Макс Симов
К соседям за яблоками

Детворе Кавказских Минеральных Вод посвящаю

Пролог. Прощание

Hа дворе стоял ноябрь, и дело шло к вечеру. Мальчишки Речного переулка гоняли футбольный мяч вдоль дороги, а девчонки сгребали в горку сухие листья, чтобы потом закопаться в них с головой. Вдруг сильный порыв ветра поднял в воздух дорожную пыль и опавшие листья, которые он подбирал на своем пути. Затем, как будто намеренно, ветер обрушил это пыльное облако прямо на мальчишек, залепив им глаза и уши. Паша, запустив Вовке мяч, остановился и стал тереть полные пыли глаза. Потом он посмотрел в сторону горы Купчихи, за которую по вечерам заходило солнце и откуда сейчас дул ветер. Гора возвышалась над железнодорожным полотном, и оттуда по направлению к городу ползли черные тучи. Комок подкатил к горлу Паши, и желание играть в футбол мигом пропало.

Он повернулся к сестре Соньке, сидевшей с подружками неподалеку на куче сухих листьев, и позвал:

– Сонька! Пошли домой!

– Не хочу! Рано еще, – заупрямилась Сонька.

– Быстро! Кому говорят! – приказал он.

Она медленно поднялась, стряхивая листья со своего короткого пальто, и с неохотой поплелась за братом. Он был старше, и спорить с ним было бесполезно.

Когда дети вошли в дом, отец возился у плиты и, услышав их, заметил:

– Что-то вы рано сегодня! Ужин еще не готов.

Обычно так рано домой они не приходили и загнать их с улицы стоило большого труда.

– Это Пашка скомандовал домой идти, – начала было ныть Сонька, но брат не дал ей договорить.

– Сильный ветер поднялся. Наверное, дождь пойдет.

Паша направился в детскую и взял книжку, которую читал за завтраком. Усевшись в кресле у окна, он открыл страницу с закладкой, но никак не мог сосредоточиться. Он посмотрел в окно на горизонт, залитый багрянцем. На фоне этого багрянца и черная гора, и небо напоминали ему то декабрьское утро, когда привезли в дом тело покойной мамы. Вот и сейчас ветер набирал силу, бился в окна и завывал в трубе, нагнетая тревогу. В багровом просвете между тучами и темным очертанием горы торчали кладбищенские кресты, как бы в панике раскинув свои перекладины-руки. У Паши мурашки поползли по спине. В народе говорили, что в такую погоду дух горы оживает, зазывая душу недавно усопшего. Хотя Паша и не верил в это, ему стало не по себе. Он попытался побороть панику, но перед глазами встала картина того декабрьского утра, когда в дом внесли закрытый гроб. Гроб поставили на стол у стены рядом с трюмо, на которое набросили простынь, и затем открыли крышку. По традиции покойника держали в доме три дня. У них в семье не отпевали, но бабушкина набожная сестра села на стуле рядом с покойницей и принялась нашептывать молитвы, слегка покачиваясь в ритм. Ветер хлестал мокрым снегом по стеклам, а за окном темные тучи тянулись по небу куда-то в пространство, которому не было предела.

Когда вносили гроб, Паша, как испуганный маленький зверек, забился под свою кровать. Натянув до ушей воротник свитера, он уставился в пол наполненными страхом глазами. В дом заходили соседи, потом они выходили, выпуская последнее тепло, что оставалось от растопленной рано утром печи. Казалось, о нем совсем забыли, никто его не звал. Никогда еще в своей короткой жизни Паше не приходилось видеть покойника, а мысль, что в гробу лежала его мама, была непостижима. В гроб заглядывать он ни за что не станет. Там не она, не мама! Это старуха-смерть обхитрила всех и проникла в дом. Зачем ее пустили? Она точно знает, где он прячется. Сейчас под кровать заглянет…

Совсем рядом послышались шаги. Он затаил дыхание, зажмурил глаза и натянул на них воротник свитера. Его охватила такая паника, что трудно было дышать.

– Паша! Паша! – тихо позвал отец.

Осторожно Паша стянул воротник с головы и приоткрыл глаза. Отец заглядывал под кровать.

– Сынок! Пора с мамой прощаться, – почти шепотом проговорил отец, смотря на сына печальными глазами.

Паша замотал головой, отказываясь вылезать из-под кровати.

– Не бойся, сынок. Для всех людей на свете наступает время, когда им приходится прощаться с близкими. Это очень и очень тяжело, но этого не избежать.

Отец хотел еще что-то сказать, но его глаза затуманились, и он лишь протянул Паше руку.

С отцовской помощью Паша вылез из-под кровати и встал, но колени дрожали, а ноги отказывались идти. Если бы не отец, который осторожно потянул его за руку к стене, где стоял гроб, Паша точно рухнул бы на пол.

Шаг за шагом, с зажмуренными глазами он шел за отцом. Затем они остановились. Не открывая глаз, Паша затаил дыхание. Он по запаху чувствовал, что смерть была рядом, но убежать нельзя – он должен открыть глаза…

Первое время Паша страшно тосковал по маме. Он помнил ее мягкие руки, когда она гладила его по лицу, ее губы, когда она целовала его в щеки, но особенно сильно он помнил ее запах. В шкафу еще долго висела ее одежда, и, когда дома никого не было, он открывал шкаф, прижимал лицо к шифоновым блузкам и, зажмурив глаза, долго-долго впитывал в себя мамин запах. В такой момент он чувствовал ее присутствие, мгновенное, но до боли ощутимое. Потом бабушка убрала мамину одежду из шкафа и воспоминания стали угасать. Но когда в жизни Паше приходилось очень трудно, он знал, что мама где-то рядом, и это придавало ему силы и уверенности в себе.

Запретный плод

Паша Гринев жил с отцом Матвеем Степановичем и сестрой Соней в Речном переулке в провинциальном курортном городке Горске. Мать Паши умерла три года назад, когда Паше было шесть, а сестре три.

Их городок уютно пристроился в предгорье Большого Кавказа, снежные вершины которого сияли на горизонте этого солнечного края. На карте Горск был крошечной точкой между двумя морями, Черным и Каспийским, но славился минеральной водой и множеством здравниц, которые круглый год принимали тысячи людей со всех уголков их огромной страны. Курортники приезжали подлечиться, хотя на больных они вовсе и не были похожи. Скорее они приезжали подышать чистым горным воздухом, попить минеральной воды и принять теплые лечебные ванны. Домой они возвращались в полной уверенности, что здоровье как следует подкрепили и готовы приехать на курорт еще.

Помимо здравниц, Горск и его окрестности славились плодородной землей, цветущими садами и бескрайними полями. Изобилие фруктов и овощей восхищало тех, кто сюда приезжал первый раз. Для местных жителей это был райский уголок, а детям здесь был простор для самых увлекательных приключений.

Весело жилось детям в Горске. Суровых зим там не было, но иногда лед в реке замерзал так, что можно было кататься на коньках. Правда, взрослые предостерегали детей, что это опасно, так как лед в любой момент может треснуть. Но кто слушает взрослых, когда вся улица высыпает с коньками на сверкающий лед!

Летом в Горске бывало жарко, но вода Кумчика, текущего издалека по горной долине, манила прохладой в каменистые водоемы, где купаться можно было, как в бассейне. Весной и осенью солнце ласково обогревало этот край, и вся долина за городом и склоны горы Купчихи покрывались ковром разноцветных диких цветов. Купчиха походила скорее на холм, чем гору, но местные жители называли ее горой. Гора была приземистой, раздавшейся в боках – одним словом, купчиха.

По окраинам города были разбросаны лесопосадки, как местные называли свои леса, но, в отличие от дремучих еловых чащ, описанных в сказках, в лесках Горска росли молодые дубки, орешник, дикие абрикосы и терновник. Попадались и дикие яблони, с яблоками не совсем райскими, но наподобие. В конце лета и осенью взрослые и дети наведывались в лесопосадки, чтобы собрать плоды, которые дарила им природа, не требуя ничего взамен, просто так.

