Анна Вашкевич
Семь снов. Семь слов. Рассказы

Предисловие автора, которое обычно все пропускают

Было это около шестнадцати лет назад. По-моему, была весна, а точнее, самый её конец. В мае и в июне темнеет очень поздно, а светлеет рано, отчего вечера кажутся особенно мечтательными. Засыпаешь долго, потому что не хочется тратить на сон такую чудную светлую ночь. Может, этот поздний сон виноват, может, сумрачный свет за окном, но мне однажды приснился необычный сон. А необычен он был не только сюжетом, но и тем, что сон был законченной историей, от начала и до конца.

Обычно сны нелогичны и сумбурны, а в том сне я будто прожила в чужом теле полноценную историю, поэтому она и не ускользнула от меня с пробуждением. Пользуясь безграничной свободой, которую дарят школьникам каникулы, я села и записала увиденное во сне. Так появился первый рассказ.

Потом тема сна увлекла меня, я стала писать ещё и ещё, и постепенно у меня набралось семь самых разных историй. Они получились немного наивными, но по-своему очаровательными. Я имела смутное представление об общей концепции, мало что тогда знала о литературном анализе, но нарочно или случайно мне удалось придать всем историям общую черту. Всё самое главное и удивительное с героями этих рассказов происходит ночью. Часто ночью летней и тёплой. А сон это или явь – кто знает? Я сама до конца и не смогла ответить на этот вопрос.

Потом в моей жизни было лето и, поскольку рассказы были написаны от руки, мне предстояло набрать их на компьютере, которого у меня тогда ещё не было. И я бегала к знакомым. В доме, где все жильцы уехали на отдых, где мне предстояло кормить кошку с собакой и немного прибраться, я включала компьютер и самозабвенно печатала – медленно, сверяясь с каждой клавишей. Планировала ли я отправить рассказы на какой-нибудь конкурс, теперь уже не вспомнить, но благодаря моему самозабвенному кропотливому труду истории сохранились. И вот вы, случайные читатели, имеете удовольствие с ними познакомиться. Семь странных историй, который показывают, как часто жизнь неотличим от сна, а иногда и сон так и хочется назвать настоящей жизнью.

"Семь слов" – это случайно появившееся "собранье пёстрых глав", которое мне поначалу и в голову не приходило сделать циклом. Писать эти истории я начала недавно, буквально год назад. Исключение только "Майские мальчики" – это старый рассказ, которому уже без малого десять лет. Я всегда чувствовала долг перед ним за то, что он так и не увидел свет (всё дело в его мрачности), и вот, как оказалось, его время пришло. В этом сборнике нет удивительной общей идеи. Всё началось банально: я вдруг осознала, что почти совсем разучилась писать, и решила постановить себе небольшую "разминку" в виде сочинения на свободную тему. Единственным условием была парадоксальность. Перед нами семь привычных слов с привычным же значением. Но что если за их смыслом скрывается что-то совсем иное, чем мы привыкли представлять?

Признаюсь: мне ужасно хотелось, чтоб у рассказов второго сборника были лаконичные названия буквально в одно отдельное слово, но не всегда это требование было выполнимо. Скажем, так получилось с рассказом "2024": окончательное название показалось мне столь удачным, что я решила плюнуть на свой же замысел. Потом появилась "Чернильная душа", ну а "Майские мальчики" оставались такими уже добрый десяток лет. Так что иногда парадоксально переосмысленное понятие вынесено в название, а иногда слово или символ скрыты в самом тексте. Поиски остаются на совести читателя.

Что ж, если вы дочитали предисловие до этого абзаца, я вас благодарю, почти конец. Остаётся добавить, что вы открыли превосходный сборник. Его рассказы хороши тем, что их можно читать по очереди, в случайном порядке или даже в обратном. Можно и не читать, но мне бы было грустно предположить такое. Я не профессиональный писатель и уж тем более не рекламщик, чтобы трубить о моём детище на каждом углу, мне просто нравится писать истории. Поэтому если вас зацепила какая-нибудь из рассказанных мною, вы всегда можете мне написать. Например, в «Телеграм» (@VorobushekSociophobushek), чтобы похвалить или поругать. А может, чтобы рассказать свою, не менее интересную историю.

Спасибо и в добрый путь!

2021 год

Cемь снов
Рассказ первый. Ни слова об ангелах

Шел 2249 год. Я сидела в клетке возле тюремного звездолета и окидывала прощальным взглядом Землю. Сейчас была осень, и редкие уцелевшие деревья пестрели желтыми, красными листьями, видневшимися из-под толстого слоя пыли. А в основном в районе космодрома, как и везде, была разруха: повсюду виднелись полуразвалившиеся здания, старые бетонные плиты, листы заржавленного железа. Конечно, кое-где строились дома нового типа: по обыкновению, жилые комплексы, коммерческая станция звездолетов и научный центр на улице Коперника. В базе данных нашего населенного пункта эта улица нигде не обозначена, черт знает, кто там живет, но туда ходит почта. Все знают, где улица Коперника. И я думаю о ней, потому что скупой солнечный свет отражается от ее таких далёких высоток и светит мне в лицо. Странно, двести лет назад солнце было определенно ярче. Оно со временем тускнеет, или это небо такое пыльное?

–Светлана Везутова, вы обвиняетесь в государственной измене, клевете на правительство, срыве государственной экспедиции…

Я не слушала, потому что всё и так знала. Я писательница, единственная писательница и единственный человек, видящий Ангелов.

Три года назад на Земле официально закончились все полезные ископаемые, а по неофициальным источникам они «приказали долго жить» еще раньше. Как известнейшему писателю мне оказали честь отправиться в экспедицию на карликовую планету Хронос, находившуюся меньше чем в световом году пути от Земли. Почему-то раньше никто не слышал о ней, а вот теперь земляне приняли строчное решение высадиться в чужом мире. Природа здесь отдалённо напоминала нашу прежнюю красавицу Землю, а почва была богата минералами. Только вот землян-захватчиков враждебно встретили местные виды.

Это были огромные летающие… Собаки – питбули, ротвейлеры, в любую минуту способные становиться невидимыми. Но они и шагу не смели ступить без своих хозяев-пастухов. Пастухи – это молочно-белые призраки до четырех метров ростом. Эти существа умели перемещаться мгновенно и, как говорили некоторые фантазёры, могли путешествовать во времени. Именно Пастухи первыми стали защищать свой мир от врагов, и их первыми истребили люди. Пули для призраков безвредны, но лазер… А вот шустрых и кровожадных собак уничтожить не удалось.

На обратном пути кто-то из исследователей прихватил с собой в качестве сувениров найденные им крохотные хрустальные личинки неизвестного нам существа. Они были очень красивыми. Все это время я писала письмо правительству Земли о том, что мы, люди, можем серьезно пострадать из-за своего варварство. Те псы доберутся до нашей планеты и окажутся на ней, как ангелы смерти…

«Забавно», что так и получилось. Личинки, привезенные исследователем, оказались зародышами псов с Хроноса – Ангелов. Когда я рассказываю это, половина Земли уже погибла, и Ангелы ходят по почти безжизненной планете, поедая людей. В нашем городке их ещё не встречали, видимо, еще не произошло равномерного их расселения. Меня арестовали за то, что я подозрительно правдиво предсказала появление псов. Может, я была с ними в сговоре? В сговоре с собаками? Во всяком случае, повод для гордости у меня есть – все люди прочитали мои труды. Стоит ли высылать меня с Земли в такую далёкую лунную тюрьму, если наша планета и так превратилось в бойню?

–Светлана Николаевна, – слышу я тихий голос.

Я выглянула сквозь решетку и увидела аспиранта Дементьева. Он стоял в своем сером, латаном-перелатанном халате, в руках его горшок с кустиком шиповника.

–Возьмите его с собой, пожалуйста, – просит он, – это последний, один из последних кустов шиповника в мире. Я нашел его недалеко от фабрики Тонких волокон. Просто удивительно, что он еще живой после тамошних дождей.

Сквозь прутья решётки я понюхала одинокий бутон- запах был едва слышным, приглушенным, но он был. Это хорошо.

–Когда я жила на старой Земле, шиповник пах так, что дух захватывало.

Похоже, я нащупала рычажок любопытства. Дементьев с интересом уставился на меня; он заискивающе улыбнулся и спросил:

–А правда, что Вас «заморозили» на двести с лишним лет?

