# Сахалинский репортаж. Вокруг острова на мотоциклах. 1957 год

Владимир Андреевич Привезенцев

В мотопробеге 1957 года по побережью Сахалина принимали участие девять спортсменов – токари Алексей Кукин и Станислав Жебелев, физкультурные работники Аркадий Гостынский и Борис Попов, киномеханик Виктор Ярлыков, зубной техник Борис Гриньков, инструктор автомотоклуба Иван Литвинов и два журналиста – Лисочкин Игорь Борисович и Привезенцев Владимир Андреевич.

Глухая таежная ночь. Сеется мелкий дождичек. Шипит на раскаленных головешках вода. Огонь костра выхватывает из темноты кусок расползшейся дороги, играет на усталых лицах, бросает отблески на стоящие поодаль мотоциклы.

Все молчат. Нет на теле сухой нитки, холод охватывает с такой силой, что руки сами тянутся к пламени. И все равно кто-нибудь вполголоса, шутливо затягивает полюбившиеся песенные строчки:

На попутных машинах,

Кое-где и пешком…

Сколько было их, таких вот ночных привалов! На морском берегу, высоко в горах, среди нехоженной тайги, в нелюдимой тундре… И ни разу не прозвучало слово жалобы.

В мотопробеге 1957 года по побережью Сахалина принимали участие девять спортсменов – токари Алексей Кукин и Станислав Жебелев, физкультурные работники Аркадий Гостынский и Борис Попов, киномеханик Виктор Ярлыков, зубной техник Борис Гриньков, инструктор автомотоклуба Иван Литвинов и два журналиста – авторы этих строк.

Это было необычайно интересное путешествие. И, действительно, что может быть увлекательнее – пройти за 42 дня весь остров с юга на север и с севера на юг, увидеть его сразу, во всем многообразии, познакомиться с замечательными людьми, природными богатствами, историческими памятниками и новостройками.

Сотни друзей приобрели мы за время путешествия. Они ловят рыбу, добывают уголь и нефть, изготовляют бумагу, строят дома, работают в национальных колхозах. Мы везли с собой письма и приветы, дружеские пожелания и вызовы на социалистическое соревнование, рассказывали молодежи о том, что видели в пути.

При встречах обычно нам говорили: «Обязательно расскажите потом о всем походе».

Выполнить эту просьбу можно было только одним способом – написать книжку о пробеге, о Сахалине, о сегодняшнем дне области.

Это мы и сделали.

## Дорогами Сусунайской долины

Южно-Сахалинск. – Три рождения города. – Наступление на Тойохару. – По обычному автобусному маршруту. – Чего не знал автор сценария. – Проводы. – Ночь на Невельском перевале.

Подготовка к длительному путешествию – дело хлопотливое и трудное. К путешествию по Сахалину – вдвойне. Поэтому последние дни перед отъездом прошли в сплошной горячке. Как везти запчасти, вместе или отдельно? Куда привязать нежный аккордеон, завернутый в палатку? Вопросы встают один за одним, и чем дальше, тем больше кажется, что мы обязательно должны забыть что-то очень необходимое: палатки или запасные камеры, паспорта или бачки с маслом.

От хлопот мы отдыхали на крылечке спортивного зала, в двух шагах от горы походного имущества, в четырех – от гаража. Здесь и состоялся разговор, с которого хочется начать повествование.

Говорили, конечно, о походе. Точнее – о том, что мы увидим. И таким образом добрались до самого насущного вопроса.

– Послушайте, ребята, – заметил кто-то, – ну, хорошо, поедем, увидем, расскажем… А что же, интересно, мы сможем рассказать о Южно-Сахалинске?


Жители Южно-Сахалинска часто называют свой город кратко «Южный». Это название очень подходит в те летние месяцы, когда над головой стоит жаркое крымское солнце и температура доходит иногда до плюс тридцати. Светятся сквозь листву белые, розовые, голубые стены новых домов. Все окна распахнуты настежь. Мякнет асфальт, и прохожие томятся в очередях за газированной водой. Юг. Плохо в эти дни командированному из Москвы, который, наслушавшись рассказов о сахалинском климате, запасся шерстяным свитером.

Теперь о других временах года.

Весна. Свирепый ветер гонит с юга туман, дождь, чуть не валит прохожих с ног, рвет железо крыш и провода. На следующий день южносахалинцы читают сообщение о том, что над Японскими островами пронесся мощный тайфун, потопивший столько-то судов и разрушивший столько-то домов. И говорят друг другу:

– Вот опять нас хвостиком задело…

Май. На городских газонах, в распадках уже распускаются цветы, а на вершинах сопок еще кое-где не стаял снег.

Зима. Вчера еще небо сверкало синевой, городской парк заполняли лыжники, а сегодня не видно ни неба, ни земли, ни соседнего дома. Белая мгла беснуется над городом, срывает с крыш облака снега, покрывает белыми узорами стекла окон. Идет пурга. В это время жителей предупреждают: «Будьте внимательны и осторожны».

Телефон 27–01 работает без перерыва. Человек, должность которого называется «Начальник погоды», всем дает одинаковый ответ:

– Да, выше двенадцати. Ураган. Порывами до тридцати семи метров в секунду. По долгосрочному прогнозу ослабление к концу срока…

А погоду очень нужно знать. Ворчат во мгле бульдозеры, пробивающие дорогу. Лезут через сугробы веселые ремесленники с матрацными мешками за спиной. В мешках – хлеб. Он поступит в булочные. Комсомольцы, подвязав за спиной железные бидоны, пробиваются на лыжах в совхоз за молоком. Самые маленькие горожане должны получить питание.

Вы засыпаете под рев бурана. Просыпаетесь – тихо, за окном – небесная синь, в спокойном воздухе звук бульдозера кажется резким. Дома утонули в сплошном снежном море. Жители откапывают дома и дворики, прорубают в снегу траншеи. Пурга прошла, город возвращается к обычной жизни.

Осень. Чудеснейшее время года. Сопки, поднимающиеся стеной с востока, расцвечены самым необычным образом. Воздух – чист и прозрачен. Над тротуарами свисают огромные алые кисти декоративной рябины, которой много в Южно-Сахалинске.

Необычайно многообразен наш город. Приезжий может навещать его десять раз и каждый раз заставать в новом обличии, в новом наряде. Чтобы узнать город, нужно пожить в нем хотя бы год, побродить по его улицам, вслушаться в речь сахалинцев, где перемешались «театральная» дикция москвичей, «литературный» выговор ленинградцев, мягкая речь украинцев и «окание» волжан.

Тогда многое бросится в глаза. Вот, например, прекрасный четырехэтажный дом. В нем квартиры со всеми удобствами, с паровым отоплением и ванными. А к нему, как цыплята к наседке, жмутся хилые домишки, построенные когда-то японцами. Зоркий глаз подметит и редкие постройки – осевшие, бурые от старости, из толстых засечных бревен.

Тут не обойтись без истории. Только она объяснит эти контрасты, поможет глубже ознакомиться с городом.

В 1881 г. на берегу реки Сусуя застучали топоры. Поселение возникло в тайге, и тайга была для него строительным материалом. Строительство началось после того, как в 1880 году был «воспрещен перевод на материк окончивших срок работ преступников».

Осенью были готовы первые дома – приземистые и крепкие. Поселение назвали Владимировкой, по имени майора, фамилия которого не сохранилась. Жило в нем в первые годы около ста человек, главным образом, ссыльных. Центром поселения была лавка купца-татарина Садыка. Имелись здесь также дом надзирателя, церковь и школа.