В июне начинались длинные школьные каникулы. Дети, живущие на окраине, проводили большую часть лета на улице или в садах. А сады эти – будь то твой собственный сад или сад твоего друга – становились местом самых увлекательных приключений. Среди фруктовых деревьев и в кустарнике можно было соорудить себе шалаш и забыться там с книгой или собраться с друзьями, чтобы поболтать, помечтать, сыграть в шахматы или шашки. А еще в саду, начиная с июля, можешь отведать раннее летнее яблоко. Когда эти яблоки созревают, весь сад наполняется их ароматом. Срываешь яблочко прямо с ветки – и, когда кусаешь теплый от солнца плод, брызги яблочного сока покрывают нос, щеки, ресницы. Какое счастье, что у тебя есть свой собственный сад!

Фруктов в твоем саду навалом – ешь сколько влезет. Но вот фрукты в саду у соседей настолько соблазнительны, что невозможно побороть желание туда забраться. Соседский сад – это мир завлекательный, мир мечты: вот бы испробовать чужое яблочко, манящее своим блеском и ароматом. Начинаешь строить планы, как бы заполучить этот запретный плод.

Мы все знаем, что воровать плохо. Но фрукты – это другое дело. Почему же не угоститься соседским яблоком, когда такое их изобилие? Бери – не хочу! Хватит на всех. И взрослым вовсе не стоит негодовать. Ну представь себе, что сидишь ты как паинька дома, а соседский мальчик или девочка лопают яблоки в саду неподалеку. Вполне возможно, что даже в твоем собственном! Все равно взрослые осудят. А речь ведь идет не о серьезной краже – это лишь ради приключения. Фрукты растут повсюду и еще вырастут. Какой же тут ущерб?

В сентябре, когда наступает пора идти в школу, фруктовые страсти утихают, но не проходят совсем: как раз созревают поздние сорта яблок. В сентябре-октябре яблочные набеги в соседские сады можно совершать в выходные. Правда, вставать надо очень рано, пока все спят. У соседей, спору нет, зимние сорта яблок намного вкуснее, и забраться на их яблоню незамеченным требует особой сноровки, за что тебя зауважают сверстники.

Конечно, в Горске есть и сады, скрытые за высокими заборами и охраняемые злыми собаками. Эти собаки преданно стерегут владения своих хозяев, и не дай бог какой-нибудь прохожий осмелится заглянуть через просвет в заборе в такой сад, чисто из любопытства, просто чтобы полюбоваться чудо-яблоком, как тут же пес, учуяв человека по ту сторону, бросится на забор, захлебываясь от лая. Представьте, в какой панике этот невинный прохожий летит на другой конец улицы, проклиная свое любопытство и хозяев, обзаведшихся такой «скотиной».

Паша и Соня Гриневы обожали яблоки. И самые аппетитные и недоступные им плоды росли за высоким забором Бирюковых, соседей справа. А еще потрясающие яблоки и груши росли за высокой живой изгородью Волчанских, чей сад граничил с садом Гриневых с тыльной стороны. Сад Бирюковых охранял верный Альберт, который кидался на забор, даже когда прохожим никакого дела не было до яблок или других плодов в саду его хозяев. Живя по соседству, Паша и Соня подружились с Альбертом, так что не собака была препятствием на пути к соседским яблокам, а высокий забор. Что же касается Волчанского, то трудно сказать, кто больше пугал людей – его псы или сам хозяин. В сад к Волчанскому никто и не подумал бы полезть. Но о Волчанском будет разговор отдельный.

Райские яблоки

Лето подходило к концу, и ветки в садах Горска ломились от яблок и груш. Паша стал думать, как бы забраться в сад Бирюковых. Он стоял на высоком крыльце своего дома и смотрел на вершину яблони, которая росла по ту сторону забора. Там, на самом верху, сияли яблоки такого калибра, что и во сне не снилось!

В голову лезли слова бабушки – «запретный плод». Она так говорила, когда они с сестрой хватали то, что им не положено было брать. Но блестящие на солнце соседские яблоки были действительно запретным плодом, который он решил достать любым путем.

– Паш! Что ты там увидел? – раздался голос Соньки за спиной.

Паша даже и не услышал, как она подошла к нему: так погружен был в мечту о бирюковских яблоках.

– Ничего!

Он мигом отвел взгляд от яблок. Может, не заподозрит. Но Соньку трудно было провести.

– Ты что-то затеял, Паш. Я по лицу вижу, – выразила подозрение сестра.

Тон ее голоса напоминал голос бабушки, когда та что-то не одобряла.

– Ничего я не затеял! Ерунду какую-то несешь, – ответил Паша.

Но, подумав, он решил, что ему понадобится помощник. А кто же еще, как не Сонька?

– Ладно, слушай! – Паша серьезно посмотрел на Соньку и добавил: – Только ни гугу!

Он пальцем показал на верхушку бирюковской яблони, где на солнце румянцем отливали манящие плоды.

– Вон, видишь?

Прищурив глаза, Сонька по-взрослому заявила:

– Ты что, того? – Она пальцем повертела у виска. – Как же ты достанешь эти яблоки? Крыльев еще не отрастил и вертолетом не обзавелся.

– Я все продумал, – настаивал Паша. – Не первый раз достаю яблоки с высоких веток.

Затем со знанием дела он начал объяснять:

– В сарае полно длинных досок. Папка насобирал на всякую починку. Надо всадить в доску гвоздь, чтоб он торчал острым концом наружу, и на этот гвоздь нанизываешь яблоко.

Возбужденный, он посмотрел на сестру.

– Ну и как тебе мой план?

– Как же! Разбежался! Доска твоя коротка. Не достать тебе тех яблок! – издевательски протараторила Сонька, кивая в сторону яблок, свисающих с верхушки дерева.

– А я с забора. Залезу наверх и оттуда достану, – Паша не сдавал позиции.

– Ну и когда же ты собираешься лезть на этот забор? – не успокаивалась Сонька. – Ты же торчать на нем будешь как чучело гороховое.

Разговор детей привлек внимание Альберта. В просвете забора мелькало его бело-оранжевое туловище. Собака привыкла, что дети возятся за забором, и никогда не лаяла на них. Дети тоже привыкли к собаке и иногда подходили к забору и заводили с Альбертом разговор. Псу надоедало бегать по саду, и он с охотой, так сказать, общался с соседскими детьми. При таких беседах он вертелся и вилял хвостом.

Приметив Альберта, Сонька добавила:

– И собака будет на тебя лаять так, что все соседи сбегутся.

– Полезу в следующее воскресенье, – решил Паша. – По воскресеньям Бирюковы ходят в церковь. И папка на работе в следующее воскресенье. Вот тогда и полезу.

Затем он перешел с «я» на «мы»:

– Я уверен, нас никто не засечет. По воскресеньям – полное затишье.

– Это тебя не засекут! Я в твои проделки вмешиваться не буду, – наотрез отказалась Сонька.

– Ну и убирайся! – обиделся Паша. – Но никому ни слова! Поняла?

Но Сонька не угомонилась:

– Гвоздь ржавый – и будут в твоих яблоках ржавые дырки. Я такие есть не буду.

– А интересно, кто тебе их даст?

Сонька замолчала и надувшись ушла. Она прекрасно знала, что, если брату что-то пришло в голову, его ни за что не уговорить и затею он не оставит, какой бы дурацкой она ни казалась. В большинстве случаев Сонька охотно принимала участие в его проделках, однако, если риск был слишком велик, шла на попятную. Яблоки Бирюковых действительно очень манили, но Сонька была уверена, что брату ни за что не забраться на такую высокую яблоню.

«Что он придумал?» – возмущалась она про себя.

Паша же знал, что сестра никому его тайну не выдаст, так как слишком много общих тайн у них было. Он без промедления направился в сарай в поисках подходящей доски или палки. Сарай был набит всякой всячиной. Каких только палок и досок там не было! Перебирать этот хлам оказалось занудным делом, но Паша твердо решил, что обязательно найдет то, что ему надо. Сначала попадались слишком короткие или слишком длинные доски. Некоторые были слишком широкими – за такую трудно ухватиться одной рукой. Доска нужна была тонкая, но крепкая, чтобы, зажав ее в руке, можно было уверенно насаживать яблоки на гвоздь.

