Валерий Екимов
Мамины рассказики

© Екимов В., текст, 2021

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2021

© ИП Соседко М. В., издание, 2021

Дела, дела…
Дела – лишь пыль!
Слова? Слова
хранят нам быль,
а с нею – мысль
и нашу жизнь!..

Времени – восемнадцать ноль-ноль. Рабочий день закончен, пора домой, ждут другие, куда как более важные и занятные, чем дневные неотложные офисные, дела. Но до них ещё предстоит преодолеть часовую пробку – время нежданного затишья рабочего ритма, по пути сделав из машины по громкоговорящей связи ряд необязательных, но почему-то всегда таких нужных и приятных звонков своим… нашим домашним: детям, внукам, маме, находящимся теперь по различным житейским обстоятельствам не с нами.

Ах, сколько всего нового и интересного узнаёшь в этих необязательных разговорах с родными, сколько необычного для себя, удивительного и… даже забытого!

Что может быть лучше во взаимоотношениях людей, чем простой живой разговор, пусть даже и на расстоянии, но впрямую, без электронных посредников, мерзких буковок, рожиц и сленговых оборотов в электронных чатах?!

Мы как-то разучились говорить друг с другом – о чём? – предпочитая просто находиться в свободном доступе с миром в прямом, так называемом онлайн-контакте. Живые диалоги теперь всё больше пугают нас своим вторжением в наше замкнутое одинокое, сугубо личное пространство.

Это странно!

Люблю, бесконечно люблю эти наши неспешные живые беседы, разговоры в конце рабочего дня, особенно с мамой. Иногда, не заметив, мы можем проговорить с ней всё время, пока мой верный старенький джип-китаец – Ховер Маврович Кардиналов – тащится через все дорожные перипетии к дому на край города в районе Лахтинского разлива, чтобы заснуть там под окном многоэтажки до утра.

– Алло?! – обычно так, с лёгкой претензией и вопросом в голосе – мол, кто тут отрывает её от дум праведных? – мама поднимает трубку.

– Алло, – радуюсь, понимая, что всё-то у неё сегодня в полном порядке, хорошо, раз нет в голосе ни присущей старикам настороженности, ни предвзятого сомнения, ни даже какого-то ненужного испуга. – Мамуля, привет!

– Привет, мой хороший.

– Как ты там?

– Да всё нормально, – звенит родной голос, – всё хорошо.

– Что у тебя нового? – привычно втягиваю её в разговор.

– Да что у меня нового? – слышу в ответ её иронию, зная, что сейчас она перечислит все свои большие и малые дела за день, не забыв передать в мельчайших подробностях несущественные случайные диалоги с продавцами в магазине, соседями, подругами и прочими, прочими.

Они-то, эти простые случайные встречи, как выясняется со временем, и есть наша с вами жизнь, забирающаяся куда-то внутрь нас, в самую подкорку, что ли, головного мозга.

Маме всегда есть что вспомнить, а мне неспешно – из машины в пробке куда бежать? – выслушать её, удивиться в очередной раз и даже кое-что записать чуть позже для себя и… – кто знает? – может, и для кого ещё. Здесь, не мудрствуя лукаво, распределю по датам её повествования и, соответственно, появления «забытых диалогов» в моём блокноте, не пытаясь перераспределить их по степени важности или времени случившейся «подслушки». Итак…

Антонина
Первая подслушка-рассказ

Снег.

Лёгкий пушистый снег старательно укутывает мой старый – почти мне ровесник – двор.

– Валь! – слышу радостный голос. – Ты ли это?..

– Я-а-а, – тяну удивлённо, всматриваясь в совершенно незнакомое лицо.

– Не узнаёшь?.. – почему-то виновато улыбается. – Это же я, Тоня Щербакова из 58-й квартиры.

– Антонина?.. – дивлюсь. – Да неужто ты?.. Не может быть! Сколько ж лет-то прошло? Двадцать?.. Двадцать пять?

