Николай Владимирович Томан
Среди погибших не значатся

© Томан Н.В., наследники, 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Моим боевым друзьям – саперам шестой гвардейской армии посвящаю

Часть первая. Среди погибших не значатся

Старшина спецлагеря Азаров

Подполковник Бурсов с майором Огинским уже третьи сутки томятся в пустом бараке. Им известно, что это карантин и что во второй половине барака находятся младшие офицеры, прибывшие вместе с ними в эшелоне военнопленных. Их привел сюда унтер-фельдфебель Крауз. Знают они и то, что в лагере этом одни только советские офицеры инженерных войск.

Их никто еще не допрашивал. Никто из лагерного начальства даже не заглядывал к ним. Лишь три раза в сутки с чисто немецкой пунктуальностью приносил пищу пожилой неразговорчивый унтер-офицер.

Бурсов с Огинским по утрам делают зарядку, завтракают, потом молча лежат на нарах до самого обеда. А после обеда – снова на нары.

Говорить не хочется; они вдоволь наговорились дорогой, пока везли их сюда из-под Белгорода. Где они сейчас? Бурсов полагает, что где-то под Кировоградом.

О том, как в плену оказались, они могли лишь догадываться. Подполковнику Бурсову помнилась только огромная тень немецкого танка с черным крестом, окантованным белой краской. А потом пламя перед глазами – и мгновенное падение в бездну…

Был рядом с ним майор Огинский, это он тоже помнит. Видно, оглушило и контузило их одним и тем же снарядом, разорвавшимся неподалеку. И это просто чудо, что осколки пролетели мимо. А может быть, спас их бруствер окопа…

В какой-то мере Бурсов чувствует теперь себя виноватым, что Огинский разделил его участь… Нужно было настоять, чтобы он уехал в штаб инженерных войск армии, как только стало известно, что ночью начнется наступление немцев на белгородском направлении Курской дуги.

А сам он на месте Огинского разве бы уехал в такой обстановке? Да и приказывать офицеру штаба инженерных войск фронта Бурсов не имел ведь никакого права…

Все это медленно, вперемежку со сценами боя вспоминал потом Бурсов, путая хронологию событий…

Наступление немцев на Курской дуге летом сорок третьего года ожидалось давно. Дивизионный инженер Бурсов знал об этом не хуже командира своей дивизии. И как только стало известно, что в ночь на пятое оно наконец начнется, подполковник решил усилить полковых саперов старшего лейтенанта Сердюка лучшей ротой своего дивизионного саперного батальона. И выехал с нею на передний край лично.

А откуда же взялся майор Огинский? Ах да! Он ведь специально приехал в дивизию в связи с экспериментом начальника инженерных войск армии.

И зачем понадобился генералу этот эксперимент с обстрелом минного поля всеми видами полковой артиллерии? Разве и без этого не ясно было, что никакой детонации при этом не произойдет? Подполковник Бурсов не раз видел, как рвались на наших минных полях немецкие снаряды. Мины, однако, взрывались лишь при прямых попаданиях. Плотность минирования, правда, никогда не была такой, как под Белгородом, да и площади минных полей превосходили тут все прежние…

И все-таки Бурсов не разделял опасений наших артиллеристов и некоторых военных инженеров. Огинский тоже, кажется, не верил в возможность детонации этих полей при артобстреле. Но он, видимо, хотел убедиться в этом лично, а тут пришло известие о готовящемся наступлении немцев.

…Они работали всю ночь. Продолжали ставить мины и утром, когда вражеские танки уже пошли в атаку. Никогда еще не видел Бурсов, чтобы немцы вводили в бой такое количество техники. Против каждых наших десяти танков действовало по тридцать – сорок немецких. И среди них такие новинки военной техники, как «пантеры», «тигры» и самоходные орудия «фердинанд». Разве не понимали и Бурсов и Огинский, что без саперов нашим танкам будет очень туго?

Немцы хотя и прорвали после ряда упорных атак оборону дивизии, но саперы Бурсова вывели из строя много немецких танков и даже «тигра», на броню которого немцы возлагали такие большие надежды. Подполковник сам видел, как сержант Киреев подбросил мину буквально под самые гусеницы этой стальной махины.

Немецких танков было, однако, слишком много. Несмотря на потери, они рвались вперед, преодолевая минные поля. Несли потери и саперы. На глазах дивизионного инженера погиб командир саперной роты. Командование саперами Бурсов взял на себя и отдал приказ об отходе в глубину полковой обороны лишь после того, как в резерве не осталось ни одной мины, а у саперов вышли все патроны.

Нужно было уходить и самому, и он стал искать Огинского. Майор находился в той же траншее, лишь несколько левее подполковника. Бурсов крикнул ему, но в грохоте боя Огинский не услышал его. И тогда подполковник поспешно бросился к нему, чтобы успеть вырваться из полукольца окружавших их автоматчиков. А когда он был уже рядом с майором, почти на самом бруствере разорвался снаряд. Он не услышал взрыва, только пламя резануло по глазам, а воздушная волна со страшной силой вдавила его в земляную стенку траншеи…

На четвертые сутки, сразу же после завтрака, к ним пришел молодой человек в форме офицера советских инженерных войск.

– Разрешите представиться, товарищ подполковник, – обращается он к Бурсову, – лейтенант Азаров. Взят в плен в мае сорок второго под Харьковом. Командовал взводом саперного батальона стрелковой дивизии пятьдесят седьмой армии. Теперь исполняю обязанности старшины местного лагеря, хотя среди советских военнопленных я самый младший по званию.

– С чего же это так вдруг возвысились? – равнодушно спрашивает его Бурсов.

– Произвел неотразимое впечатление на господина коменданта, – не улыбаясь, серьезно отвечает Азаров.

– Надеюсь, вы понимаете, лейтенант, что нам не до шуток, – хмурится Бурсов.

– А я и не шучу вовсе. Потом как-нибудь расскажу, при каких обстоятельствах это произошло. А сейчас имею задание коменданта лагеря ввести вас в курс дела.

По всему чувствуется, что Азаров веселый, может быть, даже озорной человек, хотя изо всех сил старается быть серьезным и официальным. Вынув из кармана пачку немецких сигарет, лейтенант предлагает их подполковнику и майору. Хотя им очень хочется курить, они отказываются от угощения.

– Вам, конечно, интересно знать, что тут за лагерь, – продолжает лейтенант, пряча сигареты в карман. – Это не обычный стационарный шталаг, каких сотни на оккупированной территории. Чем же он отличается от других? Ну, тем хотя бы, что здесь одни саперы, и к тому же – только офицерский состав. Занимаемся мы тут своим обычным саперным делом – минированием. Да, минированием! Минируем танкоопасные участки местности с учебной целью. – Заметив ироническую усмешку в глазах своих слушателей, лейтенант Азаров повторяет, расчленяя слова: – Да-да, именно с учебной целью! Учим немецких саперов преодолевать наши минные поля.

– Немецких саперов?! – не выдержав роли беспристрастного слушателя, восклицает Бурсов.

– Я-то лично этого не делаю. У меня скромная роль лагерного старшины, а остальные учат их. Почему?… На это нелегко ответить. Это вы со временем сами узнаете.

– Что же они, духом, что ли, пали?

– Не все, но кое-кто приуныл, конечно. Плен, сами понимаете, не санаторий.

– И у них даже мысли о побеге не возникает?

– Тех, у которых такие мысли возникали, выводили перед строем на аппельплац и расстреливали. Повторяю – за одни только мысли об этом.

– И у всех были только мысли?

– Ну зачем же только мысли? Кое-кто пытался и бежать. Тогда расстреливали не только его, но и каждого третьего из выстроенных на аппельплацу.

Бурсову хочется спросить: «А вот вы лично пытались ли?» – но он лишь вздыхает и отворачивается к окну.

– Вы, наверное, спросите, – раздумчиво, будто размышляя вслух, продолжает Азаров, – а где же ваша офицерская честь, где советская совесть? Но для того, чтобы нас осуждать, нужно прежде побывать в нашей шкуре… А такая возможность вам скоро представится.

Азаров, сидевший до этого на нарах против Бурсова, вдруг быстро встал и направился к выходу. Прикрыв за собой дверь и постояв немного возле барака, он возвратился и сел на прежнее место.

– И вот что еще не мешает вам знать, – продолжает он, не объясняя причины своего беспокойства. – Комендант этого спецлагеря, капитан Фогт, не общевойсковой офицер, а эсэсовский гауптштурмфюрер. И его помощник, унтер-фельдфебель Крауз, тоже фашист, шарфюрер. Это они специально для нас общевойсковую форму надели и заменили свои эсэсовские звания армейскими.

И снова пауза. Но на этот раз Азаров не выходит из барака. Прильнув к зарешеченному окну, он внимательно всматривается во что-то. Обернувшись, продолжает:

– И ведут они себя помягче, чем другие эсэсовцы. Фогт, конечно, хорошо понимает, что добром от нас большего можно добиться, чем жестокостью. Крауз же и не пытается притворяться добреньким. Он-то настоящий зверь, его лишь Фогт сдерживает. А в остальном тут у нас, как и во всех шталагах: и «кугель» – приказ о немедленном расстреле за попытку к бегству, и «зондербехандлунг», то есть «особое обращение» с некоторыми из нас, означающее уничтожение.

– Да, и еще вот что имейте в виду, – помолчав, добавляет Азаров. – Охрану нашего лагеря несут эсэсовцы, а проволочное ограждение вокруг лагеря под электрическим током высокого напряжения.

– Это вы на тот случай, если мы вздумаем бежать? – усмехается Бурсов.

– Нет, так просто, на всякий случай.

Азаров хочет сказать им еще что-то, но прежде снова подходит к окну и лишь после этого шепотом сообщает:

– На вас у них особая надежда. Со слов прибывшего вместе с вами старшего лейтенанта Сердюка им известно, что вы крупные специалисты по взрывному делу, что вели какие-то эксперименты по детонации минных полей. Это их сейчас особенно интересует. Похоже, что они предложат вам продолжить тут эти эксперименты. Ну, вот пока и все. И считайте, что такого разговора между нами не было.

Он прикладывает руку к пилотке и поспешно уходит, а Бурсов с Огинским долго молча лежат на нарах, осмысливая сказанное Азаровым.

– А знаете, – произносит наконец Бурсов, резко повернувшись к Огинскому, – чем-то этот лейтенант мне понравился.

– А мне не очень. Хотя, в общем-то, все рассказанное им выглядит вполне правдоподобным. Немцы действительно используют советских саперов для различных военно-инженерных работ и даже для разминирования наших минных полей.

– Вы на меня не обижайтесь, Евгений Александрович, – кладет Бурсов руку на плечо Огинского, – но вы, по-моему, не очень разбираетесь в людях. Вот старший лейтенант Сердюк, например, вам понравился, а он уже все о вас немцам выложил, да еще, пожалуй, и присочинил кое-что…

Потом он слезает с нар и долго ходит по бараку, раздумывая над словами Азарова.

Ему не кажется странной откровенность лейтенанта. Подозревать в них предателей Азаров ведь не мог – их и самих предал Сердюк, сообщив коменданту спецлагеря Фогту об эксперименте обстрела минных полей артиллерийским огнем. Но почему капитан Фогт заинтересовался этим? Неужели и немцы считают возможным взрывать саперные минные поля артиллерийским обстрелом?

Конечно, для них такая возможность необычайно заманчива. В одном только корпусе, в который входила дивизия Бурсова, установлено около тридцати пяти тысяч противотанковых мин да свыше сорока пяти тысяч противопехотных. Они надежно прикрывали подступы к переднему краю корпусной обороны. Мало разве подорвалось на них немецкой техники?

Ну а если бы артналетом можно было вызвать детонацию минных взрывателей? В одно мгновение любые минные поля полетели бы тогда к черту!

Бурсов знает по опыту, что при артобстреле мины взрываются лишь при прямых попаданиях. Но детонация взрывчатых веществ изучена очень слабо. Слишком уж много в ней неясного. Огинский, конечно, лучше его разбирается в этом – он специалист по теории взрыва, автор многих статей по вопросам детонации взрывчатых веществ.

– А не кажется ли вам, Евгений Александрович, что немцы тоже собираются проводить или, может быть, уже проводят обстрел минных полей артогнем?

Огинского не удивляет вопрос Бурсова. Он и сам думает об этом.

– Вполне возможно, Иван Васильевич. Преодоление наших минных заграждений им слишком дорого стоит. Не думаю только, чтоб немцам удалось добиться какого-нибудь успеха. Современной науке слишком плохо известны химические процессы, происходящие при детонации конденсированных взрывчатых веществ. Мы лишь предполагаем, что атомы в их молекулах занимают малоустойчивое положение. Нечто вроде равновесия карандаша, поставленного на стол незаточенным концом.

Беспокоит Бурсова и старший лейтенант Сердюк. Он хоть и был неплохим полковым инженером, но никогда не отличался храбростью. Неужели же теперь действительно окажется еще и предателем?

Предложение капитана Фогта

Проходит целая неделя, а Бурсова с Огинским по-прежнему навещает только лагерный старшина Азаров.

Явившись к ним в следующий раз, он сообщил то, о чем забыл рассказать накануне – о порядках в спецлагере капитана Фогта. А порядки тут такие: в шесть утра подъем, затем перекличка и зарядка. Есть даже строевые занятия, которые проводит лично Фогт. И никакой политики. Зато спецделу, главным образом минированию и разминированию, отводится почти весь день.