Поселок рос и разбрасывал в тайге крепкие дома до 1905 года, когда южную половину острова захватили японские войска. Японцы вывезли русских в Де-Кастри и бросили на пустынном берегу материка. В Южно-Сахалинске до недавнего времени жил Дмитрий Борисович Печенев, родившийся во Владимировке. Он хорошо помнит эти события. С котомками за плечами уходили русские люди на берега Амура. Так закончился первый этап в истории нашего города.

Привольная долина с плодородными богатыми землями приглянулась японцам. На месте Владимировки они заложили административный центр Карафуто-южного Сахалина. Назвали его Тойохара. Это название состоит из двух иероглифов и обозначает: «Плодородное поле».

Город строился по приказу самого микадо, все улицы в нем шли с юга на север и с востока на запад. Они делили жилые массивы на ровные серые квадраты. В Тойохаре находилась резиденция генерал-губернатора, представительства и конторы фирм, грабивших богатства южного Сахалина, открылись банки, деловые клубы и публичные дома.

Русские люди впервые увидели Тойохару 25 августа 1945 года. После упорных боев в этот день в город вступили советские танки. Руководство Тойохарой взяло в свои руки Гражданское управление. Тысячи дел ежедневно пришлось решать его работникам. Они заботились о восстановлении снабжения водой и электроэнергией, хлебом и рисом. В городе были созданы десятки комиссий, имевших самые неожиданные функции. Член одной из таких комиссий, человек, который одним из первых вступил в Тойохару, рассказывал нам:

– Сидели до утра. Прокурили комнату до черноты. Спорили отчаянно. Мы должны были дать новые названия сотням улиц и переулков. Центральную магистраль единодушно решили назвать именем Владимира Ильича Ленина. Появились на плане города названия: «Сахалинская», «Парковая», «Курильская», «Амурская», «Артиллерийская»… Но к утру дело пошло хуже. Вышли на улицу проветриться, наткнулись на улицу, еще не получившую названия. Грязная такая уличка, одни лужи… Кто-то и скажи: «Давайте назовем ее «Болотной». Посмеялись, да так и записали…

Пристальное знакомство с городом рождало чувство большее, чем разочарование. В Тойохаре было очень мало каменных домов. Внешне представительные конторы на центральных улицах оказались построенными из тонких досок. Из дощечек в палец толщиной были возведены все остальные дома.

Такие стены пропускали, конечно, не только звук, но и мороз. Японцы имели множество печек. Были такие, что горели по 8 часов, другие, – по 4. Имелись печурки для согревания рук и ног. Некоторые сделаны специально для того, чтобы сидеть на них, завернувшись в одеяло.

Но новые русские переселенцы приезжали в Южно-Сахалинск не за тем, чтобы сидеть под одеялом. Они ехали строить и работать, они вступали в явный конфликт с жилищными условиями. Почти не проходило дня, чтобы по городу с ревом не мчались красные пожарные машины.

Рядом с парком есть кварталы прекрасных шлакоблочных и рубленых двухэтажных домов. Этот участок города и по сей день зовут «горелой площадью». Он выстроен на пепелище.

Вскоре среди моря серых домиков появились новые светлые островки. Наступление на Тойохару было предпринято сразу со всех сторон. Так город начал переживать свое третье рождение.

Ныне только старожилы помнят, как экскаваторы рыли первые котлованы. Новые дома составляют теперь уже половину жилого фонда. Только в 1957 году трудящиеся Южно-Сахалинска получили 42 тысячи квадратных метров нового жилья.

Город меняется на глазах. Каждый раз его не узнают люди, наезжающие в «Южный» время от времени. Не будем голословными, не будем брать отдаленные сроки. Возьмем последние три года и посмотрим, как переменился город.

Давайте совершим поездку на обычном автобусе по маршруту № 2 – одному из восемнадцати автобусных маршрутов города.

Утро. Толчея на автобусной остановке. Кондуктор напоминает обычным, «материковским» голосом:

– Граждане, автобус не резиновый!..

Конечно, в утренние и вечерние часы «пик» трудно сесть в автобус и на Сахалине. Много жителей в городе. Мы не знаем точной цифры, но можем, например, сообщить, что утром вместе со взрослыми из дому выходят 13 с половиной тысяч детей, чтобы занять места за партами в 22 школах.

Автобус трогается, сворачивает на улицу имени Сталина. Будьте внимательны, запоминайте, что же переменилось за последние три года. Вот бульвар с асфальтовыми дорожками, скамейками и газонами. Здесь прогуливаются и отдыхают после работы, читают газеты и нянчатся с детьми сотни людей. Три года назад его не было, как и большой гостиницы «Южно-Сахалинская», и здания управлений Сахалинского совета народного хозяйства.

На улице имени Сталина разместились главные административные здания. Вот большое здание, в котором помещается областной комитет КПСС, напротив – Дом политического просвещения. Это – тоже новостройки.

А в конце улицы имени Сталина открывается панорама целого массива новых жилых домов, так называемого «городка угольщиков». Тоже работа последних трех лет.

Автобус поворачивает На Парковую, мчится среди зелени, сквозь которую светятся дома «горелой площади», вдоль шеренг серебристых столбов с матовыми шарами наверху. На пятьдесят километров растянутся линии уличного освещения, построенные в Южно-Сахалинске, если их соединить в одну нитку.

Сахалинская улица – в новых домах и в лесах новостроек.

Снова центральная магистраль – улица Ленина. Вот кинотеатр «Комсомолец», строительство которого началось по инициативе молодежи города. Напротив – два больших жилых дома, на углу в двух этажах разместился магазин облкниготорга.

Асфальтовая магистраль бежит на юг, и все яснее, зримее вырисовывается новый облик города. Он – в строе прекрасных многоэтажных зданий, поднимающихся по улице Ленина. Тысячи жильцов получили здесь квартиры со всеми удобствами. Городская библиотека с фондом в 20 тысяч томов, кафе «Дружба», детские ясли, почтовое отделение, детское ателье, магазины. Все это – жителям, студентам педагогического института, учащимся железнодорожного училища. А рядом – снова поднимаются строительные леса.

Кто же живет в этих домах? Заканчивая маршрут, зайдем в один из последних домов на улице Ленина, нажмем на кнопку звонка у двери квартиры, в которой живет машинист-инструктор Долженко, коммунист, большой общественник, депутат городского Совета.

– Здравствуйте, Владимир Титович.

– Здравствуйте…

Много интересного можно рассказать о Владимире Титовиче в его семье. И о его соседях – железнодорожниках Мальцевых, выпускниках Хабаровского института инженеров железнодорожного транспорта, или о большой рабочей семье Владимировых, о жителях соседних домов, улиц, кварталов.

Какие только дороги в жизни не прошли нынешние жители Южно-Сахалинска! Одни из них бились с белогвардейцами под Царицыным и Керби, создавали первые колхозы, строили Кузнецк и Магнитку, ездили по Средней Азии вместе с Юлиусом Фучиком, другие – осваивали северный Сахалин, участвовали в разгроме Квантунской армии, третьи – были свидетелями землетрясений и цунами, работали на Северном Полюсе.

Южносахалинца не удивишь «интересным человеком». Если на сцене областного театра выступает актер – Герой Советского Союза Константин Лисицын, в прошлом разведчик, имеющий на своем боевом счету 175 «языков», это не вызывает сенсации. Он – рядовой гражданин Южно-Сахалинска.