– Тридцать два… – обречённо машет рукой.

– Тридцать два?! – всплескиваю руками. – Полжизни…

– Мы ж тогда, в восемьдесят четвёртом, с мужем в Ленинград переехали. Дети настояли. Говорили, мол, им поближе к работе надо, к метро, – качает головой. – Цивилизацию им подавай! А вот видишь, вернулась обратно, к нам, в пригород, в Рамбов. Пришла проведать нашу солнечную пятиэтажку. Она мне там снилась… всё время, а приехать, хотя и недалеко, всё некогда было: де-ла-а! – тянет. – А вот теперь всё: нет дел… Кончились. Мужа в позапрошлом году похоронила… здесь, на Иликах! Ездила-ездила к нему на электричке, надоело мне, сказала, чтоб купили хотя бы угол в Ломоносове, рядом с ним… Никуда больше не хочу.

– О-ох, – выдыхаю, словно увидев прямо перед глазами его интеллигентную статную фигуру, выгуливающую на поводке их маленькую смешную комнатную собачонку – Тошку…

В нашем-то дворе сроду никто собак не выгуливает, особенно таких – маленьких, они сами во двор с ребятнёй бегать выходят. И все во дворе их знают: чьи, как зовут. А когда домой возвращаются, то сядут у подъезда и ждут, пока кто-нибудь из соседей им дверь не откроет да потом в квартиру не позвонит. Вообще, у нас собак да кошек все любят, не обижают – жалко, что ли, дверь-то открыть да до квартиры проводить! А тут – на тебе: на поводке, по-городскому, да ещё с пакетиком целлофановым и совочком.

– …Царство ему небесное, Тонечка, и мои соболезнования тебе, – с искренним чувством говорю ей. – Да ведь и мой в позапрошлом году умер…

– Знаю, Валечка, знаю, соболезную тебе тоже, – кивает она. – Видела памятник ему на кладбище в центре второго участка, моему-то в начале участка… У леса стоит, видно, чуть раньше хоронили. Я и себе там, рядом с ним, местечко приготовила. Вот и хожу теперь, говорю… с ним, с собой.

– А сколько? Сколько ему было?

– Да, почитай, как раз восемьдесят четыре… справили.

– У-ух, молодец какой, – смахиваю незваную слезу. – А моему-то и семидесяти семи ещё не было…

– А тебе? Тебе, Валечка, сколько? – уводит разговор Антонина.

– Под Новый год семьдесят пять… Юбилей, даст Бог, справлю, – отвлекаюсь, вспомнив, что как раз и вышла на мороз, чтоб пройтись по магазинам, купить что-нибудь к празднику.

– У-у-у, мо-ло-дая совсем, – доброжелательно смеётся. – Хорошо тебе, поздравляю, а мне-то уж восемьдесят три вышло, вот и заспешила сюда, домой… У парка в старой «кирпичке» трёхэтажной – знаешь? – квартирку дети мне сняли, сказали, выкупят её со временем, – увлекается. – Хитрят, видно!.. Да и правильно: зачем она им? А мне… и подавно: недолго уж.

– Пойдём ко мне, чаю попьём, – зову старую соседку, забыв о своих планах. – Я-то всё там же, в шестьдесят шестой… На пятом… Помнишь?

– Как не помнить, Валечка?! Ты же прямо над нами через этаж живёшь, – оживает, да вдруг, опомнившись, сникает: – жила… над нами…

Она поднимает глаза вверх – видно, на свои окна – смотрит, улыбается. А затем, вдруг как-то радостно-светло глянув на меня, быстро, словно боясь забыть, не успеть сказать что-то своё, важное, затараторила:

– Вот хотела в свою бывшую… заглянуть, да не смогла. Домофон на подъезде, а как набрать – не знаю, да и что скажу?.. А мне-то до сих пор – представляешь, Валечка? – почему-то казалось, что здесь, у нас, всё как раньше, по-прежнему: у подъезда сидят три неразлучные подружки-вдовушки: баба Зина, баба Тоня и баба Вера. Помнишь? А вот смотрю – и нет никакой скамейки, прямо как в городе. Там, – машет пренебрежительно куда-то в сторону, – как только лавку какую у подъезда поставят, жильцы тут же её прячут, уносят, лишь бы никаких сомнительных компаний, хулиганов под окна не пустить. Прорва их там теперь развелось, деваться некуда: галдят, безобразничают, дурью маются.