Неожиданным оказывается также и то, что в этом лагере все обращаются друг к другу по званиям. Исключение составляет лишь лейтенант Азаров, которого называют просто старшиной.

– Фогт говорит нам, – усмехаясь, поясняет Азаров, – «Я хочу, чтобы русский официр был тут, как в своя родная воинская часть». Устроил даже гауптвахту, на которую приказывает сажать тех, кто, по его мнению, недостаточно уважительно относится к старшим по званию.

– И вы разыгрываете перед ним эту оперетку?

– Тех, кто не хотел ее разыгрывать, Фогт отправил в лагеря смерти. Ну а те, кто остался, вынуждены притворяться, что им все это даже нравится.

– А сколько же вас тут всего? – спрашивает Бурсов.

– Немного, ровно тридцать. Больше не было еще ни разу. Да и меньше почти не бывает. Трое подорвались на минных полях несколько дней назад, но теперь вместе с вами снова будет тридцать. И учтите, товарищ подполковник, вы будете тут самым старшим по званию. Остальные в званиях от старшего лейтенанта до майора. А из лейтенантов тоже только один я.

– Это что – случайность?

– Так захотелось почему-то господину Фогту. Он даже сказал мне как-то: «Вы очень нравитесь мне, лейтенант, и я мог бы произвести вас в генерал-лейтенант. Был бы вы тогда в такой же чин, как и ваш знаменитый военный ученый Карбышев, который тоже есть у нас в плену. Но я не хочу делайт это, потому что вы можете тогда стать таким же строптивцем, как и этот ваш Карбышев».

– Дмитрий Михайлович Карбышев, значит, у них в плену? Что слышно о нем? – беспокоится Огинский.

– Здоров ли, не знаю, но, судя по всему, не сломлен. Фогт проговорился нам как-то, что Дмитрий Михайлович доставляет какому-то очень крупному немецкому начальству много неприятностей. А сломить его и заставить служить Германии чуть ли не сам Гитлер повелел.

– И вы, зная это, гнете тут шеи перед этим самодуром! – возмущается Бурсов.

– Ну, это вы потом узнаете, как мы здесь шеи гнем, – зло говорит Азаров и торопливо уходит не попрощавшись.

А на другой день появился как ни в чем не бывало, по-прежнему приветливый и очень бодрый.

– Фогт, оказывается, психологический эксперимент над вами осуществлял, – весело сообщает он. – Хотел подольше подержать в одиночестве и без дела, чтобы потом вас жажда деятельности обуяла. Я случайно слышал, как он об этом Краузу сообщал. Но его торопит старшее начальство, которому он поспешил, наверно, доложить о ваших опытах по искусственной детонации минных полей. Сокрушался утром, что придется прервать свой «психологический эксперимент». В общем, если не сегодня, то завтра непременно к вам пожалует.

Фогт действительно «жалует» к ним на следующий день рано утром.

– Здравия желаю, господа! – бодро восклицает он. – Не заскучались вы тут без работа? О, я знайт, таким энергичным людям, какими есть вы, это нелегко. Да-да! Я это хорошо понимайт! Но есть идея – снова поработать. Поэкспериментировать! А? Как вы на это посматриваете?

Он молодцевато прохаживается вдоль нар, терпеливо ожидая ответа советских офицеров. Но они молчат.

– Я понимайт, – снова произносит он, – у вас нет пока ясность по этот вопрос. Будем тогда немножко его прояснивать. Что я имейт в виду под эксперимент? Так, да? Очен корошо! Не будем играйт в мурки-жмурки, все должен быть начистота. Так, да? Я тоже за такой условий. Итак, что есть предлагаемый вам эксперимент? Он есть корошо вам известный обстрел минный поля. То, что вы уже делал там у себя под Белгород. Вам ясен мой мысль?

Видимо, давая советским офицерам возможность хорошо вникнуть в смысл его слов, капитан Фогт некоторое время молча дефилирует перед ними почти строевым шагом.

– Ну, так как? – резко останавливается он перед подполковником Бурсовым.

Советские офицеры по-прежнему угрюмо молчат.

– Вам надо подумайт, так, да? Я не принуждайт вас. Вопрос есть очен серьезный. Я понимайт. Но раз мы договорились быть начистота, не буду от вас скрывайт: или вы продолжайт тут свой эксперимент, или шагом марш Майданек, Освенцим, Маутхаузен! А пока счастливо оставайтесь!

И он уходит все тем же чеканным шагом.

Даже оставшись вдвоем, Бурсов и Огинский продолжают молчать.

– Ваше мнение, Евгений Александрович, – вволю находившись по бараку, спрашивает Бурсов.

– Ни в коем случае не соглашаться!

– А я, напротив, за то, чтобы согласиться.

Густые черные брови Огинского, наверно, никогда еще не поднимались так высоко.

– Вы шутите, Иван Васильевич?

– Нисколько.

– Тогда я вас не понимаю.

Бурсов ложится на нары, забрасывает руки за голову и сосредоточенно смотрит в потолок. Похоже, что он не собирается объяснять Огинскому своего решения.

«Ну и характер у человека!…» – почти с раздражением думает Огинский о Бурсове.

– Я, знаете ли, не собираюсь в Майданек, – произносит наконец подполковник. – Я хочу покинуть эту гостеприимную обитель господина гауптштурмфюрера Фогта по собственному желанию, а для этого необходимо время. Вот мы не торопясь и начнем с вами эксперименты по детонации минных полей. Не допускаете же вы, что тут они могут увенчаться успехом? А раз так, то…

– Но и немцы не дураки, – перебивает Огинский, – догадаются, наверно, что мы будем водить их за нос.

– А пока догадаются, мы что-нибудь придумаем.

Ночной разговор

На другой день, получив согласие Бурсова и Огинского капитан Фогт довольно потирает руки.

– О, это очен корошо! Это есть благоразумство! Мне приятно имейт дело с такими благоразумными людьми. Но прошу и меня тоже считайт не очен просточковатым. Никакой саботаж с ваша сторона не должен быть. Все начистота, и никакой махлевка, – улыбаясь, подмигивает он Бурсову, очень довольный, что ему удалось употребить такое русское словечко, как «махлевка». – А чтобы у вас не возникайт соблазн ввести меня в заблуженство, с вами будет сотрудничать один наш немецкий доктор. Это вы имейт в виду и не огорчайт меня глупством.

При разговоре капитана Фогта с Бурсовым и Огинским присутствует и лейтенант Азаров.

– Ну вот мы и договорились, – обращается к нему Фогт. – Теперь, господин старшина, вы имейт возможность перевести их в блок старших официров.

– Слушаюсь, господин капитан! – браво козыряет и щелкает каблуками Азаров.

Фогт уже направился к дверям карантина, собираясь покинуть барак, но вдруг, вспомнив что-то, возвратился с полпути:

– Да, вот еще что: на работа с вами будет кроме наш доктор ваш старший лейтенант Сердьюк. Корошо?

– Нет, не хорошо, – решительно возражает Бурсов.

– Почему так?

– Потому, что он негодяй!

– О, да-да! Это немножко есть. Вы имейт в виду, что он рассказал нам об этот ваш эксперимент? Но он очен вас хвалил. Говорил, что вы оба есть большой талант. Но я вас понимайт, тут немножко есть мерзавство. И я согласен с ваша просьба. Вы будете работать с одним только наш доктор. Он есть очен короший парень, и он вам будет понравиться.

В блоке старших офицеров, куда Азаров приводит Бурсова и Огинского, вскакивают с нар семь майоров. Все они уже немолодые, с очень усталыми лицами и какими-то бесцветными глазами. Лишь у майора Нефедова, самого старшего из них, светится в глазах живая искорка.

После завтрака Азаров предлагает Бурсову и Огинскому пройтись по территории лагеря.

– Сегодня вы свободны от всякой работы, – сообщает им лейтенант. – От вас требуется лишь подробная заявка на то, что понадобится для вашего эксперимента. Она должна быть готова к обеду.

Они медленно идут по лагерю, внимательно всматриваясь в расположение его построек, проволочных заграждений и арку ворот с прогуливающимся по ее верхней площадке пулеметчиком. Территория лагеря невелика и, видимо, хорошо просматривается с площадки над воротами и с вышки над проволочным забором за бараками. На ней нет сейчас часового, но по ночам его выставляют. Видны и прожектора, освещающие территорию лагеря в ночное время.

«Да, охрана лагеря продумана обстоятельно, – невесело отмечает Бурсов. – Наверно, с вышки – все как на ладони…»

И вдруг он невольно вздрагивает при виде неожиданно появившегося перед ним старшего лейтенанта Сердюка. Голова его и левая рука перевязаны грязным, пропитанным кровью бинтом.

– Разрешите к вам обратиться, товарищ подполковник?… – срывающимся от волнения голосом спрашивает он.

– Убирайтесь вон! – негромко, но властно произносит Бурсов.

– Но ведь я хотел как лучше… – молит Сердюк. – Знал же, что вы в эти эксперименты не верите. А их они заинтересовали, и теперь можно будет поводить капитана Фогта за нос. А тем временем…

– Вы думаете, что Фогт такой уж простофиля? – иронически усмехается Огинский.

А Бурсов даже не смотрит на Сердюка. Он уходит с Азаровым вперед, оставив Огинского со старшим лейтенантом.

– И мой вам совет, – с трудом сдерживая раздражение, продолжает Огинский. – Не говорите ему о нас ничего больше и не выдавайте себя и нас за крупных специалистов подрывного или какого-нибудь иного военно-инженерного дела. Да, и еще вот что – постарайтесь реже попадаться на глаза Бурсову.

…Поздно вечером после отбоя в блоке старших офицеров царит гнетущая тишина. Все семь майоров молча лежат на нарах, не разговаривая и не задавая никаких вопросов вновь прибывшим. А Бурсов все медлит начать разговор, надеется, что кто-нибудь из этих потерявших веру в себя людей сам что-нибудь спросит.

– Надо бы поговорить с ними… – шепчет Огинский.

– Погодите, Евгений Александрович, пусть сами спросят. Неужели же им не интересно узнать у нас хоть что-нибудь о положении на фронте?

Но майоры по-прежнему молчат.

– Ну что же, товарищи офицеры, – негромко произносит наконец Бурсов, – так-таки, значит, ничто вас не интересует? Спросили бы хоть о том, как мы в плен попали, при каких обстоятельствах.

– Нам и так известно, при каких обстоятельствах в плен попадают, – равнодушно замечает кто-то в дальнем углу. – Если не сволочь, конечно, которая сама руки вверх поднимает.

– Мы не из таких, – обижается Огинский.

– Зато нас, наверно, за таких принимаете, – ввязывается в разговор еще кто-то.

– Ну это уж вы зря! – повышает голос Бурсов. – Мы ведь тоже на фронте с самого первого дня войны и знаем, каково было в сорок первом!

– А почему именно так было? – раздается из угла голос майора Нефедова.

– Некогда было особенно разбираться, – хмуро отзывается Бурсов. – Все бои да бои. Да и не в том дело сейчас – как начали, важнее другое – как воюем. О сражении за Москву и Сталинградской битве слыхали хоть что-нибудь?

– Имеем некоторое представление, – отвечает Нефедов. – А в армии вы давно, товарищ подполковник?

– С тридцать третьего года. Перед войной отдельным саперным батальоном командовал. Отходил с частями своей армии от Жлобина до самого Сталинграда.

– Так вы, значит, в боях под Сталинградом участвовали? – оживляется Нефедов.

– Да, участвовал.

– Немцы считают, что Сталинградская битва была самой крупной в истории всех мировых войн, – замечает кто-то простуженным голосом.

– Та, что сейчас идет на Курской дуге, покрупнее будет по своим масштабам. Вот майор Огинский – офицер штаба фронта, ему лучше, чем мне, известна обстановка.

– Да, масштабы тут во всех отношениях побольше, – подтверждает Огинский.

– А вам ничего не известно, как там теперь дела? – интересуется Бурсов. – Мы ведь попали в плен под Белгородом, в самый первый день сражения.

Никто ему не отвечает, и он спрашивает уже шепотом:

– Может быть, тут нельзя вести такие разговоры?

– Этого вы не бойтесь, – успокаивает Нефедов. – От тех, которые могли нас предать, мы нашли способ избавиться. Подслушивать теперь нас некому. Да немцы и не боятся, что мы замыслим что-нибудь вроде восстания или побега. Уверены, что отсюда не убежишь. А что касается теперешних боев под Орлом, Курском и Белгородом, то по радио сообщают, будто немцы одерживают там победу.

– Быть этого не может! – восклицает Бурсов. – Это им не сорок первый!

– Мне трудно судить, что и как там у нас изменилось, – тяжело вздыхает Нефедов. – Известно, однако, что под Белгородом немцы прорвались уже не только в Прохоровку, но и в Обоянь. А это, как я себе представляю, не очень далеко от Курска.

– Немецкое радио слишком уж хвастливо, – усмехается Бурсов. – Оно ведь в свое время и о взятии Москвы сообщало.