В конце концов в самом темном углу сарая нашлась подходящая палка. «Даже лучше, чем доска», – подумал Паша. Ее длина в два раза превышала Пашин рост. Он схватил палку за один конец, помахал ею в воздухе и решил, что это как раз то, что ему надо. Паша не сомневался, что, забравшись на забор, он без особого труда сможет достать этой палкой яблоки. Теперь оставалось вбить гвоздь в один конец – и готово. Он открыл отцовский ящик с инструментами, стоящий тут же, на рабочем столе, покопался в нем и нашел гвоздь нужного размера. Минуту спустя из сарая послышался стук молотка. Сонька знала, что это не предвещало ничего хорошего.

Но Паше не удалось отведать бирюковских яблок в ту осень: заболела бабушка, и в выходные пришлось к ней ездить всей семьей. А когда она поправилась, к тому времени Бирюковы уже собрали урожай.

Бирюковы

Старики Бирюковы нагоняли страх на детей Речного переулка. Жили они в старом доме за высоким забором и прятались от глаз посторонних. Похоже, что у Бирюковых и родственников не было, так как никто их не навещал и они сами ни к кому в гости не ходили. Среди детей Речного переулка Бирюковы считались какими-то сектантами, которые неспроста ходят по вечерам на кладбище. Пашин отец запрещал своим детям говорить глупости, когда они передавали ему сплетни о соседях. Но Паша с Сонькой не могли выбросить кладбищенские истории из головы и страх перед Бирюковыми продолжали испытывать.

В Бирюковых было что-то не от мира сего. Особенно в старике. Нельзя сказать, что он сильно отличался от других стариков в городе, – у него была такая же длинная седая борода, как и у многих других, – но уж слишком он был нелюдим, всегда угрюмый, неприветливый, и детей это пугало. Старуха Бирюкова, та хоть здоровалась, а этот всех стороной обходил. Интересно, какие же тайны они хранили за своим высоким забором?

Отец объяснял, что Бирюковы, подобно многим семьям в городе, да и некоторым соседям в переулке, староверы, а мужчины-староверы всегда носят бороды. Но дело было не только в бороде. Наблюдая, как Бирюковы в вечерние сумерки идут по направлению к кладбищу на Купчихе, дети размышляли: «А зачем они туда ходят на ночь глядя?»

Паша с Сонькой понятия не имели, чем отличались староверы от обычных православных. Гриневы были неверующие, только бабушкина сестра Соня верила в Бога. Это в ее честь Соньку назвали. Бабушка Соня не любила говорить о староверах. Для нее они все были грешники.

Родная бабушка попыталась объяснить Паше, в чем различие, когда он спросил ее об этом.

– Они крестятся двумя перстами. У нас в церкви крестятся тремя.

– А еще? – допытывался Паша.

Бабушка подумала и добавила:

– Мужчины обязательно отращивают бороды, а женщины ходят только с покрытой головой. Староверы и правда малообщительны. Но вреда они никому никакого не делают.

– А почему они всех сторонятся? В православной церкви двери всегда открыты, а в старообрядческой нет.

– А это потому, что их за веру долго преследовали. Вот они и живут обособленно. Триста лет назад их вообще казнили. Сейчас такого нет.

У Гриневых дома была небольшая библиотека, и Паша любил копаться в книгах. Некоторые он прочитал, но, конечно, не все. Книги для взрослых ему были неинтересны. Хранилось и несколько книг с репродукциями картин 19-го века. Паша иногда разглядывал их и к одной он много раз возвращался. Подпись под репродукцией гласила, что картина «Боярыня Морозова» написана художником Василием Суриковым в 19-м веке и находится в Третьяковской галерее в Москве. Каждый раз, когда Паша рассматривал эту репродукцию, ему становилось тревожно. Картина изображала сани в упряжке, и на санях, утопающих в глубоком снегу, сидела закованная в цепи женщина, боярыня Морозова. Ее везли в место заточения – как Паша понимал, на верную смерть. Боярыню приговорили к смерти за отказ принять новую православную веру, которая указом царя стала обязательна для всех на Руси. Одетая во все черное, Морозова возвела правую руку с двумя указующими перстами вверх, к небу, как бы грозя окружившей толпе гневом Божьим. Выражение бледного лица, безумные глаза говорили о том, что ради своей веры боярыня готова идти на смерть. Многие в толпе потешались, но были и печальные лица.

После очередного просмотра репродукции Паша стал расспрашивать отца:

– Пап, а староверов все еще осуждают за их веру?

– Конечно нет! В наше время людей не осуждают за веру. Это ты опять о соседях? Что же ты пристаешь? Оставь стариков в покое!

– А почему староверов так много в нашем городе? Значит, не всех казнили?

– Да, в нашем крае и в самом деле много староверов. Когда их насильно заставляли принимать новую веру, многие семьи бежали как можно дальше от Москвы. Бежали туда, где их трудно было бы найти. В те давние времена наш край не входил в государство Российское. Поэтому многие староверы здесь и осели, – пояснил отец.

– У нас в книге «Художники 19-го века» есть репродукция картины «Боярыня Морозова», – Паша поделился с отцом своим открытием.

– Хорошая книжка, – заметил отец. Молодец, что нашел. Бедная боярыня погибла за свою веру. Но, как я сказал, это было в прошлом. Староверов больше не казнят.

Каждый раз, рассматривая репродукцию, Паша задерживал взгляд на лицах двух мальчиков рядом с санями. Они, пожалуй, были одного с ним возраста. Одного мальчика зрелище явно развлекало: это было видно по его оскаленным зубам. Почему ему так весело? Паша представил себя на месте мальчиков, а вместо Морозовой в санях он представил стариков Бирюковых. Неужели и он издевался бы над ними? Навряд ли.

Он сам не один раз видел, как Бирюковы шли в сторону кладбища. Ну и что? Наверное, у них там родственники похоронены. Пашина мама тоже там похоронена, и они всей семьей ходят на ее могилу. Все посещают могилы родственников. Так положено.

Со временем Пашу стали меньше интересовать старики Бирюковы. Но яблоки в их саду по-прежнему вызывали страшную зависть и желание их испробовать.

Что день пошлет

Гриневы жили в маленьком доме из двух комнат и кухни, который родители купили еще до рождения Паши. Матвей Степанович работал инженером-электриком на местной теплостанции и мечтал накопить денег, чтобы пристроить к дому хотя бы еще одну комнату. Всем тогда было бы просторнее. С таким расчетом он охотно брал сверхурочную работу в выходные и иногда подрабатывал по вечерам. А Паше приходилось смотреть не только за собой, но и за сестрой, когда отца не было дома.

Из всех бабушек и дедушек у детей жива была только бабушка Наташа, Наталья Тимофеевна. После смерти мужа она переехала в Горск из Узупова, небольшого городка в ста километрах от Горска. Одной ей не хотелось оставаться в Узупове, вот она и переселилась, чтобы быть поближе к детям и внукам. Смерть дочери стала большим ударом для нее, и всю свою любовь она теперь отдавала внукам, Паше и Соне. Приезжала бабушка автобусом: она жила в другом конце города и пешком было далековато.

И еще наведывалась тетя Маргуша, бабушкина невестка-полька. Маргуша и дядя Коля, бабушкин сын и брат их покойной мамы, жили неподалеку. Своих детей у них не было, и Маргуша часто приходила, чтобы помочь Гриневым по дому.

Гриневы жили очень скромно. На одну зарплату отца перебивались как могли. Дети никогда не жаловались на отсутствие игрушек, которыми баловали их друзей, или лакомств. Но с нетерпением ожидали прихода бабушки, которая никогда не появлялась с пустыми руками. В темные зимние вечера Сонька начинала ныть:

– Хоть бы бабушка пришла, она всегда приносит вкусненькое.

Ее круглое лицо расплывалось в мечтательной улыбке.

Паша делал вид, что очень занят домашним заданием, но Сонька не отставала:

– Паш, а давай попросим у папки денег на конфеты?

Паша не хотел втягиваться в эти бесполезные разговоры и с раздражением в голосе заявлял:

– Ты прекрасно знаешь, что ответит папа. Не первый раз же.

Подражая тону отца, Паша бубнил:

– «Вот, ребята мои, как только пристроим комнату…»

Затем от себя добавлял:

– А пока эта пристройка появится, уйдет очень много лет. Так что замолчи. Лучше не заводить разговоров об этом.

Сонька тяжело вздыхала и замолкала.

