Ирина Орлова
Змеиный Зуб

Посвящается всем моим друзьям, которые поддерживали моё творчество, особенно В. – самому надёжному союзнику. И моему брату, который сделал это всё возможным.

1. Дядя Беласк

Впервые за три месяца немилостивого, дождливого лета над Брендамом светило солнце. Портовый город ожил. Осчастливленный щедростью погоды на заре сентября, он звенел смехом и гомоном, гудел топотом копыт и каблуков, беспрестанно скрипел дверьми. Солнечный свет, такой редкий и такой желанный на холодных побережьях, люди всегда любили и будут любить. Но даже здесь найдутся те, кому такой приятный день чем-нибудь да не угодил.

Было уже далеко за полдень, когда через северные ворота в город как раз въехала такая пара. Они восседали в двуколке и от приветливого солнца прятались за поднятой крышей. Их вёз крепко сбитый серенький тарпан, которому в его трудовой лошадиной жизни только и оставалось, что радоваться, когда приходится волочить не ящики товара, а лёгких островных дворян. Разгулявшиеся горожане не спешили расступаться, чтобы пропустить хмурых аристократов, но, присмотревшись, видели на боку двуколки герб – чёрную змею, овившую флейту, – и незамедлительно давали дорогу. «Змеиное» дворянство острова лежало в основе общества. Они были местными правителями – и также меценатами, благотворителями и благоустроителями. Всякий местный на Змеином Зубе проявлял к ним почтение. Однако в Брендаме, островной столице, нравы становились всё менее строгими. И если кто не сходил с пути, даже разглядев змеиный знак, – то были тененсы. Так на острове называли иммигрантов, приехавших с большой земли, и все смешанные семьи.

– Никакого уважения, – шипел себе под нос барон Глен Моррва, который правил двуколкой. Всякий раз, когда приходилось сбавлять шаг, он нервно дёргал вожжи и явно боролся с желанием переехать очередное тененское семейство, которое зазевалось посреди дороги. Глен являлся типичным представителем змеиного дворянства: бледный, высокий и манерный, он носил длинные волосы цвета воронова крыла, а глаза его, золотые, словно у плетевидки, демонстрировали его высокую «породность», как говаривали островитяне.

– Спокойно, дорогой, – увещевала его леди Вальпурга Видира Моррва. Она составляла ему идеальную пару. Такая же черноволосая и змееглазая, с тонкими светлыми губами и цепким взглядом, она считалась одной из самых высокопородных аристократок Змеиного Зуба. Она происходила из семьи герцогов Видиров, которые правили островом. И в такие дни, как сегодня, происхождение играло в ней. Ей хотелось сказать мужу: «Будь ты моего уровня, ты бы знал, что хорошее воспитание не позволяет вслух ругать даже чужеземцев».

Но теперь она тоже стала баронессой, и эта метаморфоза титулов и без того многое опустила в её жизни до более низменного уровня.

– Будь моя воля, Валь, я бы сегодня весь день работал, – продолжал брюзжать Глен. – С самого утра для этого идеальное небо. И ветра нет.

– И кучера у нас тоже нет, чтобы он меня отвёз, – мягко, но настойчиво прервала его Валь. Мрачная пауза ненадолго повисла между ними. Однако Глен не любил заострять на этом внимание.

– Сколько мне придётся тебя ждать, пока ты тратишь наше время на этого… этого…

Валь мягко положила руку ему на плечо и невольно залюбовалась, глядя, как вышивка чешуек на перчатке засеребрилась под солнцем. Она отметила, что стала лучше управляться с иголкой и нитью; можно было вскоре попробовать взяться за камзол для Сепхинора, их маленького сына.

Но даже такие размышления не унимали её внутреннее раздражение. Для герцогини по происхождению она иногда позволяла себе слишком грубые мысли в адрес Глена. Она не должна была даже думать теми словами, которые частенько возникали при взгляде на супруга. Однако, не задерживаясь в голове, иногда они сразу отражались в глазах.

– Он нам родная кровь, – сдержанно сказала баронесса. – Мой дядя. И даже если он предпочитает нам общество тененсов, он правитель Змеиного Зуба.

– У него всегда есть время на своих понаехавших, а чтобы явиться хоть раз за полгода на собрание, – так извините!

– Роскошь и безнравственность жителей континента иногда искушает любого, – занудно, как рендритский священник, пыталась угомонить его Валь. – Но он наш родич.

– Нашему забору двоюродный плетень… – Глену всегда было важнее одобрение своего непосредственного окружения, друзей да родителей, поэтому он был готов с напускным возмущением открещиваться даже от родства с герцогом. Особенно, если сам герцог этого не слышит, а Валь никогда не расскажет.

– Отец всегда говорил, что мы не можем судить своих собратьев. Мы до последнего должны пытаться наставить их на истинный путь.

Тарпан поскакал быстрее по идущей по откос улице, и колёса задребезжали по брусчатке. Над портом покрикивали дымчато-серые чайки. Пропитанный солью воздух с набережной защекотал их руки и лица.

Пассажирский пирс переходил в самую живую часть города. Ярмарки и гостиницы Брендама с распростёртыми объятиями встречали тех, кто причаливал на Змеиный Зуб, и их красная черепица на солнце пылала, как огонь маяка. Моррва свернули на просторный проспект Штормов, и Глен весьма об этом пожалел: брендамцы повально отправлялись в загул уже с обеда и заполоняли собой всё вокруг. Хотя, возможно, это означало, что его друзья из семей Луаза и Хернсьюг, а может даже Одо, тоже займут своё место в одном из этих кабаков ближе к вечеру. Со старшим сыном Хернсьюгов, лордом Барнабасом, он дружил особо, потому что до женитьбы снимал у него комнату.

Мысль Глену понравилось, он было умолк. Но ненадолго.

Большая стройка меж отелем Луазы и ссудным домом семейства Финнгеров подходила к концу. Это должна была быть гостиница из четырёх этажей – самая большая в Брендаме. Вывеску уже повесили, и она гласила «Кабаре “Уж Рогатый”».

Валь залилась краской и приложила руку к краю своей шляпки. Ей хотелось не видеть этой надписи и тем более не знать, что она значит.

– Видишь, до чего дошло? – снова завёлся Глен. – Он говорил, это будет отель! А это… А ты не верила! Люди давно уже говорят об этом. Позор нашему городу и нашему острову, и за всё спасибо твоему дяде!

Баронесса молчала, больше не поднимая глаз, а барон всё не утихал.

– И ты погляди, кругом стройка! Он продаёт землю тененсам, позволяет им открывать здесь лавки. Они устраивают собственные клубы. И для их развращённых нужд он, между прочим, не скрываясь, вкладывается в постройку… кабаре! Что дальше? Бордель? Может, он ещё и подстрижётся, как они?

– Глен! – не выдержала Валь и закрыла лицо руками.

– Простите, леди Моррва, – смягчился Глен. Он несколько устыдился и сам. «Разорался, как базарная торговка, которой наступили на подол», – укорил он себя. И миролюбиво закончил:

– Будем считать, что, поговорив с вами, его светлость Беласк обдумает своё поведение.

«Как бы не так», – хмуро думала Валь. Внутренне она соглашалась с мужем, не желая видеть, во что превращается их любимый Брендам – характерный, старинный, с любовью украшенный эркерами и палисадниками. В то же время стук молотков и визг пил внушали ей странное вдохновение, будто бы на остров приходила новая жизнь. Жизни этой ей всё же не хватало в предгорьях, в Девичьей башне, потому что выросла Валь всё-таки здесь, в Летнем замке. Дядя Беласк вёл себя крайне неуместно для их рода, но в глубине души она знала, что он ищет новые источники средств, а не просто услаждается безнравственностью своих деяний. В конце концов, если тененсам так нравится быть созданиями низменными и развратными, пускай ходят в «Рогатого Ужа», а деньги это будет приносить островитянам.

Но даже думать такое слишком долго было аморально.

– У тебя же есть при себе десяток-другой иров? – как бы невзначай поинтересовался Глен. Планы на вечер уже оформились в его голове.

– Но я же отдала тебе на той неделе всё, что оставалось.

– Но ты же забираешь всё, что я приношу; разве это было совсем всё?

Делить такие гроши было унизительно, но ни рыбацкая бригада, ни похоронное дело не приносили существенного заработка. Он клал деньги под тяжелую книгу островного дворянства, она их оттуда забирала. Он считал, что она их просаживает; она считала, что он их просадит.

Валь поджала губы и не стала ничего отвечать. Она не хотела давать волю внутреннему негодованию на мужа. Но его намерения она угадала ещё до того, как он сам о них узнал.

– Леди Моррва, не решайте за меня, что мне делать. Я старше вас на пятнадцать лет и сам зарабатываю эти деньги. Что за унижение – необходимость отчитываться вам же, куда я собрался их потратить!

Проспект выводил в аллеи графского парка, а аллеи венчались скульптурным фонтаном. За фонтаном высилась арка, которую охраняла молчаливая морская стража – блюстители городского порядка и гвардейцы герцога. Там, за аркой, начинался двор Летнего замка Видиров, где издревле жили правители Змеиного Зуба. Из-за крон платанов проступал он, прозванный Летним ещё в те времена, когда короли проводили в нём тёплые сезоны; солнце окрашивало его светлые стены в румяный охровый цвет. «Ещё немножечко», – думала Валь. – «Ну, шевелись же ты, мышастый лентяй».

Однако тарпан не торопился. Он словно нарочно еле-еле передвигал копытами, чтобы баронесса не смогла улизнуть.

– У меня при себе ничего нет, – наконец соврала Валь и выдержала взгляд супруга со всей возможной невозмутимостью. Для леди ложь была недопустима. Но и джентльмен не смел подвергать сомнению слово дамы. Уж на это воспитания Глена хватало.

Он мрачно облокотился на свои колени и подогнал скакуна сам. Теперь солнце светило прямо в лицо, и поднятая крыша двуколки не спасала. Зато великолепие Летнего замка по праву можно было назвать ослепительным. Белая жемчужина Брендама, он был возведен из риолита ещё тогда, когда не спали вулканы в Доле Иллюзий. В обычную дождливую погоду он казался дымчатым волком, что охраняет портовый город. А в ясную – невестой, ждущей своего суженого у алтаря.

Они миновали опущенный мост и ступили в плотный круг белокаменных стен. Взгляды сторожевых башен, похожих на несущих караул гигантов, обратились к ним. Брусчатая подъездная дорога обводила конюшни и касалась кордегардии, то есть казарм замковой гвардии, после чего закруглялась у крыльца перед древним, но крепким донжоном. Тени платанов рябили на сухой земле.