– Да, было такое, – подтверждает Нефедов. – Но на этот раз сообщило не немецкое, а английское радио. Капитан Фогт – осторожная бестия. Он знает истинную цену немецким сообщениям по радио и потому корректирует их английскими передачами. А переводит ему майор Горностаев, хорошо знающий английский язык.

Послышался тяжелый храп нескольких офицеров. Они устали за день, да и разговор этот не очень, видимо, их заинтересовал. Умолкает и майор Нефедов. А когда Бурсов решил уже, что и он заснул, вдруг снова раздался голос, теперь приглушенный до шепота:

– Я не сомневаюсь, товарищ подполковник, что сражение под Курском кончится нашей победой. После Сталинграда у меня уже нет сомнений на этот счет. Гнетет другое – а мы-то как же? Чем вину свою перед Родиной искупим? Вольная вина или невольная – это ведь сейчас не самое главное… Скорее всего, мы просто не доживем до того часа, когда земля наша станет свободной. А мертвые, как говорится, сраму не имут…

Майор Нефедов тяжело вздыхает и долго ворочается на нарах. Потом спрашивает:

– Вы, наверно, спать хотите, товарищ подполковник, а я вам голову морочу всем этим…

– Какой там сон!… А у меня, вы думаете, сердце кровью не обливается при одной мысли, что мы можем не вырваться отсюда до конца войны?

– Вы, значит, надеетесь, что вырваться удастся?

– А вы разве потеряли такую надежду?

Снова слышится тяжелый вздох Нефедова. Вздыхает и еще кто-то, но Бурсов не может разглядеть в темноте кто.

– Предпочитаете не отвечать на такой вопрос? – снова спрашивает подполковник Бурсов.

– Да, воздержусь пока, – еле слышно отзывается Нефедов. – Поговорим об этом как-нибудь в другой раз. Спокойной ночи, товарищ подполковник.

– Приятных сновидений, товарищ Нефедов.

Доктор Штрейт

На следующее утро лейтенант Азаров зашел в блок старших офицеров сразу же после подъема и обратился к Бурсову:

– Товарищ подполковник, вам и майору Огинскому после завтрака нужно явиться к капитану Фогту. Будьте готовы. Я зайду за вами минут через пятнадцать.

За завтраком Бурсов подсаживается поближе к Нефедову, спрашивает его:

– Почему это лейтенант Азаров в таком фаворе у Фогта? Он что…

– Нет-нет, не думайте о нем ничего плохого! – торопливо перебивает подполковника Нефедов. – Азаров замечательный парень. Он давно бы сбежал отсюда, но одному это просто невозможно. А может быть, и не хочет один. А остальные… – И он сокрушенно машет рукой.

Помолчав немного, продолжает:

– Ну а Фогту он понравился потому, что капитан, видно, фаталист. Не понимаете? Сейчас поясню. Был тут у нас такой случай. Установили мы противопехотное минное поле для тренировки немецких саперов и послали Азарова доложить об этом тогдашнему помощнику Фогта, фельдфебелю Ханке. А был этот Ханке таким мерзавцем, которого даже сам Фогт побаивался. Нас же всякий раз нервная дрожь пробирала, как только он останавливал на ком-нибудь свой неподвижный взгляд. Один только Азаров его не боялся.

– Зато фельдфебель прямо-таки лютой ненавистью ненавидел Азарова, – заметил сидящий рядом с Нефедовым очень худой, высокий, похожий на Дон Кихота майор Коростылев.

– Это верно, ненавидел он Азарова действительно люто, – подтвердил Нефедов. – А в тот день был особенно не в духе – повздорил из-за чего-то с капитаном Фогтом. Ну а когда предстал перед ним Азаров с докладом, он, ни слова не говоря, – бац его по физиономии. Но и лейтенант наш не смолчал. Развернулся да как влепит ему в свою очередь по роже. И бежать, да прямо через то самое поле, которое мы только что установили. Перемахнул его все и не подорвался. Нам это просто чудом показалось. А фельдфебель уже выхватил свой парабеллум и прицелился в Азарова. Но тут Фогт подоспел. «В чем дело?» – спрашивает. Фельдфебель ему сочиняет, будто усомнился он в качестве установки нашего минного поля и велел Азарову перебежать через него. «И вот, говорит, действительно так оно, значит, и есть – не подорвался ведь лейтенант. Потому и хотел его пристрелить».

– А мы сидим ни живы ни мертвы, – добавляет Коростылев. – Понимаем, что добром это не кончится.

– Кончилось же все это самым неожиданным образом, – продолжает Нефедов. – Фогт, выслушав фельдфебеля, крикнул Азарову: «А ну, быстро назад!» И Азаров снова бегом через все минное поле, и опять остался невредимым. «Сами теперь видите, господин капитан, как они нас надувают», – ухмыльнулся Ханке. «А я не верю, чтобы они могли меня надуть, – самоуверенно заявил Фогт. – Никто из них не посмеет сделать этого. А если вы так уж уверены, что никакого минного поля ими не установлено, то шагом марш через него! И если не подорветесь, собственноручно этого лейтенанта расстреляю».

– Это он все по-немецки, – поясняет Коростылев, – но мы хорошо его понимали и ждали затаив дыхание, что же дальше будет?

– А разъяренный фельдфебель Ханке, будучи совершенно уверенным, что Азаров их дурачит, смело шагнул на минное поле и сразу же подорвался, да так основательно, что в тот же день и умер, не только к нашей радости, но и к явному удовольствию капитана Фогта. Кажется, этот Ханке доносил на своего начальника в гестапо. С тех пор и стал лейтенант Азаров «фаворитом» Фогта.

– А как же все-таки сам Азаров не подорвался? – спрашивает Бурсов.

– Не любит он на эту тему распространяться, но тут либо действительно фатальный случай, либо он знал все-таки, где именно мины стояли. Минер ведь он отличный, и глаз у него молодой, приметливый. А в общем-то, конечно, все это на чудо похоже. Суеверный Фогт и воспринял, видимо, все это как настоящее чудо.

Когда после завтрака лейтенант Азаров появился в блоке старших офицеров, Бурсов посмотрел на него с невольным уважением.

Несколько минут спустя лейтенант ведет Бурсова о Огинским через проходную арку к небольшому домику под черепичной крышей, в котором находится канцелярия капитана Фогта. Часовой, хорошо знающий Азарова, беспрепятственно пропускает их.

– О, добрый утро! – весело приветствует их капитан Фогт. – Познакомьтесь с наш специалист по взрывчатка господином Штрейтом.

Из-за стола встает очень тощий немец с морщинистой шеей и большим кадыком. Небрежно представляется:

– Гюнтер Штрейт, доктор технических наук. Как мы будем с вами изъясняться? Я ведь не владею русским языком, – беспомощно разводит он руками.

– Зато мы знаем немецкий. Я посредственно, майор хорошо, – кивает Бурсов на Огинского.

– Тогда все в порядке, – удовлетворенно кивает головой Штрейт. – Можем мы приступить к делу тотчас же? – обращается он к капитану.

– О да! Пожалуйста! Я не буду вам мешать, – обрадовался Фогт и пошел куда-то, пожелав доктору и советским офицерам успеха.

На докторе Штрейте светло-серый спортивный костюм и тирольская шляпа с пером. На длинном носу с горбинкой старомодное пенсне.

– Ну-с, я слушаю вас, господа, – произносит он, широким жестом гостеприимного хозяина предлагая офицерам сесть. – Не скрою от вас – меня интересуют ваши эксперименты, потому что я тоже проделывал нечто подобное. И должен вам признаться, у меня ничего пока не получилось. Поэтому очень любопытно, что же получается у вас?

«С чего же начать?… – лихорадочно думает Бурсов. – Этот доктор, очевидно, большой знаток взрывного дела, и его не так-то просто будет провести…»

Но тут на помощь ему приходит Огинский.

– Надо полагать, – степенно начинает он, – детонация конденсированных взрывчатых веществ у вас в Германии столь же мало изучена, как и у нас в Советском Союзе.

– Видимо, так обстоит дело и вообще в мировой науке, – уточняет Штрейт. – Я знаю работы вашего Зельдовича, который сумел теоретически обосновать невозможность сверхзвуковых режимов при распространении детонационной волны. Тем самым с исчерпывающей полнотой вывел он условие Чепмена-Жуге. Но ведь все это относится к детонации газов, нам же необходимо применить условие Чепмена-Жуге к детонации конденсированных взрывчатых веществ.

«А что же такое условие Чепмена-Жуге? – тревожно проносится в мозгу Бурсова. – Знает ли это Огинский?…»

– Вы абсолютно правы, господин доктор, – соглашается с ним майор Огинский таким спокойным тоном, что Бурсов сразу же успокаивается.

– В условие Чепмена-Жуге, – немного подумав, продолжает Огинский, – входит, как известно, скорость звука в продуктах взрыва. Однако насколько просто определяется эта скорость в неплотных газах, настолько сложно выразить ее теоретически в газах, сжатых до плотности твердых тел, молекулы в которых соприкасаются между собой. Некоторые исследователи, пытаясь учесть это обстоятельство, рассматривают молекулы как твердые шарики. Такая модель удобна, конечно, когда изучаются отдельные столкновения молекул, но разве она в состоянии отразить действительные свойства всего плотного вещества?

– Какое же решение предлагаете вы? – снимая с носа пенсне, спрашивает доктор Штрейт. По тону его голоса и выражению лица чувствуется, что он проникается все большим доверием к Огинскому.

– Обратили вы внимание на то обстоятельство, господин доктор, что в очень уплотненных газах давление имеет двоякую природу? Оно является одновременно как бы и тепловым, и упругим при совершенно различной природе этих явлений. Сильно сжатый газ ведет ведь себя как комок сцепленных пружинок, а неплотный – подобно рою мух, бьющихся о стенку.

«Теперь бы подкрепить ему свою эрудицию какой-нибудь мудреной формулой, – возникает у Бурсова заманчивая мысль. – Тогда у этого немецкого ученого мужа не останется уже ни малейшего сомнения в нашей компетентности по вопросам детонации взрывчатых веществ».

И Огинский, будто прочитав его мысли, просит у Штрейта авторучку и торопливо пишет на чистом листе бумаги, лежащем на столе капитана Фогта.

– Вам знакома эта формула, господин доктор? – спрашивает он Штрейта.

– Видимо, это формула скорости протекания детонации? – морщит лоб Штрейт, склоняясь над листком бумаги и смешно вытягивая вперед длинную шею. – Из чего же, однако, она складывается?

Бурсов очень боится, что Штрейт обратит внимание на его безучастность в этом разговоре, но доктор так увлекся беседой с Огинским, что, кажется, и не замечает его присутствия. Он хотя и делает вид, что в словах советского майора нет для него ничего нового, на самом же деле многое из того, о чем говорит Огинский, слышит впервые. А когда заходит разговор о методах определения скорости детонации, примененных Огинским в его экспериментах, Штрейт вообще забывает обо всем на свете. Не слышит даже, как входит капитан Фогт.

Фогт тоже слушает майора разинув рот. И если Штрейта поражает совершенство техники экспериментов и изящество предложенной методики измерений скорости детонации взрывчатых веществ, то капитана завораживает его ученый язык. Такие выражения, как «средняя квадратическая ошибка среднего арифметического» и «средняя квадратическая ошибка отдельного измерения», буквально гипнотизируют Фогта.

А когда Огинский начинает торопливо писать математические формулы, пестрящие греческими буквами, квадратными степенями, скобками и дробями, в знаменателях и числителях которых стоят одни лишь латинские буквы, он уже не сомневается более в высокой компетентности советского майора.

Когда после ухода пленных офицеров доктор Штрейг заявил, что русские сообщили ему сейчас о детонации взрывчатых веществ такое, чего он никак не рассчитывал от них услышать, капитан Фогт воскликнул:

– Нам чертовски повезло, доктор! И если мы с их помощью найдем средство взрывать минные поля, нас с вами ждет высокая награда. Я знаю, вы и сами экспериментировали в этой области, но, кажется, они достигли большего. Но ваш престиж от этого не пострадает. Нужно только выжать из них все, что возможно, а им мы не собираемся ставить памятники за это. В конце концов, они всего лишь военнопленные и для них всегда найдется место в Майданеке или Маутхаузене.

И он закатывается таким смехом, от которого доктору Штрейту становится не по себе. Но сама идея убрать советских офицеров куда-нибудь подальше, после того как детонация минных полей артобстрелом будет осуществлена, ему явно нравится.

– Это сейчас чрезвычайно важно, – продолжает капитан Фогт. – Вы знаете, доктор, какие потери понесли наши танки на русских минных полях под Белгородом? Мне сообщил мой родственник, оберштурмбаннфюрер, только что вернувшийся из района этих боев, что наша девятнадцатая танковая дивизия потеряла в полосе обороны одной только русской стрелковой дивизии свыше ста танков, в том числе семь «тигров». Там погибло около тысячи наших солдат и офицеров, а командир этой дивизии генерал Шмидт застрелился.

– Да, я тоже слышал кое-что, – сочувственно кивает головой доктор Штрейт. – Русские всегда были сильны в инженерном обеспечении своей обороны и вообще в военно-инженерном деле. Неслучайно же сам фюрер распорядился любым путем привлечь на нашу сторону пленного русского генерала Карбышева.