–Вроде того,– говорить об этом не хотелось совершенно, но от скуки я поддержала разговор. – Они дождались, когда я буду на пике своей славы, и заморозили меня, как пельмени в холодильнике. Жутко скучно!

И тут я увидела, как Ангел стоял за худыми деревцами и облизывался. Животное передвигалось так тихо, что только листик осины беспокойно вздрогнул и тут же затих.

–Вы в большой опасности,– прошептала я одними губами.

Аспирант задрожал и кинулся в сторону. И в тот же момент Ангел прыгнул высоко и грациозно. Я не могла вымолвить и слова от охватившего меня ужаса. Но потом сумела побороть себя.

–Убегайте!– крикнула я и зажмурилась, боясь узреть страшную развязку.

Раздался короткий вскрик, утробное рычание разрезало воздух. Меня прошиб холодный озноб. Кое-как я смогла приоткрыть один глаз. Ничего, пусто. И только у самой решетки валялся горшок с последним в мире шиповником…

В этот день до нашего городка добрались Ангелы.

Долго рассказывать, как я выбралась из клетки. Просто мой тюремщик исчез так же молниеносно, как и Дементьев. Меня спасла клетка. Недалеко сиротливо остались лежать ключи, и я дотянулась до них их пальцем ноги. Под панелью управления у поста охраны отыскалась простецкая винтовка. Я никогда в жизни еще не стреляла, но ведь надо же когда-то начинать…

Мучительно долго я боялась высунуться, но Ангел ушел. Я подобрала винтовку конвоира, ещё невесть зачем горшок с шиповником и, дико озираясь, поспешила в свой прежний дом. Отныне я по личной инициативе вхожу в организацию по защите оставшихся на Земле растений. Чахленьких таких былинок. И для этого тоже меня заморозили. Как это удивительно: последнее воспоминание о той, старой жизни было связано с огромной тайгой. Все так изменилось!

На улицах не было ни души – лишь вдоль металлических стен скользили черные тени, да методично задергивались шторки на окнах. Как будто сейчас не далекое будущее, а древний Египет, где ангел смерти ходит по домам, забирая в беззащитных семьях каждого первенца. Почему они не нападают на меня? Чуют, что несу винтовку? Непонятно это всё…

Ноги по привычке понесли меня к реке – гнойной, масляной, пахнущей хлоркой воде. Это единственная река на окраине нашего космогородка. Когда-то она была такой красивой… В её верховьях даже водились осетры.

–Света!

Я обернулась и увидела Дениса с пластиковой банкой. Это мне снится или нет?

–Нет, Света, ты не поверишь! Я нашел его, – заговорщицки прошептал коллега.

–Кого – его?– не поняла я.

–Малька!– он встряхнул банку, и я вправду увидела маленькую, просто крохотную рыбку,– Господи, какое чудо!

–Теперь – всё!– ликовал мой безумный коллега.– Вот для чего мы сейчас живем с тобой! Чтобы спасти Землю! Мы клонируем эту рыбёшку, возьмем с плавников частички водорослей и их тоже клонируем!

–Деня,– осторожно начала я, но он, похоже, меня не слушал:

–…а потом наши имена высекут на камне – в память потомкам!

И я не выдержала, сорвалась:

–Ангелы повсюду! Они пожирают людей прямо в городе! Ты что, не видишь у меня ружьё?

Минуты три мне потребовалось, чтобы втолковать этому ботанику, что случилось. Реакция его была чисто денисовская:

–А как же малёк?

–Я знаю, – пора решительно взяться самой за это дело,– мы отнесем его в НИИ на улице Коперника.

–Тогда бежим!– крикнул Денис, и мы побежали. Снова в кишащий смертью город по безмолвным улицам.

Нам оставалось совсем немного, когда Ангелы окружили нас.

–Они вокруг.

Зубы предательски клацали.

–Я ничего не вижу,– тихо сказал мой спутник,– я только слышу, как они шумно дышат.

–Боже мой!– закричала я (голос стал мне чужим).– они охотятся на тебя! Один из них готовится к прыжку!

Я вспомнила о своем оружии: бросила горшок, подняла винтовку и неловко выстрелила. В ушах зазвенело. Я не успела услышать крик Дениса- я просто видела ЭТО. Его потащили.

–Не-ет!– исступленно закричала я.– Не на-адо!!

Ко мне подошел самый крупный из Ангелов – вожак. Ужасной величины питбуль. Он посмотрел мне в глаза, и такая невыразимая тоска была в них, что ноги у меня предательски задрожали, а ружье упало на землю. С минуту мы глядели друг на друга, а потом он тихо зарычал, и в голове моей прозвучали слова : «Ты все поймёшь позже, а пока убирайся, … человечишка».

Стая ушла, волоча за собой тело Дениса. Обессилив, я упала на шершавый асфальт и зарыдала. Обычно, когда случалось, я плакала тихонько, а тут вдруг меня словно прорвало. Все, что осталось от моего коллеги – это пластиковая банка с мальком. Она сиротливо лежала на боку, и капля за каплей потихоньку из неё просачивалась влага. Я отбросила бесполезную винтовку, подобрала банку и пошла в здание НИИ Генетики на улице Коперника. Шла и рыдала, неся в руках последний в мире шиповник и последнего в мире малька. Отчего-то – эта мысль звучала внутри меня как аксиома – мне казалось, что сегодня ни один из Ангелов меня не тронет.

Дверь мне открыли сразу – усталый начальник местной службы безопасности. Он замер, так и не сказав ни слова, едва я показалась ему на глаза.

–Проп-пустите меня,– меня прошиб озноб: слишком недружелюбно этот человек смотрел мне в лицо.

–Что вам надо, Везутова? Как… Как Вы сбежали?!

–Я… Я принесла… Вот,– дрожащими руками я вытащила из-за пазухи банку,– мой коллега нашёл малька. Его… Дениса… Ангелы съели. Ангелы… мы видели их на улицах.

– Малька,– почти шепотом повторил мужчина.– Малька,– повторил он.

И вдруг выхватил у меня банку и с яростью швырнул её в открытый люк мусорного пресса. Банка хрустнула, и вода жалобно брызнула из люка на кирпичные стены.

–Вы убили последнюю в мире рыбу, вы…

–Мне не до этого!– рявкнул капитан.– По нашим улицам бродят здоровенные псины! Невидимые! И наши тепловые датчики – даже они! – не могут их уловить!

Я не успела ничего сказать, как этот безумец продолжал:

–Мы кое-как – кое-как!– их выследили в лесу! Эти твари свили там своё гнездо! Нам ничего более не остается, как поджечь их там заживо!

Последний в мире лес остался в моём родном городке. Его не вырубили, оберегали от пожаров, ещё двести лет назад он стал национальным достоянием.

Поджечь последний в мире лес – это было немыслимо, это было преступно; сама идея лишала разума.

–Это – не – поможет,– четко произнесла я,– мне кажется, что…

–Мне плевать, что вам кажется!– поливая меня слюной, завопил капитан.– Меня волнует сейчас не этот полудохлый малёк (он ткнул пальцем в сторону пресса, утробно ворчавшего), и не тот полусгнивший лес! Мы тут, чтоб вы знали, остались последними людьми на всем белом свете! И если мы не сожжём лес, то можем не дожить до следующего восхода солнца. И выхода нет. А теперь отойдите!

Он грубо оттолкнул меня, я покатилась по ступенькам, ударилась головой о камень и… потеряла сознание…

Я очнулась в сумерках. Я лежала у ступеней НИИ, меня просто оттолкнули в сторону, не посчитав нужным даже закрыть в клетке. Рядом со мной лежал невредимый горшок. Словно дорогое дитя я подняла и прижала к груди свой колючий, но такой родной шиповник. И почуяла запах гари.

Лес горел. Все эти хрупкие деревца, такие тоненькие и такие выстраданные, отвоеванные, одним словом родные, полыхали как тысяча свечек. Все наши труды пропали даром. Ветер также доносил запах жареного мяса – Ангелы горели в огне человеческом. Сил мне едва хватило подняться и дойти до ближайшего жилого дома.

Большинство квартир были не заперто, в одну я забралась и заперла дверь на замок. Прислонившись к ней спиной, села на пол. Я боялась заснуть – в любой миг Ангелы могли прийти за мной, живую человечину они чувствуют за километр. Но все-таки ближе к ночи у меня сдали нервы: случившееся днём, удар солдата привели к тому, что сейчас меня начали мучить галлюцинации. То я снова сижу за столом своего звездолёта и пишу свою же статью; после нее словечко «Ангелы» зазвучало по-новому: человеку, услышавшему на Земле это слово, стоило убегать без оглядки, чтоб остаться в живых. Потом я снова очутилась под этой дверью, только вокруг меня лежали жемчужно-белые призраки.