– Нет-нет, Тоня, у нас никто не прятал и не ломал. Наша скамейка сама от старости развалилась, давно уж, как не стало наших вдовушек войны да и детей их… постаревших. Некому стало сидеть здесь, не принято… вроде.

– А скажи, пожалуйста, кто из наших… тех, что в доме с самого начала, – с испугом и надеждой смотрит на меня, – с семьдесят второго, ещё живёт… здесь.

– Из на-аших-то, – тяну, прикидывая и загибая пальцы, – да, почитай, только я, Лёшка из шестидесятой да Катюха, твоя ж, кажется, подружка с первого этажа.

– Ка-а-атя, – радуется, смахивая набежавшие слёзы. – Надо же, как хорошо!

– Хорошо, Тонечка, что ты к нам вернулась, – радуюсь и я.

Лёгкий пушистый снег укутывает наш старый двор…

Тот самый двор – из книги «Секреты нашего двора». Она, правда, во время этой случайной встречи ещё не вышла в свет из недр замечательной редакции «Союз писателей» города Новокузнецка, но уже точно была написана. И – кто знает? – может быть, благодаря ей этот некогда подслушанный диалог не канул в бездну, как большинство из случающихся вокруг нас, а лёг в основу первого разговора в книге «Мамины рассказики».

…Солнце неуверенно скользит по окнам.

Нахохлившийся на старой вишне у подъезда воробей вдруг громко чирикнул, и в голове впервые пронеслась эта, ещё не понятая тогда, странная пронзительная мысль: «Ну, вот и всё!..»

30 ноября 2016 г.

День рождения
Вторая подслушка-рассказ

Зима.

Конец пятидесятых.

Где-то под Шимском в Новгородской области.

– …Ма-ам, а мам! Дай рубль… пожалуйста, – кричу с порога.

– Рубль?.. Возьми за иконкой, – слышу глухой голос матери откуда-то с заднего двора дома. – На что тебе?

– Да-а, на подарок, – отвечаю и, скинув валенки, иду в левый красный угол комнаты к иконам. – Должно хватить.

– По-да-рок? – удивлённо выдыхает она, входя из сеней в дом с полным до самых краёв ведром молока. Видно, только-только подоила нашу с ней любимицу – Февральку. – А кому, доченька, подарок-то?

– Зинке Бровкиной, – неохотно бросаю, отсчитывая мелочь. – Если что останется, верну до копеечки.

– До ко-пе-еч-ки, – по слогам тянет мать. – А что с ней стряслось-то?.. На что подарок?

– Как – что? – привычно бушую на её участие. – У Зинки же сегодня день рождения – первое совершеннолетие в классе! С района приедут паспорт вручать. Вот и меня пригласили на торжество.

– При-гла-си-ли, – снова тянет она, задумавшись. – Не ходи, доченька, не ходи, Валенька! – вдруг вскидывает на меня глаза, полные какой-то неведомой мне прежде у неё печали, горя…

– Как это – «не ходи»?! – возмущаюсь. – Ты что придумала?.. Это ж первый день рождения, на который меня… нас всех позвали. Понимаешь? Весь класс… первый раз.

– То-то и исть, что первый, – причитает мама. – И что весь класс – тоже.

– Не понимаю тебя, – почти кричу в сердцах. – И не хочу понимать!