И действительно, ни о какой пристройке пока не могло быть и речи. Детям нужна была новая обувь, Паше – новые школьные брюки, так как старые уже были по щиколотку. На локтях в свитерах протирались дыры. Бабушкины заплатки долго не держались. И еще в доме то крыша протекала, то оконные рамы прогнивали. Если и были какие-то сбережения у отца, то они быстро расходились на разные нужды.

Когда приезжала бабушка, радости не было конца. Летом она шла прямо к калитке, ведущей в сад, потому что летом в доме никто сидеть не будет. Она осторожно открывала калитку и оповещала о своем приходе:

– К вам гости.

За этим следовал щебет Соньки и поцелуи, а из бабушкиной сумки, как из волшебного ларца, появлялись конфеты, иногда даже шоколад. Передать словами радость было невозможно. Только Паше очень уж хотелось, чтобы бабушка не возилась с ним как с маленьким. Все-таки он старше Соньки.

Тетя Маргуша тоже приносила сладости время от времени. Она пекла вкуснейшие булочки и пирожки. В семье ее выпечка славилась нежнейшим тестом и особым ванильным ароматом. Даже бабушкины пышные пирожки уступали изделиям Маргуши, хотя бабушкины пирожки тоже любили и хвалили.

Маргуша обожала детей, и, если бы не ночные дежурства в прачечной, где она работала начальником цеха, она бы чаще забирала Пашу и Соню к себе. Дети тоже любили свою польскую тетку. Маргуша больше других понимала, за исключением, может быть, бабушки, насколько важно баловать детей. Как-то раз, раскладывая на кухонном столе свежеиспеченные булочки, она сказала:

– Вообще-то, миленькие мои, есть одна простая истина по вопросу воспитания детей – детей нужно почаще кормить чем-нибудь вкусным. Дети не будут расти как следует, если их время от времени не баловать. Это им просто необходимо для нормального развития.

Она с хитрой улыбкой посмотрела на Пашу и Соньку и спросила:

– А вы что думаете по этому поводу?

Те только одобрительно закивали головами, расплывшись в улыбках. И Маргуша добавила:

– Чтобы нормально развиваться, организм ребенка требует чего-то такого, что дает ему чувство полного удовлетворения.

Ну кто же с этим не согласится?

Желание полакомиться может прийти в любое время дня и ночи. Оно может прийти во время игры с друзьями или во время уроков, а может даже перед самым сном или ночью, если вдруг приснится что-то вкусное. В таком случае за лакомство может сойти даже очищенная морковка или хрустящий огурец, свежий или соленый.

Летом удовлетворить такую потребность гораздо проще, так как в саду уйма вкуснятины. И хотя сад Гриневых не шел в сравнение с обширными садами соседей, но и там было полно яблок, груш, слив и прочего, чтобы наесться до отвала. Кроме любимых яблок, которые росли сами по себе, бабушка выращивала крупные мясистые помидоры и маленькие огурчики. Паша с Сонькой любили их есть прямо с грядки, теплыми от солнца. Дети никогда не отказывались, если бабушка просила помочь полить огурцы и помидоры по вечерам.

А еще в саду росла малина. Ее кусты были просто усыпаны ароматной ягодой. Малины было так много, что ее хватало вдоволь наесться, да еще наварить варенья на зиму, чем каждое лето занималась бабушка. Черную смородину дети предпочитали в варенье, а чернослив был вкуснее сухим. Много времени понадобится, чтобы описать все достоинства плодов в саду Гриневых, но дело в том, что в соседских садах были еще и фрукты, которые у Гриневых не росли. Но разговор об этом пойдет отдельный.

Зимой было сложнее. Особенно к концу зимы, когда многие запасы, заготовленные летом, съедены, а до нового урожая еще долго ждать. Зимой, когда выпадал снег, бабушка приезжала реже, и угощений от нее было не так много. Тетя Маргуша была единственной надеждой, но пекла она только в выходные, и то если не так много дел было у нее по дому. Поэтому приходилось придумывать самим, чего бы вкусненького съесть. Довольствовались даже самым обыкновенным черным хлебом: Паша отрезал два одинаковых ломтика от буханки – один для себя, а другой для Соньки, поливал эти ломтики душистым подсолнечным маслом, затем покрывал их тонким слоем сахарного песка, и они вдвоем наворачивали за обе щеки такое нехитрое лакомство. Только и слышно было, как на зубах хрустели крупинки сахара.

В Горске на рынке продавали самое вкусное на свете подсолнечное масло. Его и сейчас продают. Масло получали из семян подсолнухов, которые росли на окраинах Горска, и летом подсолнечные поля горели желтым пламенем цветов. По воскресеньям Гриневы отправлялись на городской рынок за продуктами, которые не всегда купишь в магазине. Прилавки с маслом обычно стояли в центре рынка, и Гриневы переходили от одного прилавка к другому, пробуя у каждого продавца густое ароматное масло, пока все трое не останавливали выбор на том, что пришлось по вкусу всем. Дома было и магазинное масло, но его расходовали на каждодневные кулинарные нужды. А темно-коричневое масло, купленное на рынке, использовали только для особых блюд и салатов и, конечно же, как лакомство с хлебом и сахаром.

Раз картошка, два картошка

Кончилась зима, и наступила весна. Через забор было видно, как старик Бирюков ходил по своему огороду и саду, подрезая ветки фруктовых деревьев и копаясь в земле. Потом Бирюковым привезли удобрение, которое сосед разбросал по огороду. Тошнотворная вонь навоза проникала в открытую форточку Гриневых, и Сонька, затыкая нос, ныла, что запах портит ей аппетит.

– Ну почему мы должны эту вонь терпеть? Даже моя каша воняет навозом. Я ничего не могу есть.

Она вызывающе смотрела на отца, как будто это была его вина. Отец объяснял, что скоро им самим придется то же самое делать.

– Будем сажать картошку – землю нужно будет удобрить, чтоб получить хороший урожай.

Но Сонька не успокаивалась.

– Наше удобрение совсем не такое вонючее, как бирюковское, – заявила она категорично.

– Ну конечно, у нашего аромат как у розы! – подсмеивался над ней отец. – Но для соседей оно не приятнее бирюковского.

– Все теперь будут разбрасывать навоз, – возмущалась Сонька. – Могу представить, какая вонь будет стоять в переулке, – Сонька сморщила нос.

– Обязательно будет! – поддразнил ее отец. А потом, чтобы успокоить, заверил: – Через пару дней запах рассеется, но зато какой урожай будет!

Отец мечтательно посмотрел из окна на огород.

– Как же, пару дней! Пару недель, не меньше, – возражала Сонька.

Но на нее уже никто не обращал внимания.

Так начался новый весенний сезон в Горске. Все население города занялось удобрением каждого плодоносящего клочка земли, а также уходом за фруктовыми деревьями и посадкой овощей. Даром заполучить что-нибудь вкусное с огорода, скажем свеженький огурчик или помидорчик, не удавалось даже детям: от всех требовался хотя бы малый вклад в огородное дело.

Одним теплым апрельским утром, в воскресенье, отец зашел в детскую и сказал:

– Всем подъем! Идем сажать картошку. Бабушка уже сортирует ее на крыльце.

А это означало, что все воскресенье Паше и Соньке придется провозиться вместе со взрослыми в огороде. Потеря целого воскресенья!

Из-под одеяла послышался жалостный голос Соньки:

– И мне, что ль, вставать?

– И тебе, – подтвердил отец. – Кто будет зимой просить жареной картошки? Не посадишь картошку – нечего будет жарить. Так что вставай, голубушка!

Сонька высунула голову из-под одеяла:

– А можно сейчас пожарить, на завтрак?

В этот самый момент бабушка вошла в комнату и ответила:

– На завтрак нет, а на ужин да. Сегодня жареную картошку вы должны заработать.

Через некоторое время пришла помочь тетя Маргуша. В руках у нее была хозяйственная сумка, и дети не сомневались, что в сумке были или булочки, или пирожки. Так что они воспрянули духом. Наскоро перекусив, они вышли во двор.

Распределили работу на всех. Отец мотыгой проделывал в земле длинные лунки, одну параллельно другой, а дети с бабушкой шли за отцом с корзинками, в которых лежали картофельные клубни, пустившие ростки, и клали эти клубни в лунки ростками вверх. Тетя Маргуша шла последней и засыпала картошку землей, смешанной с удобрением.

