# Тетракатрены

Григорий Аркадьевич Марговский

Книга бостонского поэта Григория Марговского, проиллюстрированная московской художницей Еленой Моргуновой, это современный образец сотворчества: поверх времени и пространства, во имя духовного единения и любви к цвету, линии, звуку и метафоре.

© Марговский Г.А., текст, 2021

© Моргунова Е.А., иллюстрации, 2021

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2021

* * *


## Предисловие

Всякой книге – своё время. По замечанию Фридриха Горенштейна, «…что не сделано, то каменеет». Лев Николаевич Толстой никогда бы не мог написать «Севастопольские рассказы» в тот период, когда он писал «Войну и мир». Книга Григория Марговского «Тетракатрены», которую вы сейчас держите в руках, написана именно в тот момент, когда все кусочки смальты обстоятельств, впечатлений, мыслей, звуков, необходимых для её написания, улеглись в поле зрения автора.

Такие биографии, как у Григория Марговского, принято называть пёстрыми. Уроженец Минска, он успел поучиться в Белорусском Политехе, стать участником диссидентского литературного кружка, перебраться в Москву, поступив в Литинститут, отслужить в железнодорожных войсках на многообразных просторах Советского Союза, окончить Лит, печататься как поэт и переводчик, редактировать, преподавать, вступить в знаменитый «Апрель», репатриироваться в Израиль, где успел побывать членом союза писателей этой страны и аспирантом кафедры славистики, а сверх того – охранником, телефонистом, архивариусом и библиотекарем, и в итоге перебраться в США и работать там таксистом. Всё время не оставляя занятий литературой.

И там осенью 2017 года рождаются «Тетракатрены». Предоставлю слово для рассказа об их появлении самому автору:

«Меня вдруг прорвало: за три месяца я написал более сотни тетракатренов. Тогда я работал таксистом, по 10, а иногда и по 12 часов в день. Работа безумная (как я не сошёл с ума, сам удивляюсь: хотя зрение загубил – из-за того, что постоянно переключался с дороги на айфон). При этом каждое утро, в семь утра, я заезжал в “Старбакс” и писал по одному (иногда по два) коротких стихотворения. Так неожиданно возник этот жанр – тетракатрены: четыре катрена, 16 строк. В идеале (так я думал: возможно, это лишь мои фантазии), каждый катрен в смысловом (или метафорическом) плане сужается до размеров строчки – и образуется как бы суперстрофа, строфа в квадрате (тетракатрен)».

Темп нынешней жизни вкупе с небывалым плюрализмом в современном стихосложении не весьма располагает к следованию твёрдым формам. Изредка появляются целые поэтические книги, составленные из восьмистиший; чаще – собрания совсем уж коротких стихотворений, миниатюр, от четверостишия до одностишия, но эти уже по большей части являются либо плодами лабораторных экспериментов со звуком, либо носят вовсе игровой, а то и просто развлекательный характер. Работа Григория на этом фоне представляется без преувеличений титанической, и уже в самой его формальной непреклонности чувствуется полная погружённость в материал, сосредоточенность на предмете. Если искать аналог «Тетракатренам» в истории мировой культуры, которую автор знает глубоко и точно, я определил бы их как стихотворные «Капричос» Гойи (если бы «Капричос» были лирическими).

Калейдоскопическая смена сюжетов и персонажей от стихотворения к стихотворению в итоге приводит к их слиянию в едином роуд-муви, требующем просмотра от начала и до конца, чтобы размер и строфика обернулись частотой смены кадров, а сумма увиденного и рассказанного поэтом предстаёт своим отражением – фигурой автора, выступающего в отдельных текстах-мизансценах не снявшим их оператором, а битовским «человеком в пейзаже».

Впрочем, не только своеобразной тактовой частотой, мерой течения внутреннего времени книги оказывается средневековая строгость её формы. Она словно перебрасывает биографический мост от юности автора к его сегодняшнему дню. Рискну предположить, что от тогдашних близких и любимых к нынешним.