«Житель Сахалина», «житель Южно-Сахалинска» это звучит несколько пассивно. Главная доблесть островитян, как и всех советских людей, – созидание. Они строят дома, воспитывают детей, добывают рыбу, уголь и нефть.

В связи с этим вспоминается один любопытный разговор.

Мы шли по улице Ленина с приезжим, известным в Союзе певцом. Город, чуть тронутый красками осени, готовился к празднику. Глядя на предпраздничное оживление, гость задумчиво говорил:

– Меня ничто не удивляет… Ни то, что здесь люда живут, ни строительство, ни вот этот поток машин… Я поражен другой случайной мыслью. Вы только представьте себе: ведь все, что мы видим вокруг, доставлено с материка. Сквозь штормы и бури сюда шли сотни пароходов, везли все, от иголки до автобуса. Это грандиозно!..

Он не совсем прав, этот известный певец.

Несколько лет назад в левом крыле второго этажа областного музея можно было видеть необычную экспозицию: плохонький шкафчик, чемоданы, похожие на сундуки, лежащие на витрине под бемским стеклом, печные чугунные заслонки.

Экскурсовод, довольно равнодушно рассказывавший об открытых угольных разрезах, лове сельди, нересте лососевых и забое котика, говорил об этой экспозиции с восторгом:

– Первая продукция нашей местной промышленности!..

Ни один город не может быть только потребляющим. Не является таким и Южно-Сахалинск. То, что он производит сейчас, не уместишь ни в какой музейной экспозиции. Костюмы и ботинки, столы и кровати, машины для рыбной и угольной промышленности, пирожные и конфеты, сотни тысяч пар резиновой обуви – велик ассортимент его изделий. Продукция местной промышленности составляет ныне в городском товарообороте уже около половины.

Изделия южносахалинских предприятий расходятся по всей островной области. «Южный» держит крепкую связь с окраинами. В нем работает Совет народного хозяйства Сахалинской области,

К сожалению, о Южно-Сахалинске еще очень мало знают на материке. Помните фильм «Разные судьбы»? Стареющий композитор Рощин рассказывает своей возлюбленной, юной хищнице, о крахе на жизненном пути:

– Теперь я смогу работать только где-нибудь в Южно-Сахалинске…

Не было такого сеанса в сахалинских кинотеатрах, где эту фразу не встречали бы ироническим смехом. По случайному совпадению в те дни, когда на экранах демонстрировались «Разные судьбы», в Южно-Сахалинск пришло известие о присвоении группе работников областного драматического театра имени А. П. Чехова звания заслуженных деятелей искусств. Немудрено, что сахалинцы обиделись за свой областной центр. В Невельске на районной комсомольской конференции делегатка-учительница сетовала на то, что любители «длинного рубля» приезжают на должности работников культуры. Закончила она так:

– Нам нужны честные, добросовестные просветители, работники культурного фронта. А такие проходимцы, как композитор Рощин, пусть не приезжают. Они нам не нужны!

Поделом автору сценария! Пусть знает, что в Южно-Сахалинске есть пединститут, 2 театра, 5 кинотеатров, филармония, музей, планетарий, 6 клубов, 2 стадиона, музыкальная школа, 24 библиотеки и немало других учреждений культуры.


И вот мы покидаем город. Мотоциклы выстроились перед кинотеатрам «Комсомолец». Секретарь обкома комсомола произносит последние слова напутствия:

– У сахалинцев есть традиция дальних походов. Пусть ее еще более укрепит этот мотопробег! Пусть он будет залогом еще более крупных, замечательных путешествий!..

В воздухе раскатываются хлопки аплодисментов. Машины трогаются одна за другой. Мелькают мимо дома Сахалинской улицы. Вот и городская черта.

ПО Анивскому шоссе колонна спортсменов, участвующих в мотопробеге вокруг острова, идет на подъем. Пик Чехова остался позади, слева во всю ширь открывается Сусунайская долина – неохватное редколесье под унылым моросящим дождем.

К югу, за сеткой дождя, скрылся Корсаков, город портовый, «южные ворота Сахалина». К пирсам его двух погрузрайонов подходят стотонные плашкоуты, двухтысячные «тисы» и 9-тысячные «либерти». Они везут машины и тракторы, яблони и консервы, мануфактуру и строительные материалы, потребные нашим городам:, поселкам, совхозам и новостройкам.

Маршрут уводит нас в сторону Анивы.

Трудно разобраться в полях южной житницы острова. Знакомые, много раз езженные места. В 1947 году переселенцы с недоверием сажали здесь первую русскую картошку. Не думали тогда рязанские и тульские, вологодские и калужские колхозники, что через десять лет тут будут зреть высокие урожаи картофеля, овощей, зерновых, выращенные их руками.

Шоссе бежит долиной Лютоги… Ближе и ближе надвигаются на нас горные отроги. Террасы, поросшие кустарником и деревьями спускаются к долине. Дорога начинает петлять. Один поворот, другой, третий – и из-за склона появляются белые домики, выстроившиеся в линию.

Это небольшая, но очень приметная в области стройка. Она началась недавно, в этом году, а сейчас уже близится к концу. Скоро двести сорок школьников из самых отдаленных уголков острова съедутся на отдых в «Сахалинский Артек».


Счетчики отщелкали лишь полсотню километров, а пейзаж радует глаз новизной. Гигантские красные осыпи спускаются к долине, зелень лепится на них, словно куски разного бархата.

Работой исполинского декоратора пришлось любоваться недолго: пошел «тягун» – длинный-длинный утомительный подъем, на котором мотор стучит глуше, а колеса начинают мелко дрожать.

Наш путь лежит на Невелик, через перевал на Западно-Сахалинском хребте, где горы чуть расступились, чтобы пропустить узкую ленточку дороги.

…Скользя по глине, машины километр за километром поднимаются к перевалу. Последнее селение на пути – Куликово. Привлеченный шумом из крайней хаты выбегает человек в ковбойке.

– В Невелик? Не попадете. В нынешнем году тут ни одна машина не проходила.

– А мотоцикл?

– Тоже.

Словно в подтверждение слов нашего последнего встречного по эту сторону перевала, на пути встает завал из сухих деревьев выше человеческого роста. Приходится разбрасывать в стороны крупные стволы. Хруст сучьев под колесами – дорога свободна.

Но что за дорога! С изнуряющей методичностью мотоцикл погружается в водяную ванну. Водитель перебрасывает руль из стороны в сторону. Стрелка спидометра дрожит между 30 и 40. Веер воды справа, веер воды слева. И так – два часа.

А «ванны» становится все глубже. Под лучом фары видно, как Станислав на ходу перекидывается из коляски на заднее седло и обратно, чтобы помочь водителю сохранить устойчивость мотоцикла.

Вскоре добавляется еще одна неприятность. На протяжении почти десятка километров поперек дороги уложены сухие деревца в руку-две толщиной.

Всему, к счастью, бывает конец. Машины останавливаются на бетонном мостике. Вода размыла и унесла грунт около него, а мост стоит как новый. Где-то далеко внизу журчит горная речка.

– Напьемся?

Аркадий шагает наугад в темноту и… проваливается. Чья-то крепкая рука успевает схватить его за воротник.

Огонек карманного фонарика долго прыгает в темноте. Хватаясь за тонкие стволы, спускаемся по откосу к воде. Нужно отдохнуть.

Вспыхивают в темноте красноватые огоньки папирос. Тишина. Кажется, что на свете ничего нет, кроме этой глухой ночи, холода и тумана.