– Ничего у них из этого не получилось, однако, – не без злорадства замечает Фогт. – Надеюсь, мы с вами, доктор, добьемся большего успеха, хотя у нас всего лишь скромный кандидат наук и дивизионный инженер.

По дороге в лагерь Бурсов с Огинским тоже обмениваются впечатлениями от встречи с доктором Штрейтом.

– В том, что доктор остался доволен вами, у меня нет никаких сомнений, – замечает подполковник. – Вы действительно сообщили ему что-нибудь новое? Я ведь практик и не очень силен в теории.

– Все, что я сообщил ему, – результат моих экспериментов, опубликованный в нашей открытой печати перед самой войной. Но, видимо, Штрейт не читал журнал, в котором была напечатана моя статья.

– Будем, значит, считать, что в чем-то мы его убедили, – заключает подполковник Бурсов. – Во всяком случае, у него нет теперь никаких сомнений, что в вопросе детонации взрывчатых веществ мы осведомленнее его. Ну а что же дальше? Нам ведь неизвестно, как вызвать детонацию минного поля. Да если бы и известно было, разве мы открыли бы немцам этот секрет?

– Я вижу дальнейшую нашу задачу лишь в том, чтобы выиграть время. Тянуть с этим экспериментом до тех пор, пока не придумаем достаточно надежный способ побега. Хотя, откровенно говоря, – тяжело вздыхает Огинский, – даже не представляю себе, каким образом удастся нам вырваться отсюда.

– Я этого тоже пока не знаю, – признается Бурсов. – Для этого надо получше разобраться в обстановке. В этом нам помогут майор Нефедов и лейтенант Азаров. А сейчас тревожит меня другое – Сердюк. Этот мерзавец может сообщить им, что эксперимент с обстрелом минного поля нам не удался.

– А вы думаете, что он мерзавец? – спрашивает сопровождающий их Азаров.

– Ну, может быть, и не мерзавец в буквальном смысле, но явный трус. А трус и предатель в данной ситуации почти одно и то же.

– А я все-таки думаю, что он…

– Не будем благодушествовать, Евгений Александрович! – раздраженно перебил Огинского Бурсов. – Давайте лучше исходить из худшего.

– Ну хорошо. Может быть, вы и правы, – соглашается Огинский. – Но и в этом случае я не вижу ничего угрожающего нам. Да, мы проделали в нашей армии один эксперимент – обстреляли минное поле огнем дивизионной артиллерии. Но это пока не увенчалось успехом, и мы задумали серию новых экспериментов, которые не успели осуществить.

– А какие же новые эксперименты можно им предложить? Завтра они, конечно, потребуют начать их.

– Начнем снова с обстрела. Но на этот раз будем экспериментировать не столько с противотанковыми, сколько с минометными и артиллерийскими снарядами. Будем делать вид, что ищем такой состав бризантного взрывчатого вещества в снарядах, который будет в состоянии вызвать детонацию минных полей.

В минных мастерских

После обеда лейтенант Азаров привел Бурсова и Огинского в мастерские по производству самодельных мин, рекомендованных наставлениями немецкой армии. Мастерские находятся за пределами лагеря, и Азаров повел их через центральные ворота.

– И много делаете вы этих мин? – спросил Бурсов у лейтенанта, когда они оказались достаточно далеко от эсэсовской охраны.

– Теперь много. И потому догадываемся, что немецкая армия все чаще переходит к обороне. Фабричных мин ей явно не хватает.

– А самодельные мины каких же типов?

– Так называемые «дощатые» из стандартных зарядов с взрывателями нажимного действия. Потом еще «аппарельные», тоже из дерева и с такими же взрывателями. В последнее время стали делать мины и из артиллерийских снарядов. А вчера приступили к производству мин даже из ручных гранат. Специальным наставлением рекомендуется помещать их в гильзы от стопятидесятимиллиметровых снарядов. Поверх гранат насыпаются еще куски металла, гвозди и гайки…

– Помогаете, значит, калечить своего же брата?

– Но ведь и вы собираетесь…

– Да, мы собираемся! – резко перебивает его подполковник. – Но только еще собираемся, а у вас уже целое производство.

Азаров угрюмо молчит, потом замечает чуть слышно:

– Если только Фогт узнает, какое это на самом деле производство…

– Ну ладно, – снова перебивает его Бурсов. – Об этом-то как раз и не следует болтать, какие бы обидные слова ни пришлось услышать.

– Слушаюсь, товарищ подполковник! – сразу повеселев, бодро восклицает Азаров.

Некоторое время они идут молча, внимательно всматриваясь в окружающую местность.

– Вот веду я вас за пределами лагеря без всякой охраны, – нарушает молчание Азаров, – и вы, наверно, думаете: «И чего эти трусы не разбегаются? Вроде никаких препятствий вокруг». Но ведь тут сплошь все минировано, и не нами, а немецкими саперами. К тому же смотрите, какая тут равнина – все как на ладони. Далеко не убежишь даже ночью – прожекторами все тут просвечивается не хуже, чем днем.

– А пробовал кто-нибудь?

– Нет, не пробовали.

– Не нашлось разве смелых людей?

– Найти-то нашлись, да эсэсовцы их опередили. Выведали каким-то образом о готовящемся побеге и вывели сразу половину лагеря за проволоку, не разбираясь, собирался кто-нибудь из них бежать или и не думал даже. Выстроили их перед минными полями, а сзади автоматчиков поставили. Всех остальных подогнали к проволоке с другой стороны и приказали смотреть. Капитан Фогт, а вернее, гауптштурмфюрер Фогт специальную речь произнес:

«Мне стало известно, что вы… нет, не все, а только пять человек, хотели совершайт побегство. Я вас не виню за это. Каждый патриот своя родина всегда должен думайт о побегстве из плена. Но думайт надо корошо. А не… как это у вас говорится?…не с кандачка. Правильно я говорю? Так вот, чтобы потом быть умнее и не делайт больше глупства, вы все сейчас совершайт бегство через этот минный поле. Кто не побежит, тот получайт пуля в свой спина».

Потом Фогт повернулся к автоматчикам и скомандовал: «Ахтунг!» А пленным добавил: «Вам будет это короший наука. Но если кто-нибудь из вас будет такой счастливчик, который перебежит через весь минный поле, клянусь словом официра, он будет получайт свобода. Вы все знайт случай с лейтенант Азаров. Я должен был его повесить за разбитый морда мой фельдфебель. Но он перебежал минный поле и не подорвался. Вы все знайт, какой почесть он теперь имейт. Я обещайт всем, кто перебежит на тот сторона, жизнь и свобода».

– Затем гауптштурмфюрер Фогт театральным жестом подал команду «Вперед!», – глухим голосом продолжает свой рассказ Азаров. – И все побежали, потому что не сомневались, что эсэсовцы, не задумываясь, разрядят в них свои автоматы. И все погибли. Тех, которые не подорвались насмерть на минах, потом добили эсэсовцы. А мы стояли по другую сторону проволочного забора со сжатыми кулаками и стиснутыми от бессильной ярости зубами.

«Вот и все, – сказал нам очень довольный преподанным уроком гауптштурмфюрер Фогт. – Теперь вы понимайт, что такое есть глупство?»

– И вы поняли? – сердито спрашивает Бурсов.

– Да, мы поняли, что любая попытка смельчаков-одиночек не будет лучшей. Для такого дела нужна серьезная организация, а у нас ее не было.

– Не было? – переспрашивает подполковник.

– Да, не было, – спокойно повторяет Азаров, но Бурсову кажется, что он неслучайно употребляет глагол «быть» в прошедшем времени.

Мастерские по производству самодельных мин находятся в одноэтажном деревянном строении барачного типа. В них три отделения: столярное, монтажное и зарядное. Ожидая прихода доктора Штрейта, Бурсов и Огинский внимательно осматривают зарядный цех. На его стеллажах видят они не только советские мины, но и почти все системы немецких.

– Настоящий музей, – усмехнулся Бурсов. – Непонятно только, зачем им все это?

Но тут появляется доктор Штрейт и поясняет:

– Мы собрали здесь всю ныне существующую минную технику, чтобы попытаться создать новую, универсальную мину. Такую, которая воплотила бы в себе все достоинства представленных тут образцов. Это заветная мечта капитана Фогта. Над подобной идеей работает, конечно, военно-инженерное ведомство нашей армии, но капитан Фогт хочет внести в это свой вклад и подарить нашим инженерным войскам мину, идеальную во всех отношениях. Кое-что мы уже придумали. Сейчас мы работаем над проблемой наиболее надежного взрывателя. У нас тут множество образцов замыкателей, воспламенителей и взрывателей. Вот, посмотрите, пожалуйста.

И он подводит их к полкам, уставленным замысловатыми цилиндриками с разнокалиберными сережками колечек на предохранительных чеках. Тут тоже техника почти всех армий, особенно разнообразны конструкции взрывателей.

Заметив, какие огоньки вспыхнули в глазах Бурсова при виде всех этих систем, майор Огинский сразу же соображает, как важно было бы подполковнику получить доступ к этим взрывателям.

– Подполковник Бурсов, – произносит он, – большой специалист по части взрывателей.

– Ну что ж, это может нам пригодиться, – одобрительно кивает доктор Штрейт, повернувшись к Бурсову. – А сейчас мы обсудим план наших действий на завтра. Экспериментировать вы, конечно, будете над вашими русскими минными полями. А чем обстреливать? Какими системами орудий?

– Минометами, – заявляет Бурсов.

– Вы думаете, это лучше артиллерии?

– Это даст нам возможность забрасывать мины на заградительные минные поля почти перпендикулярно их плоскости. А это, как вы сами понимаете…

– О да, я это хорошо понимаю, – часто кивает доктор Штрейт. – У вас уже есть какой-нибудь опыт такого способа обстрела?

– Да, имеется. Явное преимущество этого способа оказалось бесспорным, – подтверждает Огинский, сообразив, что Бурсов неспроста предлагает вести обстрел минометами. – Нам не удалось, к сожалению, завершить эти эксперименты. Их прервало наступление немецких войск.

– Ну что ж, очень хорошо! Я думаю, что завтра мы сможем продолжить ваши опыты. Сколько же нам понадобится минометов?

– Пока хватит и одного, – подумав, отвечает Бурсов. – Сначала нужно ведь экспериментальным путем найти необходимое нам бризантное взрывчатое вещество, которым мы будем начинять мины этого миномета.

– А вы разве не знаете еще такого вещества? – разочарованно спрашивает Штрейт.

– Кое-что мы уже нащупали, конечно, – приходит на помощь Бурсову Огинский, – но теперь нам придется обстреливать не немецкие минные поля, а русские. Это значит, что мы будем иметь дело уже с иной конструкцией мин, их взрывателей и в какой-то мере самого взрывчатого вещества.

– Да, это верно, – со вздохом соглашается доктор Штрейт. – Это я чуть не упустил из виду. Учтите, однако, что нам нужно очень торопиться.

– Мы понимаем это, господин доктор, – заверяет Штрейта Бурсов.

Вечером, после отбоя, когда Бурсову кажется, что все уже спят, он слышит вдруг тихий шепот майора Нефедова:

– Вы не спите, товарищ подполковник?

– Нет, не сплю.

– Хотелось бы с вами поговорить.

– Пожалуйста.

– Вы ничего не слышали там, у лагерного начальства, о нашей судьбе?

– О какой судьбе?

– Собираются ведь уменьшить численность нашего лагеря. Оставить человек двадцать, а остальных отправить в другие, обычные лагеря военнопленных, в так называемые шталаги. Начальство капитана Фогта считает, видимо, что такому количеству пленных делать тут нечего.

– Нет, я ничего об этом не слышал.

Майор Нефедов некоторое время молчит, затем продолжает еще тише прежнего:

– А вы бы могли помешать этому…

– Помешать?

– Да, в том смысле, чтобы найти нам какую-нибудь дополнительную работу.

Бурсов не совсем его понимает. Нефедов поясняет:

– Вы ведь будете обстреливать экспериментальные минные поля? Вот и используйте это для того, чтобы такие поля мы установили по вашим схемам. И не одно, а несколько. Вы понимаете меня?

– Это идея! – радуется Бурсов. – Завтра же мы заявим доктору Штрейту о необходимости таких полей.

Потом они снова лежат молча, и им теперь долго не удается заснуть. Похоже, что не спит и Огинский. Или, может быть, проснулся от их разговора.

– И знаете еще что? – после продолжительного молчания произносит Нефедов. – Если вы задумаете предпринять что-нибудь, имейте в виду и меня. Я знаю, на что иду и чем все это может кончиться, – насмотрелся тут на многое… Но меня это не пугает, лишь бы поскорее к своим… Учтите это, товарищ подполковник. Если чем-нибудь смогу быть полезен в ваших планах, с радостью все исполню.

– Хорошо, товарищ Нефедов, мы это учтем.

– А что касается нашей работы тут, у немцев, то мы вредим им, чем можем, ежесекундно рискуя при этом головой. Мы ведь только прикидываемся такими смиренными. Вот я, например, возглавлял группу, занимавшуюся переводом советских военно-инженерных наставлений и захваченных в наших штабах документов. А знаете, как мы их переводили? Где только было возможно, искажали смысл, рассчитывая, в случае чего, сослаться на плохое знание немецкого языка. Или вот теперь, на производстве самодельных мин…

Бурсов кладет руку на плечо Нефедова:

– Я верю вам, товарищ Нефедов. Не понимаю, однако, как вы-то решились мне довериться? Вы же меня почти не знаете. А если я окажусь провокатором, специально к вам подсаженным капитаном Фогтом?