Звонок к уроку снится по утрам,
Как будто я не от всего свободен
И сердце не рассёк ужасный шрам
От многократной пересадки родин.

Всякой книге – своё время. Ей необходимо быть вовремя написанной и необходимо быть вовремя впервые прочитанной. И особая удача, когда нерукотворный памятник – стихи получают достойное рукотворное воплощение. Благодаря издателю и иллюстратору «Тетракатренов» Григория Марговского – Елене Моргуновой книга получила графическое и полиграфическое воплощение, делающее её самостоятельным произведением искусства. Поэт – повелитель вечности, и созданное им заслуживает подобающего одеяния.

> Вадим Седов

## Китайская ваза

Не мандарин ли сватался к царевне,
Когда, в плену раскопов и излук,
Из белой глины горные деревни
Высокий чистый извлекали звук?
Иль заключал союз тысячелетний
С драконом огнедышащим колдун?
Догадку, обессмысленную сплетней,
Расплавило сиянье стольких лун!
И мы вдвоём, на ветреной террасе,
Скрепив объятья сливовым вином,
Как будто бы прозрели в одночасье,
Очнувшись в измерении ином…
Вскипал похлёбкой рисовой на ужин
Густой туман, по мреющей косе
Носились капли снизками жемчужин
И в мельничном взрывались колесе.

## Изобретатель

Отринь дуэли. Главное – идея,
Что мир пронзит спасительным лучом.
Пусть гений, над расчётами потея,
Окажется в итоге ни при чём.
Чертя координаты на бумаге,
Как шпаги, с осью скрещивая ось,
Мечтай лишь о мыслительном зигзаге –
Всё прочее решительно отбрось!
С годами, впрочем, сделавшись смиренней,
И ты поймёшь: как звёздам несть числа,
Так вероятность значимых прозрений
В условиях абсурда возросла.
Клинок бретёра возвратится в ножны.
Учёная захлопнется тетрадь.
Все варианты бытия ничтожны
В сравненье с шансом не существовать.

## Премьера

Мир, созданный из вещества обмана,
Замыслен был как проблеск слепоты:
Чтоб глухари партера осиянно
На бис немые вызывали рты;
Чтоб рококо паучьих декораций
В либретто набросал властитель дум –
И зал вопил, что он второй Гораций,
На свиноферме прикупив парфюм;
Чтоб, арию удавленника выдав,
Счастливчик фонограмму наложил
На па-де-де безногих инвалидов
И менуэт изысканных горилл, –
А две уборщицы из бенуара
С вахтёром, что так царственно облезл,
Навосторгались попугаем ара,
Зажавшим в клюве дирижёрский жезл.

## Весна

Я радуюсь, когда моё дитя
Садится на скрипучие качели –
Растрёпанно, с картины Боттичелли,
В промозглую обыденность летя.
Глаза её искрятся из весны,
Не замечая хмурости дискуссий:
Ни ангела, погрязшего в искусе,
Ни демонов, что им соблазнены…
А мир живёт, уже и не боясь,
Что таинства времён истаял трепет
И умопомрачение расцепит
Причин и следствий подлинную связь.
И всё ж таки: пока её зрачки
Неизречённо светятся любовью –
Я ненависти полон к послесловью
И жажду продолжения строки.

## Тавромахия

По абрису гранитного карьера
Гоняют мотоциклы вперебой,
И старый клён, как опытный тореро,
Их дразнит багровеющей листвой.
Амфитеатра гул из преисподней
Доносится, но байкеры, кружась,
В надежде ощутить себя свободней,
С фиестой не усматривают связь.
Им невдомёк, что мечет бандерильи
Последний одуванчик на лугу,
Что это предки их уговорили
Над пропастью описывать дугу.
Рокочет «Харлей-Дэвидсон», и сроки
Колеблются, но жертвенник горит,
Покуда в грандах теплится высокий
Дух Реконкисты и её коррид!