Внутренний двор охраняла морская стража. Их серые мундиры и шлемы с выступающими стальными плавниками по бокам щёк бледнели то там, то тут. Они совсем слились бы с тенями между построек, если б не их золотистые плащи.

Двуколка остановилась у самых ступеней, у одной из арок, образованных колоннами портика. Портик подстроили к вратам донжона уже позже, следуя веяниям мировой моды, и его белоснежность всегда контрастировала с более мягким цветом замковых стен. Однако это было сделано при герцоге Вальтере, отце Вальпурги, и оттого никогда не казалось ей безвкусным решением.

– Увидимся вечером, – поцеловалась она на прощание с мужем, и мажордом Теоб помог ей спуститься на дворовую брусчатку. Он, услужливо снял вслед за Валь её тёмно-зелёный подол, и она наградила его благодарной улыбкой. Мама всегда учила, что со слугами нужно быть столь же вежливой, сколь и с равными себе.

– Добрый день, леди Моррва, – приветствовал её дворецкий Видиров. Он был ей не знаком. Но уже по его широким чертам лица было видно, что он полукровка, хотя глаза его всё ещё отсвечивали золотом. Горничная у Валь тоже была неместной, но она была взята, так как её услуги обходились дешевле, чем коренной островитянки. А Беласк, несомненно, брал в прислугу кого попало исключительно потому, что плевать хотел на свою репутацию.

– Добрый день, – кивнула она. – Я хотела повидать его светлость. Передайте ему, что это не займёт много времени.

– Мы всегда рады вас видеть, благородная кобра Змеиного Зуба, – радушно улыбнулся дворецкий. – Теоб проводит вас в рекреацию, а я сообщу лорду.

С удовольствием сощурившись на солнце, он скрылся внутри, и Валь последовала за ним в сопровождении Теоба. Сразу было видно человека консервативных взглядов. Новый дворецкий уже не утруждался носить гербовые цвета, а Теоб принципиально сохранял свой потёртый золотистый сюртук с чёрной каймой отворотов. Они с Валь улыбались друг другу, узнавая эту черту – педантичную преданность традициям.

Изнутри донжон сохранял свою планировку и даже некоторые привычные с детства черты. Но в целом новое семейство потрудилось над тем, чтобы отделать его под себя мрамором, палисандром, паркетом и мозаиками. За вестибюлем гостей встречал неизменный тронный зал. Совсем уже не большой по меркам множества бальных залов, этот элемент великого прошлого змеиных правителей остался памятником былому. Тому былому, где просители, являясь сюда, склонялись коленями на ковёр перед Чешуйчатым троном.

Теперь же он, окованный так, чтобы походить на шкуру то ли змеи, то ли дракона, терялся в пестроте и разнообразии богато расшитых драпировок и начищенных добела рыцарских доспехах. Как старик среди модно одетой молодёжи. Лишь стяг над ним, изображающий чёрного змея и флейту на охровом поле, остался неизменным: тем, что вышивала герцогиня Сепхинорис.

Теперь некому вставать здесь на колени. Всех гостей герцог принимал в трапезной, и уж скорее был сам вынужден склоняться перед королями и принцами.

Трапезный зал начинался по правую руку от тронного. Картины искусных мастеров составляли его главное убранство. Но Валь и Теоб не задержались под сенью широченных марин в золотых рамах, а прошли к холлу, что вёл к лестнице на верхние этажи.

Здесь было на удивление людно. По сдвоенной лестнице, обрамлённой тончайшими алебастровыми перилами, бегали вверх-вниз расторопные слуги, а на алом ковре раскинулись многочисленные сундуки и связки.

– Её светлость изволит отправляться в путешествие, – пояснил Теоб. – Хорошо, что вы успели пересечься. Я подожду.

Валь заулыбалась, стараясь, чтобы вежливость и уважение читались в каждой её черте. А затем приблизилась к основанию лестницы. Герцогиня, жена дяди Беласка, как раз спускалась ей навстречу. Её узнать было легко. Только уроженцы континентальной части Шассы носили юбки на кринолинах. А уж леди Альберта никогда не отказывала себе в самых вульгарных фасонах. Ярко-багряное платье её ниспадало каскадом, который приоткрывал нижнюю юбку по бокам, будто поднятый занавес, украшенный бантами. Рукава заканчивались, не доходя до локтя, и лишь формально расширялись книзу, как было установлено правилами Змеиного Зуба. Но теперь она хотя бы не оголяла все прелести своего декольте и ограничилась небольшим овальным вырезом, что для её четвёртого десятка и так было чересчур.

Хуже того, она пользовалась румянами и помадой, и оттого всё сжималось в Вальпурге, когда она думала, что теперь эту женщину знают как герцогиню. Герцогиней раньше была мать Вальпурги, леди Сепхинорис, и она никогда бы не позволила себе выглядеть так.

Их с Альбертой взгляды встретились, и герцогиня снисходительно заулыбалась, готовая поздороваться. Такие, как она, платья женщин Змеиного Зуба называли халатами. Несомненно, именно это слово возникло у неё в голове, когда она увидела племянницу. Но Валь гордилась своим новым нарядом, потому что по весне получила его в подарок от матери. Надетое на корсет, оно подчёркивало талию и поднималось выше, оставляя узкий вырез. Высокий стоячий ворот, принятый у змеиного дворянства, подчёркивал длину шеи. Вытянутые рукава струились волной, и подол казался будто бы их продолжением, бархатным еловым прибоем. Сшитое с умением и старанием леди Сепхинорис, платье в таком цвете было бы безнадёжно испорчено золотой нитью на застёжках и по краям, но она специально выбрала бледный, будто бы старинный оттенок. Так соблюдались обязательная гербовая принадлежность и одновременно тонко выверенная мера женского вкуса.

– Валь, дорогая, – приветствовала леди Альберта и подошла к ней, обняв её за плечи, а затем поцеловала в обе щеки. Нос зачесался от терпкого парфюма. Чем-то он напоминал аромат глицинии, только ещё в десять раз сильнее. На фоне таких духов цветок крокуса, который Валь вплела причёску «змеиный хвост», просто тонул.

– Ваша светлость, – Валь сделала реверанс сразу после обмена нежностями. И полюбопытствовала:

– Разве вы не говорили, что останетесь на Змеином Зубе до первого снегопада?

– Говорила, – покачала головой леди. Она выглядела так чуждо в этом замке, блондинка с голубыми глазами. Если на минуту не думать о том, что это признак чужеродности, можно было понять дядю, который когда-то давно потерял от неё голову. И не он один… и до сих пор ходили слухи. Но, как родственница, Валь запрещала даже намёки на сложные отношения герцогов Видиров в своём присутствии. Отец учил, что никто не смеет говорить плохо о тех, кто вошёл в семью.

– Но, видишь ли, милая, политика сводит меня с ума, – доверительно продолжила Альберта и принялась хозяйничать вокруг своих пожитков. Она проверяла, все ли платья были сложены, и не забыли ли её купальные костюмы. – Я не хочу больше ничего о ней слушать!

– Вы про восстание графа Эльсинга? – хмыкнула Валь. На многочисленных собраниях благородного общества леди всегда занимали отдельное от мужчин помещение, но иногда до них долетали обрывки жарких споров по поводу опасности войны.

– Конечно, именно! Я сама из Эльсингов, ты же знаешь. И на любом приёме я неизбежно слушаю одно и то же. «Как вы думаете, ваша светлость, а вот ваш троюродный племянник, он действительно демон? Почему у него нет верных дворян, но есть армия? Почему он смеет посягать на святость короны его величества Адальга? Что скрывается за теми уловками, которыми он прячет своё лицо? Наконец, сколько детей он ест на обед?». Что мне, скажите на милость, им отвечать? Я уже собиралась замуж, когда этот «демон» только родился, и мне сто лет в обед не было до него дела!

– Правда ли, что ваши священники-ианиты считают, что его внешность – это результат измены его матери со Схолием? – полюбопытствовала Валь. – Моя няня, Софи, была его кормилицей. Она рассказывала, что глава семейства Эльсингов упал в обморок, когда увидел графа во младенчестве – тот был похож на косматого упырёнка. Ох, – и она невольно прикрыла рот рукой. Ей не хотелось думать, что она сплетничает, особенно с Альбертой. Но Глен никогда не делился новостями, и в повседневной жизни иногда не хватало чего-нибудь эдакого. Особенно если речь шла о заморских диковинках. Отвратительных, но таких притягательных.

– Не стесняйся, милочка. Меня тошнит от приличий, – подбодрила её Альберта. – Да, говорят, он редкостное чучело, к тому же ещё беспринципное и самоуверенное. Кто-то даже прозвал его нечестивым графом. И поэтому он так обиделся, что нашу дочь взял в жёны король, а не он. Да, ему была обещана правящая дочь Видира – так ведь у вас называется та, с рукой и сердцем которой передастся власть над островом? Но мы передумали! И любой бы передумал, увидев, как они с Адальгом любят друг друга. И мы предлагали ему деньги! Не могу себе представить Эльсинга, который отказался бы от такой суммы. С тех пор, как у нас сгорело родовое имение, всех разнесло по миру. Он мог бы построить себе усадьбу, а вместо этого треплет нам нервы. Не считается даже с тем, что мы с ним родственники. Я решительно раздражена и уезжаю на юг, в Ририю. У меня каждый день головные боли от этих слухов!

– Но если вы боитесь войны, почему не останетесь здесь? Змеиный Зуб – неприступная крепость, и никакой враг не мог взять её – ни боем, ни обманом. Да и к тому же изнеженным чужакам здесь ловить совершенно нечего.

– Да какая война! Упаси Боже! Это восстание бессмысленно и обречено с самого начала, оно лишь портит Эльсингам репутацию. Но если боевые корабли выйдут в море, здесь могут начаться перебои с поставками. А я без своих нюхательных смесей буду нервная. Нет, я совершенно утомлена даже самой мыслью об этом конфликте. Я уеду и заберу Эпонею с собой из столицы. Уверена, король с удовольствием даст на это добро. Девочке вредно даже думать о том, что весь этот цирк разыгрался из-за неё. Она может начать полагать, что должна была выйти за графа, а он наверняка будет этим пользоваться. Ха! Демон! До демона ему далековато, обычный прохвост!

Она сняла с сундука блестящий расшитый платок и накинула его на плечи. Валь едва скрывала снисхождение, с которым наблюдала за её эмоциями. Альберта никогда не трудилась держать себя в узде. Кто-то мог считать это особым сортом женского очарования, но лично её всегда сбивало с толку, ведь она должна была уважать старших, а не думать: «Ты так сильно машешь руками, что вот-вот взлетишь».

Она дождалась, пока обширный штат герцогских слуг не начнёт носить и загружать её вещи в экипаж, и поцеловалась с ней на прощание в вестибюле.