– Бывали у нас и такие. Фогт не упускал возможности выведать с их помощью наши замыслы. Только ведь и у нас особое чутье на этих мерзавцев выработалось. И потом, Фогту теперь ни к чему уже нас проверять. Он уверен, что те, кого он оставил тут, у себя, примирились со своею участью и ни о каком побеге не помышляют.

Помолчав немного, Нефедов добавляет:

– Известно нам, между прочим, и то, что вас подвел ваш сослуживец Сердюк. Из этого тоже сделаны нами некоторые выводы. Понятно стало, каким образом узнали немцы о ваших экспериментах.

Подготовка к эксперименту

Утром лейтенант Азаров снова ведет их в мастерские по производству самодельных мин. Дорогой подполковник Бурсов спрашивает:

– А пронести в лагерь из этих мастерских что-нибудь можно?

– Нет, это почти исключено, товарищ подполковник. Часовые нас обыскивают, и очень тщательно. Но вы все-таки скажите, что вам нужно, – придумаем что-нибудь.

– Пока ничего, – уклончиво отвечает Бурсов. – Но, может быть, что-нибудь вскоре понадобится.

– Только прикажите, товарищ подполковник, все будет выполнено!

– Приветствую ваш энтузиазм, – улыбается Бурсов. – Не следует, однако, выражать его так бурно. И потом, вы ведь сказали, что это почти невозможно.

– Вот именно «почти», а это значит…

– Ладно, – усмехнулся Бурсов. – Понял вас.

Неподалеку от мастерских он спрашивает у Огинского:

– Вы, кажется, работали над созданием пластичных взрывчатых веществ, Евгений Александрович? Удалось вам что-нибудь?

– Да, кое-что.

– Нам бы это очень пригодилось.

Прислушивающийся к их разговору Азаров интересуется:

– А что входит в состав пластичного вэвэ?

– Многое, – неопределенно произносит Огинский, но на всякий случай уточняет: – Гексоген, например.

– В чистом виде?

– Да, желательно в чистом.

Доктор Штрейт уже ожидает их в монтажном отделении мастерской. С ним вместе молодой немецкий офицер.

– Вот познакомьтесь, – кивает на него Штрейт. – Это наш минометчик, лейтенант Менцель.

– Каков калибр вашего миномета? – спрашивает его подполковник Бурсов.

– Восемьдесят миллиметров. Подойдет такой?

– Подойдет.

– Вот и хорошо, – довольно потирает руки доктор Штрейт. – Тогда мы сразу же и приступим. У нас уже есть минные поля, установленные вашими офицерами.

– Боюсь, что они не годятся, господин доктор, – замечает майор Огинский.

– Не годятся? – удивляется Штрейт. – Вы думаете, что они не очень добросовестно установлены?

– Нет, этого я как раз не думаю, – спокойно возражает Огинский, – но дело в том, что офицеры, которые их устанавливали, попали в плен еще в сорок первом году, а за это время…

– О да-да! – оживляется доктор. – Вы совершенно правы. За это время техника минирования изменилась, да? Но как же тогда быть?

– А очень просто. Подполковник Бурсов один из лучших специалистов по этой части. Он займется с пленными офицерами, и они быстро освоят новую технику минирования.

– Маленькие курсы, да? – смеется доктор Штрейт. – А на какое время? На пять-шесть месяцев?

– Ну зачем же такой огромный срок! – смеется Огинский. – Товарищ подполковник, сколько вам на это потребуется?

– Три-четыре дня.

– Ну, это другое дело, – удовлетворенно замечает Штрейт. – Я сегодня же попрошу капитана Фогта создать такую учебную команду. Но это по технике установки минных полей, а как с оснащением самих мин? Оно ведь тоже, наверно, изменилось за это время? Тогда нужно пересмотреть все имеющиеся у нас русские мины. Очевидно, многие из них устаревших образцов.

– Пусть капитан Фогт распорядится разминировать все учебные поля. Я лично осмотрю тогда все советские мины. Для ускорения дела хорошо бы привлечь к этому побольше людей.

– Побольше? Да, конечно, лучше побольше. Хорошо, что вы подсказали мне это, а то Фогт хотел отослать куда-то часть пленных. Нужно немедленно сообщить ему, чтобы он временно отменил свое распоряжение.

Вся первая половина дня проходит в подготовке к эксперименту. Для этого подыскали подходящее место, колышками отметили границы будущих минных полей, определили позиции минометной батареи (Штрейт категорически настоял на обстреле минных полей не одним минометом, а целой батареей).

Во второй половине дня подполковник Бурсов приступает к «обучению» младших офицеров новым методам установки минных полей. Для этого пришлось сначала заняться разминированием ими же установленных полей, так как советских мин последнего образца явно не хватало. Хотя подполковнику Бурсову было хорошо известно, что практически советские инженерные мины, выпущенные в последние годы, не претерпели значительных изменений в сравнении с довоенными, он потребовал, чтобы на установку экспериментального поля пошли только мины последнего выпуска.

На это уходит вся вторая половина дня. В результате оказывается, однако, что новых мин для установки экспериментального поля явно недостаточно. Об этом доложили доктору Штрейту, который сразу же ушел к Фогту. Капитану не очень хотелось добывать где-то мины нового образца, и он попытался уговорить Штрейта производить опыты со старыми. Но педантичный доктор твердо стоял на своем, и Фогту пришлось откомандировать на склад военно-инженерного имущества, находящийся на соседней станции, одного из своих помощников.

Огинский занимается теперь главным образом рецептурой бризантного взрывчатого вещества. А немецкие минометчики под руководством лейтенанта Менцеля разряжают свои мины. Им предстоит заполнить их потом той взрывчаткой, над изготовлением которой трудится майор Огинский.

Бурсову с его командой приходится работать под неусыпным наблюдением унтер-фельдфебеля Крауза и двух автоматчиков.

Во время одного из перекуров подполковник ложится на землю неподалеку от Нефедова и шепчет ему:

– Нам нужен гексоген. Каковы возможности раздобыть его?

Майор долго думает, вспоминая взрывчатые вещества, с которыми ему приходится иметь дело при изготовлении немецких самодельных мин. На это идут обычно германские стандартные заряды, состоящие из тротила и мелинита. Во взрывчатых веществах союзников Германии в наличии тоже в основном тротил, аммотол, тэн. Только в итальянских подрывных шашках «тритолите» содержится смесь тротила с гексогеном, а в «пентролите» сплав гексогена с тэном.

– А гексоген нужен в чистом виде? – спрашивает Нефедов.

– Да, желательно.

– Тогда его можно извлечь только из нашего детонирующего шнура ДШ-36. А немцы применяют его лишь в кумулятивных зарядах, да и то в смеси с тротилом.

– Ну хорошо, мы подумаем над этим.

– А что еще понадобится? Может быть, капсюли-детонаторы?

– Да, было бы неплохо.

Поздним вечером, когда Бурсов лег на нары рядом с Огинским, он шепотом сообщил майору о своем разговоре с Нефедовым.

– Ну ничего, – успокоил его Огинский, – гексоген я попытаюсь раздобыть сам. Предложу завтра Штрейту начинять им мины, предназначенные для обстрела наши минных полей.

– А что еще кроме гексогена понадобится для изготовления пластичной взрывчатки?

– Нужны будут еще и специальные пластификаторы. С этим, пожалуй, будет труднее.

Азаров идет на риск

Четвертый день в поле и в минных мастерских спецлагеря советских военнопленных идет работа по подготовке к эксперименту майора Огинского. Сам капитан Фогт ежедневно приходит понаблюдать за деятельностью военнопленных. И хотя у него нет оснований упрекнуть их в нерадивости, он не упускает случая предупредить:

– Как только я буду замечайт, что кто-то из вас шаляй-валяй, тот сразу будет вылетайте из мой лагер. Нет, не на волю, а в совсем другой место. Об этом я считаю своя долгом предупреждайт вас.

Унтер-фельдфебель Крауз теперь буквально не сводит с них глаз. Даже, кажется, забыл о шнапсе. Во всяком случае, незаметно, чтобы он прикладывался к своей фляге во время коротких перерывов. Однако, несмотря на это, и Нефедов, и особенно ловкий и удачливый Азаров при разминировании минных полей незаметно припрятывают несколько капсюлей-детонаторов и взрывателей. Удается утаить около десятка капсюлей и во время установки новых минных полей по плану майора Огинского. Теперь возникает вопрос: как пронести все это в лагерь? Часовые в последнее время стали обыскивать пленных с еще большей тщательностью.

Огинский тоже ухитряется спрятать немного гексогена, которым по его предложению стали начинять артиллерийские мины.

Возникает надежда, что со временем удастся раздобыть и пластификаторы, необходимые для изготовления пластичного взрывчатого вещества. У Огинского уже целая лаборатория по производству взрывчатых смесей, и у немцев нет пока никаких сомнений, что он вполне добросовестно ищет вещество, способное вызвать детонацию минных полей. Майора тревожит теперь лишь одно: как переправить все это в барак?

Ломает голову над этим и подполковник Бурсов. Лишь лейтенант Азаров по-прежнему кажется беспечным. И потому, может быть, в конце пятого дня, возвращаясь в лагерь, Бурсов обращает внимание на необычную молчаливость лейтенанта и какую-то странную бледность его лица, когда они проходят осмотр у центральных ворот. Обычно он шутит с охранниками, которые прощают это Азарову, зная особое расположение к нему капитана Фогта. А теперь он молчит, словно воды в рот набрал, и как-то странно вытягивает шею.

А когда они приходят наконец на территорию лагеря, лейтенант почти вбегает в барак, и не в свой блок, а к старшим офицерам. Встревоженный Бурсов спешит за ним следом и видит необычную картину: Азаров в изнеможении падает на нары.

– Что с вами?! – испуганно бросается к нему Бурсов, полагая, что лейтенант неожиданно заболел.

А Азаров даже ответить не в состоянии: так трясет его нервная дрожь. Лишь немного успокоившись, он показывает подполковнику зажатые в кулаке три капсюля-детонатора. И Бурсов сразу же все понимает. Лейтенант пронес эти капсюли во рту, когда проходили проверку у ворот!

Но это же настоящее безумие! В капсюлях ведь капризная гремучая ртуть. Достаточно чуть-чуть сплющить их алюминиевую гильзу, как произойдет взрыв.

– Вы сумасшедший, Азаров! Стоило бы часовому задать вам хоть один вопрос…

– Этот не задал бы… Он не из разговорчивых.

– Но вы могли бы и от страха так стиснуть зубы, что…

– Больше всего я боялся, что проглочу эти детонаторы… – признается Азаров.

– Ну вот что, – строго произносит подполковник Бурсов. – Я запрещаю вам подобный способ переноски капсюлей в лагерь. Мало того, что себя погубите, подведете и всех нас. Нужно придумать что-нибудь другое…

– Но что же придумаешь, товарищ подполковник? Этот гад Крауз – настоящая ищейка. Он все может вынюхать. Надо торопиться…

– Согласен. Торопиться надо. Не надо только идти на безумство.

Обстрел минного поля начинается на следующий день.

Капитан Фогт взобрался на площадку над воротами лагеря, пригласив с собой всех офицеров эсэсовской охраны. Доктор Штрейт вооружился полевым артиллерийским биноклем и приказал лейтенанту Менцелю открыть огонь.

Бьют сразу все минометы его батареи. Мины рвутся в самом центре экспериментального поля, вздымая фонтаны сухой, давно не орошаемой дождем земли.

В результате прямого попадания, взлетают на воздух две противотанковые мины, но лишь одна из них взрывается. Второй залп оказывается еще менее удачным. Он выковыривает из земли всего одну мину, не вызвав никакой детонации.

Стрельба продолжается еще четверть часа почти с тем же успехом. Мины по-прежнему взрываются лишь при прямых попаданиях.

Спустя полчаса доктор Штрейт подает знак – прекратить обстрел.

– Что-то у нас не так… – устало говорит он майору Огинскому.

– Было бы чудом, если бы замысел наш с первого же раза увенчался успехом, – спокойно замечает Огинский.

– Ну а в чем же причины сегодняшней неудачи?

– Их более чем достаточно. Во-первых, не найден еще состав бризантного взрывчатого вещества для минометных мин. Во-вторых, инженерные мины покрыты, видимо, слишком толстым слоем земли и дерна.

– А что, если мы лишь присыплем их слегка? – понижая голос, предлагает доктор Штрейт, и Огинский догадывается, что ему очень хочется продемонстрировать капитану Фогту хоть какой-нибудь успех. Он ведь давно уже занимается изобретением способа преодоления минных заграждений и, видимо, очень боится, что у Фогта может лопнуть терпение.

– Ну что ж, – соглашается с его предложением Огинский. – Но это уже завтра, сегодня мы едва ли успеем снять весь дерн и чем-то другим замаскировать минное поле под общий фон местности.

– Да-да, конечно, – торопливо кивает головой Штрейт. – Только это надо бы как-нибудь…

– Понимаю вас, господин доктор! Мы постараемся не привлекать к этому излишнего внимания. Я попрошу Бурсова заняться маскировкой минного поля лично.