«Мы не хотели вас убивать, – звучало у меня в голове, – Мы давно следили за вами, ожидая момента… Чтобы сблизиться…А вы прилетели в наш мир и просто убили нас…Неужели ничего уже нельзя сделать?» И вихрь закружил меня, поднял в воздух, и со всех членов моих словно сбросили тяжелый груз, давивший до этого… «Этот человек сможет нам помочь… Мы наделили его силой, чтобы стражи не причинили ей вреда…» После этих слов по моему телу прошла приятная истома, будто меня кто-то баюкал на огромных руках, и мне было хорошо и приятно…

Утро нового дня обрушилось на меня внезапно.

Я очнулась от ударов, сотрясавших дверь. С той стороны гуляла смерть – слышались крики тех, кто ещё вчера оставался в живых. Скоро они доберутся и до меня. Хлипкая дверь не выдержит могучих ударов.

Я затравленно оглянулась. Черт, ну кто же тут жил? Припаянная к стене кровать, столы-стулья и ни одного чулана или кладовой! Из-за одной из дверей на полу виднелась спекшаяся темно-коричневая лужа. Так что дальше я и не стала смотреть: мне хватило и того, возле неё виднелось огромное, высотой с тумбочку, будто хрустальное яйцо. Оно нежно светилось в пыльных лучах света, идущего из окон. Податливая скорлупа пошла рябью: кто-то, сидевший внутри яйца, копошился, готовясь вылезти наружу. Нет, мне не надо бояться тех, кто снаружи – потому что рядом со мной сейчас вылупится из яйца Ангел.

Я бросилась в глубь квартиры. Пробежав мимо зеркала, чисто машинально глянула в него. Но где я? Не может быть… Я не отражаюсь в зеркале! Куда делось мое тело?!

В ужасе, смешанном с интересом, я посмотрела туда, где должно быть моё туловище. Дотронулась невидимой рукой до невидимой замызганной джинсовки. Это сон или явь? Я, последний человек на Земле, глупая писательница и собирательница последних осколков жизни, именно я стала невидимой! Превратилась в сестренку Ангелов!

Забыв про все беды, я засмеялась и закружилась, воображая себя булгаковской Маргаритой; подобно ей по всему моему телу ощущалась необычная легкость. А что если…

Да! Я аккуратно подпрыгнула, после чего на несколько мгновений зависла в воздухе рядом с люстрой и аккуратно спустилась – всё по одному лишь мгновенному желанию. Дверь заходила ходуном: похоже, её выламывали, ударяясь об нее со всей сил с разбегу. Не теряя времени даром, я подхватила свой многострадальный шиповник и вылетела через окно вон.

Это было незабываемое ощущение! Меня охватывали смешанные чувства, словно я во сне. На всякий случай я укусила себя за палец – боль была вполне ощутимой. Это славно. Это значит, что я не сошла с ума и не умерла.

«Невидима и свободна!» Ветер с запахом бензина и гари врывался в легкие; солнце, проглядывавшее сквозь грязные облака, слепило глаза. Я была последним человеческим существом, одиноким, невидимым и свободным, единственной, кто увидел, во что превратилась и без того разбитая планета после нашествия Ангелов. Грязная река переливалась в солнечном свете, отражая масляные пятна. Одинокая серая земля казалась неудачной кляксой художника. Еще немного дымился последний в мире лес, вернее, бывший лес. Обугленные свечки стояли, словно вдовы на похоронах. Этот лес мы собирали по всей Евразии. Наверное, из всех живых и здоровых растений остался только мой шиповник.

Я сделала прощальный круг над нашим захолустьем и полетела на улицу Коперника. Почему? Я не знала. Словно что-то меня подтолкнуло. И я стала медленно планировать к хромированному зданию НИИ генетики, слушая где-то вдалеке лай и рыки Ангелов. Почему-то эти псины редко лают: за все время, что я их наблюдала, я слышала лай всего два раза.

Я очутилась в одичалом пустынном здании, где не было никого. Одинокие белые стены, пластиковые пакеты окон, холодный металл дверей… Мне почему-то представилось, что если сюда по вентиляции проникнет ядовитый газ, то большая часть сотрудников легко может задохнуться. Скорей всего, я думаю об этом потому, что кислород на Земле стремительно кончается: Ангелы ведь так быстро плодятся, а растений нет.

Эта мысль показалась мне невыносимой. Вдруг я резко ощутила мучительный голод: я ведь не брала в рот ни крошки со вчерашнего дня. Может здесь есть кухня? Или буфет? Питались же чем-то сотрудники… И когда я собралась отыскать хоть что-то съедобное, до моих ушей долетел стон. Человеческий!

Не теряя ни секунды я понеслась к источнику шума и набрела на дверь в лаборантскую. Внутри кто-то тихо плакал.

Я постучалась – нет ответа. Я постучалась сильнее – всхлипывания затихли, но больше ничего.

– Откройте! Это не Ангел! – закричала я, стуча все сильнее. Дверь открылась. – Зоя! Ты?!

Моя знакомая, лаборантка Зоя, единственная из новых сотрудников поддержавшая меня после двухсотлетней «разморозки» стояла напротив! Грязная, измученная, но живая! Она испуганно смотрела куда-то мимо и, как в лихорадке, бормотала:

– Кто здесь? Кто здесь?

Я поняла, что еще осталась невидимой. Я зажмурилась, и все мои мысли превратились в одну повторяющуюся мольбу: «Пусть я снова стану видимой! Пусть я снова стану видимой!» У меня получилось!

–Светка! – закричала она и повисла на мне.

– Это я, это я, – отвечала я, нелепо размахивая шиповником.

Через несколько минут, когда я все рассказала Зое, мы осторожно выбрались из лаборантской – нужно было отыскать буфет.

– Значит, и Дениса.., – нерешительно проговорила Зойка.

– Да, – вспоминать об этом было тяжело, – он нашел малька, ты понимаешь, что это значит?

С тех пор, как на базе прежнего НИИ открыли химическое производство фармацевтики, в воде сдохли последние пиявки.

Зоя внезапно остановилась. Лицо ее побледнело, глаза лихорадочно горели. Я подумала, не свела ли ее мысль о том, что мы последние люди на Земле, с ума.

– Скажи, Светка, а правда раньше здесь росла тайга? Пели птицы, ходили медведи? А на месте автотрассы текла речка?! Ведь было же, так?

Я взглянула на неё. Что тут скажешь, она прямо как маленький капризный ребенок, верящий, то его родители могут все на свете.

– Ну, та речка при моей жизни уже сильно обмелела, но, – смотреть Зое в глаза мне почему-то не хотелось, – да, так и было.

– Неужели уже ничего нельзя сделать? Неужели Земля умерла навсегда? Так не должно быть! Мне…

Она не успела договорить. Где-то внизу в тишине раздался тот самый утробный рык – рык вожака стаи. Я посмотрела на Зою и поняла: она на грани истерики или сумасшествия.

– Бежим! – сказала я и вдруг снова стала невидимой.

Зоя взвизгнула, решив, что я бросила её, и рванула вперёд по пустым коридорам. Мы неслись без остановки – жалко я не могла поднять Зою в воздух. Лифты не работали, нам нельзя было нигде задерживаться, и мы бежали дальше в поисках открытых дверей.

На третьем этаже нас окружили Ангелы, вернее, они окружили Зою, меня они просто не видели. Чем я и воспользовалась. Здесь была сломана дверь в щитовую – рычаг с оголенными проводами послужил мне мечом. Какая-то первобытная ярость помутила мой разум, я махала этой штуковиной направо и налево, благо, я могла их видеть:

– Ну, давайте же, подходите! А? Чего встали, ну!

Вожак грозно залаял, но меня это не смутило. Я подлетела к нему и со всей силы ткнула проводом в нос. Визг, рёв, и чудовищный удар, отбросивший меня на пару метров. Спина жутко ныла: бетонные плиты это не шутка. Одновременно я услышала крик Зои и, плохо соображая и едва шевеля конечностями, попыталась прийти ей на помощь. Но нет, я снова опоздала! Ее крик затихал вдали, а у меня в ушах звенел вопрос: «Неужели уже ничего нельзя сделать?»

