потому что я в шестнадцать лет пришла к нему в литературную студию «Родник» при детско-юношеской библиотеке города Томска. Он разглядел во мне способности и так мы стали с ним очень близкими друзьями. Он знал мою семью, я часто приходила к нему домой, он бывал у меня в гостях, помогала ему, брала домой стирать вещи, постельное бельё, делала прочие мелочи, которые необходимы в восемьдесят лет, ведь он жил один. Можно сказать, я выполняла те же функции, что и соцработник, но не за деньги, а просто так от души. Я написала его портрет, который висел у него в гостиной на самом видном месте. Он был старше меня ровно на шестьдесят лет. Мы с ним родились в год лошади, и очень похожи характером. Он говорил всем, что я его любимая ученица, не чаял во мне души.

Вы наполнили жизнь мою

Солнцем и светом,

В нашей жизни столько

Прекрасных моментов,

Вы осчастливили жизнь мою,

Осуществили заветную мечту,

И я вас очень, очень сильно люблю!

Он пережил войну в сороковые годы двадцатого века, а я войну, правда, уже не такую, о которой знаю только я, в его же возрасте, хотя она длиться до сих пор. А позже этот человек меня предал, и я получила ранение, как на поле боя. Страшно оказаться в плену родного и близкого человека. После этого я окончательно перестала верить людям, отдалилась от них, я была полностью одинока, на меня никто не обращал внимания, а в моей душе не стихала боль. А ещё разлука с одним из самых близких мне людей – бабушкой, которая осталась жить в маленьком провинциальном Сибирском городке, добивала меня окончательно.

Странно, у меня столько родни, но всем, абсолютно всем, я не нужна. Большинство из них не хотят принимать то, что я существую, а остальные… Биологического отца я ни разу в жизни не видела, его сестра с моим двоюродным братом жили в Москве не так далеко от моей работы, но познакомиться со мной не желали. Крёстная, когда мне было семь лет, ударилась в секту свидетелей иеговых и наша связь с ней прервалась. Тётя Надя крестила меня, когда мне было три годика, после чего моя семья стала набожной.

В детстве, когда шёл великий пост, и моя семья его соблюдала, я пришла к подружке в гости, а потом мы пошли гулять. Мама подружки дала деньги на мороженое, хотя я сказала, что пощусь, но мама настояла, чтобы девочка купила два мороженого и я его ела тоже. Подружке ещё дорогой, а потом и в магазине я несколько раз повторяла тоже самое. В конце концов, она его купила, но я не стала брать, потом она всучила чуть ли не силком мне его в руки. Она шла его так смачно ела, лизала языком, кусала хрустящую корочку. А я держала своё мороженое, всю дорогу смотрела на него, а Ульяна всё говорила мне: «ешь, да ешь его». Потом оно стало подтаивать, а подружка говорила, что оно у меня растает и чтобы я его ела. Я уже так и быть хотела лизнуть подтаявшую смачную вкусную пенку сливочного мороженого и всё больше и больше смотрела на него и всё хотела лизнуть, но останавливалась, внушала себе, что этого нельзя делать, что пост! Потом я старалась не смотреть на него, чтобы не искушаться и дойти до дома и отдать его маме, чтобы она убрала его в морозилку, чтобы я смогла съесть его, когда закончится пост. Пока мы шли до меня, Ульяна уже доела своё мороженое, а я как шла, так и дошла до квартиры, держа мороженое в руке, лишь смотря на него. Мама радостная встретила меня и похвалила, что я не искусилась.

Именно разлука с бабушкой привела меня к моим новым чувствам.

Когда наша небольшая семья: я, мама и бабушка жили вместе в городе Томске, мы смотрели то телевизору одно популярное ток-шоу на Первом канале «Пусть говорят». У меня был небольшой перерыв после увольнения, поступлением на учёбу в педагогический колледж и устройством на новую работу нянечкой в детский сад, появилась возможность посетить то самое шоу в качестве зрителя. Ещё я присматривала хорошие места с телеэкрана, на которые мне хотелось очень сильно приземлиться, чтобы моя бабушка наверняка смогла меня увидеть, какая я, изменилась ли, поправилась, нарастила мышцы после тяжёлой работы на почте.

Идея была замечательной, на мой взгляд, но возник вопрос, как я попаду на шоу!? Я частенько думала об этом, о самой передаче, и конечно не выходил у меня из головы главный участник этой передачи, его ведущий, ведь места, на которых мне хотелось сидеть, близко стоял тот самый человек. Я стала думать о нём и о передаче, и даже посвятила в ночи ей свои светлые мысли, открыла душу, попыталась заглянуть в душу к человеку, которого я должна была бы очень близко увидеть. Даже заглянула в интернет к нему на сайт и отправила свою небольшую прозу. За такое длительное время, большой перерыв, душевные страдания, я что-то написала, сама не понимала, зачем я это делаю, да ещё и отправляю ему.

«… Я смотрю на звезды и мечтаю… Как жизнь прекрасна, как она ужасна! Я живу среди людей в этом большом и прекрасном мире, созданном душой человека… Здесь всё превосходно, всё правильно. Дождь идёт, чтобы остудить землю, прибить пыль, охладить воздух. Солнце греет и освещает весь белый свет! И звёзды… Созданы, чтобы мечтать! Мы крутимся, вертимся в этом многолюдном мире, и иногда чувствуем себя одинокими. Мы имеем семьи, и мы счастливы! Есть горе, которое приносит нам много боли, от которой ты не знаешь куда деваться, спрятаться, убежать… Кто-то тебя поддержит и утешит, а кто-то наступит на твою боль! Со временем боль проходит, и снова приходит счастье. Ты веришь и надеешься, что оно навсегда, и горя больше не будет в твоей жизни никогда! Смотришь, мечтаешь, и снова в мыслях прокручиваешь и вспоминаешь события! Твои глаза не плачут, в них светится счастье, которое блестит в звездах, и отражается в твоих глазах – плачет твоя душа! Как бы не было больно и страшно, на твоём лице всегда улыбка! Но ты смотришь на мир, и понимаешь, сколько боли в нём, и не понимаешь, мир приносит тебе эту боль, или ты миру; ты смотришь на мир, или мир смотрит на тебя! Но как бы больно и плохо тебе не было, боль отступит, ты победишь её, и к тебе вернётся счастье! Не думай, что его нет! Оно есть! Просто из-за этой боли ты его не замечаешь. Оно живёт в тебе, в твоих мыслях, твоей душе, сердце, снах. Ты не одинок, у тебя есть я. Пускай, мы и не видимся с тобой, возможно, видим друг друга в последний раз, но знай… Ты в моём сердце, а значит и я в твоём, и ты не одинок…

О чём может думать Андрей Малахов, смотря на героев своей телепередачи «Пусть говорят»!? Мы живём, и смотрит эту передачу каждый день, а может и не каждый, а может, так… не вникая! Андрей же проживает каждую историю судеб, люди которых делятся ими со всем миром! Что он чувствует… как может разрываться его сердце от переживаний… Ведь он находиться рядом со всеми, общается, видит их глаза, слёзы, смотрит им в душу, мысленно обнимает и успокаивает. А главное, его слова бывают бальзамом для сердца! Он поддерживает и защищает именно того, кто в этом нуждается! Все его слова и действия правильные и доброжелательны! Как же бывает ему трудно… сдерживать эмоции, чувства, мысли. Трудно найти подход, подобрать правильные слова! Он смотрит на героев и сопереживает, сочувствует вместе с ними. Смотришь на него и замираешь от чувств, особенно от его глубокого взгляда, в котором храниться доброта и искренность.

Всех нас создал Бог! Он каждого из нас наделил особенным качеством, подарил жизнь на Земле, дал дар. А ещё он подарил нам подарки, один из них имеется и у Андрея! Это особенный подарок – это ключ, ключ, который находится у него в чистой доброй душе, чутком сердце. Это ключ к сердцу, который открывает любое сердце к добру, любви, счастью…»

Я такой человек, что не люблю ковыряться в чужой жизни, узнавать что-то, хотя достаточно любознательна и пронырлива. В старших классах занималась в кружке юного корреспондента. В кружке у меня у единственной не было компьютера, и все свои заметки я писала от руки, так же и сдавала их главному редактору, а ещё и уходила с занятий раньше всех, чтобы домой приехать пораньше, приготовить ужин и успеть к началу «Пусть говорят». Писала небольшие заметки для межшкольной и экологической газет, так же активно писала сказки, рассказы и стихи. Вообще, когда я встретила того писателя, моя жизнь во многом изменилась и я сама изменилась, но после его предательства жизнь и перевернулась. Никогда не забуду тот день, когда узнала о себе неприятную вещь, которая обсуждалась за моими плечами целый год, но я об этом ничего не знала. Борис Николаевич рассказал одной женщине, которая являлась членом нашего литературного кружка, что якобы я у него украла золотое широкое кольцо, которое не выпускают в наше время.