– Глупенькая… У Зинки-то твоей отец – кто?

– Кто?

– Председатель!

– И что?

– А у тебя – кто?

– Кто?

– Ох, тошнёшеньки! – вздыхает. – Пропавший… без вести на бескрайних полях этой проклятущей войны. Ни письма, ни полвесточки, ни креста, ни могилы…

– И что? – упрямлюсь по инерции.

– А то!.. – говорит теперь не столько с грустью, сколько с бесконечной жалостью ко мне, моему максимализму. – У неё-то вернулся, выжил – ему почёт, уважение, а наш – нет! – обречённо отворачивается. – У Зойки на столе и угощение из города будет, и паспорт, сама говоришь, вручать приедут, и гармонист из клуба явится.

– Ну и что тут плохого? – говорю уже спокойно, без надрыва.

– Пойдёшь на праздник – должна будешь сама позвать, на свой… день, – виновато улыбается мать. – А что мы с тобой, окромя молока и картошки, на стол поставим? Да и паспорт никто нам не даст, я – вона! – до сих пор свой ни разу в руках не держала, говорят, где надо – там и исть. Вдова, мол, солдатка, что с тобой говорить?..

– Ну-у, не знаю, – тяну озадаченно.

– Сравнивать станешь… Не ты, так другие!.. А опосля искать начнёшь, а ответов нет… и не будет. Зачем тебе это?.. Нам?

Иду к своей любимой старинной, прошлого века иконе Богоматери с младенцем у сердца – той самой, из будущей маминой «Потерянной тетради»! – и кладу деньги на прежнее место. Подхожу к матери, обнимаю и, глядя в её понимающие глаза, говорю:

– Мам, давно хочу тебя спросить: а когда у тебя день рождения? В какой день? Что-то совсем не помню, чтоб ты хоть раз его праздновала. Вот и поздравить-то тебя – когда, не знаю.

– Да чего тут здравить-то? – слышу уставший голос. – Сама не знаю. У нас в деревне никто не праздновал эти дни. Не принято было. Разве что именины. Это теперь всё по-новому, по-городскому, в баре метим: каждому свой день подавай. Мама говорила – зимняя я, в крещенские морозы, что ль, на свет явилась. А в кой день – никто не знал. Да и правда: чего знать-то, справлять, будто радость какая! А ежели и радость, так чего ею в глаза-то добрым людям тыкать!

– Пойдём, мам, парного молочка попьём, – обнимаю её, улыбаясь.

– И то правда, пойдём… – улыбается в ответ. – Февралька целое ведро ноне выдала…

Где-то под Шимском, в Новгородской области-губернии.

Конец пятидесятых.

Зима.

25 декабря 2016 г.

Без четверти век
Третья подслушка-рассказ

– Алло, Капочка! – кричу в трубку. – Алло!.. Ты меня слышишь?

– Алло-алло, – хрипит в ответ динамик моего домашнего телефона. – Кто это?

– Капочка, здравствуй, это же я, Валя, – радуюсь, услышав знакомый голос подруги, с которой не один год вместе за одной партой проучились в нашей деревенской школе…

Её-то, той школы – два небольших домика на пустыре на краю деревни Верещено между молодёжным клубом (бывшей церковью) да погостом – уж полвека, как и нет вовсе. Первый (поповский) дом, где размещалась начальная школа, ныне зияет пустыми окнами, словно вглядывается в нас, сегодняшних, а второй, побольше, двухэтажный, и вовсе сгинул во времени, говорят, сгорел в конце пятидесятых, почитай стразу, как мы с Капой, отучившись, паспорта у нашего председателя колхоза вытребовали и уехали.

Тогда без председательского благословения из деревни уехать было невозможно: ни на работу, ни на учёбу – никуда не возьмут, не пустят. Но нас, детей войны, так просто не возьмёшь: и беда нам не беда, и председатель не указ.