Ангелы не дали мне даже минуты для скорби.

Остальные псы озирались и вдруг одновременно уставились на то место, где я лежала. Голова от удара гудела, но даже в таком состоянии я всё поняла и посмотрела вниз, на свое тело. Оно было видимым! И как бы я ни старалась, как бы ни думала, в невидимку превратиться не могла. Это конец.

– Спокойно, спокойно, – скорее не им, а себе говорила я, следя за медленно наступающими питбулями. Собака Баскервилей, увидав таких зверей, убежала бы со страху. Слева от меня вдруг оказалось открытой маленькая дверца. Не теряя ни секунды, я запрыгнула за нее и заперлась.

И только оглядевшись, я поняла, какую ошибку совершила. Здесь не было больше ни окон, ни дверей. Тускло горели лампочки, гудели какие-то механизмы. А потом я увидела ИХ.

Пастухи. Белые, полупрозрачные, скукожившиеся в маленькой лазерной клетке. И мне уже наплевать, что дверь вот-вот взломают. Я подхожу к ним, медленно, с опаской. Один из них поднял голову, и в моей голове тихий, словно выдуманный голос прошелестел:

– Мы знали, что ты придёшь.

– Откуда?

– Вчера мы явились тебе через твое сознание. Ты должна освободить нас.

По ту сторону двери слышался протяжный вой.

– Зачем мне это делать?

– Мы уже говорили тебе… Ангелы и мы связаны воедино… Псы не могут жить без нас, и мы без них. Они шли за нами через всю Землю.

– Когда вы уйдете, все наладится?

– А разве можно это сделать? Вы и так варварски убили свою планету. Только ты одна осталась жива.

Я осмотрела пространство вокруг клетки. Ну, да, так и есть. Маленький, едва заметный рычажок. Я чиркнула по нему ногтем и клетка исчезла. И тогда свет погас, и меня словно выпустили в космическую даль. Все было размыто, лишь изредка вокруг меня вспыхивали белые тени. Я должна была знать:

– Почему я, почему именно меня оставили в живых?

А тихий, шелестящий голос отвечал:

– Потому что ты писательница эпохи, тебе поверят все. Когда вы, земляне, и мы совершили ошибки, уничтожившие наши миры, то мы поняли: прекратить это можно, лишь найдя человека старого мира, способного в прошлом предупредить…

– Так вы умеете искажать время?

– Да, – голос затихал, – и мы делаем это только ради остальных наших братьев, ибо нас с ними потом уже не будет. Мы просим… Чтобы жить… Это первый и последний раз, когда время можно будет повернуть вспять…

Повернуть время… Я подумала о своих родителях, которых я оставила там, в прошлом, о сгоревшем лесе, об Ангелах… Это будет самая диковинная моя история.

– Я готова! – воскликнула я. – Я напишу историю! Я положу жизнь, чтобы донести её людям!

…И мир перед моими глазами распался на миллиарды осколков.

…Тёмная без окон комната… Раздаются удары в дверь. Я прижимаюсь к стене, понимая, что выхода у меня нет. Лишь бы это было недолго. Дверь открывается, и…

– Ты странная, Света: сидишь на кухне с выключенным светом…

Лампочка загорелась, я увидела… Господи, это были мои родители! Они стояли в дверном проёме, все в снегу после прогулки, такие родные, спокойные и добрые! Это было непередаваемое облегчение! Сил сдерживаться больше не было, и я зарыдала, кинувшись их обнимать, чувствуя под пальцами холодные снежинки с их одежды.

– Что с тобой, дочь? – удивленно воскликнул отец. – Ты перетрудилась со своей писаниной?

– Нет, мне… Кошмар приснился, – теперь все и вправду казалось кошмарным сном. Может, так оно и было…

– Кто принес горшок с шиповником? – спросила мать. Я оглянулась и увидела свой «героический» шиповник – привет из, к счастью, далёкого 2249-го года.

Вдруг за спиной отца…Боже, это Ангел! Он был огромен и ужасен, я с криком отскочила от двери.

– Ты что, Френкеля испугалась?

– Френкеля?

Отец посмотрел на меня как на круглую дуру:

– Да и вообще тебе пора меньше писать, а то однажды и нас не вспомнишь. Шучу, шучу, – поспешно прибавил он, увидев выражение моего лица, – в принципе, я всегда предлагал дать этому питбулю имя Драдемон. Тогда, в зависимости от настроения, его можно было бы называть Дармоедом, Димедролом или Пирамедолом…

Между тем пёс лениво вошел в кухню и прижался мордой к моим ногам.

–Прекрати паясничать, – одернула отца мама и обратилась ко мне:

–Мы с отцом устали после работы. Собачку не выгуляешь?

–Конечно! – радостно ответила я. Господи, Френкель, как же я могла про тебя забыть!

Это странно – идти к старой вешалке, на которой ничего не изменилось; выходить из дому и дышать чистым морозным воздухом, видеть в сумерках темную тайгу, ловить снежинки губами…Странно потому, что еще недавно я видела, как Ангелы съели моих друзей. Как горел последний в мире лес. Это странно, но волшебно, необъяснимо прекрасно.

Друзья… Теперь они, как ни странно, ещё не родились. И не скоро родятся.

Я напишу, напишу про всё, что со мной случилось, расскажу людям о том, во что мы превратим свою и чужую планеты… Лишь бы они послушали… Лишь бы из всего живого на Земле, кроме Ангелов, не осталась одна я с шиповником.

–Здравствуйте! – сказала я незнакомому старичку соседу, разгружавшему машину.

Френкель бежал рядом, спокойный и уверенный, прямо как я. Дай Бог, теперь всё получится…

Седенький, сгорбленный теперь уже профессор Дементьев посмотрел вслед уходящей девочке с собакой и, вздохнув, сказал:

–А ведь всё-таки они подружились – эти две расы…

Рассказ второй. Нарисованная жизнь

Тихо догорала ночь. Скоро свет разрежет тьму, и начнется день, душный день. Но только не для него. Он не принадлежит этому дню.

Великое творчество – изобразительное искусство! В тончайших линиях скрыт секрет движения человека, прелесть нежного бутона или же шум бури. Все шедевры комиксов – от популярного во всем мире «Хеллсинга», американского «Спайдермена» до жемчужин CLAMP-a «Х» – поражают воображение настолько сильно, что человек уже никогда не станет прежним, едва его взгляд упадёт на страницы. Если ему не безразлично. По крайней мере, этому человеку – не безразлично.

Он был художником – одним из тех начинающих «салаг», у которых амбиции обратно пропорциональны умению. Но у него было то самое, что делает любого невзрачного творца гением и Богом – страсть искусства. Если музыка написана без страсти, рвения, поглощения и полной отдачи, она пискнет и потухнет в безжалостном мраке вечности. Никем не услышанная – к счастью. Если человек, пишущий книгу, не стонет от ран своего героя, не любит и не желает его возлюбленной, не плачет от горя персонажа – он жалкий графоман. Вот эта грань – не больше и не меньше. Только страсть. Она была у него сполна.

Откинут, прочь затупившийся карандаш; в старинную чернильницу приятно наливается черная, чернее не бывает, тушь. Он взял в руки острое, тоненькое пёрышко – на него накатилось сладостное возбуждение от предстоящей работы. Вся она была под стать ювелирной: тонкие полоски, толстые точки преобразуют линии простого карандаша в выпуклые пейзажи. Это болезненное удовольствие, когда указательный палец болит от постоянного упора в карандаш или перо, но так по-особенному скрипит под острым кончиком бумага; так удивительно в карандашные выемки вливается тушь – ни единого пятнышка! Разве кто-то сможет нарисовать точно так же?

Это не для посторонних – они бы засмеялись, увидев обложку с помпезным названием «Проклятый герой», а внутри – черно-белые эскизы пафосного рассказа. Проклятый герой не признает унижения и раболепия – он убивает нечисть и своих врагов. И ещё курит дорогие сигареты, пьет виски. И ещё лихо водит автомобиль. Все это очень смешно, однако Ему действительно нравился свой проклятый герой. Он так и уснул – за столом над незаконченным очередным листком комикса. Около его уха нарисованный мужчина говорил собеседнице: «Главное, ни секунды не сомневаться, а действовать».