В семь лет меня уже обвиняли в воровстве, и чувство было немного похожее, но сильнее, ведь я любила этого человека. А тогда меня тоже обвинила преподавательница танцев в музыкально-театральной студии «Хобби центра», что якобы я что-то украла со стола, но она сама так и не поняла, что. Эти мысли её постигли тогда, когда я прятала в рюкзачке, состряпанную мамой, вафлю и незаметно кушала её, когда преподаватели занимались с другими детьми. Я не хотела, чтобы это кто-то видел, и когда заметила, что преподавательница идёт в мою сторону, я быстро спрятала вафлю в карман рюкзачка, а она подумала, что я взяла что-то со стола и раскричалась на меня. Я сказала, что ничего не брала, она не стала проверять меня, но для меня это было большой трагедией. После занятий бабушка забрала меня домой, всю дорогу я молчала, а дома резко расплакалась и рассказала всё маме, та меня немножко поругала за то, что я не сказала сразу об этом бабушке, чтобы она на месте там разобралась. Мы с ней вернулись в детский центр, бабушка поговорила с преподавателем, та даже извинилась, но в студию ходить я больше не стала. Она даже частенько встречала меня в центре на других кружках и звала обратно к ним в студию. Да, мне нравилось там заниматься, я там играла в спектакле «Муха Цокотуха» пчелу, роль моя пусть была не главная, но основная и ведущая. Ещё я там занималась хореографией и рисованием, а потом меня мама ещё записала на бальные танцы и в бассейн. Правда рисование и бальные танцы я потом оставила, потому, что время с кружками, на которые я хотела ходить больше всего, совпадало с другими. Помню, наша танцевальная студия открывала футбольный матч, мы выступали на настоящем футбольном поле, и сам танец был необычным, там использовался парашют, из-под которого мы выскакивали и танцевали. Мы много выступали и танцевали, но у меня не было ни одной фотографии, а только воспоминания, потому что мамина подруга Инесса не давала нам фотоаппарат, а больше спрашивать было не у кого, поэтому иметь свой собственный фотоаппарат была наша общая и заветная мечта.

2

Почему именно меня он обвинил в воровстве, ведь через его квартиру, известного человека на весь город, и даже за его пределами, проходило столько человек, порой с ночёвкой у него останавливались разные известные личности, писатели и журналисты из других городов. А он такой грех решил повесить на мои плечи. Он мне так доверял, давал деньги, чтобы в Москве я купила ему семиструнную гитару, которая в нашем городе не продавалась, и не купив заветного подарка, по причине того, что концертной семиструнной гитары не нашла, а с простой возвращаться не хотела, я до копейки вернула ему все деньги. Так же мама моя, находившись в Москве на лечении, высылала ему лекарства, которые в нашем городе не продавались. Я столько всего ему отдала, он мне сам не менее дал в жизни: подарил свой старенький, почти первый компьютер, ещё на дискете, чтобы я могла печатать на нём, что пишу, он даже посвящал мне стихи.

Все никак ни пьется, ни поется,

Впору убежать куда-то в лес,

То электростанция взорвется,

То взорвется скоростной экспресс.

То в Перми огня и дыма клубы

С треском завиваются, летят,

Там в ночном элитном самом клубе

Пареньки и барышни горят.

Мне автомобиль ломает ребра,

Тело боль теперь тупая рвет,

Смотрит на меня совсем недобро

Уходящий в вечность этот год.

Я тебе теперь желаю Настя,

Чтобы не болела никогда,

Чтоб не знала сроду ты несчастья,

Чтобы не взрывались поезда,

Чтобы шоколадные конфеты

Весело скакали прямо в рот,

Чтобы ела вкусные котлеты

В день рожденья, да и каждый год.

Не смогу я до стены китайской¹

В день рожденья до тебя дойти,

На моем коне весь день катайся,

Будут пусть светлы твои пути.

Я так долго плакала, когда узнала об этом. Вначале меня терроризировала та женщина, при этом ни слова не говорила, ни о краже, даже намёка никакого не было, что я что-то сделала. Единственное, что я знала, что это что-то как-то связанно с Борисом Николаевичем. Но так как у нас с ним были настолько доверительные отношения, я и предположить не могла, что могло произойти что-то неприятное, что он мне сам ничего не сказал, поэтому ту женщину я и слушать не хотела! Разумеется, я попыталась сама выяснить у писателя, что случилось. Мы как раз с ним тогда давно не виделись, потому что я была в Москве, на телефонные звонки он не отвечал, поэтому я написала ему электронное письмо, на что он мне ответил, что он именно так считает. Я ему ответила, что никогда не прощу ему этого, и что Бог ему судья.

Мне так было больно, хотя, что это не правда, знали все и сам писатель, может, поэтому мне никто ничего и не говорил и не обращал никакого внимания на это!? Я его уже давно простила, но ту боль и предательство забыть не смогу никогда. Тот человек был самым дорогим и близким мне после мамы и бабушки, конечно, он не знал всех моих секретов и тайн, но никто и не знал, кроме нас троих, поэтому я сильно и не переживала. Но мы об этом никому не рассказывали, потому что секрет должен оставаться секретом, и та боль, которая храниться в этом секрете не должна задевать сердце другого человека, а тем более, которого ты считаешь близким.

Я так хочу услышать слово – свет,

Я так хочу услышать слово – нет,

Я так хочу услышать слово – да

И в голове звучат слова.

Звучит и свет, и нет, и да,

Иду по краю света я.

Я не скажу ни слова – чуть,

Я очень много знать хочу!

И на душе так много чувств!

Они о мире и добре,

О человеческой судьбе!

Они хранят в душе покой,

И маленький мирочек мой!

А я по свету всё хожу

И в голове слова держу,

А там хранятся, да и нет,

И я хочу раскрыть секрет!

Поэтому раз я его любила, то берегла от боли! Почему другие люди должны знать о нашей боли, почему мои близкие должны страдать из-за моей боли! Ведь они в этом не виноваты, что на моём жизненном пути началась война, от которой я их пыталась оградить. Эта война и разлучила меня с бабушкой. Я была вынуждена уехать из города, в котором родилась, в город в котором была зачата. В нём бы и жила, если не эта дурацкая перестройка в начале девяностых годов.

Разлука с бабушкой меня просто убивала, ведь я с ней прожила с рождения, я её так любила, да и разлука эта была не добровольная, а насильственная. Конечно, меня не хватали фашисты, не бросали в грузовой вагон и не увозили за тридевять земель, я села сама в поезд и уехала, потому что понимала, что жизни у меня там нет, только гибель в прямом смысле этого слова.

И не смотря на то, что это был большой секрет, мне всегда хотелось найти такого человека, с которым я могла бы поговорить, поплакаться, излить душу, чтобы отпустить всю боль и страх. И к счастью, что этим человеком не был Борис Николаевич, но, к сожалению, я до сих пор не встретила такого человека, и носить всю боль мне приходилось в себе, пряча её в своей душе и глубине сердца! И мне так хотелось встретить такого человека, который напоминал бы меня, был бы, как близнец, с которым можно было разделить одно горе на двоих, и тогда уж точно, было бы легче!

3

Когда мне было двенадцать лет, я училась в шестом классе во вторую смену с четырнадцати часов, и поздно по темноте всегда возвращалась домой, конечно, для взрослого человека иногда в девятнадцать тридцать, это вовсе и не поздно, но в зимний период по темноте ребёнку! Конечно, домой я ходила не одна, всегда с подружками одноклассницами, но в тот день мы с одной из подружек задержались у классного руководителя, и домой со школы уходили последними. Как ни в чём не бывало, мы переоделись, переобулись, вышли из дверей, стали спускаться по лестнице крыльца, Маша уже спустилась и пошла, я только сделала шаг от лестницы в сторону школьного двора, как вдруг на меня сзади набросились подростки с нашей же школы и стали душить, требуя деньги. О том, что это были подростки с нашей школы, я узнала позже от своей подруги, которая видела их, потому что не было видно их мне, так как они были сзади. Вскоре я с силой вырвалась от них и побежала, Маша бежала за мной, а я не хотела ни с кем разговаривать, потому что была сильно напугана и плакала. Мне хотелось только одного, прибежать быстрее домой и запереться в ванной, что и сделала. Мама долго ко мне стучалась, спрашивала из-за дверей, что случилось, я всё никак не могла успокоиться, у меня была самая настоящая и первая в жизни истерика. Вскоре я поддалась тёплым маминым словам, и вышла к ней. Мне так хотелось её обнять. Я рассказала, что произошло, она и бабушка обогрели меня тёплыми словами, успокоили, я почти ничего не стала есть. Мама рассказала о том, что накануне ей приснился сон, как я сижу забитая в углу, напуганная в темной колясочной нашего подъезда и плачу. Сон оказался на руку, но кто мог представить, что он сбудется именно у крыльца нашей школы. Конечно, после этого я замкнулась в себе, не хотела ходить в школу, а точнее боялась! Походив несколько раз с перебоями и пропусками, в один прекрасный день, я в истерике отказалась туда идти вовсе. Мама обратилась к невропатологу детского медицинского центра, которая направила меня к психологу этого же центра. В тот день, когда мы собрались к нему ехать, у меня не было никакого желания вообще покидать квартиру, да и мы настолько долго ждали трамвай, что я замёрзла, и мы уже собирались идти обратно домой, как вдруг трамвай издали появился, и мы всё же добрались до этого психолога. Тот, конечно, со мной долго беседовал, в кабинете проводил разные тесты, и в какой-то момент, я не выдержала и расплакалась, прям в кабинете, прям при нём, хотя таких вольностей, я никогда себе не позволяла. Плакать при чужих не в моих принципах, даже тогда, когда меня били в начальной школе, я всегда терпела, даже старалась боль и слёзы скрывать от своих близких, чтобы их не расстраивать. Вообще не любила при ком-то плакать, показывать свои слабости. А тут не стерпела… Потом этот психолог очень долго без меня в кабинете разговаривал с моей мамой, настолько долго, что уже рабочий день в этом центре закончился, и время переходило за границы рабочего дня, а я вся извивалась от ожидания, мне впервые не хватало терпения, или я никогда не ждала так долго, а может моё душевное состояние было уколото, и время давило на меня, сказывалась усталость.