За картофельной церемонией молча наблюдал бирюковский пес Альберт. Он долго сидел по ту сторону забора и в просвет в штакетнике следил, как картофельная бригада переходила от одного ряда к другому. Тетя Маргуша любила этого пса и часто говорила с ним по-польски. Сонька не сомневалась, что Альберт научился понимать польский, так как пес всегда отвечал тетке веселым лаем.

Сначала работа шла дружно. Маргуша шутила, а отец подхватывал, что вызывало у бабушки смех. Паша с Сонькой не все шутки понимали, однако посмеивались за компанию. Но часа через два дети загрустили. Особенно Сонька, которая начала хныкать. Чтобы как-то отвлечь ее, отец предложил подсчитать, какой урожай картошки у них получится.

– Внимание! – отец с улыбкой посмотрел на Соньку. – Ну-ка, давайте подсчитаем, сколько картошки мы приблизительно выкопаем осенью. Как вы думаете, сколько клубней дает каждая посаженная картошка?

– Пять! – недолго думая, выдал Паша.

– А ты как думаешь, дочка?

– Не знаю. Шесть? – неохотно ответила Сонька.

– Ладно. Скажем, пять или шесть. А сколько мы уже посадили?

Отцовская затея несколько отвлекла ребят, но скоро Сонька опять стала ныть:

– Я не могу больше в этой грязи копаться. У меня в ботинках полно земли, и мне больно ходить. Уже, наверное, мозоли на пятках натерла… И пальцы черные будут.

На глазах у нее выступили слезы, и казалось, она вот-вот разревется. Взрослые наконец сжалились над Сонькой и отпустили ее.

О Паше и разговора быть не могло. Да и он сам никогда не жаловался. Однажды он попробовал протестовать, но ему сказали, что в его возрасте стыдно ныть. Однако в душе он презирал Соньку и считал, что с ним обходились несправедливо. Он совсем не против был помогать взрослым, но того, что Сонька так легко отделалась, он ей простить не мог.

Паша теперь с нетерпением ждал обеденного перерыва. Он знал, что в сумке тети Маргуши было что-то свежеиспеченное. Он это сразу по запаху определил, когда она вошла в дом. В обеденный перерыв тетка горкой положит пирожки или булочки на блюдо, а бабушка заварит чай. От предвкушения такого обеда у него слюнки потекли.

Дети обожали свою тетку не только из-за пирожков и булочек, но и потому, что Маргуша всегда была жизнерадостна, в хорошем настроении, всегда всех веселила. И еще потому, что тетка у них была красавица. Все вокруг замечали ее красоту и отпускали Маргуше комплименты. Соседи называли ее прачечной царицей, так как, работая на городской прачечной, которая обслуживала все санатории в городе, тетка также оказывала услуги многим соседям. Соседи были ей за это очень признательны и хорошо платили. Благодаря тетке у Гриневых всегда было чистое свеженакрахмаленное постельное белье. На работу и с работы Маргуша ездила с большими сумками, набитыми простынями, пододеяльниками и наволочками. Ездила она автобусом, и иногда во время каникул Паша с Сонькой встречали ее на остановке, чтобы помочь. За это всегда была награда. На дополнительные заработки тетка покупала себе красивые вещи и показывала Соньке то новое платье, то новую блузку. А бывало, что Сонька сама заполучала новое платье, а Паша свитер.

Дядю Колю, теткиного мужа и бабушкиного сына, дети редко видели. Он постоянно был на работе, а когда не работал, то часто выпивал. Из-за выпивки тетка предпочитала приглашать детей, когда Николая не было дома. Маргуша геройски терпела Колино пьянство и редко злилась на мужа, так как у него был добрый характер, даже в нетрезвом состоянии. Но если он говорил какую-либо глупость в присутствии детей, она ругала его по-польски: «пся крев».

Однажды Сонька спросила тетку:

– Теть Маргуш, а что такое пся крев?

– Да так, ничего особенного, мой ангел, – постаралась замять разговор тетка. – Это когда мы злимся, мы так ругаемся по-польски. Буквально это значит «собачья кровь», ну типа «черт бы тебя побрал».

Затем она посмотрела на Соньку и нахмурившись добавила:

– Лучше не повторять. Все равно это ругательство. Особенно в присутствии других. Поняла?

Сонька закивала головой.

Наконец в картофельной посадке наступил временный отбой. Пора было идти обедать, и тетя Маргуша пригласила всех отведать ее пирожков. Сонька сидела за кухонным столом и что-то малевала в альбоме. Как только бригада вошла в дом, она тут же спрыгнула со стула и защебетала:

– Я тарелки и чашки достану!

– А тебя никто обедать не приглашал! – отрезал Паша.

– Обедать, конечно, будем все, – сказала тетя Маргуша. – А ты, мой хороший, – она посмотрела на Пашу, – получишь на пирожок больше, так как ты это заслужил. А если кто-нибудь угадает, какая начинка в этом пакете, то тот тоже получит пирожком больше.

– Яблоки! – с энтузиазмом выкрикнул Паша.

– Не-ет, не яблоки.

Сонька сосредоточенно молчала.

– Абрикосы! – опять выкрикнул Паша.

Стоя за Пашиной спиной, но лицом к Соньке, Маргуша беззвучно зашевелила одними губами:

– Картошка.

И Сонька тихо, как бы с неохотой, проговорила:

– Картошка.

– Правильно, картошка! – воскликнула тетка. – Я только добавила мяса и немного лука. Я напекла много, чтобы все наелись досыта. Думаю, и на завтра останется.

На одну тарелку Маргуша положила пирожки с картошкой и мясом, а на другую – с черносливом. Отец заварил чай. Вскоре все ели теткины вкуснейшие пирожки, пили чай и детские обиды были забыты. А после обеда Сонька решила пойти со всеми. Наверное, в благодарность тетке за ее щедрость.

Когда все вышли во двор, соседская собака по-прежнему сидела за забором на том же месте и преданно смотрела на веселую компанию. Черный нос Альберта торчал в щели забора. Маргуша, увидев собаку, что-то пробормотала по-польски и быстро побежала обратно в дом. Через несколько секунд она вернулась с пирожком в руке, подошла к забору и сунула пирожок собаке под нос. Альберт открыл пасть, осторожно взял зубами пирожок и вмиг, не прожевывая, проглотил его. Тетка погладила пса по носу и направилась к остальным.

Райский хлеб

В мае с нетерпением ждали школьных каникул, но выходных ждали с еще большим нетерпением. В теплые майские дни все перемены проводили на школьном дворе, а после школы долго играли на улице, хотя домашнее задание никто не отменял. Но зато в выходные даже яркое майское солнце не могло заставить подняться с кровати пораньше. Желание как следует выспаться побеждало тягу к развлечениям. Главное, чтобы тебя никто не тревожил. К счастью, взрослые это прекрасно понимали и в детскую в выходные по утрам не заходили. Сонька любила поспать дольше, чем Паша, что давало Паше возможность почитать любимые книжки, лежа в кровати, когда никто не отвлекал. А когда Сонька просыпалась, они вместе вставали и шли на кухню посмотреть, что там можно съесть.

В одно майское воскресное утро Паша, как всегда, проснулся раньше Соньки и потянулся за своим любимым Марком Твеном. Вдруг раздался сильный стук в дверь, и Паша услышал, как его друг Вовка громко протараторил за дверью:

– Паш, Паш! Пошли! Бабушка хлеба напекла.

У Паши было много друзей в округе, но самыми близкими были Вовка, чей дом находился по левую сторону от Пашиного, и Димка, который жил на параллельной улице. В школе у Паши тоже было много друзей и лучшим другом был Генка, который часто приходил в гости. Но о Димке и Генке потом. А в это утро Паша вмиг подскочил с кровати, натянул брюки и побежал открывать дверь.

Вовкина бабушка пекла такой вкусный хлеб, что одна только мысль о нем наполняла рот слюной. Когда-то давно Вовкин отец соорудил глиняную печь у себя во дворе специально для того, чтобы печь хлеб, да и другие мучные изделия. Когда на улице стояла теплая и сухая погода, Вовкина бабушка разводила хлебную опару, рано утром растапливала древесиной печь и выпекала хлеб. Древесина придавала особый аромат хлебу, запах которого распространялся на всю округу, вызывая аппетит не только у детей, но и у взрослых. В магазине такого вкусного хлеба ни за что не купишь. Вовкина бабушка обычно пекла по воскресеньям, и в такие хлебные дни Вовка часто приглашал друга отведать бабушкиного хлеба.

