Человек убивает лешего
Игорь Апальков

© Игорь Апальков, 2021

ISBN 978-5-0053-8521-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Посвящается Петру Апалькову (1923—1982)

Посреди неспокойных полей
Там, где Вечность стоит у порога
С елей капает в руки елей
И хранит о всех память дорога

Там трава-зверобой, там в ночи облака
Освещаются медленным светом
И выглядывает из-за них кровь-река
Воевавших на том и на этом

Тонко бусы звенят у прозрачных огней
Убегают вдаль юные хлопцы
Унося с собой вкус и земли и корней
И иконок чернённые створцы

Раскрывается небо, и всем хорошо
Словно не было в жизни иначе
Собирай своё счастье в широкий мешок —
Не найдёшь человека богаче

Здесь полям счёта нет, а в лесах глубина
Словно в центре реки-океана
Пробираясь вперёд, нас встречает луна
И на сердце рождается рана

Та что вместе родилась с тобой и всегда
Кровоточит, как зов старшей крови
И когда с человеком бывает беда
Его деды встают рядом вровень

Не найти здесь покой, так как всё из него
Вытекает как кровь из крыницы
Только вечные зори, не пойму отчего
Плачут слёзами сбитой куницы

Саван ночи
Ходили в ночь, чуть дальше ночи,
Сокрыв ладони в саван лип
И крестиков льдяные очи
Смотрели на сынов своих

Кому-то отдавая силу,
Пел в чистом поле волколак
А может ветер? Нет, бузину
Скрывает непривычный мрак

Поёжившись идём мы дальше
Ночные вопли в бурелом
Нам говорят о том, что раньше
Здесь был проклятый водоём

И молодые закрестились,
А старые угрюмо в нос
Шептали «Вот мы и напились»
И стало страшно уж всерьёз

Но… ключевым моментом ночи
Во тьме промчался горностай
И где-то рядом, очень-очень
Мерцали клювы птичьих стай

Я засмеялся громко, зычно
Нечистых приглашая в бой
И стало резко всё обычно
Как-будто обделён судьбой

Бывает страшно, жутко, грустно
В дороге средь полей родных
И видишь – свято место пусто
Среди немёртвых и живых

Но разольётся вдаль обширно
Реки глубокой гребешок
И вот уж умереть не стыдно
До ней всегда один шажок

Чумацкий шлях
Утомился костёр вдалеке освещать
Этой ночи слепой темноту
Стало холодно вдруг, и остались сиять
Только звёзды в колючем ветру

Им шептаться всю ночь, леденя и горя
Обжигая своей высотой
Всех случайных прохожих, а конкретно меня
Наполняя тягучей тоской

Им мерцать, разливаясь молочным путём
Сквозь века, и часы, и минуты
Оставляя ушедших счастливей в своём
Чувстве праведности и смуты

Гроб на гроб, кость на кость – отрицание всей
Философии духа и тела
Что горит, но не греет, как звёздных ночей
Покрывало из слёз и из мела

Сотни тысяч секунд пролетят, словно сон
Приближая к моменту распада
Все печали и радости – только лишь фон
Твоего лично Райского сада

Когда умирает смерть
Заметали февральские вьюги,
Сквозь забытые всеми поля
Хлопья цепкие, хлопья как руки
Снега чёрного, словно земля.

Он в тени замолчавшей луны
Был изжёванным колким железом,
Обжигающ, как чувство вины,
И остёр, как и лёд своим срезом.

В этот лютень в лесу горевал,
Проклиная снега своим воем
Старый волк, что совсем не вставал,
Но смотрел на снежинки героем.

В его умных глазах только гнев,
Растекался, как кровь над ведром.
И, казалось, что плавился снег,
И, казалось, что жарко кругом.

Мать-волчица уже не бежала,
В её тяжких шагах была смерть,
Она набок в лесочке упала,
Дыбом встала белёсая шерсть.