На следующий день снова всё было по-старому. Облезлые ботинки, грязный тротуар, серое здание школы. И даже приближающееся лето не радовало, скорее наоборот, насмехалось. Насмехалось своей живучестью – зеленые листочки на деревьях в центре города! – над теми, кто этой жажды жизни был лишён. Но начинающийся день был не совсем обычным, Он вдруг ясно почувствовал. Сегодня что-то изменится – не потому, что внутри себя душно, как перед грозой; не потому, что в воздухе витает тревога; а потому, что ему так хотелось. Когда-то он даже обращался с молитвой к Богу («Пусть что-нибудь случится, пусть случится чудо!»), но потом отбросил этот сентиментальный бред.

Проклятый герой никогда бы так не унижался, показывая себя слабым – нет, он бы всего добился сам, перевернул мир.

Снова ощущение чего-то надвигающегося толкнуло в грудь. Он нарочито равнодушно прошел мимо глумящейся над его видом шпаны. Школа его не любила, и он отвечал ей взаимностью. Никто из друзей его не ждал, потому что никого из друзей у него здесь и не было. Впрочем, редкие знакомые никогда с ним не здоровались – видно, стеснялись. Ничего, главное, отсидеть эти бесконечные шесть уроков и бежать, снова слушать эти бесконечно громкие, яркие аккорды из наушников плеера: «No fear…Destination darkness!»

Сейчас вокруг расступались люди – или даже не люди, так, тени… Он шаркал ботинками, пока мимо него не пронеслась яркая бабочка – то была ОНА. Поразительно, подумал он, как эта девушка одинаково ослепительно выглядит и в юбках с туфельками, и в джинсах с кроссами. Её волосы растрепал ветер или сквозняк, в глазах полыхал неугасающий огонь энергии; в ней было что-то от Тэндзе Утены и от Серенити. По крайней мере, так ему казалось. Он так задумался, что чуть не врезался в косяк, но некто крепкий подхватил его за плечи и отодвинул в сторону.

–Любовь ослепляет, – хмыкнул его… друг по имени Стас,– симпатичная девчушка, не так ли?

Он посмотрел на Стаса, удивляясь, до чего пошло и грубо тот разорвал пелену мечтаний. Да ещё и с улыбкой на лице. Он отвечал своему другу, что ничего нет, что Стас ошибся. А тот всё смеялся:

–Да ладно, не стоит. Вы же друзья с детства… Возможно всё, правда?

Он, глядя на Стаса, радостно засмеялся, безумно радуясь тому, что Стас живёт так далеко от Его с Ней дома. Но уже было некогда: мысли спешили, влекли, всё больше и больше отделяясь от реального мира. В глубине души, где-то в самых затаенных уголках этого дремлющего мира, зашевелилось нечто чужое. Он уже не хотел перемен, желание было только одно: избавиться от волнений. Он положил голову на парту и через какой-то промежуток времени – большой или малый – вздрогнул от звука своего имени. Ноги сами несли Его к доске, пока резкий, бивший по мозгам смех и гогот одноклассников не разбудили Его. Весь класс отчего-то покатывался над Ним со смеху, даже строгая историчка давилась от хохота. Совладав с собой, раскрасневшись, она взглянула на него и поинтересовалась:

–В чём дело? Куда ты пошёл? Я тетради спрашиваю!

Какое дурацкое, наверное, было сейчас у Него лицо! Нарочно не придумаешь! И, конечно, громче всех хохотал Стас – до рези в боку. Руки предательски задрожали, кровь хлынула к лицу, но Он сумел совладать с собой – лишь нелепо улыбнулся и вернулся, шаркая как обычно, на своё место. «Так глупо, глупо и обидно», – думал он. Она смеялась тоже, это хуже всего.

После уроков Он отрешенно вышел из школы и двигался не глядя вперёд, пока не столкнулся со школьным задирой.

–Куда прёшь ты, козел?– зашипел на него со злобой парень и что есть сил толкнул в сторону. Там подхватил второй.

–Это тот ботан из девятого? И зачем тебе такой крутой плеер? – и чужая рука попыталась забрать самое ценное, что у него было. То, что он получил за свои рисунки. Поэтому Он бросился на вымогателей очертя голову…

Плеер ему всё же сломали – и поставили синяк на скулу. И еще разорвали куртку. И отпустили; он снова шёл домой, шаркая по асфальту ногами. Он весь дрожал, и подлые слезы – зачем они вообще нужны?!– выступали у него на глазах. «Ну почему это всё со мной? Я что – хуже других? Я в чём-то провинился?» Он не мог даже мысленно произнести слово «проклят», потому что считал его слишком напускным и звучным. Для героев. А он героем не был.

Дома как всегда гулял сквозняк. Его мать равнодушно двигалась по квартире; её лицо не выражало никаких эмоций – она прибиралась.

–Ты наводишь уборку? – только и спросил Он.

–Да, – взгляд матери, пустой и какой-то неживой, скользнул по нему, – вечером будут гости… Наши гости… Я убрала и твою комнату.

Опять что-то тёмное и тревожное подняло осадок с глубин его сознания. Не смея делать предположений – никаких!– он медленно зашёл в свою комнату и остолбенел: ничего не было! Его рисунки, его «Проклятый герой»… Всему конец!

–Мама, где все мои рисунки?– попытка придать голосу твёрдость позорно провалилась.

–Да, они валялись…везде, я их выкинула…

–Когда? Давно?!

Никогда, ещё никогда Он не бегал так быстро! От мусорных баков исходила омерзительная вонь; к тому же на скамейке сидели и пялились на него две девицы. Под руками чавкало, хлюпало, под ногти набивалось что-то склизкое и вонючее, но ему сейчас было не до того.

Вот он – пакет! Дрожащими скользкими пальцами Он разорвал его… И такая волна облегчения завладела всем его «я», такая благодать, что в первую секунду Он захлебнулся всхлипом. В этот момент кто-то пихнул его, а Он, не удержав равновесия, повалился зловонную кучу.

–Какого чёрта… Ты копаешься у нас? Кайфуешь от этого? – оскалил свои жёлтые зубы хмырь в драной синтепоновой куртке,– Отдыхай!

Хмырь развернулся и ушёл, а Он кое-как поднялся и огляделся, прижимая к груди свой вновь обретённый пакет. Девчонки на лавочке аж повизгивали от восторга. На секунду ему показалось, что сквозь их улыбки проступает нечеловечий оскал. Но наваждение прошло. Вместо него нахлынула боль – и обида. Обида на все: на равнодушие, на жестокость… Ему хотелось кричать, кричать, словно одержимому, но голос отказал.

Подул ветер, а ещё через минуту начался дождь. Он так и стоял под дождём, запрокинув голову вверх; потом пошел бродить по улице – по лужам и грязи, с пакетом в руках. Сырости, холода не чувствовалось – не то, чтобы Он «геройски» не чувствовал их; просто все его ощущения слились в одну жгучую рану, и нечто отдельное трудно было уловить.

Домой он пришёл, когда уже сгущался сумрак. И он увидел в сумраке прихожей гору чужой грязной обуви. Из гостиной слышались смех и разговоры гостей матери, в его комнате тоже кто-то был. Он наверняка знал, кто. И всё равно интересно.

На старом обветшалом диванчике сидели Ольга и Стас. Его дружок – чёртов приятель!– обнимал Её и прижимал так близко к себе, что у Него от ярости задрожали руки. Еще мгновенье лица их были затуманены, губы готовы слиться в поцелуе. И Он разрушил их уединение – как днём разрушил Его наивность Стас. В отличие от Неё, этот… враг кипел негодованием.

–Привет, мы тут… тебя ждем, – смущаясь, проговорила Ольга. Она, конечно, не смотрела Ему в глаза, а вот Стас злобно взглянул.

–Чё за пакет у тебя в руках? Ты чё, в помойке рылся? От тебя вонь по всей комнате!

–Извините, – Он развернулся, – я сейчас…

Пока Он мылся, засовывал одежду в стиральную машинку, все его мысли уносились в комнату. Он гадал, что они там делают: смеются над ним? Вряд ли, скорее он целует Её. От этого предчувствия снова хотелось кричать по-звериному; непонятно одно: как Он ещё держался.

Он вернулся и не сказал им ничего. Думал о том, как изменились его друзья; что Он всю жизнь будет одиноким неудачником. Его ответы были невпопад, но этого никто не замечал. А в голове крутилась и крутилась мелодия: « I’ll take the sho-o-o-o-ot for you, I’ll be the shield for you…»

–Чем ты занимался сегодня?– спросила Она, Ольга.