Паша открыл Вовке дверь. Отца в доме не было. Наверное, возится в сарае, мелькнула у Паши мысль.

– Сейчас, подожди, я только обуюсь.

Паша побежал обратно в детскую. Сонька сидела на кровати и потирала сонные глаза.

– Кто пришел, Паш? – спросила она, еще не проснувшись как следует.

Паша хотел было сказать «не твое дело», но ему совестно стало, и он буркнул:

– Я к Вовке.

И тут Сонька жалобным голосом пропела:

– А можно и я с тобой?

Такой неожиданный вопрос смутил Пашу. Никогда раньше она не просила взять ее с собой на хлебный пир. А тут взяла и спросила ни с того ни с сего. Что же делать? С одной стороны, ему неудобно просить у друга за сестру. Вовка все-таки был Пашиным другом, а не Сонькиным, и приглашал он только Пашу. Но, с другой стороны, Сонька так жалостливо смотрела на Пашу, что оставлять ее дома одну у него просто совести не хватило.

– Подожди! – он наказал Соньке. – Я у Вовки спрошу.

– Вов, – Паша начал издалека, – знаешь, я обещал Соньке, что мы с утра что-нибудь поделаем вместе. Она жалуется, что я редко с ней играю по выходным. Я обожаю твой хлеб, но обещание Соньке я должен выполнить. Ты уж прости. Давай в другой раз?

На что Вовка просто ответил:

– Так в чем дело? Пусть с нами идет. Если ты сам не возражаешь, конечно.

Паша заулыбался во весь рот и побежал за Сонькой.

Они громко и весело разговаривали, пока переходили из одного двора в другой. Вовка завел друзей на кухню, где на столе лежали свежеиспеченные круглые булки хлеба, издавая такой аромат, что у Паши закружилась голова от предвкушения хрустящей корочки во рту.

Вовка хозяйским взглядом обвел булки и спросил:

– Ну, какую ломать?

Паша ткнул пальцем в самую маленькую и самую поджаренную. Вовка тут же разломил ее пополам, а потом еще на несколько кусков. Он достал из шкафа маленькое блюдце и налил в него душистого подсолнечного масла. Сахар уже стоял в сахарнице на столе. Они втроем уселись за стол и принялись есть еще теплый хлеб, макая его сначала в масло, а потом в сахар. Все жмурились от удовольствия и улыбались, пережевывая каждый кусочек. Ели молча: не до разговоров пока.

Когда Паша приходил в гости к Вовке, его часто приглашали обедать вместе со всеми. Вовкина бабушка была главным поваром в семье, и ничего вкуснее ее блюд Паше не доводилось есть. Мясо и овощи тушились под густым ароматным соусом, в который бабушка щедро насыпала разных специй. У Паши дома такое не готовили. Паша обожал то, чем кормила их его собственная бабушка, но Вовкина бабушка была просто чародейка в приготовлении всех этих изумительных блюд.

Вовкину семью уважали, потому что все ее члены были приветливые, щедрые и всегда проявляли заботу о соседях, если у тех было что-то неладно. Старались помочь чем могли. Отец Вовки и вся родня по отцовской линии были греки. Вовкина бабушка говорила по-русски с сильным акцентом, к которому все давно привыкли. Она ходила в греческом балахоне и носила на голове платок, который по лбу был обшит мелкими монетками. Странно было, что никакого металлического звука эти монеты не издавали, когда она вертела головой. Кожа бабушки была темной, будто загорелой, и лицо покрывали глубокие морщины. Казалось, что старуха была очень древней, но она так бодро и быстро двигалась по дому и огороду, выполняя любую работу, что не каждый молодой мог бы так справиться. С Вовкой она разговаривала только на своем языке, и Паша, конечно, ничего не понимал.

Как-то раз, когда Пашу пригласили в очередной раз пообедать с семьей Вовки, Паша за столом обратился к другу:

– Вов, научи меня греческому. Мне так хочется знать хоть несколько фраз.

Отец Вовки, сидевший напротив Паши, улыбнулся и объяснил, что в их семье говорят не на греческом, а на турецком языке.

Пашу это очень удивило.

– Как же так? Все на улице думают, что вы греки.

– Да, мы так называемые греки-урумы. Мы греки, но говорим по-турецки. Давным-давно наши предки переселились на Кавказ из Турции – вот мы и говорим по-турецки.

Паша вспомнил, как отец рассказывал о староверах, о том, что в давние времена они переселились на Кавказ, спасаясь от преследований.

– Так вы староверы? Как Бирюковы? – спросил он отца Вовки.

Вовкин отец с удивлением посмотрел на Пашу и сказал:

– Нет, мы не староверы. Мы обычные православные. Хотя переселились из мусульманской страны, Турции. Турки – мусульмане, а мы – христиане, как греки в Греции или как православные русские. Но мы не староверы.

– А почему вы переселились?

Вовкин отец задумался. По его лицу было видно, что он хотел что-то сказать, но не знал, как объяснить. Наконец он посмотрел на Пашу и заговорил:

– Нам, турецким грекам, пришлось бежать из Турции из-за гонений. В книгах вы, наверное, читаете, что на протяжении всей истории человечества идет борьба добрых людей со злыми, жестокими людьми. Но всегда, и почти как в сказках, добро побеждает зло и простым людям возвращают мир.

Димкины мечты

Паша и Димка дружили давно, хотя Димка и был старше Паши на целых три года. Почти все школьные каникулы мальчики играли вместе, часто с Вовкой, а иногда вдвоем. У Димы, как и у Паши, был только отец, а матери не было. В семье ему объяснили, что она умерла при родах, поэтому, в отличие от Паши, он матери совсем не знал. У Димы были живы и бабушка и дедушка по отцу, а со стороны матери все умерли. Семья Димы жила в просторном двухэтажном доме с большим садом и красивой беседкой в саду, какой у Паши и других друзей не было. В беседке летом мальчики устраивали шахматные турниры. Димка обожал играть в шахматы, и унаследовал он эту страсть от отца. Семен Иванович, или просто дядя Сеня, отец Димки, был отличным шахматистом, победителем краевых соревнований. Он-то и учил шахматной игре и сына, и его друзей. Паша сам неплохо играл в шахматы, но Димку он никак не мог победить.

У Димки почему-то не хватало половины левого уха. Паша и хотел бы знать почему, но стеснялся спросить. Не хотел друга обидеть. И правильно. Если Димка захочет, то сам расскажет. Кто-то в округе пустил злую сплетню, что у Димки оторвали пол-уха якобы за то, что он в чужой сад залез наворовать яблок. Но Паша знал: чего-чего, а в чужие сады и огороды Димка не лазил, в отличие от других ребят. Так что историю про ухо точно сочинили злые языки. Паша уважал Димку не только потому, что тот был старше, но и потому, что Димка всегда был по-взрослому справедлив и защищал ребят помладше от хулиганских выходок задиристых мальчишек.

Потеря матерей в раннем возрасте сблизила двух мальчиков. Дима, конечно же, расспрашивал отца о своей маме, и скудные отцовские ответы разжигали его фантазию о том, какой она была в жизни.

– Отец мне сказал, что мама отлично играла в шахматы, – Дима как-то завел разговор о своей матери с Пашей, и в голосе его звучала гордость. – Отец сказал, что, когда они познакомились, она играла даже лучше, чем он. Они познакомились, еще когда он служил в армии: играли друг с другом в шахматы. Она не раз выигрывала, – с улыбкой рассказывал Дима. – Отец говорит, что сначала он был очень расстроен из-за этого, но потом смирился. Он понял, что она была просто сильнее в шахматах.

– А сейчас твой отец – чемпион края.

Паша решил сказать что-нибудь хорошее о достоинствах Димкиного отца, которых, по мнению Паши, было много. Лучше него учителя по шахматам вообще не найти.

Дима кивнул головой в знак согласия, но продолжил говорить о матери:

– А еще отец рассказывал, как однажды она побила в шахматах весь батальон его армейских друзей. Ничего себе! – Димка улыбался во весь рот, представляя тот шахматный матч, когда его молодая мама поражала одного соперника за другим.