Он нас – в дверь, а мы – в окно!

Он – в окно, а мы – под окно: стоим и своё гнём, протестуем, ничего и никого не боимся. Правда – на нашей стороне!

Ну и как ему было нас при себе удержать?!

Вот так почитай все наши сельчане, рождённые в суровые сороковые, и укатили – кто куда: на стройки, заводы, фабрики, в техникумы и институты. А школа спустя пару лет после нас совсем осиротела, опустела да и сгорела в итоге без присмотра. А восстанавливать-то её вроде б и не для кого стало.

– …А-а-а, это ты, Валечка, подруженька моя! Ну, здравствуй! Давно, давно тебя не слыхивала, – звонко, на деревенский манер с ударением на «О», звенит в трубку Капитолина. – Вот только утром с Барсиком на прогулке тебя вспоминали, пока рядом с домом твоим прогуливались.

– Как он там, кстати? – интересуюсь. – Домик мой родной, старенький.

– Да куды ж он тут денется-то, – смеётся подруга. – Стоит твой красавец, весь в снегу, дремлет, ни одного следочка вокруг, окромя Барсиковых, нет. Видать, разбойник-то мой у тебя там мышей ловить настропалился. Скучно коту: ни одной подружки в округе, как дачники по осени в город подались, не осталось, одни мы с ним тута. Да и кому ж тут, в нашей-то глухомани, в эту пору быть: не избы, не хаты – одни курятники щитовые понастроили, хоть и красивы, да негодны для житья в мороз. Вот и брожу тут одна с котом по дорожкам, нами же и протоптанным. Ныне, как снег в конце ноября лёг, чего-то и автобус нейдёт, говорят, мол, ездить сюда некому. Даже колеи на дороге не стало…

– Ка-пуш-ка, поздравляю тебя с юбилеем, – перебиваю её неспешный привычный деревенский монолог…

Бывало, и мама, царство ей небесное, заводила так свой нескончаемый неспешный тёплый рассказ о том о сём и обо всём сразу.

– …Без четверти век всё-таки тебе исполнился, – продолжаю, – как-никак дата, поздравляю тебя, дожила.

– До-жи-ла, – задумавшись, тянет та. – Как жизнь пролетела-то, не пойму? Вроде б ещё вчера мы с тобой в школу бегали, потом уехала, училась, замуж выскочила, сына, дочерей родила, вырастили их всех… Шесть внуков мои детки подняли, теперь вот за правнуками летом приглядываю. Боже мой, до каких лет-то мы с тобой, Валентина, незаметно дожили?.. Как?.. Когда?

– Твоя правда, Капушка, твоя, – подхватываю вслед за ней. – В зеркало смотришь и думаешь: я ли это? – И тут же, опомнившись, продолжаю тараторить своё заготовленное поздравление, летящее в новгородскую глубинку из города-героя Ленинграда: – Желаю тебе, подруженька моя, прежде всего крепкого здоровья, долгих лет жизни и, конечно же…

– Да-да, – перебивает задумчивый голос Капы, – любви и счастья!.. Правильно-правильно говоришь, Валенька, спасибо тебе. Вот как раз к Сашке собираюсь дойти, всё равно дома никого нет сегодня, мои лишь в воскресенье здравить приедут. Так я к нему… с ним сегодня отпраздную. Рюмку водки налью – ничего-ничего, она там, на морозе, не замёрзнет – за любовь и счастье, что с ним делила… делю, а то ведь, как снег выпал, и не была ещё. Он-то у меня, помнишь, аккурат под Новый год, после моего шестидесятилетия… Э-эх, надорвал себя картошкой той чёртовой! Немолодой, чай, был, а туда же. Говорила-говорила ему, мол, хватит нам ею, окаянной, весь погреб набивать. А он своё тянет: детям, детям в город надо… молодой, домашней.