– Спокойного моря и попутного ветра вам, тётя.

– И тебе не хворать, и привет твоей малышке, как же её…

– Сепхинор. Он мальчик, – вздохнула Валь вслед Альберте, которая покивала в знак того, что услышала, и принялась забираться в карету со своими обширными юбками.

После этого Валь ещё полчаса провела с кружкой чёрного чая в гостиной за задней стеной тронного зала, пока Теоб развлекал её разговорами о том, что у жемчужного побережья выловили палтуса длиной в два метра. Глаза сами бродили по тяжёлым рамам пейзажей и портретов, по умопомрачительно сложной вышивке на шторах, по лакированной новенькой мебели и по удивительно прозрачным окошкам. Но мысли уносили её далеко. Валь вспоминала короля, его величество Адальга Харца. Ещё тогда, когда он был принцем, он приезжал на лето на Змеиный Зуб, и они были славными друзьями. От начала и до конца этой дружбы Валь держала в голове, что не должна хотеть ничего больше, потому что королева обязана будет уехать за царственным супругом в столицу Шассы. А Видиры никогда не покидают пределов Змеиного Зуба. Отец всегда говорил это. Он повторял: «Если мы расстанемся с островом, мы перестанем существовать. Змеи никогда больше не будут слушать нас. Они будут кусать нас так же, как и чужих. Единожды предав остров, мы разорвём с ним ту связь, что поколения наших предков взращивали и воспитывали».

Но когда три года назад она узнала, что Эпонея, дочь Беласка и Альберты, так приглянулась королю, что он без промедления пожелал с нею обручиться… Впервые она готова была плакать. Впервые у неё, как у старухи, закололо и заболело сердце. Впервые её буквально подкосила обычная простуда, ужасной болезненностью охватив всё её тело. Её второй ребёнок не родился из-за этого, она неделями лежала в постели и всё думала о свободе, которой лишена в сравнении с сетрой. Ведь Эпонея тоже Видира. Но она просто взяла и уехала с ним в столицу, наплевав на поколения, на змей, на связь, на предназначение, на всё на свете. Конечно, она и так жила где-то в солнечной Ририи под сенью пальм. Однако разве ж не должен был Великий Змей наказать её за такое пренебрежение к собственному происхождению? Или и вправду он бессилен за пределами Змеиного Зуба? Почему одни живут по чести и по всем заветам мудрых предков и не получают за это никаких поблажек, а другие просто ни в чём себе не отказывают, и… ничего с ними не случается?

А король… Но право, кто не был в него влюблён? Великодушный, плечистый, улыбчивый, а главное – очень простосердечный, он вызывал восторг у всех девчонок. Но взаимности добилась бы только одна. И Валь всегда знала, что не она. Она погибла бы за пределами Змеиного Зуба, как погибает каждый из островитян, кто вынужден расстаться с родной землёй. А Эпонея родилась полукровкой: золотые глаза отца, но светлые волосы матери. Змей и так не подпускали к девушке, которую весь мир считал красавицей, «диким цветком Змеиного Зуба».

И у неё не было такого отца, как у Вальпурги. Беласк никогда не стал бы учить свою дочь заклинать змей. Он и сам вряд ли умел, как можно было подозревать.

– Ваша милость, герцог ожидает вас.

«Наконец-то, иначе я чуть было не задумала свою голову до дыр. А от мыслей на лбу появляются морщины».

Про Беласка одни говорили, что он не вылезает из своего кабинета, а другие, напротив, – что не покидает сомнительных заведений. Валь никогда не видела его за делом с пером и учётной книгой, но он часто любил достать свой ежедневник и начать в нём черкать, делая вид, что никого не замечает. Когда Валь объявили от дверного проёма, ограниченного с двух сторон коваными сетками, он вышел к ней из библиотечного угла в кабинет и пригласил её расположиться на кресле из орехового дерева. Из помещения не успел выветриться запах сигары, знакомый Вальпурге ещё по временам из детства, когда она сидела здесь, у отца, а дядя приходил по деловым вопросам, и они курили вместе.

– Ну-с, как жизнь молодая? – бодро поинтересовался герцог. Природа одарила его совершенством змеиной породы, он был черноволос и златоглаз, и каждая черта в лице его выражала аристократичность и кровность. Длинный прямой нос с едва заметной горбинкой, очерченные скулы, правильный пропорциональный лоб, немного узкие миндалевидные глаза с опущенными уголками. Словом, идеальный образец островного дворянина, эталоном которого называли и саму Валь. Вот только не знала природа, что Беласк по духу был далёк от истинного островитянина, невзирая на внешние данные.

– Вы, дядя, шутить изволите, – проворчала Валь. – Такие вопросы я не стала бы задавать даже своему сыну. Ему всего пять, а он уже серьёзен, как председатель портового управления.

– Уже пять? Катастрофа, – Беласк поднял брови и отвёл взгляд, рассматривая ближайший к нему книжный стеллаж. – Помнится, ещё совсем недавно пять было тебе.

– То-то и похоже, что вы, ваша светлость, не успели заметить, как стали главой семьи и человеком, на которого должен равняться весь Змеиный Зуб. И всё ещё принимаете сомнительные решения, которые мне сложно от имени нашей семьи объяснять городскому собранию. Ведь вы не приходите ни на одно из заседаний!

– Так и ты не приходи, – пожал плечами герцог. Глядя на его полные жизни глаза и румяные щёки, Валь никогда бы не сказала, что он миновал рубеж сорока. Что-то в нём было куда более молодое, чем в её Глене. Но рассуждения его не соответствовали почтенному возрасту. И она, сняв перчатки и положив их на стол, спросила с нотой возмущения:

– Вы хотите сказать, что Видиры выйдут из городского собрания? Это неслыханно. Я никогда такого не допущу. И так представителем торговых гильдий в прошлом году избрали тененса. Если не уделить этому должного внимания, то рано или поздно мы зайдём в зал заседаний, и на нас отовсюду будут смотреть голубые глаза и невообразимые декольте.

Беласк усмехнулся, лишний раз заставив Валь вспомнить, что мама называла его «пошлым человеком». И тем «пошлее» казался он тут, на месте отца, рядом с его свитками, шкафчиками и тенью каскадного мха, что разросся за окном. Она не знала, не перегнула ли палку, потому что дядя так и завис со снисходительной усмешкой на лице, а глаза его неотрывно упёрлись куда-то ей в лоб.

– Ваша светлость? – наконец поинтересовалась она.

– Я гляжу на твои брови, Валь.

Баронесса вспыхнула и поджала губы.

– И я вижу, что ты подводишь их углём. Очень аккуратно, но глаз у меня намётан.

– Ваша светлость! – Валь раскраснелась и сжала в кулаках подол. – Никто на Змеином Зубе не посмеет сомневаться в благородности моего происхождения! Мои волосы с самого рождения были чернее ночи. Они такими и должны остаться до старости. Но… просто… это бывает, как сказала мне мама… они немного выцвели после моей второй беременности, и я всё жду, когда торговые корабли привезут ещё басмы или хотя бы усьмы.

Во взгляде лорда читалось оскорбительное сочувствие, и уголки его губ снова приподнялись.

– Представляю, – хмыкнул он, – в какой ужас тебя повергает это незначительное обстоятельство.

– Не смейтесь!

– Даже любопытно, способен ли городской совет выказать тебе недоверие по столь веской причине.

– Перестаньте, – задыхаясь от негодования, заявила Валь. – Это не смешно. В такое время, когда тененсы уже наравне с нами имеют избирательное право, мы должны чётко отличаться от них и равняться друг на друга.

Беласк облокотился на стол. Морщины в уголках его глаз продолжали выдавать ухмылку. Валь хотелось спрятаться от его взгляда. Но у неё к нему было дело. И раз уж светская беседа не задалась с самого начала, лучше было переходить к нему поскорее.

Нет, она сама виновата, что заговорила с ним о городском собрании. Он и ответил ей равноценно. Так от него ничего не добьёшься.

– Послушайте, дядя, я к вам вот по какому вопросу.

– Я всё жду, когда по этому вопросу ко мне придёт твой муж, а не ты, – хмыкнул герцог и достал из стола кожаный портсигар. Вероятно, он знал, что Глен о нём говорит. В то же время Глен никогда не выказывал желания сказать это Беласку лично. И это стыдило Валь, ведь он был её мужем. Но если б она попробовала намекнуть ему, что герцог считает его трусом, Глен непременно заявил бы, что никогда от разговоров не убегал. Или что-то в этом духе. Всё в любом случае закончилось бы скандалом.

– Ваша светлость, мы всё-таки оба Видиры, и я считаю, что нам легче найти общий язык, – попыталась объясниться она. – Глен очень занят работой. Как правило, ему некогда думать о подобных встречах, ну и, наверное, поэтому он вас не до конца понимает.

– Ладно, Бог с ним, милая. Тебе снова нужны деньги?

– Не просто так, разумеется. Я хочу попросить у вас в долг, – неловко кивнула Валь.

– Давать тебе в долг – всё равно что дарить, и мы оба это знаем. Ты захочешь вернуть мне займ, но ты не сможешь, даже если будешь пытаться, – пожал плечами Беласк. Валь стиснула подол ещё крепче, но не отводила взгляд. Укоры герцога были за дело, но теперь она не собиралась верить Глену, что вот сегодня он отдохнёт с друзьями, но завтра ему самому возвратят долг, и деньги найдутся. Просто надо было грамотно объяснить это дяде.

– Я предлагал тебе выйти замуж за одного из моих бывших коллег из казначейства. Но тебе понадобился этот. Зато у него натурально чёрные брови!

– Но я должна была выйти за кого-то из наших! – почти шёпотом взмолилась Валь. – Вы же знаете, дядя! Тененс заставил бы меня уехать со Змеиного Зуба, а я никогда бы не позволила себе пасть так низко. И наши дети были бы… они были бы полукровками. Простите меня, дядя, я не вам в укор; но я сама не смогла бы так жить! Отец нипочём не простил бы мне этого предательства.

– Отец твой умер уже, по-моему, лет десять как, но ты всё ещё ведёшь себя так, будто он тебя накажет, когда ты не так держишь десертную вилку, – закатил глаза Беласк.

– Ваша светлость, я его единственная дочь. Его башня, его змеи, его дело – некому было бы смотреть за ними. Не заставляйте меня сожалеть о тех вещах, о которых настоящему Видиру сожалеть невозможно. Змеиный Зуб – это всё.

Беласк чиркнул спичкой и раскурил свою сигару. Затем поднялся, сунул руку в карман брюк и прошёл к окну.

– Посмотри, – он указал взглядом на скалы, за которыми виднелось море. Валь насторожилась, грешным делом подумав, что «Победоносный», корабль короля, показался в бухте. Но горизонт тянулся чистой прямой линией. Блестящая вода под девственно голубым небом.