Мы вернулись домой. Накануне, девятого декабря должен был состояться мой тринадцатилетний день рождения. Я уже позабыла о том психологе, посещала школу, правда с психологическим дискомфортом, но в предвкушении праздника, серьезного разговора моей мамы с директором школы, я уходила домой ещё в светлое время суток, а потом и вообще поднялись разговоры с изменением расписания, поэтому я стала постепенно успокаиваться и забывать о случившемся. День рождения прошёл замечательно, мне родители подарили мою мечту – часы и фотоаппарат. Часы были просто превосходными, позолоченными, а фотоаппаратом я начала пользоваться чуть ли не с самого магазина, истратила все максимальные тридцать шесть кадров плёночного фотоаппарата, а потом ещё все их мы распечатали. Ещё они умудрились в декабре месяце преподнести к праздничному столу арбуз. Я была в таком восторге! Они хранили его специально для меня с самой осени, прятали в кельдыме², следили за ним. Моё радостное и счастливое состояние после праздника сохранялось целую неделю, о случившемся в школе я почти не думала, разве только по дороге обратно домой. А ещё день рождения мы праздновали целых два раза за неделю. Ещё одно тринадцатилетние я праздновала тринадцатого декабря. Радость растянулось от предпраздничного состояния до после праздничного. Потому что праздник с подружками я встречала в выходной субботний день, так как в будни все учились, кроме меня. Мне всегда родители разрешали не посещать школу в день рождения, разные праздники и события, касающиеся нашей семьи. И в этом плане, мои друзья мне всегда завидовали, им такие почести были не позволительны. Некоторые из подружек частенько говорили мне, что они хотели бы, чтобы моя мама была и их мамой тоже. Многие из родителей своих детей доверяли мне, не смотря на то, что мы были сверстниками. Гулять отпускали только со мной, и всегда ставили им меня в пример во всём. Я всегда себя чувствовала неловко, да и девочки чувствовали себя приниженными своими же родителями, и с возрастом и пониманием, подруг у меня становилось всё меньше и меньше. Я была настолько воспитана и правильна, что эта воспитанность и правильность переходила все рамки и границы воспитанности и правильности. Можно сказать, я была идеальным ребёнком. Даже, став старше, своим же подружкам делала замечания как взрослые, когда они со мной хотели поговорить на какие-то темы, о которых нельзя было разговаривать при взрослых. Это не то, о чём вы подумали! Наше поколение ещё не понимало этого в тринадцать лет, а если, кто и понимал, то никогда ни с кем об этом не разговаривал. Девочки любили говорить дурно о школе и каких-то нелюбимых предметах, перемывать кости другим подружкам, грубо отзываться об учителях и прочих, прочих разных вещах, которые окружала наша жизнь. Я же всегда старалась вести правильный взрослый разговор по этому поводу, как моя мама. И меня мои подружки называли слишком правильной и «мамой». Наверное, разговаривая со мной, я могла напомнить им их родителей. Но это не было плохим не для них, не для меня, ведь со мной могли делиться самыми сокровенными секретами, говорить о наболевшем. А я слушала, и всё всегда держала в строгой секретности, и доверия ко мне было хоть отбавляй! Своими секретами я делилась только с мамой и бабушкой, потому что лучшего хранителя этих секретов, а так же полезных советов, найти было нельзя!

Перед зимними новогодними каникулами, нас начали загружать заданиями, контрольными, и моё настроение стало снижаться. На осеннем школьном медосмотре мне поставили зоб щитовидной железы. Я посещала эндокринолога, у меня была сильная слабость и усталость, перемены подросткового настроения, да ещё начались проблемы со старенькой девяностолетней бабушкой, которая жила на втором этаже над нами, и которая от нечего делать звонила в милицию и говорила, что у нас дома хранятся наркотики. Конечно, появление милиции в нашем доме стало сильным стрессом, он меня просто выбил из колеи, ведь всё происходило у меня на глазах, дело могло дойти и до обыска. И я в очередной раз сильно напугалась! К счастью, с милицией всё закончилось благополучно, но этот испуг на ложился на тот школьный, и в один прекрасный день у меня сдали нервы. И предстоящая школьная контрольная, к которой из-за милиции я не была готова, и страх школы, меня просто заставляли остаться дома, до такой степени, что у меня начинались слёзные истерики. Я опять замкнулась в себе, перестала посещать школу, а мама вспомнила про того психолога, который на всякий случай оставил свой номер телефона. Мама ему позвонила, прям поздно вечером, потому что я и спать отказывалась и всё время боялась и плакала. У меня появился страх смерти от того, что меня душили, страх потерять близких и остаться одной, потому что я боялась, что милиция заберёт моих родителей от меня, а я, как и моя бабушка, стану сиротой.

Моя бабушка инвалид детства, ей где-то около четырёх лет было, когда она, ночью спав со своей сестрой двойняшкой, упала с печи на картошку. Её мама подскочила к ней и обняла, успокаивая. В каком положении она была во время объятий в таком и осталась на всю жизнь. Конечно, если это были не послевоенные годы, они жили в городе, а не в захолустье, была развита медицина, то этого всего можно было избежать! Достаточно было заниматься развивающей гимнастикой, чтобы часть тела не атрофировалась, что в последствие стало парализацией, и у бабушки осталась всего одна рабочая правая рука, левая была в согнутом обездвиженном виде, а левая нога служила лишь опорой. В скором времени бабушкина мама умерла, молодой, оставив мою бабушку с её сестрой двойняшкой, младшими и старшими братьями и сестрами. Здоровых детей к себе забрал отец, батрачить, а больную бабушку и младших, в детский дом. Всего их было шестеро, разделили ровно пополам, причём этот разрыв был между моими бабушками! Кому из них было лучше не известно!? У отца батрачили и питались объедками, хорошая пища доставалась его новой жене и их общим детям, а эти так, для рабства были нужны! В детском доме издевались, не смотря на ограниченные возможности, но кормили хорошо. Но в семнадцать лет мою бабушку выгнали к отцу! Там её никто не ждал, спала скрученная на сундуке, питалась так же объедками, а потом мачеха в мороз в одних резиновых сапогах выгнала на улицу! На пару дней приютили соседи, дали деньги на теплоход в город, поступать учиться на бухгалтера, но её не взяли из-за того, что у неё была одна рука! Предложили пойти на библиотекаря, чего бабушка не захотела. Идти было некуда, женщина одна состоятельная заметила её и позвала к себе работать домработницей за еду и кров. К ним в дом часто ходила почтальонша, которая увидела её несчастную, предложила устроиться к ним на почту за плату, да комнату в общежитие давали. На что бабушка согласилась и была очень рада!

Бабушка была очень красивой, и, не смотря на её неполноценность, женихов у неё хватало. К двадцати трём годам с помощью добрых людей, оформила инвалидность, там и самостоятельнее стала, и помудрее, и на всякие насильственные запреты, кучу расписок, родила мою маму. Роды принимали плохо, нарушив моей маме шейный позвоночник и оставив, от сильной давки, большой след посередине лба, как у индианки. Жених всё пытался забрать бабушку к себе в деревню, чтобы там на ней жениться и жить. Но бабушка не хотела, потому что была возможность у неё получить квартиру, да и в городе уж очень сильно хотела жить, устала от батрачества, от чужих людей, домов, очень хотела иметь своё собственное жилище. Жених уехал, а бабушка с моей мамой стали жить…

Этот страх не позволял мне покидать дом и моих близких. Тот психолог, исходя из маминых слов, посоветовал обратиться в психоневрологический центр к психиатру, и вообще настаивал на немедленной госпитализации меня в специализированную клинику. Сказал, что свяжется с врачами диспансера, которые вызовут для меня скорую помощь, и меня немедленно отправят в клинику. Мама доверяла этому психологу, возможно, что он и сам не знал о дальнейших последствиях, да и мама ни с чем подобным никогда не сталкивалась, и обратиться ей было больше не к кому.

На следующий день днём к нам приехала скорая помощь и меня без мамы забрали в больницу, хотя я не так уж себя плохо чувствовала. Хоть и плохо спала полночи, днём у меня было предостаточно времени выспаться. И не понятно, почему моей маме не позволили поехать со мной, ведь на тот момент я была несовершеннолетняя. Я взяла с собой свою любимую игрушку слоника Сонечку и меня повезли. Мы ехали очень долго, я никогда столько не ездила. По дороге эта скорая заехала за каким-то мужчиной пьяницей, и нас двоих доставили в приёмное мужское отделение. В скором времени ко мне вышел врач, поговорил со мной, записал данные, вызвал моих родителей, чтобы они меня забрали домой. Их ждала я долго, успела съесть банан, чупа-чупс, мне мои заботливые и любящие мама с бабушкой много чего вкусненького собрали с собой. Они приехали, мама побеседовала с врачом, время было поздние, потому что пока мы заезжали за пьяницей, да ещё и ждали пока его соберут, но он всё равно остался без вещей. Я слышала, как он не хотел оставаться в отделении, потому что с собой ничего не взял, но медсестра ему сказала, что он три дня отлежится, а тапки и халат ему дадут. Дальняя дорога, противоположенный конец города, мама говорит, что мы поедем домой на троллейбусе, а врач поясняет, что троллейбусы здесь не ходят. Конечно, мои родители не знали этого, потому что приехали на автобусе, на том транспорте, который быстрее всего пришёл, торопились ко мне, а мама предлагала ехать на троллейбусе, потому что знала, что меня в автобусах очень сильно укачивает, а путь был не близким. Я задала вопросительный вопрос: «Не ходят?» И тут врач стал предлагать моей маме остаться мне на ночь в отделении, чтобы утром проконсультироваться с врачом психиатром, и что очереди нам не нужно будет ждать в диспансере, что мама с самого утра приедет, поговорит с врачом и заберёт меня. Разумеется, речь не шла о мужском отделении для пьяниц, да и тот психолог уверял маму во всём хорошем, да и одна ночь, что она решает? Мотать меня туда-сюда в мороз на автобусе, всё равно бы пришлось, ждать очередь перед новогодними праздниками, да ещё и в предвкушении праздника ездить в такую даль на консультации. Конечно, никто ни о чём дурном, плохом и не думал, ни я, ни врач, который меня принимал, ни тот психолог, ни даже тот врач, который вызвал для меня скорую, который и в глаза меня даже не видел, всё произошло именно в том отделении, куда при маме меня проводили. Мама увидела отделение, попрощалась со мной, и можно, сказать, была спокойна, да и я сильно не переживала, потому что тёплые и нежные слова мамы успокаивали меня. Она сказала, что утром приедет.