– Да ты что? – волнуюсь я. – Куда же ты одна по голому полю три километра по бездорожью пойдёшь?.. На лыжах, что ли?.. Немолодая, чай, не школьница! В такой мороз, бывало, лишь вдвоём с тобой прежде ходили. С ума, что ли, ты там сошла, мозги заморозила?!

– А ты знаешь, Валечка?.. – будто не услышав, продолжает Капитолина. – Теперь-то её, картошку, и не сажает никто в деревне, говорят: невыгодно. Вот и я своим строго-настрого наказала не сажать её в этом году: мне нельзя, сахар, а они всё равно в городе всё готовое покупают, полуфабрикаты там какие-то… – А затем вдруг, словно дошло до неё, Капитолина рассмеялась: – Придумаешь тоже: на лыжах. Не люди, так покойники на погосте скажут: «Сдурела бабка! Сама сюда на своих двоих в последний путь заявилась». Да ты за меня не беспокойся: это ж по деревне дорога не езжена, «тута» кому чистить, сама знаешь. А там по большаку меж деревнями трактор ходит и… люди тоже. Вот и я с ними пойду, може, кто и подвезёт. Ну, надо мне туда, понимаешь, надо, чувствую, аж дышать не могу!

– Иди, Капа, конечно, иди… раз надо, – переживаю за неё. – Тогда и к моим загляни, поклон передай…

– Зайду, зайду, Валечка, ко всем нашим зайду. А там… все наши, сама знаешь, словно домой иду, – уверенно, радостно так говорит моя подруга, и от слов её на душе делается тепло, спокойно. – А ещё и к развалинам церкви схожу да на школу нашу гляну. Её-то, говорят, купил кто-то из городских, вроде как ремонт затеял, може, и жить в ней станет. Хорошо бы, коли так, а то у кладбища нашего совсем ничего, окромя старого гнезда аиста на дырявом куполе, не осталось. Неправильно это, чудно…

– Неправильно, – соглашаюсь с ней, – кладбище без жизни рядом – и не кладбище вовсе, а так – пустырь!.. Должна быть связь времён, а иначе что получается? Безвременье, пустота. Даст Бог, по весне и мы с сыновьями приедем всех навестить…

– Ах, да что ж это я! – вдруг запричитала подруга, заспешила. – И тебя, подружка моя милая, с наступающим днём рождения! Тебя ж двадцать пятого, ровно через неделю после моего, тож юбилей ожидает.

– Ожидает, окаянный, ожидает, – соглашаюсь. – Куда ж от него денешься?.. Спасибо, Капушка, да ведь заранее, говорят, не поздравляют.

– Да, чего нам с тобой теперь бояться-то?.. – смеётся трубка. – Чай, домой собираемся, не куда-нибудь, к своим. Мы ж с тобой из рождённых здесь в военное лихолетье последние остались, в любой момент может случиться, а неделю ещё прожить надо, сама знаешь. Вот и здравлю тебя теперь, а уж двадцать пятого ещё раз отдельно позвоню, коль доживу. Помню, баба Дуня, царство ей небесное, мама твоя, Евдокия Михайловна, рассказывала, что аккурат под Новый год, как только сели фрицы проклятые в доме вашем за стол, выгнав её на задний двор, так она и родила тебя там. Ты знаешь, я только теперь поняла, что не новогодний день то был, а Рождество ихнее, немецкое. Ох, и кричала ты, говорила баба Дуня, как резаная, не дала извергам покоя в ту ночь, будто весь мир перекричать хотела. А куды им деваться-то было в день рождения самого Иисуса? Грех гнать из собственного дома новорождённое дитя божье на мороз. А ведь ты тогда, как и Он, в хлеву родилась! Немцы об этом знали, вот и забоялись трогать вас – ушли, даже врача бабе Дуне прислали. Вон оно как бывает!.. Неспроста всё это! Испытание ниспослано всем: им, ей, тебе.