Даже вдевятером мы чувствуем себя одиноко. Есть ли где-нибудь поблизости живая душа?

А впрочем, наверное, есть. Мы на южной границе, всего в нескольких десятках километров от Японии, в месте, которое иногда бывает неспокойным. В хорошую погоду с мыса Крильон видна синяя полоска чужого берега. А оттуда виден берег наш, и это не дает кое-кому покоя.

Совсем недавно вот сюда, к южной границе, в таком же непроницаемом тумане подошел иностранный военный катер. Он выбросил на воду резиновый плотик. На плотик спрыгнул некто Голубев, одетый в скафандр.

Человек в скафандре до 1951 года жил в нашей стране. Потом он совершил преступление, бежал за границу и был завербован американской разведкой. Голубева долго учили. Он объехал земной шар – Мюнхен, Кауфберейская школа диверсантов, США, Япония, военная база близ Саппоро…

Его учили, чтобы туманной ночью перекинуть на советскую землю. Движимый моторчиком, плот беззвучно скользил по воде к невидимому берегу.

А на берегу Голубева уже ждала встреча. Пограничники давно научились видеть сквозь туман, и они хорошо знали, что военные катера и «заблудившиеся» рыбачьи шхуны подходят к государственной границе неслучайно.

Начальнику заставы удалось довольно точно предусмотреть место высадки диверсанта. Плотик подплыл прямо к двум замаскировавшимся пограничникам – солдатам Шилкову и Хлыстенкову.

Человек в скафандре пополз, как ящерица, по песчаной косе. Тишину разорвал резкий окрик старшего наряда:

– Стой! Бросить оружие!

Голубев на мгновенье растерялся. Этого оказалось достаточно, чтобы после короткой схватки обезоружить шпиона. На допросе он уныло произнес фразу, ставшую уже стандартной:

– А казалось, мы учли все до мелочей…

Да, мелочи, наверное, были учтены. Не учли главного: граница наша – на замке.

Может быть, и за нами сейчас наблюдают внимательные, дружеские глаза пограничников. От этой мысли теплее становится на душе, и ночь уже не кажется такой угрюмой и непроницаемой. Это хорошо, потому что сейчас нам предстоит самое трудное…

Осыпь. Бок сопки сполз и засыпал дорогу щебнем и глиной. Острые камни скрежещут под протекторами, машины наклоняются к откосу.

Так встретила нас Сыпун-гора. Обвал захватил большую ель и бросил ее на дорогу. Оправа от нее – узенький промежуток над пропастью. Места, кажется, ровно столько, чтобы пройти мотоциклу.

Постукивая мотором, проходит первая машина, за ней вторая. Все.

– Выключай фары!

Разом сверху обрушивается ночь, черная, как китайская тушь. Бросаемся на осыпь, отдыхаем.

Алексей Кукин спичкой осветил циферблат часов. Одиннадцать.

Кто-то поднимает камень и швыряет его вниз. Все считают:

– Раз… Два… Три… Четыре…

Откуда-то снизу слышится шелест удара.

– Долго пришлось бы падать!

Смех. Борис первым устремился вперед. Огоньки чертят в темноте замысловатую кривую.

– Кажется, есть… до-рога! – Слышится с другой стороны распадка.

Действительно, «кажется». Мотоциклы ползут без дороги по крутой каменистой осыпи. Выдержит ли она, не двинется ли вместе с машинами и людьми это ненадежное полотно?

Выдержала.

Спуск. Дорога, вьющаяся равной лентой, вознаграждает нас за все испытания. Моторы выключены. Очень непривычно лететь в полной тишине…

Вдруг луч света тупо упирается в белую стену. Туман? Странный, с разрывами.

– В облаках идем!

В три часа ночи прямо из облаков мы сваливаемся в колхоз «Красный сахалинец». Все кругом спит. Решаем остановиться в школе.

Скоро печь начинает обдавать нас приятным теплом. Проглотив по кружке горячего чая, укладываемся между партами. Сегодня мотоциклисты находились в пути 15 часов и прошли первые трудные сто километров.

## У самого синего моря

В Невельском колхозе. – Путинные дни. – Лето на «штормовом побережье». – Жители Чехова строят свой санаторий. – «Гравики» уходят в горы. – Углегорский ЦБК на подъеме. – Имени лейтенанта Н.К. Бошняка.

И так, второй день путешествия мы начали в колхозе «Красный сахалинец». Это известная в области богатая артель.

Десять лет назад в распадке между крутобокими сопками крестьяне-переселенцы заложили первые дома, а сейчас поселок состоит из нескольких улиц. В Москве, в павильоне «Дальний Восток» Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, посетители подолгу останавливаются у стенда, посвященного достижениям «Красного сахалинца», рассматривают огромные панорамы выпасов, портреты доярок и дояров.

Колхоз всегда имел молочно-овощное направление. Сопровождаемые стайкой ребят самого различного возраста на велосипедах самых различных марок, в полдень мы съездили в стадо, на дойку.

Женщины в белоснежных халатах быстро перемеривали молоко, и густая белая струя гулко стучала в железные днища бидонов.

С четырьмя доярками мы были знакомы раньше – встречались и в колхозе, и на областной сельскохозяйственной выставке. А с пятой, совсем юной девушкой – Марией Соломатиной, познакомились сейчас.

Маша работает первый год. Она, можно сказать, потомственная доярка. Много потрудилась на молочной ферме ее мать, а сестра Анна завоевала право на участие во Всесоюзной сельскокозяйственной выставке.

Теперь на ферму пришла самая младшая дочь в семье. Часы, проведенные на ферме с матерью, не пропали для нее даром. Маша быстро освоила высшую технику дойки. Сейчас она успевает выдоить своих коров раньше других, помогает остальным дояркам.

– Из девчонок да прямо в передовые! – добродушно и одобрительно говорит про нее Любовь Егоровна Киреева.

Мы посмотрели, как бригада школьников заготавливает у речки лопух на силос, тот самый гигантский, выше человеческого роста лопух, до описания которого так охочи любители сахалинской экзотики.

Навестили новые ясли, которые готовились к приему детворы.

Быть может, мы так и уехали бы из колхоза, не увидев самого важного, самого главного, если бы не разговор, который начался на крылечке правления.

– Ясли построили, это хорошо. А что со свинофермой будем делать, никому не известно… – промолвил один из колхозников.

Мы деликатно промолчали. Не по тому, с какой охотой откликнулись на это замечание присутствующие, стало ясно, что наш недовольный собеседник затронул неслучайный вопрос. Разом заговорили – о новом председателе, ферме, поросятах и многом, многом другом.

Оказывается, новый председатель, бывший бригадир проходчиков шахты «Шебунино», а ныне тридцатитысячник Александр Тимофеевич Познахирко начал свою работу в колхозе весьма энергично. Уже через неделю ему пришлось понять мудрость житейского правила: «Для каждого мил не будешь».

Началось, как будто бы, с мелочи. С поросят.

В «Красном сахалинце» из года в год велась неписанная традиция. После марта, когда пройдут опоросы, свиноферма за неделю пустела. Весь приплод продавался колхозникам.

К такому положению привыкли, оно казалось нормальным и законным. Поэтому, когда в один прекрасный день индивидуальные свиноводы возвратились с фермы с пустыми мешками, возмущению не было конца.

– Неправильно поступаешь, Александр Тимофеевич, – упрекали нового председателя. – В колхозе ты без году неделя, а уже не хочешь интересы колхозников блюсти…

Председатель стоял на своем. Для колхоза, доказывал он, продавать поросят невыгодно.