Отделение было уже наряженным к праздникам. Я познакомилась с ещё одной девочкой подростком, правда на два года старше меня, да и вообще я там самая младшая была, потому что отделение было для взрослых, детское переполнено было. На дворе почти ночь, которую мне нужно было всего лишь переночевать, поэтому никого не смущало, что я там самая маленькая, не медперсонал, ни тем более, самих пациентов, с которыми я ещё толком не виделась.

Время двигалось к отбою, я спать не хотела, потому что достаточно хорошо выспалась днём, да и в палате, в которую меня привели, было очень темно, а меня темнота, ох, как сильно пугала, особенно после того тёмного нападения на меня. Я вышла в коридор, где было светло, села на диванчик, который располагался неподалёку от палаты, в которую меня поместили. Дежурная медсестра подошла ко мне и сказала, чтобы я отправлялась в палату, естественно, я подчинилась, зашла туда и оставила открытой дверь, чтобы свет из коридора хоть немного, но попадал в палату, чтобы не было так страшно. Тогда на меня раскричалась одна из женщин, чтобы я закрыла дверь, что ей свет мешает спать, и в этот раз я подчинилась взрослому человеку. Пробыв в кромешной темноте некоторое время, я и глаз не могла сомкнуть. Напряжение и страх сказывался, да к тому же та самая женщина очень сильно храпела, и я впервые в жизни слышала храп вживую, да ещё и сильный такой. Я встала, и, боясь, что эта женщина снова на меня раскричится, если я опять открою дверь, решила выйти и немного посидеть на том самом диванчике в коридоре, пока сильно не захочу спасть, чтобы сразу заснуть в той тёмной палате. Через какое-то время, меня заметила, мимо проходящая, та самая дежурная медсестра, которая опять сказала отправляться мне в палату, я ей объяснила, что там темно, и я пока спать не хочу. Потом она повысила на меня тон, а я всё равно настаивала на своём. Заглядывая страху в глаза и грубому тону той медсестры, мне ничего не оставалось, как спрятаться в свой внутренний панцирь, замолчать и ничего больше не говорить. Она несколько раз окликнула меня по имени, я не стала реагировать, потом она ушла, а обратно пришла и заставила выпить таблетку, я это сделала, но всё равно не хотела идти в эту палату, а она от меня не отставала. Потом она снова ушла, и пока она где-то ходила, ко мне подошла женщина и сказала, что если я не буду делать, как она мне говорит, то меня отправят в тюрьму. Конечно, я не придала её словам никакого значения, потому что понимала, где нахожусь, и от этого понимания мне становилось ещё неприятнее. Вскоре та медсестра вернулась не одна, с ней были ещё какие-то люди, причём не в халатах, которые меня жестоко схватили и куда-то потащили. Но потом не стали применять грубую физическую силу, к чему они уже видимо привыкли, потому что понимали, что физически я слаба, и даже один взрослый с лёгкостью мог со мной справиться. Они меня вели, периодически подталкивая в определённую сторону, потому что путь был через несколько разных помещений, настолько запутан, я даже и не смогла посчитать, сколько отделений мы прошли, и все ли из них были женские.

Меня привели в очень страшное, тёмное, холодное помещение. Согнали одну женщину слезть и освободить кровать, которая стояла в коридоре, заставили меня на неё лечь. Я была настолько напугана, что сразу подчинилась, не проронив ни слова. Немного оглянув помещение, и то не всё, потому что было очень темно, но мне хватило и этого, я попросилась в туалет, хотя не хотела. Мне разрешили и указали рукой куда идти. Я зашла туда для видимости, но там было ещё холоднее, а ещё всё задымлено куревом, там находились какие-то непонятные мне люди. Я испугалась ещё больше, что резко оттуда выбежала и бросилась к двери, в которую меня затащили. Я стала в неё бить и кричать выпустите и помогите, ко мне подбежали, схватили и потащили обратно на кровать, и, пользуясь моей слабостью и беззащитностью, они меня к ней привязали за руки и поставили какой-то укол, сказав, что если ещё что-то, то они привяжут мне и ноги. Я была в таком состоянии, что боялась даже шевелиться, и в скором времени они меня отвязали и стали накрывать разными старыми тряпками и шубами, чтобы не замёрзла, ведь я была в одних шортах и футболке, и как выяснилось, у них там в сорок градусов мороза не было отопления. Медперсоналу до меня не было никакого дела, тем более до слабого и беспомощного ребёнка, который и без того завален шубами, поэтому ко мне мог подойти, кто угодно и сделать, что угодно. И этим воспользовалась одна из пациенток, возможно, хозяйка кровати, которая села на меня сверху и стала по мне прыгать. Хорошо, что кровать была на пружинах, я проваливалась, и мне не так было больно, заметивший это медперсонал, не торопился предпринимать каких-либо действий, посчитав, что это якобы мне нравится, потому что я издавала стонущие звуки, и одна из медработников сказала другой, что мне нравится. Но я ничего не могла с этим сделать, потому что была завалена шубами, и почти обездвижена, они остановили это тогда, когда я и вовсе перестала издавать какие-либо звуки, они просто заметили, что я лежу вниз лицом на подушке, и меня просто вдавливают в неё, закрывая нос и рот.

Ночь была настолько кошмарной, что я потерялась во времени и пространстве, не понимала, где нахожусь, и что со мной происходит. Я думала только об утре, о спасении, ведь мама обещала рано утром прийти, единственное, чего я боялась, что она не сможет меня там найти.

4

Наступило ранее утро, но я всё равное не спала, всю ночь поступали новые буйные пациенты, крик, и привязывания их, вряд ли бы дал сомкнуть мне глаза. Шум в отделении прибавлялся и прибавлялся, начались движения, пациенты стали просыпаться, ко мне на кровать пришла и уселась какая-то женщина, её медперсонал стал сгонять, а та уходить не хотела, говорила, что это её кровать, но её усилия были напрасны, ей пояснили, что она знает правила, и она удалилась. Хотя я даже и не обращала на неё никакого внимания, что она пришла и села рядом со мной, меня шокировали люди, которые там находились, ведь некоторые из них были совсем голые, и потому что не собиралась там задерживаться, ждала маму. Её согнали с кровати, потому что в отделении действовал строгий режим, и никому совсем не позволялось сидеть по двое человек вместе, тем более на одной кровати. А я всё сидела и наблюдала, и мне всё больше и больше становилось тревожнее. Внутри меня чувствовалась какая-то разорванная бомба страха и боли, я не знала о чём думать, не знала, можно ли мне разговаривать, а судя по тому, кто мимо меня проходил, ни внушал никакого доверия, что с кем-то из них вообще можно, и стоило ли говорить. Все были какие-то странные и непонятные мне, люди. Я никогда раньше не видела таких, даже когда смотрела фильмы, в которых были психиатрические больницы и их пациенты. Видимо те актёры были не настолько хороши, чтобы передать то, что мне приходилось наблюдать.