– Ну…? – она неуверенно склонила голову набок. – Штиль…? Торговые баржи ходят медленнее? Змеи-стрекозы вылетят сразу после заката, потому что их не сдувает ветром? В конце концов… тёплая осень? Ну дядя?

– Солнце! – торжественно взмахнул рукой Беласк и снова убрал её в карман. От его обезоруживающей улыбки Валь сперва обомлела, а затем насупилась.

– За дурочку меня держите…

– Просто хочу тебе сказать, дорогая моя, что там солнце. Всё чёртово лето нас заливало ливнями, а сегодня праздник жизни какой-то.

– И что теперь?

– Ты ещё успеешь стать за всё ответственной, самой серьёзной и самой незаменимой. Тебе же сейчас, выходит… двадцать? Почему бы тебе не быть там, вместе с этой толпой, которая танцует, распевает всякую чушь и ест леденцы? Так уж охота сделаться старухой, ни разу не побывав девицей?

– Будет вам, дядя, – пробормотала Валь. – Даже если бы я хотела, было бы неразумно на это тратиться.

– Да брось, будь у тебя деньги, ты всё равно бы потратила их на новые занавески или дудки для своих змей. Ты никогда бы туда не пошла. А вот твой Глен никогда себе не откажет в подобном удовольствии. Даже в долг.

– Пожалуйста, прекратите. Замужней женщине это не пристало.

– Да, но хорошеньким юным жёнам многое прощается, если они, конечно, хотят жить, – пожал плечами Беласк. – Иначе бы закон запретил отправлять их под венец с четырнадцати лет; это запретил бы и я, будь я властен, потому что это варварский пережиток прошлого. Нужно хотя бы… с пятнадцати, как Эпонея. В нашем-то просвещённом 1646 году от разделения королевств, – он усмехнулся, решив, что ушёл далеко от темы. – Я бы дал тебе денег, если бы знал, что ты пойдёшь сделать ставку на скачках или купишь себе красное платье. Но ты опять потратишь их на своё семейство. Ты говоришь, они похожи на Вальтера, а я говорю: они чванливы до неприличия, как и он, но кроме этого у них нет ничего общего.

Валь подняла на него уставший взгляд. Мама, при всей её взыскательности, тоже иногда называла её нелюдимость прямым путём из девочек в старушки. Но Валь не очень понимала, как она должна развлекаться, если её не прельщают уличные песни и леденцы. Больше всего она любила компанию маленького Сепхинора, а с ним вместе было бы как-то неудобно гулять в красном платье.

– Знаете, дядя, то, чему меня научил отец, направляло наш род годами. Пускай это в чём-то ограничивает меня, но я рада быть частью великого целого. Принадлежать Змеиному Зубу до конца. Я считаю, это стоит того, чтобы не цепляться за сомнительный досуг. И я также считаю, что вы просто не хотите следовать догматам островитян, поскольку они подразумевают для вас много лишений. Но это – правильная жизнь, это жизнь, наполненная не сиюминутной радостью, а иной. Нематериальной.

– Позволь поделиться одним маленьким наблюдением, – хмыкнул Беласк и выдохнул облако табачного дыма. – Природа даёт каждой новоявленной матери как можно больше уверенности в собственной правоте, чтобы та не сводила себя с ума страхами и сомнениями, пока выхаживает младенца. В итоге ребёнок подрастает, а уверенность остаётся, и женщина до конца своего века неколебимо упёрта в своём единственно правом взгляде на жизнь. С тобой это произошло ещё тогда, когда ты была не в полной мере взрослой и разумной. И сейчас ты думаешь, что знаешь жизнь лучше меня, но я вижу лишь страх быть осуждённой старыми кобылами из городского совета, которые уже отгуляли все свои грехи. И просто пользуются боязливостью таких, как ты, чтобы сохранять в том числе свою репутацию.

– Ладно, вы не дадите мне денег, – поморщилась Валь, – так не заставляйте меня выслушивать ваши речи…

– …бесплатно. Ты хотела сказать «бесплатно», – и Беласк обнажил ровный ряд своих белых зубов, заливаясь смехом. Окончательно смущённая им баронесса поднялась с кресла и хотела было сделать прощальный реверанс, но вспомнила, что так и не объяснила ситуацию. И осталась стоять, дожидаясь, пока смех герцога стихнет.

– Дело отца совершенно прогорело. И я не уверена, что теперь что-то вообще приносит нашей семье деньги, кроме моего жалованья в совете и скудных взносов за похороны. Бригадир нашего рыболовства, Дейв, оказался жуликом, – заявила она. – Половину улова он продавал на рынке и клал деньги в карман. Как и половину жалованья рыбаков.

– Половину? Половину?! Как ты не замечала половину?! – вытаращил глаза герцог, и новый приступ смеха накатил на него.

– Я не считала! – пыталась перебить его Валь. – Леди не дозволено вмешиваться в мужскую работу! Но я платила ему исправно, сколько он требовал. В моём лице он обманывал и Моррва, и Видиров; это нанесло непоправимый урон его репутации, и теперь его к себе на работу возьмут только тененсы!

– А твой муж не мог хоть раз в неделю сходить да проверить, как дела на предприятии?

– У него тоже есть работа! Вы знаете!

– Он же гордый хозяин кладбища рядом с вашей башней, если я правильно помню?

– Это называется «землевладелец»!

Беласк облокотился о стену, чтобы не завалиться от хохота. Но Валь терпела. Разумеется, она не могла осуждать решение своего отца передать всё имущество брату. При жизни герцог Вальтер Видира вполне справлялся с рыбацким делом, получал жалованье в городском совете и имел дивиденды с ныне истощившегося банковского счёта. Хотя всё же ей казалось несколько несправедливым, что теперь Беласк как сыр в масле катается, будто бы это полностью его заслуга. Она уже немного успокоилась и продолжала упрямо сверлить его взглядом. Однако чутьё не обмануло её, потому что, когда герцог утёр скупую слезу, он заявил:

– Тогда мой тебе совет: продавай оставшиеся лодки, распускай тех рыболовов, что ещё не уволились, и купи парочку лопат. И то проку будет больше!

Как она и ожидала, двуколка с тарпаном не томилась у крыльца. Глен пропал, как говорят, с концами, в мареве ясного вечера. Вальпурге пришлось прогуляться пешком до графского парка, но дальше она не пошла. Она понятия не имела, где искать мужа, и, может, и к лучшему. Она испытывала на него гнев, потому что знала, что дядя прав. Но в змеином дворянстве признать заблуждения одного из его типичных представителей в пользу такого, как Беласк, было невозможно. Да она и не стала бы разводить из этого публичный скандал. Просто она знала, что спесивый супруг мог бы тоже повзрослеть.

Они говорят ей веселиться и не стареть раньше времени; но кто, если не она, будет серьёзным? Они, что ли? Или они не видят, что, чтобы на что-то жить, нужно меньше поддаваться удовольствиям и больше трудиться?

Этот город может выглядеть и весело, и легкомысленно, это правда. Но на деле в его крутых узких улочках, каменной кладке домов, узких фасадах и фронтонах, в узорчатых эркерах и мощных городских стенах живёт покорность непредсказуемой, немилостивой судьбе. Известные своим разнообразием старинные двери Брендама на разный лад изображают родовых змей тех или иных семей. Коньки крыш скалятся змеиными мордами, змеиные хвосты увивают колонны, змеиными языками засажены клумбы палисадников. Остров принадлежит Великому Аспиду, и в любой момент крестьянин ли, дворянин ли, морской страж или наёмный работяга, – любой может пасть в немилость и быть укушен крошечной, но смертельно ядовитой гадюкой.

Туманности и снежные зимы Змеиного Зуба не помеха для жизни самых разных видов буквально на улицах, в канавах и двориках. На континенте змеи обитают лишь в жарких странах. Но здесь они успешно зимуют, находя подземные пути к горячим источникам и дремлющим вулканам легендарного Дола Иллюзий. Поэтому случайный укус может быть гневом как потревоженного ужа, так и редкого медноголового аспида. Что остаётся человеку, живущему на этом острове? Конечно, отчаянная вера в милость змеиного Бога. Строгое соблюдение канонов жизни, чести и праведности, завещанных предками. И бесконечные змеящиеся узоры в камнях, в волосах, на платьях и домашней утвари.

Людям никогда не стать змеями, но попытка приблизиться к ним во всём, в чём только можно, даёт с ними редкую, недоступную континентальным невеждам близость. Вышивай на рукавах чешуйки, заводи домашних демансий, ешь на ужин дичь, молись утром и вечером, воздерживайся и надевай лишь благородные цвета, но главное… если ты истинный островитянин, то никогда, никогда не предавай Змеиный Зуб. Не позволяй соблазнам богатых и безопасных городов увлечь тебя. Никому из тех, кто рождён на большой земле, не доступна великая честь быть одним из детей змея Рендра; единожды отвергнув его доверие, ты больше никогда не станешь другом своей семейной змеи, не избежишь случайных и злых ядовитых зубов.

Да, иногда такая жизнь слишком строга, слишком скудна. Но она даёт больше, чем Беласк и многие из этих гулящих людей способны увидеть. Не только лишь приехавшие с континента за лучшей жизнью и освоением новых областей рынка, но и сами островитяне частенько отдаются зову цивилизации и забывают, чем они должны отличаться от остальных. Такие заблудшие, может быть, ещё смогут когда-нибудь вернуть доверие острова.

Не ожидая никакого сочувствия со стороны гулящих тененсов, Валь какое-то время пыталась найти просто знакомые лица, которые могли бы помочь попавшей в затруднение леди. Вихрь кринолинов, цветастых безвкусных тканей, флажков над брусчатыми улицами и торговцев амулетами от змей рябил в глазах. В итоге ей повезло повстречаться на круглой Ярмарочной площади со слугой дружественной семьи Хернсьюгов. И она не стала просить его отыскать Глена в нетрезвой толпе меж белокаменных гильдейских домов и городских платанов, а попросила довезти её до дома, прекрасно догадываясь, что за этим последует.

Но когда Брендам остался позади, ей всё равно стало легче. В темнеющем небе высилась, будто старый друг, Девичья башня: приземистый маяк старого типа и последнее пристанище её отца, лорда Вальтера, из чёрного как ночь вулканического камня. Даже если теперь там поселились Моррва, всё равно это был дом Видиров – её дом.

2. Семейное дело

Вся её нынешняя семья, то есть также родители Глена, собрались этим мрачным утром на завтрак в башне. Трапезной служил холл, нижний этаж башни, он же считался гостиной. Скрипучий дубовый стол, будто ковровая дорожка, простирался от камина и до входной арки. В нечищеных канделябрах помаргивали свечи. За маленькими окошками оживала облачная заря. Тёмный пух падубов и можжевельников рассеивал вид на серое кладбище, и просторные предгорья казались отражением тяжёлого неба.