В её сути, внутри пуповины,
Были спрятаны восемь волчат,
(Может семь, может шесть с половиной,
Кто теперь разберёт – все молчат)

И глаза закрывались у волка,
Стало хуже волчицы чутьё.
Стало тише, всё медленно смолкло,
Смерть открыла забрало своё.

И неспешно так подходила,
Наслаждаясь владеньем своим.
И любовно животных накрыла,
Как покровом своим Серафим.

Но раздался вдруг вопль, и только,
Как прорезался низ живота —
Два горячих, дымящихся волка,
Два волчонка размером с кота

Оказались в заснеженном поле.
И луна захотела взглянуть,
Призывая открыть глаза воле,
Призывая победно зевнуть.

Отгрызая себе пуповину,
Открывая глаза и скуля,
Два волчонка, как два пилигрима
Изучали владенья своя.

Пошатнулась смерть и упала,
Вверх вздымая сияющий снег.
Млечный путь воссиял, словно слава,
Всех поправших отчаянный бег,

Всех догнавших бессмертье, свободу,
Фараонов, царей и жрецов,
Возвышающих память народа,
Пирамиды воздвигнув из снов.

Слабый вой становился сильнее,
Слабый волк всё заметней крепчал.
Голод рос, в их желудках больнее
Голос крови о себе вспоминал.

И вонзаясь, рыча, отрывали
Тело, давшее жизнь им двоим.
Два волчонка вдвоём попирали
Смерть, погибшую рядом с ним.

Гриб следит за поведением человека
Мироносица, даль непроглядная,
Две наметки на коре берёз.
Будет смерть твоя очень странная,
Будет смерть твоя невсерьёз.

Вдаль по лужам и серым отблескам,
Как ни странно по лужам бежать.
Верю предкам своим, верю отпрыскам,
Но себя не могу я понять.

Кроме леса вокруг ничего, а вдруг,
Вдруг захочется убежать в поля?
Мироносица, мой родимый друг,
Сохрани меня для самой себя.

Журавли вдали, крик оборванный,
Улетая – лети, не смотря назад.
Пусть приснится тебе обворованный
Ребятишками деревенский сад.

Деревья перешёптываются друг с другом
Этим молочным стенам под луной —
Быть до смерти недалёкой крепкими,
Как основы потерянные жизни самой,
Что во рту ощущаются звуками терпкими.

Этим яблоням, грушам и сливам в цвету —
Отражаться от просини слабого неба,
Омывая слезами на вишне смолу
Сохранившую память ушедшего лета.

Журавлям этим – быть распростёртыми в водах,
Омывающих выемки тёплого леса,
Где последний их крик отпечатался в сводах
Изб, просевших от воздуха веса.

Мне – мёртвым быть, отрицающим смертность,
Вдаль уносящим из лёна венок…
Всё отрицающим, в том числе, тщетность
Жизни, которой написан свой срок.

Кукушка доносит слова небесного бога
Там, где заплели берёзы
В свои кудри облака,
Проливают божьи слёзы
Серафимы свысока.

И нисходят, словно Солнце,
Точно самый древний бог,
И стучат в твоё оконце,
Приглашая за порог.

Час не ранний, путь не близкий,
Но кого пугает смерть,
Если на кошачей миске
Серебра святого твердь?

Мы и сами той же масти.
Воронённой стали блеск
В лошадиной крепкой пасти
Издаёт призывный треск.

Убегая вдаль от жизни,
Смерти попирая власть,
Будто бы Рубцов на тризне
Поля ощущаю сласть.

И молчу, ведь всё понятно.
Это край моей судьбы.
Клюев шепчет мне невнятно
Про поминальные холсты.

«…Лешiе имеютъ видъ большихъ стариковъ;

они запахиваются всегда левой стороной одежды;

они живутъ въ болотахъ.

У лешихъ есть старшiй лесовой царь,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.