В скором времени, прям ровно в восемь часов утра, меня позвали в кабинет к врачу, и я почувствовала хоть какое-то небольшое облегчение, что я уйду подальше куда-то от окружающей меня обстановки, что сейчас придёт моя мама и заберёт меня оттуда. Я прошла в другую сторону по длинному коридору отделения, подошла к закрытой двери, её открыли, я прошла ещё в какой-то маленький коридорчик, дверь за мной закрыли, я немного ещё прошла в сторону дверей кабинета, зашла туда вся зажатая от страха. Мамы в кабинете не было, врач сказала мне сесть, и я села, потом стала у меня всё расспрашивать, а я закрылась в руки, спрятала голову и лицо, облокачиваясь на стол, и стала плакать, а она всё меня расспрашивала и расспрашивала, я ей всё, заплаканная, говорила и говорила. Очень долго я провела у неё в кабинете, как сейчас помню ту старенькую седую бабушку, имя которой слышала впервые. Оно настолько было древним и старым, что она вполне могла застать и войну. Звали её Прасковья Алексеевна. Я не чувствовала с её стороны какого-то понимания, она даже не пыталась меня успокоить, она постоянно грелась об обогреватель и говорила, как здесь холодно, она даже не понимала, что в данный момент мне гораздо холоднее, чем ей. На мне не было толстых кофт и зимних сапог, как на ней, хотя в тот момент я даже холод не в состоянии была ощущать. Она вышла со мной в коридор, позвала медсестру, распорядилась, чтобы постельное бельё перенесли в этот закуток под закрытыми дверями. В этом закутке находилось что-то вроде двух палат без дверей, ординаторская, кабинет заведующей и медсестры. Палата была узкой и длинной, кровати в ней стояли в два ряда у стен по три с каждой стороны впритык друг к другу от прохода до самого окна, в ней лежали более-менее нормальные пациенты, чтобы отгородить их от самой невменяемой части отделения. Моя кровать стояла по левую сторону у прохода с краю. Мне принесли то самое постельное белье, на кровати, которой я лежала, хотя я думала, что оно будет чистым и другим, ведь это помимо того, что было чужим, да ещё и замаранное кровью от укола, который мне поставили ночью. Женщина по палате стала помогать мне его заправить, а ещё все на меня так пристально и долго смотрели, а потом спросили, сколько мне лет. Я сказала, что мне тринадцать, и немного обрадовалась, что тут кто-то разговаривает. В палате мне особо долго тоже не хотелось задерживаться, потому что там было не теплее, не хватало одной створки окна, откуда дул холодный ветер. Я сидела в коридоре и ждала маму, и всё время думала, почему её так долго нет. Всех уже давно позвали на завтрак, я идти не собиралась, думать в это время о еде, я находилась в ожидании прихода мамы, чтобы мы побыстрее ушли с этого кошмарного места. Но меня всё равно отправили в столовую, он же коридор, между которого находились кровати, и одна из тех, на которой я лежала ночью. Только утром смогла немного разглядеть в этом непонятном пространстве, что и где находится и стоит. К завтраку я не стала притрагиваться, но мне сказали, что я всё равно должна есть, потому что потом буду пить лекарства. Я притронулась к этой пище, вкус которой запомнила надолго. Посуда была вся железная и оббитая, страшные обшарпанные кружки с ржавчиной, алюминиевые ложки. Потом я просто сидела и ждала распоряжений, потому что совсем не знала, что делать, а спросить было не у кого, и мне было так страшно. Потом все встали и куда-то ринулись, а я пошла в тот закуток, потом меня позвали и сказали выпить целую горсть каких-то таблеток. Тут я вспомнила, что пить таблетки вовсе не умею, я всё время ими давлюсь, и испугалась от такого количества их сразу. Она высыпала мне их в ладонь, сказала взять кисель в мензурке и пить, а на будущее приходить сразу после еды с кружкой. Будущее… Тут во мне моё сердце куда-то провалилось и я всё ждала маму, от её слов я почувствовала нечто страшное, что эти таблетки проглотила мигом, даже не подавившись. А ещё она потребовала открыть рот и показать, что он пустой. От этой странной просьбы, мне становилось ещё более не по себе.

Я заметила, что в процедурном кабинете, из которого всё выносили, и ходил медперсонал, стоял телефон, и мои мысли сразу переключились на него. Я боялась сразу о чём-то спрашивать, да и понимала, что здесь ни у кого ничего нельзя спрашивать, поэтому подумала, что спрошу об этом попозже, ведь я всё надеялась, что вот-вот за мной придёт мама, да и если звонить домой, то она всё равно может быть уже в дороге. Я ушла в тот закуток, села и стала ждать маму. Ко мне стали подходить разные люди, осматривать, говорить, что я здесь останусь пожизненно. Я настолько была напугана, что и промолвить ничего не могла, я всё думала и думала о маме, что она скоро придёт и заберёт меня оттуда. В какой-то момент я внутри себя стала ощущать, что моя мама близко, она где-то рядом, просто не знает, куда меня утащили. Потом открылась та перегороженная дверь, меня окликнула медсестра, сказала, что пришла моя мама, я резко встала, и почти бегом по тёмному чёрному страшному коридору, между кроватей ринулась к ней. Она меня обняла, спрашивала, что я тут делаю, что она не могла меня долго найти. Что её никуда не пускали, но она так настаивала, что ко мне пробиралась теми же путями, что вели и меня, хотя там никому ходить не положено, и в этом отделении есть свой уличный ход, который нужно было просто найти. Но мама прорывалась и пробиралась ко мне, не смотря ни на что!

Её глаза не были привычными для меня, одновременно наполненные ужасом и недоумением.

Спустя время она мне рассказала, что была сама сильно напугана, увидев это помещение, и что я в нём нахожусь, подумала, что попала в ад, в прямом смысле этого слова, только я никогда не смогла понять и принять, за какой такой грех я оказалась в том аду!? Что, в недавно исполнившиеся, тринадцать лет я успела такого согрешить, что уже расплачивалась за грехи, или за чужие грехи, точнее чужие ошибки.

Мама упросила медсестру пройти через отделение к врачу, чтобы хоть что-то выяснить и забрать меня, мы с ней прошли, она зашла к врачу, долго о чём-то с ней разговаривала, потом вышла, задала мне вопрос, правда ли, что я сказала врачу, что слышу голоса. Я немного недоумевала, потому что в слезах врачу я рассказывала о голосе подростков, которые кричали мне, прям в ухо, и что они меня душили и напугали, и что тот голос в ушах у меня постоянно звучит, когда они выпытывали у меня деньги, и что я теперь боюсь ходить в школу. Конечно, мама мне поверила, да и вообще там такое про меня написали, что меня перевели в это отделение, потому что в том я буянила, была неадекватная. Мама была с таким лицом, что я боялась у нее, что-либо спрашивать. Я только отвечала на её вопросы, а потом она сказала, что меня не хотят отпускать, оставляют здесь. Мои мысли провалились в пропасть, и я вспомнила слова женщины, что я останусь там пожизненно, я просто упала на колени и начала плакать, умолять маму забрать меня оттуда. Мама сказала мне успокоиться, она отправилась обратно к врачу, потом та позвала меня, и стала говорить, что я останусь там, и чтобы я не вздумала плакать. Потом мама мне рассказала, что отпустить меня не могут, потому что существует закон, что пациент, как минимум две недели должен отлежать, если он поступил в острое отделение по скорой помощи. Она меня долго успокаивала, внушала надежды, сказала, что скоро вернётся обратно и привезёт мне тёплые вещи, что сходит к главврачу, чтобы меня перевели в детское отделение. Я стала ждать её и надеяться, что мама уладит всё, и меня отпустят. Пока её не было, я узнала много подробностей об этом отделении № 6. Что оно для пожизненно заключенных психически невменяемых больных, а так для людей отбывающих тюремный срок, то есть тюрьма, самая настоящая тюрьма для психически больных преступников. Иногда туда поступают пациенты, которые находятся под следствием, или буйные больные, которые ещё не успели никого убить или сделать ещё что-то правомерное. Только каким образом оказалась в таком отделении я, мне до сих пор не понятно, да ещё меня никто не собирался отпускать из таких кошмарных условий.

Мама через несколько часов вернулась с тёплыми вещами, сказала, что разговор с главврачом не дал никаких результатов, и что на следующий день она пойдёт к другому. Врачей и заведующих разными частями отделений там было много. Она каждый день приходила с безрезультатными новостями, и каждый день внушала мне силы, что вот-вот, что скоро меня отпустят. Но в какой-то из дней, ещё не услышав маминой речи, а лишь увидев её лицо и глаза, я поняла, что внутри себя я умерла, что нет надежды, что меня никто никогда не отпустит, а по страшным разговорам заключённых, я думала и боялась, что действительно останусь там навсегда. Я думала, что меня туда отправили только за то, что я появилась на этот свет!

Каждый проведённый момент в этом отделении был для меня мучительным, я ощущала себя в концлагере, не смотря на то, что персонально для меня было назначено специальное питание, потому что на тюремных баландах долго не протянешь. Пища была грязной, непромытой, противной, её есть было просто невозможно, но и спецпитание мне было не нужно, я вообще ничего там ни ела, а женщины, сидевшие рядом со мной, до безумия были рады двум столовым ложкам сухого творога и горошнице на обед. Накануне моего дня рождения мы прокололи мне уши гвоздиками, и в этом отделении они стали у меня гнить и кровоточить, и мама тайком приносила в сумке спирт и обрабатывала мне их. Так же она приносила мне в термосе покушать и попить, приносила конфетки, и вообще приходила каждый день, пыталась поднять меня силой духом, повесила над моей кроватью мои рисунки, заставляла заниматься математикой, чтобы отвлечься, хотя бы в её присутствии, сказала, чтобы я читала и занималась. Рассказывала, как продвигаются дела по поводу разговоров с главврачами и людьми из этой сферы, которые защищают права детей и человека, она даже звонила в Москву, обращалась к адвокату. Она всячески пыталась меня спасти и помочь мне, старалась не подавать виду, что ей тоже очень плохо и больно. Но когда приходила ко мне бабушка, она не могла сдерживать слёз, начинала плакать, следом за ней и я, это замечала заведующая отделением, и угрозой стращала меня, что, если я буду плакать, она не позволит приходить моей маме ко мне каждый день. Да, там не положено было к кому-то приходить, тем более каждый день, но мама и это выбила для своей любимой и единственно дочери. В том отделении нельзя было плакать даже от самой невыносимой боли, которая у меня была из-за воспаления мочевого пузыря и бронхита, которые я заработала в холодных стенах отделения. Я целую неделю не ходила в туалет по большому, впрочем, там и по маленькому сходить очень трудно было. Дверь перекрывала всю основную часть отделения, и выйти в туалет, а так же вернуться обратно, можно было только тогда, когда проходил мимо медперсонал. Мне приходилось терпеть двойную боль, потому что с воспалением мочевого пузыря в туалет ходить гораздо больнее, но это был не просто туалет, это была холодная газовая камера, так я её могла назвать. Не потому, что там кого-то держали взаперти, а потому что это была курилка, там текла только ледяная вода, и в моём представлении идти в туалет лучше в кусты, чем туда, даже если бы там никого не было, ни курения, не людей. Это помещение было тёмным и страшным с очень тусклым освещением, и я там просто задыхалась от обильного запаха курева, который расходился по всему отделению. Я просто не могла туда заходить, и даже мольбы моей мамы перед врачами, что мне тяжело там физически находиться, не говоря уже о моём душевном состоянии, они чёрство оставляли меня в этом отделении, да ещё и стращали. У этих людей не было души, веры в Бога, а точнее вера в Бога там под запретом вовсе, так же, как когда-то в Ленинские времена убивали за веру, то там, если ты веришь в Бога, то место в этом «раю» тебе обеспеченно пожизненно. Разумеется, я всё скрывала, а когда наступал вечер, перегороженная дверь открывалась, потому что врачи в пять часов вечера покидали отделение, а пациенты расходились. Я оставалась одна, уходила в глубину палаты к окну, падала на колени и начинала в страхе тайком молиться. Мой страх настолько усиливался при молитве, что меня смогут заметить, назначить ещё больше препаратов, от которых мне и без того было плохо, что меня оставят там надолго. Этот страх и молитва вызывали у меня сильные боли в душе, они были настолько сильны, что мне казалось, что та разорванная бомба в моей душе начинала гореть, а её острые осколки кололи меня изнутри, и я начинала плакать.