–Жаль, что у тебя нет компа, жутко скучно, – сказал Стас.

Они ушли, а Он, ссутулившись, сел на свой диван и посмотрел в чёрное окно. Он, разумеется, мог бы покончить с собой – разрезать вены, повеситься, выпрыгнуть из окна -, если бы так не боялся смерти. Он был трусом. Потому Он просто лег спать. Улегся, не раздеваясь, на диван и почти сразу провалился в глубокий сон без сновидений.

Неожиданно Он  встал. Вдруг все его тело словно окутало призрачное сияние – да, в темноте комнаты Он вдруг стал светиться нежным белым светом. Мгновенно голова его закружилась, тело стало легким – таким легким, что его подхватил ворвавшийся в комнату ветер. И понёс…

Щелчок, будто смена кадра, – увидел себя лежащим в шикарном номере дорогого отеля, одного на двухместной кровати. Горло пересохло и требовало… Чего-нибудь горячего, острого. На ночном столике рядом стояла бутылка; Он отпил из нее и заметил к своему удивлению, как приятно пить виски из горлышка. Еще захотелось курить – и пачка лежала тут же.

Он отметил перемены, произошедшие с ним: тело вытянулось, окрепло – он превратился в мужчину. Попробовал встать – получилось – и подошел к зеркалу. Невероятно! По ту сторону стекла на него смотрел тот, чье лицо Он знал едва ли не лучше своего. Проклятый герой.

–Теперь я – это ты, прошептал Он, осматривая себя нового, самим собой же созданного.

Он чувствовал и знал теперь всё то, что чувствовал проклятый герой, а потому понимал – надо действовать. Скорее натянуть плащ, зарядить револьвер и идти по улицам, ярким и светлым…И искать тёмную подворотню. Хранящую свои тёмные секреты.

В темноте ждали те, кого должен был уничтожить Проклятый герой.

–Где вы? – в томлении крикнул Герой, но Он боялся.

И тогда из темноты к нему навстречу двинулась до боли знакомая фигура. Это был Стас.

–Что ты здесь делаешь?– только и спросил он у Героя.

–Я жду своих врагов, – спокойно ответил Герой,– чтобы открыть их истинное лицо.

Стас подходил ближе, глядя прямо в лицо Героя своими странно блестевшими глазами:

–Я знаю, кто ты. Ты не Проклятый герой, как все думают. Ты – мой странный придурковатый друг-слабак. Кого ты пытаешься обмануть?

Это существо говорило как настоящий Стас, вот только Проклятый герой видел нечеловеческий оскал внутри.

–Нет, – рука сама потянулась к кобуре,– меня не обманешь. Ты чужак.

И со всех сторон на Героя накинулись чужаки: банда подростков из Его школы и бугай в драной куртке. И все они хотели сейчас только одного: убить Его, убить Героя. Но Он дрался с ними и убивал одного за другим. Удар, выстрел… Ещё выпад, поворот, снова выпад, шаг в сторону и ещё выстрел… Потом очередь дошла и до Стаса. Красные глаза раскаленными угольками светились в темноте. Стас упал перед ним на колени и сказал:

–Нет, это обман, я не чужак! Я свой…

Договорить он не успел – пуля разорвала сердце быстро и мягко. Стас наклонился, упал и… Растаял, словно его и не было.

А из темноты навстречу Герою вышла Она, Ольга. Почему Проклятому Герою всё равно?..

–Ты победил, Герой,– сказала Она и  улыбнулась, чтобы сбить ненужный пафос. Улыбка ей всегда очень шла. -Что ты теперь будешь делать?

Он смотрел на Неё, Он оставался Проклятым героем. Поэтому видел Её насквозь. Она не была демоном, но то, что скрывалось внутри, оно… Нет,  Он не такое ожидал увидеть.

–Я должен ехать, – бросил Он Ей и ушёл из чёртовой подворотни прочь. Он знал, куда идти, чтобы отыскать то, что ему было нужно. Видно, недавно прошёл дождь: мокрый асфальт был кривым зеркалом неоновых щитов, светящихся окон, красных мушек габаритных огней.

Машина ждала его примерно в сотне метров отсюда – новенький чёрный «Ягуар». Он сел, включил магнитолу и газанул, помчался навстречу бесконечным улицам и неоновым огням. Он летел мимо этого буйствующего праздника жизни, в магнитоле играла его любимая мелодия:

I’ll take the sh-o-o-o-ot for you,

I’ll give my li-i-i-i-i-ife for you,

I’ll make it stop,

I’ll take the shot  For you…

«Я думал, что смерть лучше одиночества – я ошибся. Здесь, в этой тёмной вонючей подворотне, я понял, как люблю жизнь. Как хочу жить. И тогда получается, что любая жизнь бесценна. Любая. Даже выдуманная, как моя. Раньше я спал, теперь еще не проснулся. Но уже пришло время разлепить веки… чтобы встретить яркий свет.

Я убил людей. Понесу ли наказание после смерти? А что если после нее мы уходим раз и навсегда? В небытие, как рисунок тушью, размытый водой? Раньше меня это утешило бы.  Но теперь я переступил черту и не хочу исчезать! Так приятно оставаться живым! Я хочу жить! Что меня ждет? Я хочу знать! Я хочу знать!»

Черный «Ягуар» несся вперед на чудовищной скорости, но наперерез ему выехал большой серый джип, вынырнувший из-за угла. Был грохот, потом скрежет, потом – огонь… И тишина.

Утром мать Серёжи не добудилась мальчика. Тело его было жутко искалечено, а приехавшие врачи только покачали головами – они привыкли видеть такие тела лежащими не в комнате на диване, а посреди дороги под грудой обломков. Как тело очутилось в квартире? Кто принёс его? Эти вопросы так и остались без ответа.

Во всей комнате пахло чем-то сладковатым, напоминавшим ладан. Пока врачи грузили тело на носилки, мать распахнула окно, чтобы прогнать этот запах; ворвавшийся ветер подхватил раскрашенные листки со стола и понес их вниз, на улицу, где позже из них сделают самолетики дворовые мальчишки…

Рассказ третий. Юг

– Уважаемые пассажиры, наш самолет готовится к посадке в Афинах; просим вас убедиться, что ремни безопасности застёгнуты. Температура за бортом плюс тридцать пять градусов Цельсия, солнечно, – звучал из динамиков голос пилота.

Стройная симпатичная женщина пригладила свои длинные русые волосы – над переносицей прорезалась тонкая, едва заметная морщинка. Женщина повернулась к соседнему креслу, где, прислонившись к широкой спинке, спала девушка. В её чертах угадывалось сходство с соседкой. Девушку нельзя было назвать дурнушкой: лицо обрамляли густые тёмно-каштановые волосы, черты были утончённые, как писанные с икон, а тело казалось изящным и хрупким. Все портил мертвенно-бледный цвет лица, казавшийся ненатуральным, и темные круги под глазами. Люди в аэропорту сторонились ее, как если бы она болела тифом. Но это было не так.

В приоткрытое стекло иллюминатора брызнул яркий солнечный свет. Девушка оставалась в тени, но она вздрогнула, почувствовав тепло; распахнулись её глубокие черные глаза. У некоторых людей глаза светятся, у других – тускло блестят; но тот, кто увидит Её взгляд, не забудет его никогда. Ибо эти глаза пугали: вспыхивали, темнели – две чёрных воронки. В них плескалась тревога, волнение, настороженность. И она спросила:

–Мы уже прилетели, мама?

И мать ответила просто:

–Да, золотце.

Отец семейства нанял машину, чтобы добраться до пункта назначения – пансиона на побережье Эгейского моря в нескольких километрах от большого города. Ничего лишнего: коттеджи, пара магазинчиков, леса и горы с непривычной растительностью. И море. Теплое светлое море.

Машина мерно гудела; девушка оглядывала средиземноморские пейзажи, мелькавшие за окном. Поглощала своими жгучими черными глазами. Отец звонил хозяйке пансиона, его давнишней знакомой, а мать устало перебирала оборки юбки пальцами: ей хотелось курить, она уже много часов не курила. Чтобы как-то отвлечься от навязчивой идеи, она стала расспрашивать дочь.

–Ты поспала хоть немножко, милая?

– Где-то с час удалось поспать…

–Ты голодна? Или, может, хочешь пить?

–Нет, спасибо.

–В пансионе госпожи Верне для тебя приготовлена специальная комната – на северной стороне с плотными портьерами. Ты можешь поспать там сразу по приезде.