– Торговать нужно мясом, а не месячниками!

Дошел спор до райисполкома. Приезжали в колхоз его работники, разбирали письма жалобщиков. И им доказывал председатель, что поросята нужны на ферме.

Начинали в тот год в артели вводить ежемесячное авансирование. Оно требовало постоянных ежемесячных поступлений в колхозную кассу. Регулярную прибыль, не связанную с урожаем, давало молочное хозяйство, но средств на авансы все-таки не хватало.

Новый председатель видел выход только в развитии свиноводства. Поросята – это будущее мясо, живые деньги. И Александр Тимофеевич добился своего. Двадцать семь поросят вместе с пятнадцатью свиноматками и двумя производителями остались в колхозном стаде.

Первый год свиноферма вела полулегальное существование. Правление не торопилось утверждать ее. Колхозники привыкли к тому, что свиноферма должна давать доход хоть и небольшой, но немедленно.

Опыт удался не сразу. Были в стаде свиноматки, которые приносили… по два поросенка. Поэтому в 1955 году ферма дала лишь 56 тысяч рублей прибыли.

В следующем году начали обновлять свиноматок. Помещение фермы еще раньше было расширено вдвое. На выпас летом выгоняли 180 голов.

1956 год убедил самых отъявленных скептиков в перспективности свиноводства. «Красный сахалинец» стал колхозом-миллионером. Из одного с лишним миллиона рублей прибыли 189 тысяч дала свиноферма. Не было бы этих денег, не было бы и миллиона, который колхозники ждали и над созданием которого работали десять лет. Теперь все члены правления единодушно говорят:

– Поросят продавать не будем!

Добрым словом вспоминают колхозников домашние хозяйки. Дрогнули рыночные цены, и теперь невельчане платят за килограмм свинины почти на 10 рублей дешевле.

Особенно ярко возможности «Красного сахалинца» стали видны в те дни, когда по всей стране пронесся призыв догнать и перегнать Соединенные Штаты Америки по производству продуктов животноводства. Сейчас на выпасе находятся 460 свиней. Умело ведут хозяйство свинари Александр Куликов и Николай Захаренков. В 1957 году решено получить от свинофермы дохода 250 тысяч рублей – четверть миллиона, в ответ на призыв партии колхозники взяли повышенные обязательства по продаже государству продуктов животноводства. Решено продать мяса в шесть раз больше, чем положено по плану, а молока – почти в два раза больше…

О возможностях рассказывал уже сам председатель. Мы нашли его дома. Александр Тимофеевич был болен – сильно простудился в поле. Превозмогая боль и кутаясь в овчинный тулуп, он излагал планы на будущее:

– У нас два трудных участка: строительство животноводческих помещений и особенно – создание прочной кормовой базы. Если колхозу удастся в ближайшее время решить эти два вопроса, возможности откроются очень большие. Пока мы еще не научились по-настоящему хозяйствовать. А тогда разговор можно будет вести уже не о четверти миллиона…

Когда мы вышли на западное побережье, Татарский пролив был голубым. Он встретил мотоциклистов солнцем, тугим ветром, запахом моря.

Знакомые рыбацкие места. Бесконечная полоса песка, маленькие поселки, пирамиды из бочек, деревянные кунгасы, вытащенные на берег, огороды, окруженные заборчиками из старых сетей. Ловецкое, Ясноморский, Зырянское – уже много лет с этими местами для каждого сахалинца связывается волнующее слово «путина».

Мы идем на юг, к городу, который является центром рыбной промышленности острова. Он носит имя замечательного русского кругосветного мореплавателя капитан-лейтенанта Геннадия Ивановича Невельского.

«Географическая карта Дальнего Востока в названиях морей бухт, городов, проливов, – писала «Правда», – это историческая летопись подвигов замечательных русских людей». С именем Невельского связана одна из самых приметных страниц в сахалинской летописи.

В 1849 году талантливый морской офицер после одиннадцати лет плавания в разных морях впервые увидел Тихий океан. Невеличкой был капитаном транспорта «Байкал», который пришел с грузом из Кронштадта в Петропавловск-Камчатский.

Моряк отказался от блестящей карьеры в Петербурге. Он ставил перед собой одну задачу – исправить ошибку Лаперуза, после которой Сахалин в течение десятилетий изображали на географических картах как полуостров, открыть Сибири выход к океану.

Невельской решился на чрезвычайно дерзкий поступок. Выйдя из Аванчинской губы, «Байкал» взял курс на юго-запад. Капитан собрал офицеров в своей каюте.

– Не скрою от вас, – сказал он, – что я самовольно ушел из гавани. Всю ответственность и грядущую кару я беру на себя… На нашу долю выпала важная миссия, и я надеюсь, что каждый из нас исполнит свой долг перед Отечеством…

Так судно пришло к Сахалину. Еще через одиннадцать дней был открыт пролив между материком и островом. «Множество предшествующих экспедиций достигало европейской славы, – доносил в Петербург генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьев, – но ни одна не достигала отечественной пользы по тому, истинно русскому смыслу, с которым действовал Невельской…».

Крутые сопки прижали Невельск к морю, заставили растянуться узкой ленточкой. Жилые дома, порт, рыбозаводы и холодильники, которые мы видим сейчас с вершины холма, – все это расположено на насыпной, отвоеванной у моря площади.

Странное впечатление производит Невельск в обычный летний день. На улицах тихо, почти пустынно. Незаметно движения и в рыбном порту, куда мы заехали заправиться бензином. Покачиваются у причальной стенки два «угольщика».

Пусто сейчас в ковше рыбокомбината. А каким шумным и оживленным был он несколько месяцев назад, в дни весенней путины!

…Морозное утро. На палубе новенького рыболовного бота капитана Сергея Терентьева матросы наживляют яруса – несложную тресколовную снасть. Дело это скучное и утомительное. Тем более, что экипаж Терентьева имеет привычку набирать ярусов в три раза больше обычного.

Когда бот выходит из ковша, рыбокомбинатовские остряки кричат вслед:

– Ну, Сергей пошел пролив перегораживать!..

Капитан с независимым видом смотрит на море. Несмотря на молодые годы, он – настоящий рыбак. Экипаж Сергея Терентьева, не надеясь на «большую рыбу», на «рыбацкий фарт», настойчиво и трудолюбиво пашет море.

В первой половине января погода, правда, не баловала рыбаков. Капитан и его помощник коротали время в кубрике за шахматами. Выйти в пролив удалось лишь трижды – за треской, которой, кстати, немного зимой у сахалинских берегов. Но за три выхода экипаж сумел взять половину месячного плана.

Конечно, лучше брать сельдь кошельковым неводом, чем бесконечно возиться с наживкой и выборкой ярусов. Но селедки пока ждать не приходится – рано…

Так думали все, так подсказывал многолетний рыбацкий опыт. Однако в холодный январский день вдруг пришло по радио известие: в районе острова Манерно поисковое судно «Никополь» обнаружило первые разреженные косяки сельди.

Не поверили. Обледеневший «Никополь» вновь и вновь прощупывал гидролокатором и эхолотом толщу воды, звал к себе добывающие суда… Никто не откликался – флот еще не был готов. Тогда экипаж траулера сам взял первый улов.

Сельдь выгружали у пирса обыкновенными зюзьгами, перекидывали ее в носилки. Монтаж приемных линий только начался. Да и кто мог предполагать, что путина начнется на два месяца раньше обычного!