А боль дойдёт до сердца твоего

И жарким пламенем сожжёт она его,

И будешь жить ты без него.

Ты будешь счастье своё ждать

И с болью в сердце умирать,

Молитву Богу посылать!

И если счастье всё ж придёт –

Всю боль у сердца заберёт,

Со счастьем будешь жить всегда,

А боль не вспомнишь никогда!

Однажды ко мне приходила мама и заметила одного приходящего мужчину, видимо к кому-то из пациенток. Мама узнала в нём отца одной своей одноклассницы, но он её не узнал, потому что уже прошло много лет, да и мало кто обращает внимание на чьи либо лица, когда на свидание выделяются какие-то считанные минуты. Его дочь не смогла выйти к нему на свидание, мама моя к тому времени уже уходила. Я не знала, кто тот мужчина, но когда он стал расспрашивать медсестру о том, где и в каких условиях лежит его дочь, то я всё рассказала ему сама, за что, к счастью не поплатилась, получила лишь выговор от медсестры. Может, мне ничего не было от неё, потому что я была ребёнком, а может, и другие причины были. Но я поняла, что там лучше во всём держать язык за зубами, потому что твой, пусть и не при свидетелях разговор, не будет тайной.

На следующий день мама мне рассказала о том, что это отец её одноклассницы, и попросила меня выяснить, что с ней. Единственное, что я смогла узнать, что у неё были страшные боли, которые медперсонал считал психическим расстройством, и обкалывал её. Она всё время кричала и не вставала с кровати. Спустя несколько лет, моя мама встретила её на улице, а та рассказала, что она на инвалидности, что ей сделали операцию на внутренних органах, что у неё было внутреннее кровотечение. Конечно, мама не стала рассказывать о том, что знала, где она была, потому что это самый настоящий кошмар, который не должен стать явью. И почему медперсонал её внутреннее кровотечение считал психическим заболеванием, и что было с ней потом в том отделении, знать я не могла. И даже, если бы я могла ей помочь, мне всё равно никто бы не позволил этого сделать, потому что любая помощь друг другу там считалась, как что-то противоречивое медперсоналу, и за это несли жестокие наказания.

Как-то раз, я проходила по коридору в сторону туалета, был день, я особо быстро не шла, потому что хотелось немного пройтись и оглядеться, хотя смотреть там было не на что, неприятно и страшно. И случайным образом заметила зеркало. Я вспомнила, что своё отражение не видела уже больше недели, мне было немного страшновато в него смотреть, особенно меня напугали мои собственные глаза. Я сидела на сильных препаратах, и взгляд мой был неестественным и странным, а ещё я увидела в них свой собственный ужас и страх, в котором сама находилась. Я не стала у него долго стоять, чтобы не вызвать никаких подозрений у медперсонала, который там был повсюду, особенно на основной половине, да и стоять на одном месте долго тоже было невозможно, иначе я привлекала к себе внимание. Вообще внимание к себе я привлекала полностью, на меня смотрели все кому не лень. Наверное, я была большой редкостью в таком отделении, а может и вообще единственным и неповторимым экземпляром, лакомым кусочком.

Никогда не забуду, когда, как на грех, мне во второй раз в жизни, после длительного перерыва, пришли месячные, к счастью, что мама ко мне приходила каждый день. Но получить заветные прокладки было не так-то просто, в ближайшем окружении аптеки не было, не было и магазинов, маме пришлось выяснять у медперсонала, где находиться ближайшая аптека, куда она поехала. Конечно, она их мне привезла, но не самое страшное было, что переодеваться мне пришлось в палате при женщинах, которые со мной лежали. Самое страшное было то, что когда мне назначили клизму, которую вытребовала для меня мама, потому что не одно слабительное на меня не действовало, а недельный срок был достаточно приличным. Эту клизму, во время месячных мне делали в той концкамере, где было столпотворение курильщиков, которые просто так занимали места на открытых унитазах, чтобы там сидеть. Да ещё мне при всех их пришлось догола раздеваться, ложиться на грязную лавку, раздвигать попу, чтобы мне поставили клизму, потом при всех их, всё голой перемещаться к унитазу. Меня всё время оглядывали те заключённые, иногда подходили ко мне, говорили, пускали дым в лицо, но я всё время молчала. Я боялась, что они начнут меня трогать, сделают мне что-то, и, не смотря, что клизма мне помогала плохо, мне должны были делать ещё одну, я отказалась от этой процедуры, сказав, что сходила в туалет. Я сходила, но не так хорошо, как этого мне хотелось, конечно, с болью, но оставаться в том туалете мне более не хотелось. Был один момент, который я осознала, будучи, став взрослой. Когда я голая сидела на унитазе, а медсестра ушла, две женщины стали ко мне с разных сторон приближаться и что-то друг другу говорить, показывать какие-то знаки. Я очень сильно боялась и не понимала, что они от меня хотят. Про себя я мысленно стала молиться, и как раз в тот момент заглянула медсестра и закричала, чтобы все от меня отошли, а то, они знают, что будет. Благодаря молитве никто из заключённых до меня не дотронулся вовсе.

Однажды, проходя по серому мрачному коридору, я заметила, сидящих на кровати, двух девочек подростков старше меня, я немножко обрадовалась, что тут из единственного ребёнка – меня, появился ещё кто-то. Они сидели вместе на одной кровати, а я подошла к ним и сказала, что двоим на одной кровати сидеть нельзя, но они ничего мне не ответили. Но раз их никто не сгонял, значит, им это позволили, либо они это делали, когда не видел медперсонал. Я спросила, сколько им лет, они ответили, что по четырнадцать. Спросила, как они тут оказались, и они мне рассказали, что они хотели убежать из детского дома, выбили стекло, но убежать не успели, а их отправили сюда. Конечно, моя небольшая радость долго не сохранялась, потому что я была расстроена их историей, и понимала, что общаться с ними всё равно не смогу, потому что я нахожусь на другой половине за закрытой дверью. Они немного мне позавидовали, что там спокойнее, но я им внушила то, что там не так уж и хорошо. Что нет одной створки окна, что в туалет невозможно попасть, что там, в коридоре всё время горит свет, даже по ночам, который попадает полностью на мою кровать. Что в том коридоре дежурят врачи, и ты там находишься под пристальным наблюдением, а тут они могут сидеть на одной кровати и оставаться незамеченными. Мы распрощались, а через три дня их уже в отделение не было, их дальнейшую судьбу я не знала, потому что общаться мы не могли, даже тогда, когда я находилась на той половине в столовой, потому что у каждого было своё место, и стандартный строгий режим и правила с определённой последовательностью. После каждого приёма пищи выстраивалась очередь почти во всю длину коридора в сторону процедурного кабинета за приёмом лекарств, который ты должен соблюдать своевременно и не отличаться тем, чтобы тебя кто-то кричал по фамилии. Потом все расходились, либо по своим местам, либо проводили время в туалете-курилке-концкамере, а так как все были под сильнодействующими препаратами, либо привязанные, то большую часть времени все проводили на своих кроватях, некоторые на них же и ходили в туалет. Если я хотела в туалет, дожидалась, когда кто-нибудь из медперсонала пойдёт на основную часть отделения и откроет перегороженную дверь, то вернуться обратно на свою кровать было так же трудно, как и попасть в туалет. Если я находила свободную табуретку, чтобы взять её и поставить возле дверей, чтобы, сидя дожидаться медперсонал с ключом, то её тут же могли занять, поэтому мне приходилось стоя ждать, когда откроют дверь, находясь в том кошмаре, чтобы попасть на свою часть отделения.

Там я многому всему научилась, смотреть сквозь стены, как себя вести, как разговаривать и смотреть, чтобы не поплатиться потом. Мне даже было запрещено подходить к окну, что я делала тайком, чтобы подышать свежим воздухом и попрощаться с мамой, которая всегда смотрела мне в окно и махала рукой, а потом удалялась по узкой тропинке вдаль. Я смотрела до тех пор, пока в горизонте и голых деревьях не скрывался её силуэт.