–Постараюсь.

Водитель был грек, но прекрасно изъяснялся по-английски, потому всю дорогу подвергался расспросам отца: кто-де здесь живет, кто отдыхает, из каких стран…

–Много откуда приезжают,– уклончиво отвечал грек, – тут очень тихо; все люди очень добрые – оставляют щедрые чаевые.

Мать курила в окошко, а девушка продолжала глядеть по сторонам. К слову, её звали Антония.

Пансионат был довольно большим: белый двухэтажный дом, очень длинный, в виде этакой буквы «П». Госпожа Верне была не единственной обладательницей пансионата – вся её семья владела несколькими такими домиками на побережье. Кстати, эта милая неторопливая женщина вышла их встречать, осыпала любезностями, и спросила с особой заискивающей ноткой, «не желает ли мадмуазель идти в свою особую комнату».

Само собой, добавила хозяйка, швейцар унесёт чемоданы. Им так повезло, сейчас здесь отдыхает столько интересных людей! Так что?

–Avec plaisire, – чуть улыбнувшись, отозвалась Антония и последовала за швейцаром.

Здесь в полумраке ореховой спальни она перво-наперво разобрала свои вещи. Потом – душ. Антония подставила лицо под тёплые нежные капли, и закрыла глаза. Было чувство, словно после долгой пустыни тело наполняется влагой. А потом девушка пошла в комнату, и долгое время лежала, уставившись в потолок, не находя ни сна, ни дремы. Где-то через час в дверь постучали.

– Veux-tu déjeuner? – вновь проскрипел до безобразия заискивающий голос госпожи Верне.

– Je n'ai pas faim.

– Tu ne veux pas du tout?

– Pas du tout.

Очень долго тянулось время; наконец ей удалось немного подремать. После она спустилась вниз в небольшую уютную столовую, где уже сидели по её родители разные стороны стола. Отец как обычно выглядел усталым и слегка раздражённым; он читал «Daily Mail», удивительно как попавший сюда. А мать, необычайно хорошо выглядевшая в хлопковом длинном платье, наоборот была воодушевлена и своим громким голосом пугала чинно ужинавшую вместе с их семьей старушку:

–Здесь просто замечательно! Какие развалины, горы, какое море! И так легко дышится! Интересно, тут вечерами бывают танцы?

Отец пробурчал что-то неразборчивое в ответ и утёр с лица испарину: как все люди «с животиком» он потел часто, к тому же мучился с давлением, так что краснел невероятно. Ажиотаж супруги ему не понравился, лицо стало ещё сварливей. Антония со вкусом, с каким любят затягиваться знатные курильщики, бесшумно, но быстро пила холодный апельсиновый сок. У нее была очень милая фантазия, будто глоток сока сопоставим с чувственным глубоким поцелуем любимого. Южного возлюбленного.

Солнце клонилось за горизонт, и скоро, Антония знает, мягкая южная ночь обнимет всё вокруг и убаюкает в легких объятиях, прольётся аромат местных цветов и лавра, запоют цикады, а вместо режущей глаза яркости придет матовая тьма. Её нежность нельзя ни с чем сравнить.

–Мне нужно узнать у того швейцара,– размышляла вслух мать,– этот юноша, он наверняка ходит ночью в какие-нибудь клубы…

Стакан звякнул и заскрипел отодвигаемый стул.

–Я, пожалуй, пойду,– сказала Антония.

Матовая тьма пришла. Как и ожидалось, постепенно. Все утихло вокруг, даже цикады умолкли; все постояльцы пансиона наконец погрузились крепкий здоровый сон.

Все… За исключением Антонии.

Она каждый вечер по привычке надевала ночную сорочку, надеясь уснуть, но тщетно. Глаза быстро привыкли к темноте, очертания предметов проявлялись. Потом Антония поднялась – ей уже надоело лежать – и пошла. Тихо, как призрак, спустилась вниз, открыла дверь (она здесь никогда не закрывалась: редко сюда заглядывали воры и прочие нарушители спокойствия) и отправилась прямиком в горы. Ночь стояла теплая, так что в одной сорочке было не холодно.

Антония кралась чёрной тенью, и там, где она проходила, утихало всё: уснула вывшая на луну старая псина, захлебнулся на чьей-то речи телевизор. Во внутреннем дворе на противоположных окнах сидели молодая симпатичная девушка и зрелый мужчина; разговаривая, они не видели Антонию, но почувствовали её и от этого замолчали. А она всё кралась, оставляя позади себя белый аккуратный коттедж.

Пахнуло солёным морским ветром с какой-то дурманящей ноткой, горная тропка вела Антонию к разрушенной каменной площадке. Что здесь было прежде? Может, некая царская беседка для юных дев, где в центре непоколебимо стояла статуя одного из богов-олимпийцев.

Здесь тихо шептались на ветру деревья, камни ещё не потеряли тепла, подаренного днём – ступать по ним босыми ногами было легко и приятно. Антония прошла внутрь каменной площадки и уселась на гладкую мраморную ступень. Вдруг всё переменилось: ветер взвыл, набежавшие облачка скрали свет луны. Словно во сне со всех сторон раздался шорох, перешедший в шёпот: «Антония, Антония!». Девушка мотнула головой – она подумала, что это ей мерещится, или, по крайней мере, она спит. Но это было на самом деле! Вокруг неё в темноте зарослей загорались огоньки – чьи-то злобные алчные глаза.

Страх, сильный страх поглотил её. И в этот момент кто-то совсем рядом сказал:

–Антония.

Она обернулась и увидела совсем рядом чёрный силуэт – силуэт мужчины. Но сколько бы она ни приглядывалась, девушка не увидела ни лица, ни глаз. Он был словно скрыт от её взора туманной пеленой.

– Кто ты?– с трепетом и страхом спросила Антония. И пришелец ответил:

– Я ждал тебя. И именно тебе решил открыться. Не бойся меня.

От его лица пахнуло холодом. Он приблизился к ней и, наклонившись к самому её лицу, прошептал:

–Я рад, что именно ты пришла сюда.

Когда небо посветлело в ожидании солнца, Антония вернулась в пансионат. Она летела, клекомая тёмными мрачными прислужниками с чёрными крыльями. Окно раскрылось бесшумно, и девушка плавно опустилась на кровать. Ночью в небе она видела звёзды так близко, как никогда прежде. Он сам показывал ей Млечный путь, крепко держа её изящные пальчики в холодной и сильной своей руке.

–Я  дитя ночи, мое имя шумит, как тысячи кожаных крыльев, тысячи звериных рыков; мои слуги трепещут, услышав его. Но тебе звук моего имени будет навевать лишь нежность и лёгкую грусть. Имя моё – Алькавар.

Сегодня ночью, как и два месяца прежде, Антония не спала. Ещё вчера Антонию больше, чем обычно, мучил недуг, иссушавший её плоть. Но сейчас она едва захлебнулась от энергии, плескавшейся в ней.  Антонию тревожило лишь одно – она не смогла различить ничего о сущности Алькавара.

Всё словно застилал густой туман.

Антония умела видеть.

Когда человек, особенно близкий, был на чём-то сосредоточен или что-то собирался предпринять, он оставлял в воздухе невидимый простому смертному след – след своих мыслей, чувств, поступков. И он тянется за человеком шлейфом, безошибочно раскрывая своего хозяина. Не всем, конечно, удается увидеть след.

Впервые Антония различила чужой след в конце самой первой недели бессонницы. Вдруг она увидела… Как решает отец отдать её бабушку в далёкий дом престарелых, а дом в престижном квартале отдать под офис собственной фирмы; как наедине кричит на мать, попрекая её, а мать в ответ кричит на его. Как мамочка – её такая на зависть всем шикарная мамочка – все чаще и чаще уходит «в гости» к своему тренеру по фитнесу, а отец уходит в бар и напивается так, что становится послушной жертвой всяких мерзавцев.

И ничего. Антония ничего не могла сделать. Это не её заботы – родительские. Но эта тьма внутри поглощала внутренности, разъедала душу. Антонии не для кого и не для чего было жить – при встрече с новым человеком она видела его насквозь, и постепенно он становился ей противен. Так было всегда… Пока она не повстречала Алькавара.

Утром вся семья вновь собралась в столовой.

–У тебя ещё больше побледнело лицо. И глаза так странно блестят! Ты не больна, тебя не лихорадит?

–Нет, мамочка, это всё, наверное, смена климата.