Волнующая весть подхлестнула всех – рыбаков, механизаторов, обработчиков. В середине февраля двумя колоннами вышел на лов отряд океанских сейнеров Управления тралового и сейнерного флота. Зазвучали в эфире голоса капитанов. Сейнер «Ом» во втором замете взял четыреста тридцать центнеров рыбы.

Погода срывала промысел. В тяжелые штормовые дни суда отстаивались в ковше. Район лова передвигался к северу и снова отступал на юг. Самым характерным в это время был короткий разговор:

– Ну, как?..

– Воду цедим…

Предпутинное напряжение росло, неумолимо захватывало всех. Менялась температура воды, стада сельди поднимались ближе к поверхности моря. Максим Семенович Дурманов, стоя на мостике только что отремонтированной «Обояни», ворчал:

– Ничего, мы свое возьмем. И «кошелек» рвать не будем…

Наконец, наступает долгожданная тревожная ночь. На мачте разведывательного судна мигают красные огоньки. Начальник поискового рейса охрипшим от ветра и усталости голосом командует по радио:

– «Обоянь», «Обоянь»… Я «Никополь»… Ваша очередь третья. Как поняли? Прием!

– Понял вас, понял, – отвечает Дурманов, – Иду третьим.

Снова призывно мелькают в ночи красные огоньки. Наступает очередь Дурманова. В воду летит с траулера светящийся буй.

– «Обоянь», «Обоянь», буй в центре косяка! Иди в замет!

– Вас понял. Иду в замет!

Полосой сбегает с поворотной площадки в темную воду кошельковый невод – стена из дели шириной в сто метров и длиной в полкилометра. Остается в шлюпке прыгать на волнах матрос с фонарем.

Судно «пишет циркуляцию» – совершает круг вокруг светящегося буя. Стенка из сетей разворачивается и окружает косяк.

– Выбирай!

На лебедку наматывается бежной конец. Где-то внизу, под водой, смыкается нижняя подбора невода, запирая рыбу в «кошельке».

Почти час напряженно работает весь экипаж. И вот у борта сейнера начинает колыхаться тяжелая рыбья масса.

В эфире снова звучит голос Дурманова:

– …Залился рыбой полностью. Прошу транспорт. Прошу транспорт…

Голубым рыбьим серебром, действительно, залиты трюм и палуба. Подходит транспортно-холодильное судно, спускают храпок рыбонасоса в сливную часть невода и начинают перекачивать рыбу в просторные трюмы.

Просьбы о транспорте раздаются уже со всех сторон. Кто-то требует помощи особенно настойчиво, сообщает, что рыба может «залечь», то есть уснуть, опуститься многотонной массой на нижнюю часть невода. Придется тогда распустить «кошелек». Прощай улов!..

Пением сирен, шумом моторов, лязганьем цепей наполнена ночь над Татарским проливом. Множество огней отражается в темной, неспокойной воде. Лов ведут одновременно более ста тридцати судов.

Это – путина.

У длинного пирса Южного рыбозавода при свете прожекторов рыбонасосные установки высасывают сельдь сразу из шести сейнеров. Рыба течет по гидрожелобу над головами людей в посольные цеха, бьет тугими струями в бетонные чаны.

Все больше сельди на причалах. Начинают брать рыбу бригады ставных неводов. И, наконец, рыбьи стада ударяют в берег, море на много километров заливается нежным бело-голубым цветом.

Настоящая лавина сельди обрушивается на рыбокомбинат. Люди не справляются с работой, не успевают рыбонасосы. Суда с уловам выстраиваются у пирсов в очередь.

Сергей Терентьев, покачиваясь, пробивается к приемщику.

– Рыбу когда примете? – спрашивает он устало, почти без выражения. – В море надо идти…

Не получив ответа, поворачивается, шагает обратно и, уронив голову, усаживается на палубе бота. Ребята из его экипажа, приткнувшись в разных уголках судна, спят – в мокрых ватниках, с ног до головы измазанные серебристой чешуей. За последние трое суток они впервые сомкнули глаза…

Невельск в дни путины переполнен. Сюда собираются не только сахалинцы, но и соседи-приморцы. Город шумит и волнуется допоздна. В дымных чайных и столовых официантки сбиваются с ног. Люди дремлют над пустыми тарелками, торопливо жуют принесенную пищу.

За едой спорят, ругают синоптиков, говорят о заметах, порванных «кошельках», приводят в пример всякие случаи. Кто-то вспоминает, как однажды косяк ударил в пирс рыбозавода и рыбонасосы перекачивали в засольные чаны рыбу прямо из моря.

– Так у нас чище было! – откликается человек в полушубке, очевидно, колхозник. – Селедка ударила по мелководью в песочек. Мужики – зюзьгами, бабы – корзинами, ребятишки штанами рыбу таскали. Видим – уйдет много. Тогда взяли лошадь с телегой, нагрузили невод и пустили по воде в замет. Чисто как на сейнере работали!

Оживает, бодреет от сладковатого запаха свежей сельди, крепкого морского ветра в путинные дни рыбацкий город Невельск.


А сейчас тихо.

Голубая волна лениво лижет берег. Разгуливают по пирсу среди фиолетовых луж жирные, похожие на куриц чайки.

Впрочем, сейчас жизнь кипит в других местах. В Невельск приходят радиограммы, короткие сводки, рассказывающие о промысле в далеких морских просторах.

Крутой поворот от пассивного, прибрежного лова к активному составляет существо преобразований, происшедших в нашей рыбной промышленности за последние годы.

Для сахалинцев становится традицией экспедиционный лов, походы добывающего флота в дальние районы – к островам Курильской гряды, к берегам Камчатки.

Десять дней приходится плыть рыбакам с Сахалина вдоль «самых дальних наших островов» через штормы, снежные заряды и шквалы, чтобы выйти к западному берегу Камчатки, на Явинскую камбальную банку.

Подводное поле, на котором держится камбала, всегда имеет причудливые очертания. Нужно иметь большой опыт, чтобы на траловом лове не поднимать «пустышку» за «пустышкой». Сахалинцы не имели этого опыта, но они смело вступили в соревнование с камчатскими рыбаками. Умение приходило в нелегком рыбацком труде.

На банке у берегов Камчатки начала коваться слава прославленного дальневосточного капитана-сахалинца Владимира Андреевича Воронкова. Зимой 1954–55 годов его СРТ-664 «Наяхан» добыл 8 тыс. центнеров камбалы. Весной 1956 года «Наяхан» вернулся в Невельск с тринадцатью звездами на рубке. Каждая из них означала тысячу центнеров добытой рыбы. Весной этого года капитану Воронкову присвоено высокое звание Героя Социалистического Труда.

Рыбаки, бравшие весной сельдь на западном побережье, ушли сейчас далеко – в залив Терпения, к берегам северных Курил и Камчатки.


Машины остановились у ворот рыбозавода «Правда». Пока двое ликвидируют повреждение, проходим на причал.

Рыба течет в разделочный цех, живая рыба, которую мы уж и не надеялись увидеть в это время на западном побережье. «Правда» первой взяла крупный улов горбуши – даже очень крупный: за месяц – три месячных плана!

Прямо на пирсе возникает беседа. Оратор, стоя на колеблющейся палубе катера, рассказывает рыбакам о VI Всемирном фестивале молодежи.

Вокруг столпились обработчицы в мокрых фартуках, грузчики в промасленных робах, девушки в белых халатах. И очень непривычно слышать над морской гладью аплодисменты.