– Скажешь тоже: неспроста, – смеюсь над подругой. – Вот же выдумаешь! Ну да ладно, пора уже, заболтались мы с тобой! Всего тебе наилучшего и… С юбилеем тебя, Капа!

– Спасибо, спасибо, подруга, – кричит та. – И тебя – с наступающим юбилейным рождением и… Рождеством Его… Вашим!..

25 декабря 2016 г.

Пенка
Четвёртая подслушка-рассказ

– Послушай, Валька, – подскакивает крепыш лет восьми от роду к младшей, чуть больше валенка, сестрёнке, стоило той протиснуться в тяжёлую входную дверь из сеней в дом, – отдай лучше сама, по-хорошему…

Эх, только-только после тысячедневного лихолетья фашистской оккупации оправилась деревушка Верещено, та, что в Шимском районе Новгородской области-губернии, от невзгод и разрухи. Немного в ней сохранилось более-менее пригодных для жизни хат-избушек – ох, немного. Хотя линия фронта вроде б прошла стороной да главный жаркий бой за переправу через многоводную реку Шелонь у районного города всего-то в пяти верстах от них был, деревне рикошетом немало бед досталось. Но дом бабы Дуни под защитой старых яблонь и слив, выросших глухой стеной вокруг него, выдержал и её с детьми (тогда пятилетним Коленькой и двухлеткой Валюшкой) в глубоком погребе уберёг, спас. Он и теперь неприметно в сторонке стоит средь выросших ныне вокруг него коттеджей да вилл. Чуть весной запоздаешь приехать к нему – вся лужайка перед ним прорастает молодыми побегами плодоносных деревьев. Ничто им не помеха. Да и то верно: жизнь продолжается!

– …Что отдать? – пряча руки за спину, бойко звенит в ответ черноглазая малышка.

– Да яйцо, яйцо отдай, – ухмыляется брат.

– Какое ещё яйцо?

– Да куриное, ку-ри-но-е, – тянет по слогам. – Оно тебе всё равно без надобности, что ты с ним делать-то будешь?

– А ты – что? – подозрительно сужает глаза чумазая, со свежей ссадиной на лбу сестрёнка…

Эх, и вечно-то её где-то носит, и вечно-то она во всякие истории попадает. От горшка два вершка, а всё туда же – командует… Командирша! Мать её, Евдокия Михайловна, баба Дуня, тридцатилетняя солдатка-вдовушка, бывало, безнадёжно махнет на неё рукой, бросив в её сторону:

– Векша – она и есть векша!

Что б это значило?..

Теперь уж не спросишь!

Известно лишь, что дочка в карман за словом ответным не лезла: чуть что не по её выходит – тут же, невзирая на возраст того, кто перед ней, выдаст в ответ что-нибудь такое-разэтакое, а потом ещё и споёт победоносно себе под нос:

Валенька, Валенька —
чуть побольше валенка…
Какая была Валенька?..
Маленькая!..

За два послевоенных года любознательная шестилетка (на вид и того моложе) излазила все окрестности деревни вдоль и поперёк – от озера Ильмень в трёх километрах на юге до развалин старой церкви на погосте в двух километрах на север. И в какие только передряги в этих своих путешествиях она не попадала, прочно войдя в сознание соседей и родственников, коих у неё почитай вся округа, как главный возмутитель покоя! Впрочем, именно за эту беспокойность и любили Валю, потому как весело с ней, интересно, ведь она же Векша – «в каждой бочке затычка»: ничего не упустит, никому спуску не даст, везде правду-матку срежет.

Смешно.

Потешно.

Но ничего-то не изменится с тех пор, немало бед через ту «правду» ей достанется в жизни.

– …Да ладно тебе, – неожиданно отступив, миролюбиво выдыхает брат. – Я же видел, как ты из сеней бабы Фени только что тайком вылезла.

– И что? – хмурит смоляные брови девчушка.

– Как – «что»? – снисходительно улыбается Колька. – Яйцо, значит, у несушек умыкнула.