Чувство соперничества передалось и Паше, и он скороговоркой проговорил:

– А моя мама здорово плавала. Она научила меня нырять в карьере. Вода там как лед, и я помню, что сначала боялся нырять в холодную воду, но потом ничего, привык.

Паша мало говорил о своей матери, особенно с друзьями. Даже с Димой он о ней не говорил. Сейчас просто само собой вырвалось о купании в озере у карьера. Ему вспомнились летние походы с мамой на маленькое озеро на окраине города. Сонька в коляске, а он всегда бежал впереди. Отец пропадал на работе, поэтому чаще ходили без него. Вода на озере, которое называли карьером, была ледяной. Мама объясняла, что это из-за холодных источников, которые питали озеро. В жаркие летние дни, когда они втроем приходили к карьеру, мама сразу раздевалась до купальника и ныряла с головой в воду. Она долго не всплывала, и у Паши от паники, что она никогда не вынырнет, выступали на глазах слезы. А потом, совсем неожиданно, она появлялась сбоку и опрыскивала их с Сонькой ледяной водой. Аж дух захватывало! Потом мама научила его плавать и нырять. Теперь, когда они ходили летом с друзьями купаться, он сразу с разбегу нырял в ледяную воду. Все поражались, как он это может. Остальные долго стояли по колено в воде, никак не решаясь окунуться.

Постепенно Паша с Димкой перешли на разговор о будущем, о мечте, кем стать. Оба любили книги, особенно о приключениях, о путешествиях в заморские края, о мореплавателях и пиратах.

– Я стану моряком, – мечтал Димка. – Хочу на Южном полюсе побывать, в Антарктиде. Это вообще край земли!

Мальчики часто устраивали морские бои в мутном обмельчавшем Кумчике, побеждая «пиратов» на диких островах, которыми служили зацепившиеся за каменистое дно коряги.

Однажды Паша приметил новый ремень на Димкиных брюках.

– Отцовский? – спросил он, кивнув на ремень.

Димка был высокий и тощий, и вечно брюки на нем свисали мешком, поэтому ему всегда приходилось придерживать их ремнем. В этот раз на нем был солдатский ремень, и на бляхе блестела пятиконечная звезда. Ремень был на зависть.

– Отец подарил на день рождения, – с гордостью заявил Димка. – Это его армейский ремень. Теперь у него милицейский ремень, а этот он мне подарил.

Димка гордился своим отцом. Отец работал в милиции и дослужился до звания старшего лейтенанта. В округе все уважали Димкиного отца за дружелюбие, услужливость, вежливость по отношению ко всем, независимо от возраста или положения, и за готовность оказать помощь, даже если она не входила в полномочия сотрудника милиции. Димкины друзья с большой охотой обучались у дяди Сени шахматной игре, и не только потому, что хотели уметь мастерски играть, но и потому, что часто после уроков шахматной игры он принимался рассказывать о своей работе, о преступлениях или грабежах, которые успели предотвратить, о разных ЧП и вообще о приключениях из милицейской жизни. Короче, с дядей Сеней скучно не было.

Димка больше всего боялся, если отец в один прекрасный день узнает о ребячьих набегах на сады соседей. Стыда не оберешься! По этой причине он не принимал участие в фруктовых экспедициях, просто наотрез отказывался, даже несмотря на то, что ходил вечно голодный. Следует сказать, что его отлично кормили дома, но из-за высокого роста ему все время хотелось есть. Паше же немного досадно было, что Димка не соблазнялся соседскими фруктами. Что ему стоит при его росте протянуть руку и сорвать? Но, с другой стороны, Паша понимал, что, попадись Димка с ворованными яблоками или грушами, его отцу Семену позора не пережить. По этой причине Паша не брался уговаривать Димку залезть в чей-нибудь сад.

Росла черешня у соседей

У Гриневых в саду не было черешни. У всех соседей была, а у них нет. И конечно же, из всех фруктов-ягод Паша с Сонькой больше всего на свете любили черешню. Как нарочно, у соседей черешня росла прямо на виду и, когда вызревала, дразнила своими спелыми плодами красной, розовой и желтой окраски. Черешня блестела на солнце за высокими заборами, и добраться до нее было невозможно. К тому же за этими заборами бегали злые псы, охраняя сады, поэтому лезть на забор, чтобы нарвать черешни, воришки и не осмелились бы: псы поднимут такой лай, что спрятаться не успеешь от глаз бдительных хозяев.

Но в жизни всегда бывают исключения, которые служат исполнением какого-то сокровенного желания. Вот и в жизни наших героев было такое исключение. Скрытая от посторонних глаз за забором, сооруженным вдоль берега реки Кумчик, росла черешня стариков Макарыча и Доры. Ветки черешни, густо усыпанные в июне темно-красными плодами, заманчиво свисали через забор, и, забравшись на него, достать их можно было без особых усилий.

Кумчик протекал с запада на восток параллельно Речному переулку. С каждого конца переулка было по мосту. С тыльного, западного, конца переулок упирался в железнодорожную насыпь рядом с железнодорожным мостом. Жизнь жителей переулка сопровождал стук колес поездов, бегущих на север их огромной страны, возбуждая желание и у взрослых, и у детей отправиться в дальнее путешествие. С восточной стороны Речной переулок примыкал к главной улице, поднимаясь по склону ко второму мосту через Кумчик. Текущая с запада река изгибом обходила усадьбу Макарыча и Доры, выскакивая из зарослей крутого берега рядом с забором, где река встречалась с переулком и тут же сворачивала к мосту на главной улице. У берега, с правой стороны забора, рос большой куст бузины, очень удачно, по мнению Паши, скрывающий дерево с черешней. А еще правее от бузины, где сходились Кумчик и переулок, был крутой спуск в реку, по которому мальчишки сбегали к воде, когда играли в морские игры.

О черешне знали только те, кто заходил в реку, так как со стороны переулка дерево видно не было. Летом река сильно высыхала, и Паша с Димкой часто играли в пиратов, стоя по колено в воде. Паша давно приметил эту черешню и, когда она выспевала, лазил за ней со своей сестрой. Димку черешня не волновала, так как у них в саду было аж два дерева. Другим друзьям Паша о черешне Макарыча не рассказывал, чтобы не подать идею. У большинства росла своя черешня, но Паша знал: поохотиться друзья захотят не столько ради желания поесть ягод, сколько ради развлечения. А на всех черешни не хватит. Так что эти походы с сестрой оставались их тайной.

Макарыч и Дора жили одни в просторном и довольно обшарпанном доме. Много лет назад Макарыча парализовало, и теперь или он передвигался в коляске сам, или же Дора его толкала с места на место. У стариков был сын, но за два года до описываемых событий он получил назначение на восток страны и уехал работать туда с женой и дочкой. Приезжал навестить старых родителей только по большим праздникам и всегда уговаривал их переехать к нему. Старики сами настояли, чтобы он поехал за хорошей работой, отговорившись тем, что они вполне могут справиться без него, а уезжать с родины им совсем не хотелось.

У стариков был огромный сад, и, помимо черешни, там росло много других фруктовых деревьев. Но сад был запущен, так как ухаживать за ним у Доры не было сил, ну а Макарыч в коляске, конечно, не мог. Собак у Доры с Макарычем не было, да и вообще создавалось впечатление, что старики и не очень-то заботились о фруктовых деревьях и о черешне над рекой, потому что ее плоды в конце сезона высыхали прямо на ветках, не сорванные. Но зато Дора разводила грядки за домом и выращивала на них редиску, лук и всякую зелень. Весной и летом старуха возилась на своих грядках весь день, и того, что она выращивала, хватало не только им на еду, но и на продажу на городском рынке. Дора получала жалкие гроши за проданное, но ее это мало беспокоило. Ей просто было приятно, что зелень покупали с большой охотой, так как она вкладывала в труд всю душу.