– Вполне полагаюсь в этом на вас, – признательно улыбается доктор Штрейт. – Учтите только, что завтра приедет к нам комиссия военных инженеров. Возможно, будут и представители эсэс, сведущие в вопросах минных заграждений. Рановато? Да, конечно, рановато! Но что поделаешь – капитан Фогт поторопился доложить начальству об этом эксперименте.

На другой день действительно приезжает комиссия, состоящая из полковника инженерной службы и трех эсэсовцев, один из которых штандартенфюрер, что соответствует чину полковника. Но и в их присутствии повторяется почти то же самое. Теперь, правда, взрывается больше мин, но, как и вчера, главным образом лишь в результате прямых попаданий.

Догадаться, что штандартенфюрер остался очень недоволен результатом легкомысленно разрекламированного Фогтом эксперимента, не составляет большого труда. Он приказывает Фогту отправить советских офицеров в бараки, а капитану и доктору Штрейту устраивает обстоятельный разнос.

– Что же это такое, черт вас побери?! – кричит он, нервно прохаживаясь перед стоящими по стойке «смирно» Фогтом и Штрейтом. – Да ведь эти русские офицеры просто дурачат вас! И вообще, гауптштурмфюрер Фогт, мы давно уже собирались прекратить вашу экстравагантную деятельность. Выдумываете тут разные фокусы, чтобы от фронта увильнуть. Даю вам сроку еще десять дней, и если за это время вы не осуществите того, что так опрометчиво обещали в своем донесении генерал-полковнику Цодеру, я немедленно возвращу вас на прежнюю должность командира саперной роты танковой дивизии «Мертвая голова»… А с вами, – обращается он к дрожащему от страха доктору Штрейту, – будет у меня разговор особый.

Ночная тревога

Военнопленные сидят в это время в своих блоках, куда загнал их унтер-фельдфебель Крауз.

– Представляю себе, какой разнос учиняет сейчас Фогту его начальство, – усмехается майор Горностаев.

– Не злорадствуйте, – мрачно замечает Нефедов. – Не позже, как через полчаса, мы испытаем все это на собственных шкурах, и в гораздо худшем варианте.

Через сорок минут в лагере действительно появляется капитан Фогт и приказывает унтер-фельдфебелю Краузу выстроить всех на аппельплацу.

– Мютцен аб! – командует Крауз.

Военнопленные мгновенно обнажают головы. Они слишком хорошо знают эту команду, хотя давно уже не слышали ее. Их примеру следуют и Бурсов с Огинским.

Капитан Фогт некоторое время прогуливается перед их строем своей обычной пружинистой походкой. Внешне он совершенно спокоен.

– Я имейт вам сказать вот что, – четко выговаривая каждое слово, произносит он наконец. – С завтрашний день вы все должен показать образец высокой производительность. Это значит, что все надо сделайт два раза быстрее, два раза больше, два раза лютче. Вы думайт, почему я давайт вам корошо кушайт? Я показывайт вас в списках два раза больше. Это вам есть понятно? Тогда должен быть понятно мой требований – два раза больше работа! С завтрашний день все надо делайт бегом! Это есть все! Разойдись.

Все мгновенно разбегаются, один только Огинский все еще стоит на своем месте в задумчивости. К нему тотчас же подбегает унтер-фельдфебель.

– Вонючий швайн! – яростно рычит он, замахиваясь на майора кулаком.

– Посмей только, скотина! – решительно шагает в его сторону Огинский.

На шум их голосов оборачивается не успевший далеко отойти Фогт. Он сразу же соображает, в чем дело, и раздраженно кричит унтер-фельдфебелю:

– Опять вы за свое, Крауз! Сколько раз я вам говорил: не сметь!

– Яво-оль! – недовольно бурчит Крауз.

…Спать в эту ночь все ложатся мрачными, неразговорчивыми. Молчит и Огинский, но, успокоившись немного, спрашивает Бурсова:

– Осуждаете меня?

– Смертельного врага вы теперь себе нажили, Евгений Александрович, – не отвечая на его вопрос, с тяжелым вздохом произносит Бурсов.

– Но не мог же я ему позволить…

– Не могли, – спокойно соглашается с ним Бурсов. – Я и не обвиняю вас. Я тоже не смог бы. А говорю вам об этом к тому, чтобы вы были настороже. Какую-нибудь гадость он вам непременно подстроит, поверьте моему слову.

Засыпают они поздно, хотя и не разговаривают больше. Но спят недолго. Просыпаются от выстрелов. Они слышатся где-то в стороне станции. Бурсов пытается выйти из барака, но Нефедов останавливает его:

– Там, на вышках, все пулеметы наведены на наш барак, товарищ подполковник. Эсэсовцы никому не разрешат выйти отсюда. А стрельба ночью уже не в первый раз. Думаю, что это партизаны напали на станцию.

– Поблизости, значит, есть партизаны?

– Да, в лесу за станцией.

– А от нас до станции сколько?

– Не менее шести километров.

Стрельба длится около получаса. Все это время территорию лагеря полосуют прожектора. Потом все стихает. А еще через четверть часа раздается страшный взрыв, от которого даже здесь, в лагере, вздрагивает земля и дребезжат стекла в окнах. Сразу становится светло.

– Похоже, что партизаны эшелон с бензином взорвали! – возбужденно шепчет Нефедов.

Стрельба возобновляется с еще большим ожесточением. А за дверями барака слышатся резкие слова команды на немецком языке.

– Наверно, капитан Фогт решил вести своих эсэсовцев на подмогу станционному гарнизону, – решает Нефедов. – Вот подходящее время для побега, если бы только были мы к этому готовы.

И снова два сильных взрыва, следующие почти сразу же один за другим.

– Ну да, конечно, это взрываются цистерны с бензином! – уже не сомневается более Нефедов.

В окнах, обращенных в сторону станции, полыхает такое зарево, что внутри барака можно разглядеть уже не только фигуры сидящих на нарах военнопленных, но и встревоженное выражение их лиц.

– А знаете, в честь чего этот партизанский салют? – спрашивает вдруг молчавший все это время Горностаев.

Все сразу же поворачиваются к нему, торопят:

– Да не тяните вы, ради бога!

– Советские войска приостановили наступление немцев на Курской дуге. Мало того, сами перешли в контрнаступление! Вчера был взят Орел. Сегодня Белгород.

Никто не спрашивает Горностаева, откуда ему это известно. Конечно же это сообщило английское радио, передачи которого он слушает по распоряжению капитана Фогта.

– А почему вы не рассказали нам этого раньше?

– Страшно было…

– За кого? За Гитлера?

– За себя? За всех нас!… Теперь уже все… Хребет Гитлеру окончательно сломлен. И без нас… Страшно ведь подумать, если спросят, а где же мы были? И не это, может быть, а что не предпринимаем ничего…

– Ну, это смотря кто, – протестует Нефедов. – Не надо так за всех…

– Да я и не за всех. В основном – за себя. Вы-то замышляете, наверно, что-то, шепчетесь тут о чем-то. А меня сторонитесь… Я сам, конечно, виноват. Сам поставил себя в такое положение. А теперь уже поздно…

– Что – поздно? – не понимает его Бурсов.

– Теперь, когда ясен исход войны, по-разному ведь можно это истолковать… Так что вы уж без меня…

– Да что вы, черт вас побери! – взрывается Бурсов. – Интеллигентика какого-то изображаете. Противно слушать! Да и что мы замышляем, о чем шепчемся? Вот майор Нефедов твердо мне сказал, что, если понадобится, можно на него рассчитывать. А остальные тоже ведь молчат. И хочется, и колется, наверное… Я догадываюсь, конечно, что вы пакостите им тут понемножку. Мне известно, какие вы им мины делаете. А надо бы совсем не делать. Надо…

– Надо уходить отсюда… Бежать! – решительно заканчивает за него Нефедов.

– Да, бежать! – подтверждает Бурсов. – Среди погибших мы ведь не значимся. Надо, значит, числить себя среди сражающихся. И кто готов на это, тому моя рука!

Первым протягивает ему руку Нефедов. Его примеру следуют все остальные. А за стенами барака все еще гремят выстрелы и рвутся цистерны с бензином. Хотя подслушать их разговор в таком шуме почти невозможно, Бурсов все же приказывает Нефедову осторожно выглянуть за дверь.

Майор возвращается спустя несколько минут. Докладывает, что у дверей барака никого нет. А часовые центральных ворот на своих местах.

Теперь все окружают Бурсова. Ждут указаний, как быть дальше, что делать.

– Никаких конкретных планов побега сообщить вам пока не могу, – охлаждает их энтузиазм Бурсов. – Все узнаете в свое время. А задание каждому из вас такое: всеми путями добывать капсюли-детонаторы и бикфордов шнур. Помогать Азарову переносить в лагерь гексоген и другую взрывчатку. Будете получать все это у майора Огинского. Взрывчатка порошкообразная, и вы сможете насыпать ее в голенища сапог и вообще всюду, куда только сможете. Но понемногу, чтобы всегда можно было объяснить, что попала она туда случайно, во время работы по производству мин. А зачем эта взрывчатка, сами должны догадываться. Конкретнее узнаете в свое время.

Предательство Сердюка

Утром, когда офицеры шли на работу, лейтенант Азаров шепотом сообщил Бурсову:

– Я сделал интересное наблюдение, товарищ подполковник. Во время ночной заварухи взобрался на чердак нашего барака. У меня специальная лазейка для этого имеется. Сижу там и вижу все как днем. Станция-то, сами знаете, как полыхала! И вот, когда помощник капитана Фогта повел взвод эсэсовцев на станцию, я приметил путь, каким они шли. Вы ведь знаете, что вокруг тут все минировано. Особенно в направлении станции. Но есть, оказывается, проход. И я теперь знаю его. Набросал даже схему. Передать ее вам?

– Это очень хорошо, друг мой Азаров! – хвалит его Бурсов. – Но схема пусть будет у вас. Спрячьте только ее получше. И никому ни слова об этом.

Некоторое время они идут молча, потом Бурсов спрашивает:

– А почему у Сердюка синяк под глазом? Давно он у него? Вчера ведь вроде не было.

– Свеженький, – усмехается Азаров. – Результат «разговора по душам» с унтер-фельдфебелем Краузом. Вечером после отбоя он у них состоялся.

– А как Крауз вообще к нему относится!

– Благоволит. На должность штубендинста – уборщика барака – назначил. Работенка не пыльная, и Сердюку она явно по душе. Потому и непонятно, за что же он его так разукрасил вдруг.

Крауз мог, конечно, «разукрасить» Сердюка и без достаточно серьезной на то причины, но Бурсова это очень тревожит. Выбрав момент, когда Огинский оказался с ним наедине, Бурсов спросил его:

– Видели сегодня Сердюка? Обратили внимание на фонарь под его глазом? Это дело рук Крауза. Чертовски не нравится мне это. Похоже, что снова был допрос с пристрастием. И главное, сразу же после стычки Крауза с вами…

Но тут возвратился выходивший в соседнее помещение доктор Штрейт. Он сегодня очень мрачен и раздражителен. Видно, сказывается вчерашний разговор с высоким начальством.

– У меня такое впечатление, – хмуро говорит он Огинскому, – что вы меня дурачите.

– Давайте прекратим опыты, господин Штрейт, – спокойно предложил ему майор Огинский. – Пусть капитан Фогт переводит нас с подполковником Бурсовым на другую работу.

И он демонстративно отодвигает в сторону алюминиевую миску, в которой только что приготовлял какую-то взрывчатую смесь.

– Но-но, – делано смеется доктор Штрейт. – Нельзя быть таким обидчивым. У меня тоже ведь немало неприятностей. И неизвестно еще, кому будет хуже, мне или вам, если мы не добьемся успеха к девятому августа.

– Но ведь вы же серьезный ученый, доктор Штрейт, и должны понимать, что мы проводим, по сути дела, такое научное исследование, успех которого…

– Да, я понимаю, я все понимаю. Но у нас ведь ни малейшего проблеска пока. Да и был ли такой проблеск у вас, когда вы экспериментировали там, у себя?

– Проблеск был, – уверенно заявляет Огинский. – Но тогда мы экспериментировали с немецкими минами, а теперь приходится испытывать русские, а они, как вам хорошо известно, иной конструкции. Нам казалось, что вы понимаете это не хуже нас…

– Понимаю, понимаю, конечно, но нужно все-таки поторапливаться.

– А как же поторапливаться, когда недостает самого необходимого? Мне нужны для составления взрывчатых смесей разнообразные органические и неорганические вещества, а у нас почти ничего этого нет. До сих пор не можем достать даже такие флегматизаторы, как парафин и церезин. Приходится применять заменители, а они, сами знаете…

– Ну хорошо, хорошо! – останавливает его Шрейт. – Составьте подробнейший список, сам сегодня же поеду к химикам и раздобуду все необходимое.

Он действительно уезжает куда-то после обеда.

Воспользовавшись этим, к концу дня в монтажную заходят Нефедов и Горностаев. Огинский торопливо насыпает в голенища их сапог измельченную в порошок взрывчатку. Горностаев просит дать ему еще и капсюли, но Огинский энергично возражает:

– Вы что, тоже в сапоги их сунете? Не понимаете разве, что взлетите на воздух, если только хоть один из капсюлей будет помят? Нет уж, капсюли в другой раз, и то лишь в том случае, когда придумаете более оригинальный способ для их переноски.