## Вернисаж

Влюблённые носители тату,
Она и он, две братских галереи,
Уста друг друга ловят на лету,
От бриза полусладкого хмелея.
Две выставки, чья живопись легка
И солнечна, фуршетом знаменуя
Сотрудничество, с первого глотка
Впадают в эйфорию поцелуя.
До белопенных толп им дела нет,
Под звуки атлантического гимна
Их контуры, символика и цвет
Заключены в объятия взаимно.
Облеплены песчинками тела:
Так посетители в музейном зале,
Согретые источником тепла,
Гадают, что им гении сказали.

## Антихрист

Глаз урагана пристально следит
За паникой береговой охраны.
Так ягуар, засев меж пирамид,
Считает: все ль на месте игуаны?
Вот-вот уже консольной балки скрип
Раздастся – и гуд-бай, архитектура!
Моторной лодкой обернётся джип,
Рыболовецким траулером – фура.
Приняв за млеко пенную волну,
Младенец заагукает… «Не ширься,
Не приближайся, изверг, прокляну!» –
Вопит креолка грозная на пирсе.
Но захлебнутся звонницы церквей,
Над островом завоеватель, вихрист,
Промчится – и винить его не смей…
Какой другой потребен вам Антихрист?

## Филология

В нью-йоркской синагоге старый хазан
Попался мне, один из пустомель,
Уверенных, что «шмайссер» как-то связан
С молитвой их святой «Шма Исраэль».
Мне сделалось смешно: ведь я филолог,
А он рассвирепел – и тут же в крик:
Мол, оттого был Третий рейх недолог,
Что в ствол убийц Барух Кадош проник!
Мол, с Каббалой эсесовскому сброду
Не совладать, расстрелянным во рву
Г-сподь мгновенно даровал свободу
Ступить на землю предков наяву!
За очередью «шмайссера» звучало:
«Шма Исраэль», их воскрешал иврит!
Узрев безумье с самого начала,
Решил я: пусть Исайя говорит…

## Накануне

Речной круиз. Наверное, опять,
На Бруклинском мосту развесив бусы,
Мечтают их на земли обменять
Лукавые праправнуки, безусы.
Под мышкой Конституцию зажав,
Не отрицает статуя Бартольди,
Что уваженье ближних и держав
К чужой свободе зиждется на кольте.
Невеста просит белый лимузин?
Элитное авто не по карману,
Пока с десяток сонных образин
Ты не наймёшь работницам в охрану.
Шампанским чокнись, в губы поцелуй,
Избранница твоя необычайна!
Не зря вуайеристом скачет буй
Вдали, у освещённого скайлайна.

## Амиш

Век технологий не переупрямишь,
И странно мне, когда, густобород,
В скрипучем дилижансе едет амиш
На ярмарку, сбывать свой огород.
Из множества известных мне экзотик
У этой снисходительности нет:
Не то что телевизор – даже зонтик
В общине подпадает под запрет…
Не отличить швейцарца от эльзасца,
Но скромность, в сочетанье с простотой,
Образовала сплав, готов поклясться,
Куда прочней, чем слиток золотой!
И да – мы все погибнем от эболы,
Джихада или ядерной войны,
А в штате Индиана будут школы
Воскресного усердия полны!

## Чиполлино

Малышка плачет, мультик досмотреть
Не дали ей, дурацкий, но весёлый,
Досуг её довлеть не должен впредь
Порядку, установленному школой.
Что ж, уповать на цифры здоровей,
Чем маяться с мятежным Чиполлино!
Громоздкими составами сабвей
Ворочает с одышкой исполина…
Жизнь обсчитать любого норовит
И смертью обанкротить ради смеха,
И луковка, потешная на вид,
Её бульдожьей хватке не помеха.
Но всхлипывает девочка, слеза
Боготворит героя, и в расчётах
Тех содроганий сладостных нельзя
Нам не учесть, до тысячных, до сотых!