Валь прекрасно знала, что тут делают старики Герман и Дала Моррва. Они пришли, чтобы назидательно сидеть. Чавкать, медленно пережёвывая геркулесовую кашу, бросать тяжёлые взгляды на поблекшее убранство Видиров и кутаться в несвежие клетчатые шали. Виконты Моррва уже не первый год трудились на кладбище своими руками. Для Змеиного Зуба это было нормально; аристократы не боялись чёрной работы. Для них куда важнее было, что они выполняют важные для островной жизни функции и не нанимают иммигрантов за три гроша. Но Вальпурге они, по всей видимости, хотели продемонстрировать, что пока она платит чужеземной горничной, руки её по-прежнему слишком белы для жены, что не приносит семье никакого дохода.

А теперь ещё и этот инцидент.

Глен сидел мрачнее чёрных вулканов. Что-то попало ему между зубов, и он ковырялся меж них зубочисткой. Он вернулся поздно ночью, пешком, без двуколки и без тарпана, пьяный, как странствующий рендристкий проповедник. Как нетрудно было догадаться, в темноте он не вписался в поворот и грохнулся с серпантина, ведущего из Брендама в пригород. Мерин сломал обе передних ноги и его пришлось прирезать, а двуколку – переквалифицировать в дрова.

– Да что ж такое, – прошипел Глен и отложил зубочистку. – Не могу понять, что это.

– Может, таракан какой, – сочувственно сказала леди Дала. Шевелюра у неё была уже не та, и поэтому её змеиная коса начиналась не надо лбом, а вверху затылка, а затем, спускаясь вдоль шеи, не оставалась позади, как принято, а с некоторой долей женского кокетства ложилась сбоку на левое плечо. В её присутствии Валь интуитивно избегала красивых каскадов из косичек, поскольку леди Дала явно мучительно переживала выпадение волос.

Это мучение изливалось наружу желчью.

– Потому что от этой твоей тененски можно ожидать чего угодно. Она может легко кобру с ужом перепутать, не то что геркулес с тараканами. Я слышала, что делать такие пакости нарочно в их характере.

Валь терпеливо помалкивала.

– Эми так делать не будет, – неожиданно для всех пробурчал Глен. Но, зная его, Валь совершенно не радовалась, что он решил заговорить. Даже маленький Сепхинор, сидевший между ними, почувствовал приближение грозы и спрятал свой любопытный взгляд.

– Просто такие вещи случаются все разом, когда поддаёшься им. Поддаёшься тому, что тебя влечёт прочь с твоего пути, – понесло Глена. Тон его был таким серьёзным и убедительным, что даже Эми, которая оттирала грязь с порога, стала слушать. – Я знал вчера, что надо весь день работать. С самого утра эстакады уже воздвигли, покатины поставили. Можно было напилить столько досок, что неделю бы потом сидели колотили гробы, заодно крышу бы родителям починили. Но я поддался уговорам Валь и решил, что надо съездить в город, хотя прекрасно знал, что не надо было. И вот что в итоге из этого вышло.

Его линия рассуждений из раза в раз была одна и та же. Пил он, коня угробил тоже он. Но когда он говорил, это всё так изящно следовало из решений нерадивой жены, что жена и сама сидела с виновато опущенными ресницами.

– Я раскладывал карты и знал, что день будет удачным только в том случае, если я останусь верен себе. Я убедил себя, что должен поддержать Валь, но в итоге её решение оказалось неверным. Мы потеряли кучу времени и коня, – напирал он, вроде бы никого не виня.

– Так что теперь у нас на деле лишь один тарпан и один катафалк, – поддакнула леди Дала. У неё даже платье сегодня было цвета ночного моря, столь близкое к траурному, будто смерть тарпана стала для неё личной трагедией. – Как же теперь работать-то? А если в город поехать, катафалк, в самом деле, запрягать?

– Да уж, смысл был кланяться герцогу, если от этого одни потери, – прокряхтел Герман. Он один ел кашу без претензий и постоянно докладывал себе ещё. Но Валь не могла на него смотреть без неприязни, потому что его волосы были не зачёсаны, они то и дело падали ему на глаза и липли ко рту. А голос его, если уж звучал, то сразу же резал ухо, как скрип несмазанного колеса.

– И вот в такие дни я лишний раз понимаю, – снова вступил Глен (а родители слушали его с таким вниманием, будто бы не знали, что он у них за сокровище). Для верности он то и дело потирал ушибленную в ночных похождениях челюсть; и даже одеваться к завтраку не стал, так и оставался в рубашке, будто больной. – Что учение наших предков работает, это доказали поколения наших семей. Можно, конечно, в него верить лишь тогда, когда это удобно, – и он бросил назидательный взгляд на Валь. Он имел в виду, что ему удалось предсказать рождение мальчика, и баронесса в своё время была очень этим впечатлена. – Но это лицемерно – в одно время верить, а в другое – делать вид, что тебя это не касается. Если я говорил, что надо было оставаться дома, поскольку мне выпал обратный келпи, значит надо было оставаться дома.

Звякнула ложка, которую Сепхинор положил рядом со своей фарфоровой миской. Мальчик взял салфетку и вытер рот, а затем прервал всеобщее устремление взглядов к барону и спросил:

– Но па, ты сам убил лошадь. А ма пришла домой одна.

Если бы они сидели ближе друг к другу, Валь легонько толкнула бы его ноги коленом, давая понять, что ему лучше не препираться с отцом. Но поздно что-либо исправлять. Глен страдальчески улыбнулся. Что ещё ожидать от ребёнка, который дни напролёт проводит с матерью, пока глава семьи горбатится на работе и не может передать ему свою точку зрения?

– Наша жизнь складывается из кирпичиков, как эта башня, – Глен тоже отложил свои столовые приборы и нарисовал в воздухе прямоугольник с помощью указательных и больших пальцев. Сепхинор смотрел на него без интереса, но взгляд не отводил. – Твои мысли, решения, намерения из прошлого создают твоё настоящее. Если в глубине души ты чего-то очень хочешь, например, выставить на посмешище своего мужа, рано или поздно мироздание ответит тебе положительно. Но будешь ли ты рад?

Сепхинор покосился на Вальпургу, а та не отрывала глаз от тарелки. Она никогда не позволяла себе говорить плохо о Глене, что при сыне, что при торговцах на рынке. Но Моррва считали иначе. Им, похоже, казалось, что весь мир настроен против них ни за что. Что даже в этой старинной башне, где при входе есть ворот, которым можно опустить решётку перед дверью, как при осаде, слишком много современных удобств. Например, диван, обитый гобеленом. Печь на кухне и дорогие изразцовые камины аж на двух этажах. Шпалеры и ковры из шерсти и шёлка, на которых были вручную расшиты змеи, волны и батальные сцены. Резные перила из красного дерева и, да покарают нас Боги, витражные окна на лестницах и при входе. Будь их воля, весь мир должен был бы жить в избе из грубого сруба, жечь костёр прямо на земляном полу и отдать каждую серёжку с жемчужиной бедным. Ну, то есть им, Моррва. Их собственный дом по соседству хоть и не отличался роскошью, однако ж был далёк от аскетизма.

Вот только это богатство здесь осталось с тех пор, как тут жили герцог и герцогиня. И мама, леди Сепхинорис, сама вышивала красоту на шторах и гобеленах. А папа когда-то решил разбитые ураганом окна заменить на витражи с вербами, птичками и облаками. Он был не только на все руки мастер, но и прекрасно знал законы Змеиного Зуба. И нигде в них не было написано, что нельзя обустроить своё жильё так, как тебе нравится.

Хотя когда говорил Глен, всё убранство будто бы тускнело, становилось замученным его вечным недовольством.

– Иногда можно специально привлечь плохую ситуацию. Проявить обидчивость, вздёрнуть нос и изобразить оскорблённую гордость, что тебя не подобрали вовремя, и из-за этого произойдёт нечто подобное. А потом думать, что поставила пьяницу на место, не пуская его, раненого, даже на пару слов в свою спальню.

«Скоро это закончится», – мысленно пообещала Валь то ли себе, то ли сыну. Но, понимая, что теперь Дала и Герман глядят на неё, утратила надежду отмолчаться. И сказала негромко, но отчётливо:

– Лорд Венкиль Одо, когда осматривал меня в последний раз, сказал, что прежний запрет делить спальню остаётся в силе. Три года.

– Разве уже не прошло? – поднял тонкую бровь Глен. Валь понадеялась, что ненависть, вспыхнувшая в ней, не излилась через глаза. Ещё бы, он ли недели напролёт был прикован болью и кровью к кровати! Ему ли помнить, когда это было! Он же всего лишь муж, не требуйте от него многого!

– Нет, дорогой, ещё не прошло.

– Для мужчины это очень непросто, – тоном знатока сообщил Герман. – Иные вообще не соблюдают подобных запретов. Надо хоть в других радостях жизни себе не отказывать, а то совсем уработаешься.

– Да что я, – нарочито смиренно поднял глаза к потолку Глен. – Для меня важнее всего, чтобы Валь скорее выздоровела. Я обычно об этом не говорю, но в такие ночи, как эта, лежать и смотреть на её пустующую подушку невыносимо. Так хочется снова видеть, как ты сопишь рядом.

«Конечно, бедный Глен спит один, пока неприступная жена плетёт злодейские планы в одиночестве с оправданием от врача», – думала Валь. Ярость кипела в ней, как будто её удивляло, что любая фраза от мужа – даже, вроде бы, сентиментальная – говорит лишь о том, как сильно он любит самого себя. Глен теперь сидел во главе стола, на месте отца. Прямо за его плечами огоньки плясали на свечах, зажжённых на каминной полке. И освещали портрет самого Вальтера, что был сделан в полный рост много лет назад. Оттуда герцог смотрел на всю гостиную суровым взглядом змеиных глаз.

Глядя на него, Валь чувствовала прилив спокойствия и сил. Он учил её, что с семьёй никогда не бывает просто, но ценнее неё ничего нет на свете. Он говорил, что когда-нибудь она выйдет замуж, и, несомненно, упрямый нрав будет иногда мешать ей стать хорошей женой. Но он уверен, что она не предаст заветов Видиров, и ему не придётся за неё краснеть.

А ведь мама говорила, что идеальных мужей не существует. Что даже с Вальтером иногда было непросто. Хотелось бы узнать, в чём именно! С Гленом его было так или иначе не сравнить.