Дальше, дальше на север! Спешим воспользоваться хорошей погодой. Промелькнули залитый солнцем портовый город Холмск, белый карандашик маяка на мысе Слепиковского, проплыла затянутая дымкой Костромская долина, еще одна сахалинская житница – юго-западная. Остались позади поселок Пионеры, который готовился принять детвору, Антоново с новым зданием Сахалинского филиала Тихоокеанского научно-исследовательского института океанографии и рыбного хозяйства.

Под вечер машины поднимаются на Чеховский перевал. Какой красотой отмечены эти места! Дорога вьется по откосу, мечется из стороны в сторону, а где-то внизу как будто застыли чистые гребешки волн.

Нам повезло. В дождь Чеховский перевал непроходим, а сейчас покрышки хорошо цепляются за глинистый грунт.

Но успокаиваться нельзя. На одном из поворотов головную машину выбрасывает за полотно.

– Держись!

Мотоцикл скользит по каменистому откосу. Водитель с трудом выбирает единственную мыслимую линию движения. Чуть левее – обрыв, чуть правее – машина перевернется.

Выровнялись.

С зажженными фарами машины вкатываются в город Чехов. Все были в нем не один раз и… все его не узнали.

Кажется, что весь город перестраивается заново и что строительных лесов в нем больше, чем готовых домов.

Остановились в новой гостинице. Аркадий пошел за покупками в новый универмаг, а остальные отправились в душевые в новую баню – смыть дорожную пыль.

Здорово, очень здорово расстроился за последние два года маленький город Чехов! Новые магазины, двухэтажные жилые дома, больница…

– Вы были на горном озере? – спросил вас редактор районной газеты. – Какой материал для журналиста! Я уже послал информацию в «Советскую Россию».

Нет, мы не были. Нет, мы ничего не слышали. Потом пришлось добавить – «к сожалению».

…Горное озеро находится в нескольких километрах от города, высоко в сопках. Это одно из любимых мест отдыха жителей Чехова. Летом каждое воскресенье сюда приходят сотни людей. Они несут с собой провизию, удочки, волейбольные мячи.

Как-то во время предвыборной кампании избиратели целлюлозно-бумажного комбината заговорили на своем собрании о строительстве на озере коллективного дома отдыха.

Предложение вызвало горячий отклик во всех организациях города. Было решено построить дом отдыха за счет сэкономленных материалов своими силами.

– Строительство началось весной, – продолжает рассказывать редактор, – а сейчас оно уже завершается. С энтузиазмом народ поработал!..

К озеру мы пробрались на мотоцикле по крутой горной дороге и были вознаграждены прекрасной панорамой, которая напоминала скорее Кавказ, чем Сахалин.

На склонах, круто спускающихся к озеру, разбросаны десятки домиков, сияющих краской и стеклом, с верандами, террасками, резными веселыми крылечками. Дачи принадлежат различным предприятиям – целлюлозно-бумажному комбинату, Банковскому рыбокомбинату, моторно-рыболовной станции, пищекомбинату, заводу стройдеталей, рыбкоопу, ремстройконторе и другим.

Большая часть домиков уже отстроена, в остальных идут отделочные работы. Бригада плотников Виктора Еськина заканчивает строительство уютного ресторана «Лето», расположенного над самой водой. Готовы и площадки для купальщиков.

В тени деревьев, за круглым столом, мы отдохнули вместе с токарями Алексеем Ситниковым, Иваном Лопатиным и слесарем Григорием Курчавым, которые достраивают дачу для рабочих своей механической мастерской.

Спросили у них, что они думают о строительстве, и услышали в ответ одно слово:

– Замечательно!

В самом деле, замечательно! Чехов – небольшой сахалинский город – получил свой курортный район.

Озеро, которое называют «Горным», в действительности носит название «Верхнее».

Сейчас к озеру ведет узкая и крутая дорога, по которой трудно подняться машине и мотоциклу. Настоящую дорогу к нему проложат тысячи жителей Чехова, которые будут отдыхать в коллективном доме отдыха, построенном по наказу избирателей.

Запомнилось, впрочем, в городе не только строительство. На молодежном вечере в районном доме культуры к мотоциклистам подошел круглолицый застенчивый паренек.

Имя его в общей суматохе так и забыли опросить, а фамилия – Алешин.

Паренек приехал учиться на плотника. Из десяти месяцев учебы шесть уже прошли. В деревне Березино, недалеко от Смирных, у паренька живет мать. Если нас это не затруднит, он просит передать ей письмо. Сын очень соскучился по дому и ждет не дождется, когда начнет плотничать в деревне.

С большим уважением мы принимаем простенький конверт.

А на следующий день с такой же просьбой к нам обращается целый коллектив – рыбообработчики Банковского комбината.

– Передайте томаринцам, – сказал, поднявшись на трибуну, председатель профсоюзного комитета, – что мы не уступим первенства в соревновании. Байковцы свои обязательства выполнят!

Так родилась эстафета взаимных обязательств, товарищеских приветов и сердечных пожеланий, которые мы повезли с собой по острову.


Долог путь по западному побережью. День за днем едем мы по шоссе, которое вьется над морем.

Ни усталости, ни скуки не ощущаешь здесь. Словно гигантскую книгу кто-то перелистывает перед тобой и каждая страница неповторима.

Мыс Ламанон – суровый, неприступный, с маяком на высоком берегу. Шумит вокруг него в белом кипеньи прибой, вымывает гигантские пещеры в известняках. Кричат над водой чайки…

Озеро Айнское, огромное, затянутое туманной дымкой. В его стальном зеркале отражаются темные леса. Красногорцы считают озеро самым красивым на Сахалине.

Мыс Изыльметьева, прорезанный тоннелем. Смотришь в тоннель – и в удивительной раме снова встает западное побережье, голубые сопки над синим морем…

Разные места – разные города, поселки, села, деревни, большие и маленькие, новые и старые.

Каждый населенный пункт своеобразен и интересен для нас. Остановились, например, на ночлег в поселке с красивым, настоящим рыбацким названием – Парусное. Заинтересовались: чем же занимаются здесь сахалинцы? Оказалось, что поселок маленький, а роль его в жизни области большая.

В Парусном находится одно из самых передовых предприятий Красногорского района – комбинат стандартного домостроения. Он снабжает пиломатериалами все рыболовецкие колхозы южного Сахалина и Курильских островов. В день нашего приезда ушли водой в далекое путешествие – к курильчанам – 1500 кубометров строительного бруса, плах и досок.

Надолго запомнилась нам встреча с мужественными исследователями земных недр – геофизиками. Она произошла в поселке Орлово, прижатом горами к самой воде.

Камышевый хребет здесь, в своей центральной части, почти непроходим для человека. Его крутые склоны покрыты лесными завалами, длинными каменистыми осыпями, изборождены горными речками и водопадами. В низинах на многие километры тянутся топкие мари.

В суровых и малодоступных горных местах, в огромном районе от Углегорска и Гастелло до Красногорска и Заозерного, ведет работу геофизическая партия под руководством Вадима Борисовича Гарнышевского.

Дом, обшитый тесом, на окраине поселка – штаб. Ежедневно девять геофизических отрядов перекликаются по радио, докладывают на базу о результатах исследований. Методами гравиметрической и магнитометрической съемки разведчики устанавливают особенности тектонического строения района, намечают геологические связи острова с материком.