– Неправда, неправда! – возмущённо звенит на всю избу Валентина, готовая в очередной раз вступить в бой за правое дело.

Так и бросилась бы в атаку на брата, если б не руки, спрятанные за спину.

– Да тише ты, тише, – нарочито испуганно, выглядывая в окошко, шепчет необычно упитанный для послевоенных лет широкоплечий мальчуган, гроза местных озорников-беспризорников. – А то мамка услышит, отберёт, никому не достанется.

– А что ты врёшь всё?.. – переходя на всякий случай на шёпот и выдавая тем самым себя, сверкает глазами чернобровая. – Ничего я не умыкала, мне баба Феня сама разрешила взять.

– Да я что, я ничего, так просто, подумалось, что ты сырые яйца всё равно не любишь, потому как они грязные, противные, в курином помёте, – состроив брезгливую гримасу, перечисляет Колька. – К тому же оно наверняка в твоей жаркой руке уже испортилось, стухло, но я б его… ради твоего же блага мог бы спасти – съесть, чтоб совсем не пропало. Ты ж знаешь: у меня в животе всё переваривается. А взамен свою половинку пенки с топлёного молока отдам: будешь одна есть, без меня.

– Не-е, – неуверенно тянет сестрёнка, достав из-за спины руку с «испорченным» яйцом. – Хитрый какой: враз обманешь, знаю тебя!.. – качает головой. – Не переживай за меня, я его, пока мамки нет, сварю.

– Да как ты его варить-то собираешься, бестолочь? – дав от досады сестре лёгкого подзатыльника и вытаращив глаза, с жаром выдыхает Колька. – Печь со вчерашнего вечера не топлена, мать строго-настрого наказала без неё ничего не делать – дров и так почти не осталось, а на дворе ещё только март, холодно.

– Не твоя печаль, – по-взрослому усмехается Валенька, но, поразмыслив слегка, добавляет: – Вот если и молоко своё отдашь, тогда…

– Да отдам, отдам! – перебив её, нетерпеливо машет рукой Колька. – Ты ж знаешь, что не пью… топлёное молоко, не люблю. Просто приходится пить, раз нет ничего другого, сила нужна, чтоб и тебя, кстати, из разных историй вытаскивать…

Что верно, то верно! Малышка хорошо усвоила преимущество иметь старшего брата, к тому ж действительно крепкого, не по годам сильного, смелого и… безотказного, готового в любой ситуации прийти к ней на выручку. А она, чуть что не по ней выходит, – и надо, и не надо – тут же бежит к нему за помощью: разобраться с обидчиками.

– …Конечно, не любишь, – смеётся девчушка, не среагировав на намёк брата об его утренней разборке с соседскими мальчишками, которые никак не хотели попадаться к ней в руки при игре в «жмурки». – За обе щеки в прошлый раз уплетал, один глоточек лишь мне оставил.

– Так то в про-о-шлый, тогда у тебя яйца не бы-ло, – серьёзно так тянет Николай и, как бы случайно взглянув в окно, испуганно вскрикивает: – Ой, гляди-ка, мамка, мамка идёт да ещё с бабой Феней! Видать, по твою душу.

– Где?.. Не может быть!.. – испуганно таращит глаза малышка и, спешно протянув ему драгоценную находку, выдыхает скороговоркой: – Бери, бери скорей, быстро, но помни: молоко и пенка – мои…

Колька молча коротким натренированным движением бьёт скорлупу об стол и, даже не удосужившись очистить образовавшееся отверстие, одним глотком выпивает всё содержимое яйца. Валька от удивления даже рот открыла: как же ловко это у него вышло!

– …Гляди-ка ты, – не дав ей опомниться, безэмоционально бросает парнишка, снова прижавшись левой щекой к стеклу, якобы выглядывая на дорогу, – назад пошли, видать, забыли что.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.