– Кстати, этот портрет, – Глен попытался продолжить в заданном миролюбивом тоне. – Может быть, нам заказать нас втроём, а, Валь? А этот отправится в галерею. У меня есть один знакомый художник, очень талантливый парень, по-дружески сделает недорого.

«Именно потому, что он тебя знает, возьмёт в два раза больше. А если он услышит, что мы опять доживаем месяц в долг, то и вовсе откажется», – подумала Валь и закончила со своей кашей. Наконец-то все выговорились, и она могла тоже сказать то, что хотела. Поэтому она доброжелательно заулыбалась:

– Твоя идея радует мою душу, но мы должны немного подумать о насущном перед этим. Я была неправа, что пыталась в одиночку продолжать дело отца. Мне следовало сразу поддержать вашу работу, и теперь я хочу исправиться. Я собираюсь продать лодки и снасти, что остались, и перенести все средства в кладбище. Равно как и свои две руки.

Последняя фраза далась ей нелегко. Она уже предвкушала, как ей будет хотеться выть, пока она будет отмывать мертвецов на пару с леди Далой. Но взгляд лорда Вальтера убеждал её, что она сможет. В семье нельзя бесконечно скандалить и демонстрировать свою отчуждённость. Увидев, как она старается, Моррва изменят к ней отношение.

– Я всячески поддерживаю, – добродушно ответил Глен и посмотрел на неё с выражением симпатии в сощуренных жёлтых глазах.

– Мы тоже, – свысока изрекла Дала. Она неизменно считала, что Валь и так засиделась без каждодневной работы и без маленьких детей. – Это решение достойно того, как тебя называют. В конце концов, тебе повезло легко перенести свои роды, чтобы так долго себя жалеть. У Луазов недавно умерла леди Тая, хотя ей было шестнадцать, когда подошёл её срок. Ну а про нашу Касси и говорить не буду. Словом, теперь и твоя тененска хотя бы будет оправдана, чтобы следить за домом. Хотя я бы на твоём месте наняла островитянку, и мы бы напополам с тобой платили ей жалованье, если б она и в нашем доме прибиралась иногда.

«Она бы напополам согнулась, когда б увидела вашу халупу», – очень невежливо подумала Валь и улыбнулась ещё шире, чтобы трапеза закончилась на приятной ноте. Завтрак всегда должен быть хорошим началом дня. Так учила мама.

После она нарядила Сепхинора в охровый камзол и чёрный плащик, а сама надела агатово-серое платье из чистого хлопка с рукавами достающими лишь колен, чтобы не упариться, когда к полудню станет теплее. И отправилась в компании маленького дворянина вдоль кладбища Моррва к дороге, туда, где был почтовый ящик. Там они дождались почтовый экипаж и с ним поехали в Брендам.

– Что же за дела у такого малыша в брендамском порту, а? – весело спрашивал почтальон, давний знакомый из младшей ветви рода Луазов – баннерет Димти Олуаз. На его сюртуке герб Луазов, синий змей и цветок, занимал лишь половину, а вторая половина пестрила горностаевым узором.

– Я сопровождаю леди-мать, потому что леди не ездят без сопровождения, – важно отвечал ему Сепхинор. Валь улыбалась ему, а он – ей. Солнца сегодня было немного, но почему-то оно было куда теплее, чем вчера.

Скрипели колёса, болтался на краю коляски фонарик. Они сидели сзади, свесив ноги, и каменистая дорога убегала из-под сапог Сепхинора и антрацитовых мюлей, легкомысленно надетых Вальпургой. Она постоянно задирала мыски, чтобы туфельки без пяток не остались в дорожной пыли. Поворот на Девичью башню исчезал в пучинах вереска. Сиреневые заросли цвели, румянясь под скупыми лучами, и от каждого вздоха ветра вздрагивали, будто водная гладь.

Не было больше такого места в мире. Остров, на котором знали все оттенки жёлтого для описания глаз, все оттенки синего – для описания моря, все оттенки зелёного – для описания природы. Малахитовые сосны, сизый мох, зелёные до черноты ели, тёмно-нефритовые падубы. Трава, местами так похожая на зелёные волны, и волны, похожие на серебристые листья лохов. Змеиный Зуб был прекрасен, но нужно было немало постараться, чтобы быть достойным его.

Настроение у неё улучшилось само по себе, и она с нежностью слушала, как Сепхинор читает вслух.

– «Легарн вышел из кабинета, утирая окровавленные руки носовым платком. Он закрыл дверь на ключ, а сам ключ, прежде чем уйти, повесил на гвоздь в коридоре. На улице»… Ма, а почему он не забрал ключ с собой-то? Так труп быстрее откроют и начнут искать следы.

– Но он же пытался выдать это за самоубийство, – пояснила Валь.

– Но… – Сепхинор нахмурил лоб, а затем его глаза цвета спелой груши просияли. – А! Он хотел, чтобы стража думала, что Эоганн закрылся внутри.

– Именно, – проурчала Валь и взъерошила его волосы. Конечно, свекровь была против, чтобы Сепхинор читал «Смертные грехи Легарна», но её собственная мама тоже всегда возражала. А ей это нравилось больше сказок про спасённых от морских змеев принцесс. И если отец садился у камина не с газетой, а с каким-нибудь таким детективом в бархатной обложке, Валь была тут как тут.

В брендамском банке змеиного дворянства Валь и Сепхинор встретились с лордом Татлифом Финнгером, который управлял казной Видиров. Он получал своё жалованье от Беласка, но, поскольку рыбацкое дело Видиров открывал ещё герцог Вальтер, Татлиф также следил за счетом Вальпурги и платил за неё отчисления в казну. Иначе, конечно, ей пришлось бы заниматься множеством банковских дел самостоятельно. А этого она не умела.

– Значит, вы хотите, чтобы я нашел покупателя на ваши снасти и ваши лодки, – понимающе кивнул Татлиф. Валь вытащила из ридикюля листок, на котором отцовским почерком был расписан весь набор инструментов и лодок, и показала управляющему.

– Как вы думаете, сколько будет стоить? – спросила она аккуратно.

Пока они разговаривали за ширмой в углу для важных клиентов, Сепхинор не пожелал сидеть вместе с ними и шатался туда-сюда. Он во все глаза глядел на тяжеленную люстру, которая отражалась в начищенном мраморе пола, как в зеркале. Неприкрытая роскошь столь достойного заведения отдавала континентальным безвкусием, не характерным для островитян.

– Этого я вам пока не скажу, мисс Моррва, но иров на пятьсот вы можете рассчитывать.

Когда они вышли на людную центровую улицу, оба были озадачены – каждый по-своему.

– Что они там такое мастерят, что они такие богатые? Короны с бриллиантами? – спросил Сепхинор, взяв мать за руку. Она, между тем, хотела заглянуть в травяную лавку своей знакомой. Поэтому повела его за собой по багряной брусчатке ниже по набережной, чуть в сторону центра.

– Ничего, – пожала плечами Валь. – Они дают в долг так, что ты должен заплатить им чуть больше, чем взял. Хранят твои сбережения в безопасности за определенную сумму. Ещё они служат поручителями при сделках и берут за это процент. Чуть где какое подписание документов – они тут как тут с нотариальной печатью, и она тоже стоит денег.

– Мда. Ну, па-то хотя бы гроб сколотить может, он и змеятник недавно починил.

– Да, твой папа умелый плотник, – кивнула Валь. – А дед Герман – каменщик. Они честные труженики.

– Выходит, лучше б им иметь нотариальную печать, – меланхолично заключил маленький лорд.

В лавке Сизы, немолодой рендритской жрицы, Валь всегда брала столовые специи, басму и усьму, сборы трав от головной боли и от кровотечений, для успокоения нервов и для хорошего сна. В этот раз на полках у неё было почти пусто. Она охотно насчитала баронессе трав, бутонов и листьев для настоек и чая, но когда дело дошло до басмы, дала ей лишь небольшую склянку порошка.

– Это всё, что у меня нашлось, – вздохнула Сиза. Распущенные, как у всех рендриток, её волосы были неопрятны и спутаны. – Я помню, что тебе надо отложить, как только будет поставка, но теперь жди этих кораблей с юга. Все боятся выходить в море.

– Да будь оно неладно, – всплеснула руками Валь. Она сложила к бумагам свои покупки, и они с Сепхинором прогулялись до булочной. Потом засели на набережной, глядя, как блестят волны, и ели пирожки с моченой брусникой.

Труппа бродячих музыкантов играла рядом с фонтаном в виде двух сплетённых кобр. Звучали задорная лютня, бойкая скрипка и, конечно же, неизменно виртуозные островные флейты – вистлы и свирели. Артисты не стеснялись исполнять по кругу одни и те же танцевальные мелодии, но потом вдруг перешли в минор. Прислушавшись к музыке, Валь тихонько промычала себе под нос:

– Зов не погаснет, зов не утихнет.

Подчиняйся ему, отдавайся ему.

Остров воззвал, на страх твой, на гибель.

– Это пение Дола? – догадался Сепихнор.

Валь кивнула. Загадочный и монотонный напев нравился ей в детстве. Но потом стал символом разлуки.

– Ма, – Сепхинор перестал болтать ногами и коснулся её рукава. А затем проникновенно взглянул ей в глаза. Его лицо, уже такое породное, видирское, даже в столь юном возрасте казалось лишённым детской наивности. – Почему лорда Вальтера считают мёртвым, если он просто ушёл в Дол?

Со времён последней встречи с отцом любое упоминание о нём обычно ввергало Вальпургу в тоску. Но теперь ей было наконец спокойно, будто бы она примирилась с мыслью о том, что его нет. И хотела, чтобы Сепхинор на её примере с достоинством принимал факт смерти. Она с готовностью объяснила:

– Дол Иллюзий – это как бы… врата в иной мир для самых избранных детей Великого Аспида. Таких, как твой дедушка. Ещё при жизни он был из тех немногих, кто прошёл пятое испытание ядами, которые теперь уже и не проводят даже. При его правлении остров отвечал нам взаимной любовью, и почти никого не хоронили от змеиных укусов. А потом Змеиный Зуб позвал его. Он стал беспокойным, забрал нас с мамой из замка в Девичью башню и передал дела брату, а сам много занимался змеятником. Пока однажды утром, на самом рассвете, когда я сидела в гостиной, читала и делала вид, что просто рано встала, а не просидела там всю ночь, он спустился из спальни, одетый в походное. Поцеловал меня и ушёл, и его Кобран уполз за ним. Так я оказалась последней из нас, кто его видел. А рендриты из Дола потом дали нам знать, что он упокоился там, в никогда не остывающей земле Дола, принятый Аспидом с улыбкой на устах. Но не бойся, малыш; умирать всем приходится, просто мы стараемся об этом не думать. Жизнь в том и заключается, чтобы забывать о смерти. А такими, каким был его светлость Вальтер, рождаются очень немногие, и они будто бы не чувствуют разницы между нашим миром и иным. Не боятся. Поэтому они особенные. Рендр никогда не будет требовать от тебя прийти к нему и умереть, он взывает лишь к тем, кто к этому действительно готов и хочет этого.