– Я могу и как Азаров… – совершенно серьезно предлагает Горностаев.

– Азаров – человек, которому благоволит фортуна, – улыбается Огинский. – Ему все удается, а вы непременно перекусите гильзу капсюля или проглотите ее.

Едва они уходят, как в монтажной появляется капитан Фогт, хотя обычно он редко заходит сюда в конце работы. Снаружи в это время раздается команда унтер-фельдфебеля Крауза «Раус!», призывающая военнопленных выходить из мастерских и строиться для отправки в лагерь.

– А вы задержитесь, – мрачно произносит Фогт, кивая в сторону Огинского. – Я предупредил Крауза, чтобы он отвел команду без вас.

У Огинского начинает тревожно биться сердце. Гауптштурмфюрер смотрит на него долгим, изучающим взглядом.

– Так вы, значит, еврей? – произносит он наконец скорее удивленным, чем возмущенным голосом.

Огинский молчит, с ужасом чувствуя, как лоб его покрывается испариной.

– Хорошую же шуточку вы со мной сыграли, – не дождавшись его ответа, продолжает Фогт. Он говорит теперь с Огинским по-немецки, нормальным человеческим языком, а не тем ломаным, похожим на издевательство над русской речью, каким гауптштурмфюрер изъясняется обычно с пленными. – Мало того, что вы скрыли свою национальность, вы еще втянули меня в эту авантюру с детонацией минных полей. Почему молчите?

А Огинский все еще не произносит ни слова, будто потерял дар речи. Но не от страха. Просто ненависть к этой скотине парализовала вдруг его. Если бы речь шла только о нем, Огинском, лучшим его ответом был бы, конечно, плевок в рожу этому фашисту.

– Почему скрыли свое еврейское происхождение, я вас спрашиваю? – повышает голос Фогт. – Почему числитесь по документам русским?

– Потому что мой отец действительно русский, – произносит наконец Огинский, понимая, что не имеет права давать волю своим чувствам. Ведь его судьба тесно связана с судьбою его товарищей.

– А мать? Мать ведь у вас еврейка!

– Да, моя мать еврейка, – спокойно подтверждает Огинский, – но по законам нашей страны сын может считать своей национальностью национальность любого из своих родителей.

– Законы вашей страны не распространяются, однако, на Германию! – уже орет взбешенный гауптштурмфюрер. – А по нашим, немецким, законам вы считались бы евреем даже в том случае, если бы в вашем роду еврейкой была одна только ваша прабабушка. Вы понимаете теперь, в какое положение ставите меня перед моим начальством? Как я им объясню, что доверился еврею?

– А русским вы разве больше верите?

– Не острите, черт вас побери! – гаркнул Фогт и с остервенением замахнулся на Огинского, но тут же опустил руку.

Потом, успокоившись немного, продолжал:

– Надеюсь, вы понимаете, что будет с вами, если я отправлю вас в Освенцим? Но я не сделаю этого, а дам вам возможность завершить ваш эксперимент и даже обещаю никому не сообщать о вашей национальности. Я понимаю, у вас есть основание не верить моему обещанию, но пока я могу подкрепить его только тем, что сегодня же удалю из лагеря старшего лейтенанта Сердюка и унтер-фельдфебеля Крауза. И тогда, кроме меня, не останется тут ни одного человека, знающего, что вы еврей. Сердюка я отправлю в Майданек – это все равно что на тот свет. А Крауза – на фронт. Это тоже почти на тот свет. Но вы должны обещать мне, что осуществите свой эксперимент не позже десятого августа.

– Если доктор Штрейт привезет мне все необходимое, я надеюсь добиться успеха к этому числу, – обещает Огинский. – А может быть, даже и раньше.

Поздно вечером Огинский чуть слышно шепчется с Бурсовым, лежа на нарах в лагерном бараке.

– Но откуда же узнал Сердюк, что мать у вас еврейка? – спрашивает его Бурсов.

– Мы ведь с ним земляки, и не только из одного города, но и с одной улицы, так что он мог это знать. А у Сердюка Крауз выпытал это побоями, конечно…

– Ах какой вы добренький, Евгений Александрович! – возмущается Бурсов. – Еще и оправдание ему ищете. Если Фогт действительно отправит его в Майданек, в чем я нисколько не сомневаюсь, это будет для него в самый раз.

– А Крауза он тоже отошлет куда-нибудь?

– Непременно. И, может быть, действительно на фронт. Я не удивлюсь даже, если с Краузом произойдет «несчастный случай». Он слишком много знает о Фогте, чтобы гауптштурмфюрер не мечтал о таком случае.

…Ночью они просыпаются от глухого взрыва.

– Что такое? – спрашивает Бурсов. – Опять партизаны?

– Едва ли, – отзывается Огинский. – Похоже, что подорвался кто-то на минном поле. Думается мне даже, что это сбылось ваше пророчество.

Утром действительно становится известно, что унтер-фельдфебель Крауз, будучи в нетрезвом состоянии, подорвался ночью на минном поле. Известие это мало кого удивило, ибо все знали, что Крауз любил выпить и частенько перебирал. А подорваться на мине тоже было немудрено, так как вокруг все тщательно заминировано.

– Туда ему, собаке, и дорога, – облегченно вздохнули военнопленные.

Не особенно горюют о нем и немцы. Немало и им попортил он крови.

Еще один сюрприз Азарова

Капитан Фогт теперь почти все время торчит то в монтажном отделении минных мастерских, то у минного поля во время его обстрела. В такой обстановке Огинскому и Бурсову стоит большого труда передавать своим помощникам те вещества, которые необходимы для изготовления пластичной взрывчатки. Однако, несмотря на все эти затруднения, Огинский по ночам в укромном уголке барака уже составляет смесь. А утром Азаров незаметно забирает приготовленную им тестообразную массу и надежно прячет в специально сооруженном тайнике. О местонахождении тайника знают, кроме него, лишь Огинский и Бурсов.

А капитан Фогт все подстегивает Огинского и Бурсова. Он говорит теперь с ними только по-немецки, не употребляя больше того ломаного русского языка, которым любил щегольнуть прежде. С лица его все эти дни почти не сходит озабоченное выражение.

Переменился и доктор Штрейт. Кажется, даже еще больше похудел.

– Торопитесь, торопитесь, господа, – то и дело приговаривает он, посматривая почему-то на часы. – До десятого осталось всего четыре дня.

Чтобы хоть немного успокоить его, а особенно Фогта, Огинский решает посоветоваться с Бурсовым.

– Надо бы создать каким-нибудь образом впечатление проблеска в наших экспериментах.

– Я тоже подумываю об этом, – понимающе кивает головой Бурсов. – Есть даже одна идея. С помощью детонирующих шнуров мы выведем капсюли-детонаторы нескольких мин на поверхность минного поля и замаскируем их. При обстреле эти капсюли должны сработать от попадания в них не только осколков, но и комьев земли. Тогда создастся впечатление, что произошла наконец детонация некоторых мин при артиллерийском обстреле.

– Ну что ж, давайте попробуем, – соглашается Огинский. – Займитесь только этим лично.

В тот же день они пробуют осуществить предложенный Бурсовым трюк. И он им удается. После одного из залпов минометной батареи лейтенанта Менцеля взрываются шесть зарытых в землю инженерных мин.

Капитан Фогт в восторге. Он одобрительно хлопает Огинского по плечу и снова переходит на русский язык:

– О, вы, я вижу, есть настоящий русский молодчина! Этот первый удача должен вас окрылать… Примите мой горячий поздравлений!

А лейтенант Азаров в это время получает задание от унтер-шарфюрера Шварценбаха, заменившего Крауза, отремонтировать лагерные помещения. И в первую очередь лагерные ворота, сложенные из грубо отесанных камней, скрепленных бетоном. Они представляют собой две колонны, перекрытые в верхней части рельсами, на которых находится пулеметная площадка с навесом. У основания этой площадки к одному из рельсов прикреплен проволокой чугунный орел с широко распростертыми крыльями и черной свастикой в когтях.

С наружной стороны в колоннах ворот выкрошился цемент, образовав пустоты между неплотно прилегающими друг к другу камнями. Новый помощник коменданта лагеря возмущенно тычет в них пальцем:

– Безобразие! Этот Крауз только пьянствовал и совсем не следил за порядком. Немедленно все замазать!

– Слушаюсь, господин унтер-офицер. Все будет сделано! Сам займусь этим, – заверяет его Азаров.

В его распоряжении находятся трое дневальных, но он поручает им лишь приготовить цементный раствор. Потом сам тщательно перемешивает его и с помощью двух старших лейтенантов подтаскивает к воротам лагеря.

– Ну все. Теперь я сам, – говорит он своим помощникам и отправляет их на другую работу.

А вечером, когда майор Огинский и подполковник Бурсов возвращаются в лагерь, он выбирает удобный момент и взволнованно докладывает Бурсову:

– В ваше отсутствие, товарищ подполковник, я отремонтировал ворота…

– Да уж я обратил внимание, как здорово подновили вы фасад нашей тюрьмы, – усмехается Бурсов, недоумевая, однако, зачем понадобилось Азарову докладывать об этом, да еще с таким волнением.

– Старался изо всех сил! – самодовольно улыбается Азаров, с трудом переводя дух. – И между прочим, товарищ подполковник, я в ту дыру, что была в левой колонне ворот, замуровал пластичную взрывчатку. Она у меня заблаговременно в ящике под раствором цемента была припасена. Нельзя же упустить такой случай…

Теперь только понимает наконец Бурсов причину волнения Азарова. Случай действительно был редчайший, и лейтенант не упустил возможности им воспользоваться.

– А как же мы теперь капсюли к ней прикрепим? – озабоченно спрашивает подполковник.

– А их и не надо… Все уже там!

– То есть как это там?

– Я ведь туда и взрыватель замедленного действия замуровал.

– Какой взрыватель? – возбужденно хватает Азарова за руку Бурсов.

– Немецкий, «федер-504». Тот, что заводится на двадцать одни сутки.

– И завели?

– Ну конечно! Потом ведь нельзя уже будет.

У Бурсова начинает кружиться голова. Кажется даже, что он не так понял лейтенанта. Получается ведь, что механизм взрывателя уже работает, и взрыв теперь произойдет не в наиболее подходящее для них время, а лишь в зависимости от того, с каким делением установочного диска совмещен штифтик взрывателя. Подполковник Бурсов так потрясен всем этим, что не знает даже, что еще спросить у опрометчивого лейтенанта.

– Я знаю, вы меня порицаете, – тяжело дыша, продолжает Азаров. – Но ведь другого такого случая не представилось бы. А взрыватель я заранее припрятал в бурьяне у ворот. Капсюль тоже был в него ввернут.

– Ах, Азаров, Азаров!… – только и может выговорить подполковник Бурсов.

– Но ведь я не наобум. Я рассчитал…

– Ну что… что вы могли рассчитать? – уже раздраженно спрашивает Бурсов. – Кто вообще мог что-нибудь рассчитать? Известно разве кому-нибудь из нас, когда именно сложатся наиболее выгодные обстоятельства для осуществления наших замыслов?

– Так ведь некогда больше выжидать. Всего четыре дня осталась. Я и установил взрыватель на час ночи с девятого на десятое августа. За это время либо мы должны успеть, либо…

– Ну ладно, что сделано, то сделано, – взяв наконец себя в руки, спокойно говорит Бурсов. – Идите к себе, а мы обсудим, как теперь быть.

Ночью Бурсов сообщает об этом Огинскому и Нефедову.

– А знаете, – взволнованно зашептал майор Нефедов, – молодец этот Азаров! Теперь конец всем нашим сомнениям и раздумьям. Срок нашего побега уже назначен. Его отмеряет часовой механизм замурованного Азаровым взрывателя. Нужно, значит, во что бы то ни стало успеть к этому сроку. В противном случае… Да вы и сами знаете, что будет в противном случае.

– Ну, тогда решено! В соответствии с этим сроком все теперь должно быть продумано и рассчитано до мельчайших деталей.

– Точность хода этого взрывателя плюс-минус один час, – уточняет Нефедов. – Он сработает, значит, в промежутке между двенадцатью и двумя часами ночи. В запасе у нас еще трое суток. Думаю, этого должно хватить.

Опять этот отчаянный Азаров!

Утром, едва только Бурсов открыл глаза, Нефедов сразу же наклонился к нему и зашептал возбужденно:

– А комендант наш, видно, не очень разбирается в людях. Нашел кого старостой спецлагеря назначить! Просто не перестаю восхищаться этим парнем! Как он в такие минуты мог все предусмотреть? Ведь у ворот стоял эсэсовец, и времени для размышлений было не так уж много. Ну, засунуть в дыру пластичную взрывчатку – еще куда ни шло. А взрыватель? Он хоть и небольшой, но все равно мог броситься в глаза. А потом, нужно же еще рассчитать его замедление и точно совместить все диски и штифтики.

Похоже, что Нефедов и не спал вовсе всю эту ночь, размышляя над храбростью лейтенанта Азарова.

– А я боюсь, что второпях он мог и не очень точно… – с тревогой замечает Бурсов.