## Агент

Что нам в новинку, для других старо,
От веры в чудо впору исцелиться.
Агентом в похоронное бюро
Задумчивого взяли сицилийца.
Пронзает он в распахнутых дверях
Горюющих матрон зрачками скорби,
В сюжет миракля вписывая прах,
Как в оперу – бренчанье на теорбе.
Надрывной композицией родня
Довольна… А затем, на чаевые,
Гудит он в пабе весь остаток дня
И жадно рвёт колготки на Марии!
Прочувствовать чужое как своё
Немыслимо. С судьбой играя в карты,
Нам не покрыть всех козырей её
Навязчивой комедией дель арте.

## Мастер-класс

Художник возвращается из Сохо.
Совокупляясь, чучела зверей
Произвели фурор. Переполоха
Возжаждала одна из галерей.
С тигрицей развлекался страус нанду,
Но лучшая из инсталляций – слон,
Расплющивший податливую панду,
Всех критиков обескуражил он…
А там, в иллюминаторе, на отдых
Кристаллы перламутрового льда
Плывут слоями. В перистых разводах
Вдруг кучевая высится гряда.
Учись у неба! Ежечасно стили
Оно меняет, на успех плюя.
Чтоб на тебя вниманье обратили,
Не представай в убогом амплуа!

## Беседы

Устал я заговаривать с людьми
О том о сём, а больше – скуки ради:
Мол, эти белки – хоть с руки корми,
Такая прелесть… Нынче при параде?
На Патрика Святого, я слыхал,
Всего за доллар пиво бочковое…
Понравился ль невесте Тадж-Махал?
Прикладывал ли дядюшка алоэ?..
На самом деле – все мы чужаки,
С проблемами твоими не до кучи ж!
И в Тадж-Махале Патрика с руки
Вовеки ты питаться не приучишь.
Звонок к уроку снится по утрам,
Как будто я не от всего свободен
И сердце не рассёк ужасный шрам
От многократной пересадки родин.

## Великая чума

Посыпались отравленные стрелы
С татарскою заразою чумной.
Те генуэзцы, что остались целы,
Смертельный вирус завезли домой.
Самобичуясь, флагеллантов толпы
Курчавым чернокнижникам в вину
Вменили эпидемию: из колбы
Кто выпустить посмел бы Сатану?
Спасаясь от погромщиков, аиды
Бежали в Польшу. Вот исчадье зла!
Болезнь, исмаэлитский дар Тавриды,
На север, в Скандинавию, ушла…
Сегодня знаем: в гетто мыли руки,
Обряд Талмуда был веками чтим.
Доверьтесь достижениям науки,
И снова расцветёт курортный Крым!

## Бахус

Ростовщику отдав её на откуп,
Отверг святоша статую твою.
С Буонарроти опрокинуть водку б!
Как будто сам нетвёрдо я стою…
Цирцеиного зелья в одиссеях
Отведал я, врагов приобретя,
В общаге, в эмиграциях обеих,
Но и к друзьям тянулся как дитя.
Напрасно козлоногого сатира
Из мрамора ты вырезал. В руке
Алеет кубок. Благо хоть квартира
Есть у меня, бивак на чердаке.
Эх, далека Флоренция, и Бахус
Иной богеме сообщает прыть!..
Мне бабушка твердила: гоиш нахес,
Но я не стану здесь переводить.

## Печать (акростих)

Искусство есть попытка приравнять
Деянья наши к вечности природы,
Единственно возможную печать
Я вырезал, преодолев невзгоды.
Теперь они, шестнадцать строк подряд,
Естественности служат в этом мире,
Тоску и радость возведя в квадрат,
Рифмуются, четыре на четыре.
А как ещё нам вызволить, скажи,
Клокочущие помыслы и страсти?
Астральные тела во власти лжи,
Тела людей у истины во власти!
Работая упорно, день за днём,
Ежесекундно жди от слов подарка:
Не холод звёзд Вселенной метроном,
А сердца речь, пылающая жарко!