В скором времени, а может и не в скором, потому что любой проведённый день в том отделении был целым испытанием, которое и врагу не пожелаешь. Мама выбила для меня то, чтобы в отделение пришла главврач детско-подростковыми отделениями, посмотрела на меня, с дальнейшим переводом в детское отделение, если они не отдавали меня маме, и чтобы хоть как-то облегчить мои страдания и мучения, она пыталась мне помочь. Но та женщина отказалась меня куда-либо переводить, и единственная надежда у меня оставалась, то перевод до нового года в то самое взрослое отделение № 2, из которого меня притащили. Потому что в этом отделении, закрытого строгого режима, никого никогда никуда не отпускали, даже гулять, и на новый год меня никто там не собирался отпускать, во всяком случае, мне моя лечащая врач, так и сказала. Я считала дни, на какой день придётся четырнадцатый день моего нахождения в этом отделении, ранее меня никто никуда не переведёт, а так как она говорила, что минимум четырнадцать, то я каждый день думала о том дне. Тот день был должен быть тридцатым декабря, который мне вовсе радости не внушал, потому что мне рассказывали, что прежде чем пациента отпустить, за ним должны наблюдать, и я боялась, что в том отделении не хватит двух дней на то, чтобы понять, что со мной всё в порядке. В порядке? Так сказано… Разумеется, со мной не всё в порядке, учитывая только моё физическое состояние, но душевную боль я должна всячески скрывать. Странно, но эту же боль, рану и травму, они же сами мне и причинили! Запичкали таблетками и уколами, измучили так, что я боялась вообще существовать на этом свете. Ты не знаешь, что с тобой будет завтра, ты боишься разговаривать, страшно даже дышать. И чтобы хоть как-то отвлечься я попросила книгу в старенькой и заброшенной библиотеке кабинета медсестры, которая не пользовалась там никаким спросом. Это было видно по состоянию шкафа, а так же по залежавшимся и пыльным книгам, в которых не было детской литературы. Конечно, мама приносила мне и краски и раскраски, но рисовать там было негде, ведь столы столовой огораживала дверь, за которой я находилась. И вообще, на ту сторону, где было всё задымлено, не особо и хотелось ходить, да и краски эти у меня могли отобрать.

Я откопала старенькую полу рваную книгу Фридриха Горинштейна, изучила содержание, но начала читать с самого начала. И нелёгкие истории о военной жизни детей, а точнее одна история одного мальчика, о том, как он выживал в войну, отвлекала меня немного от моей собственной войны, а так же внушала силы, что и у меня эта война когда-нибудь закончится. Имя этого автора я запомнила на всю жизнь, хоть и не смогла прочесть эту книгу до конца, а мне это очень сильно хотелось сделать, но настал тринадцатый день моего нахождения в этом тюремном отделении, и с утра пораньше я узнала о своём переводе в женское, знакомое мне, отделение. Эту врачиху я запомнила на всю жизнь. Она не только в штык, ровно в восемь часов утра вызывала к себе первого пациента, она и на дежурствах не спускала с меня глаз. Я на столько чувствовала её надсмоторство, что даже снотворное не действовало на меня, и я не спала в эти моменты, но приходилось делать вид, что сплю. Потому что малейший шорох или подъём в туалет, вызывал на её лице столько вопросительных знаков, что я считала лучше лежать полумёртвой, чем вызвать у неё какие-то подозрения, и остаться там ещё дольше на неизвестный мне срок.

Я была очень рада тому, что наконец-то настал день, когда я покину это место, и ждала той минуты, когда откроется та запертая дверь, в которую я тринадцать дней назад стучалась и просилась меня спасти. Эти тринадцать дней протянулись так долго и мучительно, как будто я там пробыла все тринадцать лет. Я была в нервном напряжение и страхе, потому что всё время боялась, что та злополучная врачиха отменит своё решение, что моя улыбка вызовет у неё подозрения, потому что она умудрилась и на это задать мне вопрос. Какая же она всё-таки каменная женщина, не проявляла никаких эмоций, и не позволяла этого делать никому.

Своё внутреннее состояние я могу сравнить с душевной смертью, когда из тебя высосали всю душу, и начали губить физически, не зря говорят, что в аду человеческие души испытывают сильную боль, горят там. Интересно, что будут чувствовать эти люди, когда попадут в ад, из-за которых я так пострадала, а может их уже Бог наказал, что они работают в этом аду, хотя от этого только вред другим, а не их наказание. И не смотря на всё, что мне пришлось пережить, я бы им не пожелала оказаться на моём месте, даже потому, что они уже взрослые.

Я попросила взять книгу с собой, но мне не позволили, хотя она там всё равно никому никогда не была нужна. А так как здание было аварийным, и после нового года отделение собирались переводить в другое помещение, то думаю, от этой книги мало, что осталось бы. Да и мне, можно было и не спрашивать, просто взять и забрать её с собой, о ней всё равно никто уже не помнил, да и медсестра другая в тот день была, когда я выбирала книгу. Я взяла свою скудную часть вещей, и меня повели к двери. Возле неё я стояла с тревогой, да ещё медсестра отошла куда-то, и я находилась на ожидании. Ко мне успели многие подойти, поспрашивать о переводе, да и лечащая врач не забыла ко мне, подойти, которая вызывала у меня ещё большее напряжение, неужели она передумала. Я стояла и ждала, она сказала, что меня сейчас переведут, я улыбнулась, сквозь боль. Подошла медсестра, и мы отправились длинными и запутанными путями туда, откуда я попала в тюрьму. Я только слышала звуки от ключей, которые открывали одну дверь за другой каждого отделения, которые мы проходили, и вот я снова там. Не понятно, чему я тогда радовалась, ведь это не значило, что меня отпустят домой, я радовалась, что меня наконец-то увели из шестого отделения во второе, что у меня появилась надежда побывать дома на празднике, но, даже, если эта надежда окажется напрасной, новый год я встречу хотя бы не в тюрьме.

В том отделении я стала значительнее меньше пить лекарств, мне уже не делали уколы, я была запуганным маленьким существом, которое при общении с врачом кивало только головой, потому что боялось, что-либо говорить, чтобы слова не были восприняты неправильно. Единственное, о чем я говорила и спрашивала врача, то о том, отпустят ли меня на новый год, хотя бы на один денёчек, а врач отвечала, что посмотрит на меня и примет решение, поясняя, что я у них совсем мало нахожусь, вот понаблюдает эти три дня, и тридцать первого числа скажет.

К счастью, я услышала то заветное да, когда пришла за мной мама. Она сказала, чтобы я подарила врачу коробку конфет, которую она принесла с собой. Мы собрались, и она сказала, что мы ещё зайдём поздравить моего лечащего врача из тюремного отделения. Мне этого делать вовсе не хотелось. Я не хотела видеть этого врача, не тем более оказаться там вновь даже на секунду. Но мы это сделали, ещё мама дала мне конфеты и сказала, чтобы я угостила пациенток из моей палаты, а тех, кого нет, оставила на кровати. Я так и сделала, а ещё на моём месте лежала уже новая пациентка, вернее старая переведённая из буйной половины. Я ей дала конфету лично в руки, а когда ушла, обернулась и повернула голову на окно второго этажа палаты, в которой я находилась, чтобы посмотреть, как смотрела на меня мама и махала мне рукой, а я смотрела на неё с надеждой и ждала. В этом окне я заметила ту женщину, которой лично в руки дала конфету, которая смотрела на меня. Я ей помахала рукой, внушая такую же надежду, которую когда-то ждала сама, надежду, что и в её жизни будет всё хорошо, и что её тоже когда-нибудь отпустят домой.

5

Очутившись, впервые, почти за три недели, на улице, воздух мне казался каким-то необыкновенным. Я делала, глубокие глотки вздохов, и наслаждалась тем, что я дышу, что я дышу чистым и свежим воздухом, а не куревом. Оказавшись в своей квартире, я начала целовать родные стены и приветствовать дом и бабушку, которая меня ждала. Я так боялась, что никогда не окажусь дома, что решила гладить и обнимать родные стены. Тот новый год был самым запоминающимся в моей жизни, я впервые попробовала ананас, была рядом с близкими любящими меня родителями в родном чистом и светлом наполненным добротой лаской и теплом, доме. На праздниках моей маме пришлось вытащить гвоздики из моих ушей, потому что кровь в них не проходила, ещё я сказала маме, что хорошо, что осенью она мне позволила коротко обстричь мои длинные волосы, которые я растила с самого рождения. Как бы мне трудно с ними там пришлось, как бы я их заплетала, мыла и расчёсывала, если там не было для этого условий. Даже день бани был не целый день, а по расписанию, и душевая всё время была занята, а вещи личной гигиены там негде было хранить, тумбочек не было, мои вещи лежали в пакете под кроватью и их кто угодно и когда угодно мог растащить. И лишь однажды я смогла там помыться, запрятав маленькую бутылочку, в которой мама мне принесла шампунь в определённый день, когда я ей рассказала о расписание, когда разрешено было мыться. Это были определённые дни в определённое время. Расчёской там я никогда не пользовалась, и короткие волосы были для меня небольшим облегчением.

Страх, что мне всё равно придётся вернуться туда, куда вовсе не хотелось, а ещё и затуманенное состояние от таблеток, и болезненное физическое, говорили сами за себя. Но на четвёртый день это всё равно нужно было сделать, и лишних вопросов я маме не задавала, как бы ты не хотел и не бежал, бежать с тонущего корабля просто некуда, разве только тонуть. Но я умирать не хотела, хотя внутри себя именно это и ощущала. Да, я ощущала смерть, и об этих ощущениях одному Богу было известно!