Но Нефедов поспешно перебил его:

– Нет-нет, этого вы не бойтесь! Голова у него работает с потрясающей трезвостью. Знаете, что он еще предусмотрел: день рождения Фогта!

– А при чем же тут день рождения? – не понимает Бурсов.

– Как – при чем? Праздновать его будет капитан Фогт. Это мы точно знаем. В прошлом году было уже такое торжество по случаю дня его рождения. А раз будут праздновать – значит, перепьются. И не только офицеры, но и эсэсовская охрана. В прошлый раз спьяну чуть не перестрелялись даже.

– День рождения Фогта девятого, значит? – уточняет Бурсов.

– В том-то и дело!

…После утренней поверки Азаров подходит к Бурсову и сообщает шепотом:

– Вот еще что хочу я сделать, товарищ подполковник: казармы эсэсовцев заминировать. Они в том доме, где и комендатура. А на втором этаже квартиры офицерского состава и самого Фогта. Жмутся, гады, поближе друг к другу…

– А как же вы осуществите это? – спрашивает Бурсов, теперь уже веря, что для Азарова нет ничего невозможного.

– После ремонта лагерных ворот унтер Шварценбах приказал мне еще и здание комендатуры отремонтировать. Бетон наружной части его фундамента изрядно выкрошился. В нем зияют такие же дыры, какие были в колоннах ворот. Если Шварценбах не раздумает, то сразу же после завтрака я займусь этим ремонтом.

– Да, это более чем счастливый случай, – вздыхает Бурсов. – Но там придется вам действовать на глазах почти всей эсэсовской банды. Удастся ли?…

– Удастся, – убежденно заявляет Азаров. – Трудность тут в другом: у меня нет под руками взрывателя замедленного действия.

– А как же быть?

– Надо как-нибудь подбросить его мне.

– Легко сказать – подбросить! Надо же достать его сначала.

– Доставать не надо. Он давно уже у меня припрятан. Старший лейтенант Лукошко знает где. Главное сейчас – как доставить его ко мне из минных мастерских.

– А Лукошко работает в мастерских?

– Да, на производстве самодельных мин.

– Ну ладно, придумаем что-нибудь, только бы вас поставили на этот ремонт.

И Азарова действительно ставят на этот ремонт. Он берется за дело с большим усердием. Удостаивается даже похвалы унтершарфюрера Шварценбаха. Заложить пластичную взрывчатку в центральной части фундамента комендатуры не составляет для него большого труда. Теперь только бы получить взрыватель. Работы у него и трех его помощников хватит до вечера, может быть, подполковнику Бурсову удастся за это время прислать к нему кого-нибудь…

Время между тем все идет, а взрывателя никто не приносит. Это совсем нелегко, конечно. Нужен ведь повод, чтобы прийти сюда кому-нибудь из военнопленных. Передать взрыватель на глазах эсэсовцев, слоняющихся тут без дела, будет тоже не так-то просто. И все-таки Азаров не теряет надежды.

Но вот и время обеда. В лагерь придется идти или принесут что-нибудь сюда?

– Обедать будете здесь, – сообщает Шварценбах. – И чтобы к вечеру ремонт был закончен.

– Можете не сомневаться, – бодро обещает Азаров. – Сегодня обязательно кончим.

В час дня у входа на территорию комендатуры показывается капитан Азбукин с двумя котелками. Его останавливает часовой. Снимает крышку с одного из котелков, и похоже, что собирается сунуть в него свою грязную пятерню.

«До чего дошли, сволочи! – возмущенно думает Азаров. – Даже суп готовы процеживать сквозь пальцы…»

Котелок, однако, оказывается очень горячим, и часовой поспешно отдергивает руку. Столпившиеся возле него эсэсовцы оглушительно хохочут – рады случайному развлечению. Улыбается и капитан Азбукин, хотя лицо его кажется Азарову очень бледным.

Часовой отбирает у капитана котелки и строго кричит:

– Проваливай!

Потом он оборачивается к Азарову:

– Эй, забирай свой жратва!

Азаров поспешно хватает котелки, досадуя, что не удалось принять их от самого Азбукина. Может быть, он успел бы передать ему и еще что-нибудь… Возле лейтенанта собираются его помощники – два старших лейтенанта и капитан. Ложки у них всегда с собой в голенищах сапог.

Эсэсовцы тоже расходятся на обед.

Обжигая руки, капитан приподнимает крышки котелков. В одном чечевичная похлебка, в другом перловая каша. Азаров достает свою ложку и первым окунает ее в судок с похлебкой.

Но что такое?… Что это там на дне?… Неужели мясо?

И тут он соображает, в чем дело, и испуганно осматривается по сторонам. Никого из эсэсовцев поблизости не видно. Часовой тоже скрылся за домом. Азаров подает знаки помощникам, чтобы они заслонили его спинами.

Извлекает из котелка две подрывные толовые шашки. А где же взрыватель? Во втором котелке? Ну да, конечно, он здесь! Аккуратно обернут в пергаментную бумагу. Тут же несколько капсюлей-детонаторов – для толовых шашек, наверно.

Помощники Азарова внимательно смотрят по сторонам, а лейтенант, вглядываясь в смотровое окно взрывателя, поспешно читает цифры на установочных дисках. Подполковник Бурсов все рассчитал, значит, и установил их на нужный срок. Капсюль-детонатор тоже уже вставлен в гнездо капсюля-держателя. Теперь дело за Азаровым…

Но тут капитан делает ему знак – видимо, появился кто-то из эсэсовцев.

Быстро все по карманам! И надо есть.

Но вот один из эсэсовцев идет в их сторону, надо, значит, приниматься поскорее за похлебку, а то ему подозрительным покажется: военнопленные вечно ведь голодные – и вдруг не едят!

Офицеры окунают ложки в котелок и не без страха подносят их ко рту. Ужасная горечь (это от крошек тола, наверно), а надо делать вид, что очень вкусно. Есть действительно чертовски хочется. И они съедают все до капли – будь что будет! С кашей проще: она не такая горькая, как похлебка.

Накануне побега

Оперативную группу по подготовке к побегу возглавлял подполковник Бурсов. Кроме него в группе еще Нефедов, Горностаев, Зотов и Азаров. Хотели включить и майора Огинского, но он отказался.

– Какой я организатор, Иван Васильевич? И так буду делать все, что нужно…

Бурсов не настаивал.

Роли теперь распределяются следующим образом: Нефедов и Зотов подробно разрабатывают все, что придется делать в день побега и особенно в момент атаки ворот. Горностаев отвечает за заготовку продуктов питания. Его же обязанность и добыча оружия. Из полотен стальных ножовок давно уже налажено производство ножей. Теперь нужно увеличить и ускорить эту работу.

Отличный механик, старший лейтенант Лукошко тайком починил валявшийся в мастерской ни на что не годный парабеллум. На его ответственности теперь и подготовка коротких зажигательных трубок. Их капсюли будут вставлять в мешочки с пластичной взрывчаткой. Чиркнув затем спичечной коробкой о головку спички у среза бикфордова шнура, можно будет бросать их, как ручные гранаты.

На Азарове лежит обязанность готовить к побегу младших офицеров.

– Вполне ли вы уверены в своем блоке? – с тревогой спрашивает его Бурсов.

– Еще не так давно не был уверен, – откровенно признается Азаров. – Хотел даже заминировать весь свой барак. А потом, в час побега, объявил бы им: «Или вы сейчас же, без размышлений, бежите вместе со мной, или взлетите все к чертовой матери!» Рука моя не дрогнула бы сделать это. Но за последнее время я очень внимательно стал присматриваться к людям из моего блока, и теперь у меня нет больше никаких сомнений – они нас не подведут. С этими людьми можно на любой штурм.

Маршрут побега оперативная группа вырабатывает сообща. Несмотря на то, что самое близкое расстояние до леса лежит через станцию, принимается решение бежать в противоположную сторону. Правда, в том направлении нужно делать проходы в минных полях и до леса гораздо дальше, но зато местность там пересеченная, с овражками и кустарником. (Все это Азаров тщательно высмотрел с барачного чердака.) А путь через железную дорогу опасен еще и тем, что взрывы в лагере всполошат гарнизон станции. Оттуда могут даже выслать кого-нибудь на помощь Фогту, как только поймут, в чем дело.

Нефедов тщательно изучает выбранный маршрут и готовит людей для разминирования его. Они должны будут первыми броситься за ворота, сразу после взрыва.

И еще одна проблема требует решения: нужно убрать второго пулеметчика на той вышке, что в противоположном конце лагеря. Его ставят на пост только ночью, а днем всю территорию хорошо просматривает пулеметчик над входными воротами.

Азаров предлагает заминировать и эту вышку, но Бурсов не разрешает пока осуществлять его план, надеется придумать менее рискованный способ. Минировать заднюю вышку придется ведь на глазах у часовых, стоящих у ворот. Они дежурят по двое: один в проходе, другой вверху, у пулемета.

Буквально за день до побега в лагерь прибыл агитатор власовской армии – Бубенцов. Здоровенный детина лет сорока. Шварценбах выгоняет всех военнопленных на аппельплац и собирается выстроить, но власовец небрежно машет ему рукой:

– Не надо, господин унтер-офицер. Мы поговорим в более непринужденной обстановке. – И, приветливо улыбаясь, обращается к пленным: – Давайте-ка сядем тут, прямо на травке. Будет нечто вроде пикника.

Офицеры переминаются с ноги на ногу, не зная, как быть.

– А чего бы и не последовать хорошему совету? – озорно выкрикивает вдруг Азаров. – Садитесь, товарищи! Только вот сюда, поближе к забору, чтобы действительно на травку, а то ведь в центре все вытоптано до цементной плотности. А господину Бубенцову я сейчас табуретку принесу.

Азаров торопливо убегает в барак и выносит оттуда табуретку. Все уже сидят на траве, почти у самого забора, под задней пулеметной вышкой.

– Прошу вас, господин Бубенцов, – опускает Азаров табуретку перед власовцем.

Власовец благодарит его и садится.

– Ну что ж, товарищи, – начинает он свою беседу, – давайте потолкуем по душам. Я вовсе не оговорился, назвав вас товарищами. Это не в большевистском смысле, конечно, а в смысле нашего товарищества по роду оружия. Я ведь тоже сапер. Командую инженерным батальоном у генерала Власова. Рад был бы видеть вас офицерами в моих подразделениях. Меня совершенно не интересует ваше прошлое. От вас требуется обязательное соблюдение лишь двух условий: абсолютной лояльности к германским властям и верной службы генералу Власову.

Уже привыкший к не очень дружелюбному приему в лагерях военнопленных, власовец, к своему удивлению, не видит тут враждебных глаз. Напротив – пленные офицеры смотрят на него с явным любопытством и даже, кажется, доброжелательно. Это ободряет его, и он продолжает:

– Я мог бы, как это делают другие агитаторы, нарисовать вам бедственное положение Красной армии, но я не буду прибегать к этим дешевым приемам. Я не политик, а солдат и потому считаю своим долгом честно сообщить вам, что обстановка на фронтах временно сложилась не в пользу Германии. Немцам пришлось оставить Орел и Белгород, но зато слишком ломаная линия фронта теперь выровнена и сокращена. А это дает возможность германскому командованию начать планирование нового грандиозного наступления, в котором и вы имели бы возможность принять участие. Могу сообщить вам также, что в этом наступлении против большевистской армии будет использована совершенно новая техника.

Замолчав и оглянувшись по сторонам, будто опасаясь, что его может кто-нибудь подслушать, он произносит доверительным шепотом.

– Урановые бомбы! Вы инженерные офицеры и должны знать, что это такое. Это то, в сравнении с чем даже тонны гексогена, тротила и тэна – один лишь жалкий пшик. И это главное, что должно побудить вас принять решение, а вовсе не обещание сытного питания в частях власовской армии, что, кстати, тоже немаловажно. Ну-с, так как?

Все угрюмо молчат. Видимо, сообщение о новом оружии произвело на них впечатление.

И вдруг раздается звонкий голос того самого лейтенанта, который так любезно принес власовцу табуретку:

– Эх, была не была! Записывайте меня, господин Бубенцов! Но не думайте, что меня урановая бомба испугала, просто надоела бурда, которой нас тут кормят.

– Ну, если Азаров записался, – крикнул еще кто-то, – то и меня тогда пишите!

Третьим подает голос майор Нефедов. Он встает, подходит к власовцу поближе и степенно произносит:

– Эти молодые люди слишком легкомысленны, ибо, видимо, плохо себе представляют, что такое урановая бомба. А я-то знаю, что это такое! И не сомневаюсь, что ее уже создали такие великие немецкие ученые, как Альберт Эйнштейн и Макс Борн. Больше ведь некому… Ну, в общем, для меня именно этим обстоятельством, а не сытной жратвой вопрос окончательно решен. Записывайте и меня в армию генерал-лейтенанта Власова.

Вслед за ними записываются еще трое. Очень довольный власовец обещает прислать за ними не позже чем через неделю своих уполномоченных и уезжает.

А вечером на нарах Бурсов спрашивает Нефедова:

– Не переборщили ли мы? Сразу столько записалось?!

– Не думаю, – отвечает Нефедов. – Зато это должно успокоить наше лагерное начальство. Раз столько людей в армию Власова записалось – им трудно будет допустить даже мысль, что мы готовим коллективный побег.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.