## Редкая порода

Вот юноша, Версаля уроженец,
С японской собачонкой на руках.
Взирает беззащитно, как младенец,
Декоративной шёрсткою пропах.
Отец его сбежал на Филиппины.
Мать в Сингапуре. По её стопам,
Сын изучает маркетинг. Пипины
Короткие уже не правят там…
Перепахало Францию наследьем
Колониальным! Да, кивает он,
Безумие, пока в такси мы едем
В обжитый наркомафией район.
Охотничья порода сиба-ину,
Прижал её, хоть кем-то он любим.
Хочу подбодрить, не гоню машину,
А сердце шепчет: Иерусалим!..

## Успех

Суставы, сухожилья для острастки
Сочленены тончайше, не забудь,
Но нет пределов гибкости гимнастки,
В лучах переливавшейся как ртуть.
Медалей золотых в Олимпиадах
Немерено: не любит уточнять,
И вообще, не переносит на дух
Спортивную разнузданную знать.
Успех мечтал чесать её за ушком,
Да в жилах кровь нерусская, и вот
В бассейне аэробику старушкам
Она который год преподаёт…
Масштаб не тот? Не стоит о масштабе,
Всех вечность уравняет, чёрт возьми.
Зато реально подфартило бабе
И с внуками, и с мужем, и с детьми!

## Глясе

С прекрасной гаитянкою в постели
Очнулся Фёдор. Кофе и пломбир
Так смешивали в детстве. Золотели
На ветках листья. Сокрушался мир.
«Вконец ты чебурахнулся, ехидна!» –
Шепнул он смачно. И, взболтав глясе,
Вдруг села в позу лотоса бесстыдно
Нагая Агнес в царственной красе…
Вчера из бара в бар, на запах виски,
За жрицей вуду следовал москвич,
Не думая о стопроцентном риске
Заполучить ко всем несчастьям ВИЧ.
А нынче… Он позвал тихонько: «Агнес!»
Вновь карусель шальная сорвалась.
И оба знали точно свой диагноз:
Боязнь прервать живительную связь.

## Шериф

«Ты думаешь, я просто разодет
На Хеллоуин и, как паяц, безнравствен?
Бутлегеров шугал ещё мой дед,
Шерифу ой не сахар в этом графстве!
По всем домам винчестеры и шмаль,
Попробуй сунься в боулинг – завалят.
Мочил бы ради герыча Камаль
Дружка Родриго, мускулами налит:
Нет, в пушечное мясо превратив
Пол-округа, взбесили федералов!
Я сына потерял, а мог бы Стив
Шагать тропой семейных идеалов…
Набрякли тучи, аж башка трещит.
Ну, я пошёл, а ты пока прими тут.
Но втихаря. Сам видишь этот щит
На въезде в парк: no alcohol permitted».

## Грузчик

Гольдмахер размышляет чуть не вслух,
Жуя огромный сэндвич в перерыве:
«Напрасно я скрипичных двух старух
Подначивал – они стучали Риве.
С тромбоном вышла полная фигня.
Тогда, зашухерив его с флейтисткой,
Я мог бы подмигнуть: мол, на меня
Не обращай вниманья, дальше тискай!
Контрабасиста в фальши уличив,
Зачем я вдарил в ухо барабану?
Червинский, собирая коллектив,
Просёк, что унижаться я не стану…»
Что ж, плакал симфонический оркестр,
Теперь в порту работает Гольдмахер.
А впрочем, как сказал Жозеф де Местр,
Народ с такою властью шёл бы на хер!

## Иезавель

Плод манго на столе порозовел,
И из него сочится мирозданье.
Все выходки твои, Иезавель,
Пророками предсказаны заране.
Но там, в окне, отчаянье пруда
Целят волшебно лилии соблазна:
В миг сладости невелика беда
Нечестие, и ты со мной согласна!
Что жертвенник, когда, за гибкий стан
Обняв тебя двумя крылами сразу,
Я верю в святость разнопланетян,
Приблизивших Вселенную к экстазу?
Зарядит дождь – и, каплею упав,