Мы вернулись, как и полагалось, четвёртого января в день моих именин, и для меня была очень радостная новость, что меня переводят в подростковое отделение. Не зря моя мама хлопотала. Даже не в детское, в которое мама упрашивала главврача, а в подростковое, лучшее в городе, можно так сказать, где лежали почти одни мальчики, которые откашивали от армии, где были хорошие условия, а само отделение можно сравнить не с больницей, а с санаторием, где нет, даже, решёток на окнах. Обо всё этом я знала, я многое узнала, пока находилась в тюрьме, даже, где раньше находилось детское отделение, и какие там были условия, и что многие говорили мне, что лучше лежать во взрослом, чем в детском. В том здании раньше располагался местный детский садик, который переделали в больницу, разделив его на три отделения: подростковое № 15, детское № 14 для детей до четырнадцати лет, и для малышей с нарушением психики и речи № 25. Пока подросткового отделения не существовало, дети после пятнадцати лет лечились во взрослых.

Мы пришли в то отделение, меня приняла врач. Пока я сидела на первом этаже в коридоре, мимо нас с мамой по лестнице спустились одни мальчики старшие меня на несколько лет, они шли на физкультуру в зал. Мы попрощались с мамой, я поднялась на верх, меня проводили в палату. Я была в ней совершенно одна, в отделение была всего одна девочка, которая периодически туда приезжала и уезжала, но, несмотря на это я была рада тем условиям, в которых оказалась.

Я находилась там три недели. Меня отпускали на все выходные домой, даже на Рождество. Там ходили гулять, хорошо кормили, занимались, играли, правда отношение ко мне было не из лучших, потому что я там находилась бесплатно, а отделение считалось платным, да ещё весь медперсонал брал тот факт, что до этого я находилась в тюремном отделении, и скорее всего, он был главным. С меня не спускали глаз, держали под вечным строгим контролем, почти присутствовали вместе со мной в туалете, такие были распоряжения от лечащего врача, и вроде меня уже собирались выписывать, как мне отменили прогулки, стали ещё большие запреты, я везде ходила с медсестрой, которая не спускала с меня глаз. И видимо, им всё это надоело, что они решили перевести меня в отделение с решётками и всеми прочими замками, чтобы вообще не следить за мной. А может, сказались жалобы моей мамы в департамент здравоохранения. Причину я не знала. Да, меня всё же перевели в то самое детское отделение, хотя моя мама категорически была против, и не стала ничего подписывать, но там и без угроз не обошлось. Единственное, что я успела сделать, то написать карандашом на задрипанном закутке бумажки той девочке, с которой подружилась, что меня переводят в другое отделение. Жестокая медсестра, смена которой выпала как раз на тот несчастный день, не давала и не позволяла мне этого делать. Конечно, она же раньше работала в тюрьме настоящей, чего ей со мной церемониться и проявлять человеческое, хотя бы человеческое отношение, не говоря уже о том, что я и без того пострадавший несчастный ребёнок. И она не понаслышке знала, в каких условиях я находилась, но вместо сострадания от всех я получала ещё большие удары и паскудское отношение. Единственная, кто там ко мне хорошо относилась, это буфетчица, которая иногда остатки от платных десертов и полдников давала мне, потому что часть некоторых пациентов уезжала сразу после обеда. Да, питание у меня с ними было разное, я же бесплатно лежала, но меня это нисколечко не огорчало, особенно после того, где я была, и какой пищей мне приходилось давиться, это было очень вкусное питание.

То детское отделение, на первый взгляд, не выглядело плохо, но когда я туда поднялась и увидела, какие там условия… Оно сильно отличалось от того санаторного, но с тюремным я его сравнивать не стала. Хотя в один из дней, проведённых там, я в истерике просила маму, чтобы меня лучше перевели в тюремное. В тюремном я хотя бы могла в любое время суток лежать на кровати, а в четырнадцатом только по расписанию.

Для начала, я поняла, что в том отделении, мне абсолютно не с кем поговорить, потому что там лежали тяжелобольные дети, которые не разговаривали вовсе. А некоторые от сильно действующих препаратов спали, прям на полу, потому что в одну общую палату для мальчиков и девочек днём их не пускали, только ночью и в сон час, поэтому сидеть там тоже было негде. Только пол, и те места, которые ещё никто не занял. Вообще в том отделении было очень тесно: кровать на кровати, узкие проходы, даже изолятор служил спальней, из которой всё время по ночам был слышан крик, и ночи в отделении были кошмарными. Там была и другая половина отделения, на которой находились одни буйные мальчики под замком. Были там и такие братья-близнецы, один из которых был на моей стороне, а другой на противоположенной. Столовая была общая, но встречаться они тоже не могли, потому что вначале туда спускалась наша половина, а потом их, и сидели все на своих местах по разные стороны, но уже не вставали и не выстраивались в очередь за приёмом лекарств. К каждому подходила медсестра, заставляла открыть рот, и всыпала туда размолотые таблетки. Меня такая учесть не постигла, таблетки я выпивала сама, зато при каждом приёме пище «наслаждалась» какой-то дрянью от бронхита. Да, наконец-то начали мне лечить мой запущенный бронхит и мочевой пузырь ещё в санаторном отделении, к счастью, что в этом отделении этого не перестали делать, правда педиатр, которая меня лечила, тоже долго не могла меня найти после перевода, чтобы осмотреть, случайным образом увидела меня в коридоре, когда я шла. В этом же коридоре я стояла на коленях перед своим лечащим врачом психиатром и просила о пощаде…

Я испытывала, такаю сильную и физическую и душевную боль, что сдерживать слёзы могла только в течение дня, но когда наступало время отбоя, я долго плакала в подушку и молилась.

Однажды, ещё немного времени прошло, после того, как перевели меня в это отделение, приближались выходные, на которых должен был состояться день рождение моей подруги детства. Мы с ней дружили с трёх лет, и моя мама смогла упросить врача, чтобы она отпустила меня на выходные, чтобы я смогла сходить к Лене на день рождения, ведь для меня это стало бы ещё одной трагедией, ведь мы не пропускали наших дней рождений никогда. Не смотря на то, что никто не знал, где я в данный момент нахожусь, что со мной случилось, действие препаратов, на дне рождении я вела себя непринуждённо, поздравила подругу, играла со всеми, общалась и развлекалась, и на миг забыла о том, где я числюсь в данный момент. Там была одна девочка, моя знакомая и Ленина подруга, которая поправилась. Она рассказывала смешные анекдоты, один из которых я запомнила. Она шутила по поводу своего жирка, так она относилась к своему лишнему весу, и я не чувствовала себя там униженной этим. Ведь врачи во всех отделениях унижали и оскорбляли меня лишним весом, даже тогда, когда я весила нормально для своих лет, а поправляться стала в больнице, они всё равно продолжали мне говорить, что я много ем, зараз съедаю все мамины передачи, которые и в глаза не видела.

В этом отделении была одна детдомовская девочка, звали её Лена Воробьева, она была младше меня на год, коротко подстриженная под мальчика. Конечно, из сирот там много кого было, большая часть отделения, но именно Воробышек, так я запомнила Лену и могла называть, выполняла всю работу санитарок, не спала по ночам, чтобы успокаивать кричащих детей, которые мешали ночным дежурным спать, прибиралась в столовой. Я хотела помогать Лене в столовой, а заодно отвлекаться, но меня прогоняли. Потом её перевели в первую городскую детскую больницу с бронхиальной астмой, у неё долго держалась высокая температура. Тогда я очень позавидовала Лене и тоже хотела, чтобы у меня держалась высокая температура, чтобы меня, как и её перевели в обычную детскую больницу, хотя бы для того, чтобы мне перестали давать психотропные препараты, действие которых было невыносимо терпеть. Да и сама Лена, бывавшая в обычной детской больнице, рассказывала, что условия там лучше. И в этом отделении нас никогда не водили гулять, дневного света мы почти не видели, потому что всё время на окнах весели шторы, которые никогда не открывались. Мылись мы тогда, когда хотел этого медперсонал, а санитарное состояние оставляло желать лучшего, бачки у унитазов не работали, поэтому редко когда смывались. Раковины были очень низкими, возможно там раньше была ясельная группа, и изредка я там могла умыться только стоя на коленях. Своего отражения я тоже не видела, зеркал там не было. Передачи, которые приносили нам родители никогда до нас не доходили, а если что пропадало, и моя мама поднимала шум, всё спирали на Воробышка. Моя мама была единственная из родителей, которая могла поднять шум, написать жалобу, позвонить в Москву, все остальные просто боялись, хотя тоже говорили о плохом отношении и кражах, были там одни у одной девочке первоклашке, которая училась в моей школе. Она разговаривала, и я как-то один раз немножко поговорила с ней, и она мне назвала номер школы. Её папа поддерживал мою маму, но его жена, мама той девочки, заставляла его молчать. Понятное дело, будешь отстаивать свои права, или права своего ребёнка, твой же ребёнок за это и поплатиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Китайская стена», – так назывался самый большой девятиэтажный дом в городе, в котором я жила. Он состоял из двенадцати подъездов и был очень длинным, поэтому имел такое название.

Вернуться

2

Так в нашей семье называли маленькое помещение в однокомнатной квартире, напоминающее кладовку. Там были полки, которые бабушка смастерила сама, вешалки, даже проведён свет. Хранили там разные бытовые вещи, запасы.

Вернуться