– И такие, как живущие там рендриты, предсказывают будущее?

– Ну… – Валь неловко улыбнулась. – Не все. То есть…

– Ну, то есть местные жрецы ближе всех к Рендру. И к Привратнику Дола. И поэтому они предвидят по-настоящему, а не как па. Верно?

Баронесса едва сдержала смешок. Кто-то говорил ей, что Сепхинор уж слишком умён для мальчишки его лет, и она всегда была такого же мнения. Ей было с ним интереснее, чем с мужем, едва ли не с самого его рождения.

– Да, но они и сказать об этом не могут. Из Дола нет обратного пути. То есть они не имеют права передавать мирянам то, что открыл им Рендр, они как бы уже перешагнули черту. Но вообще-то, милый, у твоего отца тоже есть к этому некоторый талант. Это называется «развитая интуиция». И моя кормилица, Софи, тоже очень любила раскладывать карты, читать звёзды и линии на руках. Не помню, правда, хорошо ли ей удавалось.

– Ну, сказать «завтра у тебя что-то плохое может случиться, а равновероятно может и хорошее», я тоже могу, – усмехнулся Сепхинор. Валь покачала головой и заявила:

– Я тебя такому не учила, лорд Моррва. Надо уважать старших, а более всех – собственный род.

– Так я сам сделал выводы, – рассудил юный дворянин. – А скажи. Почему в Дол не может войти, например, войско чужеземцев, которые ничего о нём не знают?

Валь громко хмыкнула и подняла глаза к небу.

– А-а, их зажрут змеи, – догадался Сепхинор. – Там, наверное, полно змей?

– Да конечно! Там никогда не бывает снега, холмы усеяны россыпью диковинных цветов, и весь воздух поёт гимны Богу-Зверю. Чужак там подавится даже своим вдохом. И Схолий быстренько подберёт его косточки. Ты же помнишь всех богов, милый?

– Да-да. Бог-Человек Иан, Бог-Зверь Рендр, Бог-Смерть Схолий. Иан просто человек, Рендр – аспид, Схолий – козёл.

– Не козёл, а… – Валь задумалась, и Сепхинор перебил:

– Дух в чёрной сутане с головой козла.

– Да, так будет точнее.

Сепхинор почесал свой нос и сощурился от бликов солнца на воде. И мечтательно молвил:

– Посмотреть бы, как там, хоть одним глазком. Что за дивные цветы там, что за горячие ключи бьют из-под земли.

– Всегда можно посмотреть на картинах, – ответила Валь. – У нас ничем не хуже. Когда распускаются красные маки и шоколадные ромашки, растущие на склонах приморья. Или когда зацветает вереск. Когда на нашем падубе за окном высыпают красные плоды, а на городских клумбах – белые снежноцветы. Может, именно этой простоты и тихой прелести обычной природы и не хватает там, где всё наполнено яркостью чудес.

Как всегда, когда мальчик не был до конца с ней согласен, он предпочёл взять паузу и подумать об этом. А она в очередной раз восхитилась им, таким чутким и вдумчивым маленьким человеком. Иногда ей тоже приходили в голову самые странные мысли, иногда виделись дурные, жуткие сны в ночь на первое мая – ночь, когда она родилась. Родиться в Вальпургиеву ночь считалось тяжким бременем. Такая дата появления на свет навсегда накладывала отпечаток на жизнь человека, пророча ему бесчестие, грехопадение, чернокнижничество и безумие. Невзирая на благороднейшее происхождение. И должны её были назвать Генриеттой, в честь царственной родственницы, а назвали в итоге Вальпургой – в честь ужасной рендритки прошлого, что каждый год по весне выводит в леса и предгорья Змеиного Зуба всю нечисть, всех самых ядовитых змей и всех самых развратных суккубов, и устраивает с ними там пляску в свете алых, сизых и пурпурных огней. Чтобы её собственное имя всегда напоминало ей, какая судьба ей уготована, если она забудется.

И всю свою жизнь Валь упорно отдалялась как можно дальше от гнусного предназначения. Она никогда не позволяла себе ни лишнего пирожного, ни лишней праздной мысли, ни лишней минуты безделья. Труднее всего ей давалось не думать плохо о других. То и дело нет-нет да и мелькнёт что-нибудь грубое в адрес мужа, его семейства, его дружков или просто грубиянов на рынке. Но разум её никогда не переставал трудиться над собой; она взращивала в себе истинную змеиную дворянку. И даже если уже нет отца, и мать далеко, и кругом всё кажется непривычным, слишком новым, – в душе её с детства надёжно установлены постулаты праведной жизни.

Этот разговор заставил Валь припомнить, что она давно не навещала мемориал в память отца. Он тоже был обустроен на кладбище Моррва. Невзирая на рост Люпинового кладбища к юго-западу от Брендама, где принимали на захоронение всех, кладбище Моррва было предназначено только для островитян, и оттого сохранение репутации приносило как убытки, так и несомненные преимущества.

В известной мере кладбище Моррва демонстрировало равенство всех живущих пред лицом Схолия, потому что нынче скромные могилки змеиного дворянства не так уж сильно отличались от последних пристанищ островных возниц, пивоваров, рабочих, гвардейцев. И святилище Схолия, организованное под небом в глубине кладбища, было несравнимо с погребальными храмами на большой земле. Но Валь знала, что любой сородич предпочтёт это мрачное капище тененским сооружениям.

Дом Моррва ютился сбоку от прощального зала и морга при входе на кладбище, там же, где и их мастерская. День спустя своей сделки с лодками Валь впервые должна была приступить там к «настоящей» работе руками наравне с мужем и его родителями.

Она начинала свой день, как положено было змеиной леди, в пять часов утра. Полчаса на утренний туалет и ещё полчаса на утренние молитвы сменялись утренним обходом комнат и змеятника. Минут за двадцать до семи она шла будить Сепхинора, одевала его и причёсывала. И ровно в семь они дружно садились завтракать. Если бы не было Эми, Валь едва бы успевала втиснуть туда варку утренней каши; а если б даже и успевала, ей было бы жаль смотреть на то, как домочадцы пытаются со слезами на глазах прожевать её стряпню.

После этого Глен отправлялся на работу, Валь – на кухню, и ещё час она вместе с Эми занималась приготовлением еды на обед и на ужин. А потом ловила бегающего по башенному холму Сепхинора и сажала его за парту. Один день она учила его грамматике, второй – арифметике, третий – змеиным наукам о породах, ядах и музыке, четвёртый – истории, пятый – геральдике острова и этикету, шестой – литературе. А на седьмой они вместо теории занимались практикой, Валь приводила его в змеятник, и Сепхинор играл полозам уже совсем не простые мелодии на особой флейте. Они занимались до полудня, и потом Сепхинор мог ещё час бездельничать, а Валь в очередной раз должна была посетить кухню и заменить Эми, если в башне требовалось прибраться.

На обед Глен возвращался, и ещё час после него он обычно проводил в башне, в основном – болтая без умолку, реже – просто листая островные газеты. Вторая половина дня не имела чётких задач и могла быть посвящена визитам вежливости, домашнему благоустройству, послеобеденному сну или, что чаще всего, шитью. Сепхинор проводил эти часы в её компании, если не спал; он мог читать ей вслух или бубнить таблицу умножения. Валь постоянно чинила одежду своего семейства, в том числе гленовых родителей, и изредка ей удавалось начать что-то новое. Плащ для мамы, который она скроила в прошлом году, так и продолжал лежать с незавершённой вышивкой. Сохранялась призрачная надежда закончить его до её дня рождения в середине зимы, чтобы послать ей в Эдорту, но теперь…

Теперь всё послеобеденное время она была обязана посвятить работе с Моррва. Так что Сепхинор был оставлен наедине с книжкой, опечаленный разлукой, а Валь ушла в морг под руку с Гленом.

Словами не передать, с каким удовольствием семейство Моррва демонстрировало свои бессчётные умения и познания. Тут не стой, здесь угол смерти. За доски берись только в перчатках, а за черепа – только без перчаток. Саваны складывай не слева направо, а справа налево. На мертвеца смотри, а то не научишься, но не засматривайся, он же мужчина. Розмарина в раствор для обмывания клади побольше, чтобы был запах, но поменьше, чтобы не переводить. Чаю Герману принеси, но не заходи к нему, чтоб не отвлекался от резьбы.

Бегая между моргом, где орудовала леди Дала, мастерской лорда Германа и улицей, где Глен чинил скрипящий катафалк, Валь уже к шестому часу вечера почувствовала, что скоро упадёт на стол вместо покойника. Не столько потому, что работа была тяжёлой, сколько потому, что никому не могла угодить.

Кроме, разве что, Глена.

– Пошли, прогуляемся, – предложил он бодро, когда она вышла в очередной раз глотнуть воздуха. В горле скрипела мелкая пыль от опилок. А барону хоть бы что, он отдыхал пару минут уже который раз за эти полчаса. Его глубоко посаженные глаза солидарно с довольной ухмылкой тонких губ выражали удовлетворение тем, что он теперь не самый младший работник кладбища.

Прогулка – как раз то, чего Валь хотела. Она с удовольствием взяла его за локоть и положила голову ему на плечо, а он повёл её вглубь кладбища. Меж зелёных пригорков вилась подсохшая за тёплые дни дорожка. Вереск розовел, будто цветная дымка, отделяя своими зарослями разные части кладбища. В северо-восточной части, где он перемежался с рыжиной земляничного дерева, располагались самые знакомые Вальпурге места: последние пристанища родных и друзей. А сразу за ними земля шла выше и выше, вся охваченная сиреневой фатой вереска, и затем начинались скалы, за которыми следовал долгий обрыв вниз, к морю. Это кладбище и Девичья башня когда-то были северным рубежом брендамских предместий. Отсюда можно было видеть и городские стены, и засеянные поля к востоку от Летних врат. Башня перестала быть маяком, но на самом её верху до сих пор располагалась ниша для сигнального костра. А теперь разве что Глен пользовался ей, чтобы посмотреть на звёзды.

Жизнь схлынула с северной высоты над Брендамом лет тридцать назад, чтобы перебраться ближе к рыбацкому порту у посёлка Купальни и дальше, в городок Эдорта, где сейчас жила со своими родственниками леди Сепхинорис. Теперь во всей округе было по-кладбищенски тихо, зато расширяйся – не хочу, как говорится. Настоящий простор для могильного дела.