Развернув на походном столике карту, начальник ведет рассказ о работе партии очень лаконично. Работа, мол, и никакой романтики.

– Когда партия прибыла к месту работ, мы предполагали организовать вьючную транспортировку грузов. Но использовать лошадей не представилось возможным: они не могут идти по склонам, крутизна которых достигает сорока-пятидесяти градусов.

«Не представилось возможным». И с первого дня все грузы легли на плечи людей. Нагрузив в рюкзаки продовольствие, инструменты, приборы, палатки, уходили в тайгу на многие десятки километров от базы «гравики», «магнитчики».

Они шли через болота и каменистые осыпи, преодолевая вброд реки. Случалось и так, что один километр приходилось двигаться три часа. С приборами геофизики поднимались на высоту свыше тысячи метров.

Сейчас отряды работают в разных точках. Только в эфире могут встретиться члены одного коллектива – операторы Леонид Антонович Лукаченко и Михаил Романович Фирсов, техники Владислав Александрович Калугин и Василий Васильевич Маркин.

Геофизики частенько сталкиваются с трудностями, которые не всегда можно предвидеть. Старшему инженеру Надежде Дорофеевне Егоровой пришлось однажды пройти по тайге сорок километров с поднятыми вверх руками. Ее путь лежал через густые заросли огромной, в человеческий рост крапивы. Измученного старшего инженера удалось вылечить только с помощью бани.

Бывает и потруднее. В одном из отрядов рабочий тяжело повредил ногу. До поселка было 20 километров. И весь этот путь раненого несли через тайгу на руках. Сейчас он выздоравливает.

– Несмотря на отсутствие транспорта, на непогоду, работы проходят успешно, – заканчивает начальник партии. – План исследовательских работ перевыполнен.

Успешно трудится неподалеку от поселка Орлово вторая изыскательная партия – геологическая. Хабаровчане-геологи Дальневосточного отделения Геолстромтреста заканчивают работы по разведке запасов строительного песка и гравия. В районе Изыльметьево – Орлово обнаружены запасы материалов, пригодных для бетонных и других строительных работ. Они значительно превышают заявку сахалинских строителей.


Хорошо после долгих странствий по деревушкам и рыбацким поселкам въезжать в большой город. Медленно, словно нехотя, показываются из-за сопки дымовые трубы. Через несколько минут уже видны склады, причалы, линия новых домов, машины, снующие по улицам.

Это Углегорск – город бумажников, шахтеров, портовиков. Быть может, когда-нибудь в путеводителе по Сахалину будут описаны все его достопримечательности. Мы хотим рассказать только об одном, о том, что показалось нам наиболее интересным.

Углегорский целлюлозно-бумажный комбинат – крупнейший в области. Ежедневно он перерабатывает до пятисот кубометров древесины. С его восьми машин сходит четвертая часть сахалинской бумаги, той самой бумаги, на которой печатают книги в Москве и Ленинграде, газеты в Казахстане и Киргизии, Туркмении и Таджикистане, на Алтае, в Красноярске и Кемерово, которую получают страны народной демократии.

Еще совсем недавно комбинат был в прорыве. Он не выполнял годового плана, производственные убытки составили несколько миллионов рублей.

Но за последнее время в печати все чаще стали появляться радостные сообщения. Набирая темпы, комбинат шел на подъем.

Как же это достигнуто?

…Чуть заметно дрожит все в здании управления. Могучий рокот бумагоделательных машин доносится и сюда.

Директора нет. Его заместитель советует:

– Лучше всего вам побеседовать с Клавдием Ивановичем… Он всему делу голова.

Клавдий Иванович Важенин, главный технолог комбината, старый сахалинец, отдавший много лет бумажному производству, рассказал нам о том, с чем ему пришлось столкнуться на комбинате.

– Когда я приехал, помню: бросилась в глаза из всех статей убытков одна: за год на комбинате перерасходовано на семьсот тысяч рублей целлюлозы. Перерасход возник в результате неправильного составления композиции: вместо древесной массы неумеренно использовали целлюлозу.

Первые три месяца мне пришлось одновременно работать технологом и начальником бумажной фабрики. Попытался я выправить положение. Оказалось, что это очень трудно. Бригады отказывались от короткого волокна, некоторые ставили вопрос так: «Давай целлюлозу – будет бумага!».

А вы представьте: целлюлоза в два раза дороже древесной массы. Значит, вместе с бумагой с наших машин скатывались многотысячные убытки… Пытался я действовать административным путем – можно сказать, ничего не добился. Нужна была ежедневная, ежечасная и чуть ли не ежеминутная разъяснительная работа. С каждым сеточником, с каждым рольщиком. А как ее будешь вести?..

Из тупика главного технолога вывело открытое партийное собрание. Положение, создавшееся на комбинате, не устраивало не только Клавдия Ивановича. Об этом на собрании горячо говорили рабочие, техники, инженеры. Особенно остро обсуждались вопросы культуры производства.

Начальник смены Николай Федорович Ошман предложил объявить месячник культуры производства. Решили вести самую решительную борьбу с нарушителями технологической дисциплины.

Начали регулярно работать кружки техминимума. Руководство кружком старших рольщиков – составителей композиции – взял на себя главный технолог.

Медленно, постепенно положение с использованием древесной массы стало выправляться. В декабре древесно-массный завод уже работал с полной нагрузкой.

– Конечно, люди решили успех дела, – говорит Клавдий Иванович. – Когда бумажная фабрика «села на хвост» заводу, борьба за рациональную композицию была завершена. Но комбинат не вышел бы так быстро из прорыва, если бы не еще один фактор: техническая перевооруженность производства.

…Оглушительным грохотом наполнен новый огромный цех комбината. Его полностью занимают корообдирочные барабаны, длиной пять и диаметром четыре метра каждый. С навесной платформы летят в машину бревна. Барабан начинает вращаться, и через некоторое время бревна выкатываются из него, освобожденные от коры.

– Это не только повышает производительность труда, – продолжает разговор технолог. – Пуск цеха позволил резко снизить «укор» – отходы древесины при окорке…

Желтые, как масло, бревна подхватываются стальными крючьями и выносятся из цеха. Следуя за ними, следя за тем, как они постепенно превращаются в щепу, древесную массу и целлюлозу, а затем – в бумагу, нельзя не заметить, что на комбинате почти нет такого участка, которого бы не коснулись перемены.

На целлюлозном заводе введена в строй мельница для подмола целлюлозы перед отправкой ее на бумажную фабрику. Поставлены гребенчатые мельницы для переработки сучков. Заканчивается монтаж ролла непрерывного действия. На бумагоделателыных машинах № 6 и № 9 заменены узлоуловители.

… Непрерывной лентой обегает с сетки рыхлое бумажное полотно, ложится под огромные горячие цилиндры-каландры. Внимательно следит за ним сеточник Иван Еремин – один из лучших на комбинате.

Клавдий Иванович знакомит нас с бумажниками, которые ковали нынешнюю победу. Вот рольщица Зинаида Кулешова. Эта сдержанная, скромная двадцатитрехлетняя девушка одной из первых поняла преимущества новой композиции, стала «энтузиасткой древесной массы». Вот старший варщик Виктор Васильевич Есаулов – активный рационализатор, новатор целлюлозного производства.

Записываем в блокнот интересные цифры. Углегорцы в первом квартале перевыполнили план по выпуску бумаги на 240 тонн и получили экономию по себестоимости около 150 тысяч рублей. Они значительно перевыполнили план первого полугодия, в мае получили миллион рублей экономии.