Вообще, каждое лето со всех окрестностей Горска на городской рынок съезжались частные торговцы, в основном старики, как Дора. Те, кто помоложе, не располагали временем копаться в огороде, а старикам это занятие доставляло огромное удовольствие. В рыночные дни хозяева огородов вставали чуть свет и шли собирать с грядок все, что там поспевало, для продажи на рынке. Зелень: петрушку, укроп, зеленый лук – связывали в пучки приблизительно одного размера, а редиску еще и промывали в корытце, чтобы смыть комки грязи, прилипшей к розовым головкам. Потом все это аккуратно складывали в тележки и везли на рынок. Только и слышно было ранним утром, как скрипели колеса на бугристых тротуарах города. Вот и Дора, дождавшись очередного урожая и сложив аккуратно связанные овощи и зелень в клеенчатую тележку, тащила ее за собой добрых километра два на рынок.

Ребята Речного переулка всегда обходились уважительно со стариками, особенно с прикованным к коляске Макарычем, который часто сидел у калитки и наблюдал за спокойной жизнью переулка. Макарыч был разговорчив, не без юмора, и Паша с Сонькой иногда останавливались, чтобы поболтать со стариком, что в общем-то им было интересно. Но, несмотря на дружелюбное отношение к Макарычу, ребята никак не могли одолеть в себе соблазн полакомиться его черешней. Более того, они знали, что Макарычу ни за что не поймать воришек, даже если бы он их и увидел на своем дереве. Куда инвалиду в коляске?

Из-за черешенных набегов дети отлично знали распорядок дня Макарыча и Доры. В теплую погоду Дора вывозила Макарыча в коляске два раза в день – утром, приблизительно на час, и после обеда, часа в три-четыре. А в теплые летние вечера Дора с Макарычем выбирались на улицу после ужина. Дора садилась на лавочку и заводила беседу с соседями, тоже вышедшими подышать свежим воздухом и поговорить о том о сем. Макарыч требовал поставить коляску лицом к тротуару, чтобы переброситься парой слов и с прохожими. Вообще, любимое времяпровождение Макарыча было наблюдать за жизнью переулка, сидя в коляске перед своей калиткой. Когда кто-нибудь из соседей проходил мимо, Макарыч приветствовал их наклоном головы. А если мимо пробегал кто-нибудь из соседских ребят, он вытаскивал из верхнего кармана рубашки конфету в яркой обертке и заманивал таким манером жертву в свои, что называется, старческие сети. Затем, пообещав еще одну конфету вдобавок, он начинал расспрашивать пленника о последних событиях в переулке, о слухах – кто с кем поссорился, чей старый пес околел, чья сестра выходит замуж и так далее. Так что Паша с Соней отлично знали, что самым подходящим временем для набегов на стариковскую черешню было раннее утро, когда на улице еще безлюдно и Макарычу там делать нечего.

Черешня начинала созревать в середине июня, и в один прекрасный июньский день Паша объявил сестре:

– Сонь! Я заглянул сегодня за куст бузины у реки посмотреть на черешню Макарыча. По-моему, она поспела. Слазим?

Сонька возилась с котом Васькой, пытаясь усадить его себе на колени. Кот не слушался и соскакивал с колен. Хвастаясь, занудным голосом она промямлила:

– Тоня меня угостила сегодня утром своей черешней. Желтой. Я больше всего желтую люблю.

Тоня жила через дорогу от дома Гриневых, и дерево черешни с желтыми яркими плодами было видно из окна их собственной комнаты. Черешня росла им на зависть рядом с большим абрикосовым деревом.

– Ну и подавись своей черешней, – в раздражении отпарировал Паша, – я и без тебя обойдусь.

В это утро Паша был в гостях у Вовки. У Вовки, как и у Димки, в саду росло два огромных дерева, усеянных красной спелой черешней. Но никто из Вовкиных домашних не предложил Паше угоститься. Поэтому желание полакомиться черешней Макарыча возросло вдвойне, а то и втройне.

Сонька же в ответ на злобный тон брата заныла:

– Ну я же не говорю, что с тобой не полезу.

– Ладно, – Паша метнул гневный взгляд в сторону сестры. – Но ни слова никому!

Он знал, что она и так никому говорить ничего не станет, но все равно пригрозил на всякий случай.

– Полезем в пятницу, – деловым тоном стал строить планы Паша. – Папка рано в пятницу уходит, так что, как уйдет, можно сразу же полезть.

Задача заполучить черешню Макарыча была выполнима, но не совсем проста. Сначала нужно было забраться по крутому берегу Кумчика к забору, где росла черешня, потом залезть на забор и поудобнее на нем устроиться, чтобы одной рукой гнуть ветки, а другой срывать ягоды. Забор был не очень высокий, поэтому труд был по силам. К счастью, ветки черешни были гибкими, в отличие, например, от яблонь, поэтому добыча всегда была обильной для брата с сестрой. Рвали черешню в спешке, чтобы никто не успел поймать. Сидеть и наслаждаться ягодой времени не было. Хотя Паша и не верил в слух о Димкином ухе, дети все-таки боялись, что им надерут уши, если поймают. А может, и оторвут за воровство. Кто его знает?

Нарвать черешни хотелось побольше, чтобы потом сесть где-нибудь в тихом местечке и спокойно наесться до отвала. Поэтому Паша брал какую-нибудь старую майку, затыкал ее в брюки и туго затягивал ремнем, а потом ссыпал в нее наворованную черешню. После в укромном местечке уже своего сада Паша высыпал черешню на газету и дети принимались за обе щеки наворачивать плоды их немалых усилий. Косточки от черешни летели через изгородь в огород их соседа Волчанского: детям доставляло удовольствие сделать ему какую-нибудь пакость, так как пакостей от самого Волчанского его соседям приходилось терпеть немало.

Вот только бабушка всегда ругала за фруктовые пятна на Пашиной майке или Сонькином платье. Она строгим голосом отчитывала:

– Знаю я, откуда эти пятна. Вам не стыдно? Рано или поздно вы попадетесь, голубчики. Вам это даром не пройдет. Вам что, мало своих фруктов в саду?

Но пока детям везло – их никто не поймал. По правде, они больше всего боялись отца: если тот узнает, им серьезно влетит. И бабушка знала, что именно отца они боятся, поэтому грозила:

– Вот погодите, отец узнает – и будет вам беда.

Взрослые в переулке подозревали о проделках своих детей, но если соседи не приходили жаловаться, то детям эти проказы сходили с рук.

Охота за черешней

Накануне экспедиции к берегу реки Паша с Сонькой украдкой вытащили из платяного шкафа старую Пашину майку и старенькое Сонькино платье и положили вещи под подушки, чтобы не тратить время с утра на поиски подходящей одежды. Сонька уже выросла из платья в горошек, но для похода за черешней оно вполне годилось. Засыпа́ли с трудом, так как были возбуждены и волновались о завтрашнем дне.

Утром, как только отец скрылся за калиткой, дети вскочили с кроватей и быстро натянули на себя старенькую одежду. О завтраке не могло быть и речи, когда их ожидало изобилие черешни. Они выглянули из-за калитки, чтобы убедиться, что на улице никого нет. Легкий туман навис над переулком, что придало им смелости: в тумане, может, не заметят.

– Кажется, спокойно, – прошептал Паша.

Дом Макарыча и Доры на противоположной стороне переулка был крайним в ряду выбеленных одноэтажных особнячков, стоящих или за высокими заборами, или за низким штакетником. Воришкам нужно было пересечь дорогу и немного пробежать, чтобы добраться до куста бузины у склона реки. Расстояние было небольшим, но как его преодолеть незамеченным, больше всего беспокоило Пашу. Паше казалось, как это всегда бывает в подобных ситуациях, что из-за занавесей соседских окон на него смотрит не одна пара глаз.

Не успел Паша скомандовать: «Пошли!», как из калитки Вовкиного дома вышла Вовкина мать и направилась в сторону главной улицы, а значит, пойдет и мимо их дома. Дети нырнули обратно во двор и притаились за забором в ожидании, пока она не скроется из виду. Прошла минута-другая. Паша опять высунул голову из калитки и немного подождал. Вроде бы тихо. Он дал Соньке сигнал, и, перебежав через дорогу, они рысцой потрусили по другой стороне переулка по направлению к реке. Теперь расстояние казалось бесконечным. Страх, что в любой момент воришек увидят и потащат на расправу, не оставлял Пашу. Его сердце билось так быстро, что казалось, вот-вот выскочит. Сонька не отставала. Она тяжело пыхтела за Пашиной спиной, как труба паровоза, и один раз споткнулась, но не упала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.