Отец какое-то время не сводил с обеих взгляда, но потом снова погрузился в чтение. Только Антония почти не шевелилась – она глядела в пустоту, а на губах было одно имя: «Алькавар». От воспоминаний о поцелуе кружилась голова и мутился разум. Вдруг в воздухе послышалась тихая мелодия – даже не мелодия, а так, звук невидимых дрожащих струн. Антония обернулась и увидела за одним из столиков тень. Белые взъерошенные волосы, худоба, но при этом  властность облика, сильные красивые руки. Стоило взглянуть – и затягивало в бездну синих глаз. И холод, и сила. За ним хочется идти хоть куда. А он идёт за ней. Словно никто, кроме Антонии не видел его, его усмешки. Он  тень. Следа, как и ночью, нет.

Днём она гуляла на горной площадке, где любили гулять все местные жители. Он сидел на одной из аккуратненьких белых скамеечек и снова смотрел на неё. Антонии хотелось и бежать за тридевять земель от этого взгляда, и одновременно идти навстречу ему без раздумий. Покупая у старичка фрукты, она как бы случайно спросила:

–Кто этот господин?

–Где? – подслеповато сощурилась старый торговец.

–Ну, вот же, – и девушка махнула рукой в сторону лавочки.

–Там никого нет, – с подозрением в голосе ответил старик.

 Антония поблагодарила его и ушла. Лежа на террасе, она подозвала госпожу Верне и спросила, украдкой кивнув на Алькавара:

–Qui est cet homme?

Но и хозяйка пансионата сочла, что Антонии померещилось. Она наклонилась поближе к девушке и прошептала:

–Здесь есть нехорошее место, на горе. Очень-очень давно там стоял древний храм, но однажды отец одной знатной молоденькой барышни убил там её возлюбленного. Тот юноша при жизни баловался колдовством, что ли… Потом кто-то даже видел его по ночам… Ну и зачем я все это вам рассказываю? Вы же и так не спите по ночам! Простите меня, пожалуйста, и мой болтливый язык!

–Merci madame. Tu es très gentil, – своей равнодушной интонацией и спокойным видом Антония развеяла всякие сомнения госпожи Верне. Скоро должен был наступить вечер…

-Я ждал тебя, – Алькавар подошёл и обнял ее, – я покажу тебе это прекрасное море, таким ты его не видела никогда. Мой слуга отнесёт нас с тобой туда.

Ветер подхватил их и понёс к морю. Вода была тёплая и нежная, как шёлк. В её глубине танцевали светящиеся тени. И плыть, повинуясь волнам, было проще всего.

–Я рад, что ты со мной, – на его губах остались крохотные капельки воды, излучавшие таинственный свет, – мы снова встретились, и теперь нас уже ничто и никогда не разлучит.

Вокруг проносились невиданные чудовища, но ни одно из них не смело к ним приблизиться.

Когда Антония влетела в комнату, все ещё мокрая после ночного купания, она увидела своих родителей с обезумевшими лицами. Видимо, им захотелось её навестить, поэтому они пришли. И нашли лишь пустую постель.

–Дочка моя, дочка моя, – как заведенная, твердила мать.

Отец силился что-либо сказать, но не мог. Весь пансионат пробудился. И лишь Антония оставалась спокойной.

–Мы заплатим любые деньги, только бы нашу дочь охраняли день и ночь!

После этих слов номер с тёмными шторами превратился в тюрьму. Все дни напролёт туда могла войти лишь мать Антонии, приносящая еду своей дочери. Никто толком не знал, что случилось, ходили разные пересуды: будто кто-то хотел похитить дочурку богатых родителей. Антонии было всё равно. Она как обычно не спала и чувствовала, что тает, медленно уносясь с тёплым ветром куда-то далеко-далеко. Она почти не поднималась с кровати, а что касается еды, то пила лишь лимонную воду – вот и всё. Но стоило ей хоть на секунду забыться, тотчас откуда-то слышался шёпот: «Антония, Антония…». Антония внимала шёпоту, но не слышала, как отец, впервые за долгое время обняв мать, говорил ей о вылете через пару дней.

–Я заказал билеты и думаю: пора поскорее уезжать отсюда. Мало ли что может с ней случиться… У меня нет объяснений всему происходящему…

Стемнело. На небе стали появляться звёздочки; и тогда она снова услышала его голос и увидела его. Алькавар неслышно проскользнул сквозь закрытое окно и возник перед ней:

–Почему ты не пришла ко мне? Я ждал…

–Они все знают, они не пустят меня, – с трудом проговорила она.

–Глупости, – только и ответил Алькавар, – для меня не существует преград.

 Он взмахнул рукой – и окно бесшумно открылось. Они вновь улетели к звёздам – бок о бок, чувствуя, что нет счастливей их на всей Земле.

–Завтра я наверняка исчезну из подлунного мира – навсегда, – вдруг сказал он.

–Но почему?

–Потому что мой срок истекает. Я воскрес из глубины твоих чёрных глаз – ты умеешь управлять тьмой внутри себя. Меня ждёт одиночество и вечные муки. Вот только, быть может, ты отправишься со мной…

–Да, я хочу этого! – воскликнула Антония, – в том мире меня ничего не держит, я последую за тобой туда, куда ты только скажешь.

Он поцеловал её и произнес:

–Я не сомневался в тебе. Но знай: что бы ни случилось, я всегда буду с тобой.

Внезапно что-то схватило Антонию за ноги и потащило вниз. Она закричала и чуть было не упала, но Алькавар крепко обхватил её запястья и с силой потянул наверх.

–Я вам её не отдам! – свирепо закричал он, – Она – моя!

Со всех сторон слетались чудища и бесы – они тоже хватали Антонию и тянули вверх. Только снизу тянули ещё сильней – это к матери присоединился отец. Антония поняла, что сейчас разорвется пополам, когда, страшно сверкнув глазами, Алькавар закричал:

–Захоти – захоти по-настоящему, и они тебя отпустят, они не смогут!..

–Нет, не отпускай нашу дочь! – кричала вдалеке ее мать отцу. – Вместе мы удержим её!

На секунду всё смолкло, и вдруг первые лучи солнца разрезали тьму. Страшный крик пронёсся по всему небу, а потом Антонии показалось, что она катится вниз по облачкам, звеня, как медная монетка…

Опустившись на свою кровать, Антония уснула. Уснула по-настоящему, крепко, без сновидений. Все тело погрузилось в сладкую истому, изредка в густом тумане проносились слова: «Я всегда буду с тобой».

Проснулась Антония от мерного урчания двигателя – они ехали в аэропорт.

По обе стороны от нее сидели отец и мать и обеспокоено смотрели на свою дочь. Отчего-то их вид показался ей глупым.

–Чего вы уставились на меня? – воскликнула она с раздражением.

–Но, дочка, мы так волновались, – пролепетала мать.

–Чушь! Я просто спала – до чего вы бываете странными!

Они вышли из машины, ветер взъерошил её густые каштановые волосы. Она обернулась и крикнула родителям:

–Давайте пошевеливайтесь уже!

И пошла вперед – злая и гордая, независимая, свободная ото всех и ото вся со своими бездонными чёрными глазами.

«Я всегда буду с тобой».

Рассказ четвёртый. Белая ночь

Это был вечер середины июня, лёгкий и невесомый, с тонким запахом сирени, ароматом булочек, только что испечённых и посыпанных сахарной пудрой, духов и бензина, как пел когда-то Петкун. Закат не был затянут пасмурной дымкой, не стремился поскорее закончиться, а был самым летним из всех летних закатов. Когда ослепительный солнечный диск скрылся за кромкой горизонта примерно наполовину – тогда у самого заурядного кафе на набережной словно из ниоткуда появился человек. Он прошёл под летний тент, сел за пыльный столик и умиротворенно огляделся. Вероятно, он соотнёс своё появление с эпизодом из романа Булгакова, потому что усмехнулся и едва слышно брякнул себе под нос: «Никогда не разговаривайте с незнакомцами».

Этот молодой светловолосый мужчина внешне ничем не отличался от других: светлая льняная рубаха, светло-голубые джинсы, светлые эспадрильи. Странно притягивали взгляд длинные «музыкальные» пальцы белая, чистая кожа рук; в ожидании заказа – бокала красного вина и калёных орешков – странный человек производил в воздухе едва заметные движения пальцами, будто перебирал невидимые клавиши. Может, он был пианистом?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.