На ходу Глен сорвал веточку вереска и положил на могилу своего старшего брата Сюира. Тот умер то ли от отравления пищей, то ли от укуса неизвестной змеи. Сложнообъяснимые смерти на острове всегда объясняли укусами змей, слишком уж просто было по неосторожности стать их жертвой. Здесь также могла лежать и сестра Глена, леди Касси, но её судьба настигла её в Купальнях замужем за тамошним судовладельцем немногим после рождения ребёнка; там она и осталась.

Соседняя могилка выглядела ещё более скупо. На деревянной табличке выжженная надпись гласила «леди Мина Оллана Моррва, 1614 – 1630». Покосившись на невозмутимое лицо Глена, Валь тоже сорвала ветку вереска и воткнула её рядом с табличкой.

– Олланы всё же чаще просят похоронить себя в Эдорте, – заметила она. – Наверное, она очень любила тебя, раз хотела остаться здесь.

– Наверное, – скупо ответил Глен. Его первая жена умерла во время последней эпидемии брюшного тифа. Но в его глазах цвета старого лёна застыли не воспоминания, а просто какие-то мысли.

Валь покосилась на него, будто чувствовала, что он, невзирая на лаконичный ответ, хочет что-то сказать. И не зря – Глен поделился:

– Я женился на ней, когда мне самому было семнадцать. Вдохновился твоим отцом, который разорвал помолвку леди Сепхинорис и сражался на турнире в её честь. Эта история заводила всех мальчишек вроде меня, и мы все хотели такими быть. Но потом, когда я завоевал леди Мину, выяснилось, что я ей ничем не подхожу. Я тогда был жестковат, но и она любила со мной поругаться. Странное было время.

– Все говорят, что случай моих родителей был исключительным. Даже мама утверждала, что её научили, что любовь приходит в браке. А не до него. Сама по себе любовь без опоры клятв, обязательств и благословения семей исчезает быстро, как разлитая вода в жаркий день.

Глен тронул её плечо и улыбнулся уважительно, но как-то тоскливо.

– Мне бы не хватило выдержки прожить всю жизнь, ни разу не потеряв голову, – признался он. – Тебя-то я тоже полюбил безо всяких условностей. Всё-таки ими не заменить искренний порыв. Твои прекрасные черты, твои бумсланговые глазки, твои изогнутые брови и овальные губы… Ты само совершенство.

Валь понимающе улыбнулась в ответ, но мысленно спросила: «И мой титул, отцовская башня, приданое и имя семьи совсем никак не поспособствовали сватовству, не так ли?». Она не знала, говорят ли они об одном и том же чувстве, но, конечно, отозвалась:

– И я тебя люблю, дорогой.

«Наверное, иногда люблю. Хотя бы время от времени точно. По крайней мере, должна».

Из недавних захоронений мемориал лорду Вальтеру был единственным выточенным из камня. И то он казался сравнительно небольшим, как половик. Валь положила к нему веточку земляничного дерева и задумалась, осматриваясь.

– Я помню, что, когда мама хотела сделать для него надгробие из габбро, нам пришлось выложить кругленькую сумму в гранитной шахте далеко отсюда, где-то в Лубне, и потом ещё ждать целую вечность. Я так понимаю, большинство семей просто не имеют запала этим заниматься.

– Да, с тех пор как затопило шахту в Купальне, мы из камня ничего не делаем, – подтвердил Глен. – И это было при отце моего деда, если я не ошибаюсь.

– А у Люпинового кладбища рядом мраморная разработка…

– Она тененская. Ни один островитянин в их псарне ничего покупать не станет.

– Но как-то странно, выходит, всё кладбище становится деревянным за тем редким случаем, когда кто-то всё же будет заказывать надгробие из Лубни. И даже цветов у нас тут не растёт.

– А что ещё надо, кроме вереска?

– Хотя бы орхидеи. Я помню, они иногда цвели где-то за курятником сами по себе. Если их посадить недалеко от мастерской, можно будет предлагать их тем, кто приходит навестить могилы.

– За парочку иров, – догадался Глен. И потёр свой острый подбородок. – Да, дельная мысль.

«И бесполезная на заре осени», – подумала Валь. Больше всего её стал беспокоить вопрос гранита. Ввечеру, когда Глен сидел и поучал Сепхинора, как надо носить жабо, она отмокала в ванной комнате, в купели, и пыталась распарить гудящие мышцы. Но плотнее всего она взялась думать, можно ли деньгами, вырученными с продажи лодок, как-то вернуть камень на кладбища Моррва. Новую шахту, конечно, не откроешь, но…

Ещё несколько вечеров кряду она изучала книгу островного дворянства и искала своих знакомых среди тех, кто мог состоять в родстве с Винсами, хозяевами Лубни. И наконец отыскала: жена младшего из сыновей Хернсьюгов как раз была из Винсов.

– И ладно младший выбрал себе достойную женщину, – доверительно рассказывала ей пожилая леди Люне Финнгер Хернсьюг, – а то ведь старший захаживает к полукровке, из этих, как их… Моллинзов, которые руководят постройкой богомерзкого этого кабаре. Так захаживает, что слухи уже прожужжали все мои бедные уши, и будто бы у них там даже есть выродок; об этом я вообще думать не хочу, но разве Барнабас хоть что-нибудь толковое скажет своей бедной маме! Он только огрызается…

Сей визит вежливости Валь нанесла её семье спустя неделю после того, как навела справки. Руки её всё ещё гудели от таскания досок и работы с пилой, но она прятала их потёртость под кружевными перчатками цвета конской кости. Сепхинор возился в детской с Хельгой, дочерью младшего сына Хернсьюгов. А они с умудрённой годами леди Люне пили васильковый чай и вели степенную светскую беседу в её будуаре в брендамском особняке Хернсьюгов. Эта старушка совсем не походила на кислую леди Далу; спокойная и рассудительная, она ещё могла похвастаться длинными змеистыми косами, не седеющими, как у всех островитян, и открытостью нрава. В её компании Валь было легко и приятно.

– Хотя для всякого благородного змея сейчас непростые времена. У Винсов, хоть я и надеялась на их каменоломню, всё равно едва-едва сводятся концы с концами. Может они даже не будут устраивать большой приём на Долгую Ночь…

«Давно ли у нас праздник Долгой Ночи превышал масштаб семейного чаепития», – тоскливо подумала Валь. Здесь какая-либо ограниченность в средствах не ощущалась совершенно: тяжёлые парчовые шторы отсвечивали золотым орнаментом, как новенькие. Повсюду блестели начищенные канделябры, а зеркало высотой в человеческий рост поражало воображение. Но она не считала правильным считать чужое добро и учтиво поинтересовалась:

– Однако каменоломня в Лубне ещё работает?

– Конечно, конечно, – закивала леди Люне. – Но доходов она приносит совсем не так много, как расходов, если я, конечно, правильно поняла, что имеет в виду мой мальчик, – и она кокетливо обмахнулась веером. Будто делала вид, что к старости до сих пор ничего не понимала в мужских делах.

Валь тоже похлопала ресницами и невзначай оборонила:

– Мой муж, сэр Моррва, как раз искал гранит по сходной цене, если я правильно помню. Около дюжины плит, не меньше.

– Так это как раз то, что нужно! Чтобы рабочие не простаивали, – встрепенулась леди Люне. Но затем снова подняла глаза к потолку, будто ушла в мечты, хотя на самом деле явно уже раздумывала о том, что услышала.

Теперь главное было, чтобы всё сошлось.

На обратном пути их подвозил тот же слуга Хернсьюгов, лакей Бен, что уже помог Валь тогда, когда её нужно было подбросить из Брендама ясным вечером. Сепхинор всю дорогу сидел в экипаже вдохновлённый, но серьёзный, а потом решительно спросил:

– А когда я вырасту, я могу жениться на Хельге?

– Конечно, можешь, мой хороший. Но не спеши ей ничего обещать: когда ветер дует с моря, всё меняется, – улыбнулась ему Валь. Ей так хотелось сомкнуть веки и провалиться в сон! Однако день был ещё не закончен.

Они приехали поздно, поэтому пришлось украдкой проситься в окованную змеями сизую башенную дверь. Им открыла Эми. Ужинали они тушёным зайцем с кабачками сами по себе, без Глена. Потом Валь уложила Сепхинора под одеяло, и, закрыв за собой дверь детской, воинственно направилась в супружескую спальню, где барон нынче обитал один. Перед самым порогом Валь сделала вдох, напустила на себя благодушный вид и поскреблась.

– Это я, дорогой.

– Валь? Вы вернулись наконец? – отозвался Глен изнутри, и она заглянула к нему. Невзирая на её попытки почаще у него прибираться, в комнате всё равно чувствовался налёт холостяцкого бардака. Снятый сапог подпирал загнувшийся ковёр, а на полу прыгали вырвавшиеся на волю кормовые сверчки. Увидев их, Валь подавила очередной стон. Это Глен пытался кормить своего бушмейстера Ловчего, здоровенную гадюку толщиной с запястье леди и бойким узором из чёрных ромбов на ржавого цвета шкуре. Ловчий однажды из вежливости попробовал сверчков, и теперь барон безуспешно хотел провернуть этот трюк снова, чтобы не тратить цыплят. Полутораметровый змей висел у него на шее и плечах, терпеливо воротя нос куда-то в сторону темнеющего вечернего неба за окном. Ловчий всегда был джентльменом.

– Мы засиделись у леди Хернсьюг, – признала Валь и прошла внутрь. Затем присела на корточки и умелым движением поймала сперва одно беглое насекомое, затем – второе, и после их обоих отправила за окно. Этим она занималась едва ли не каждое утро в змеятнике на первом этаже. Поймав её укоризненный взгляд, Глен вздохнул и оставшегося сверчка тоже запустил в свободный полёт.

– Я подумал – ну, вдруг получится, – пожал он плечами и перевесил Ловчего на опору балдахина. Тот медленными кольцами принялся подниматься под потолок, на своё излюбленное лежбище.

– Ну, попытка – не пытка, но лучше делать это не в спальне, – Валь попыталась прозвучать не назидательно, а так, непритязательно. Окинув глазами вересковый холм, который отсюда было видно, как на ладони, она задержалась на огнях Брендама. До него было полчаса в седле или в экипаже, а отсюда казалось, что он буквально в двух шагах.

– А что лучше делать в спальне? – поинтересовался Глен. Шорох его босых ног приблизился, и Валь обернулась к нему. Затем положила руки ему на плечи и перешла к вороту, который принялась расстёгивать.

– Я решила, что давно не укладывала и тебя спать тоже.

– О, как это чутко с твоей стороны, – ухмыльнулся барон. Он явно не был принципиален до такой степени, чтобы отвергать нежности, и поэтому прикрыл свои латунные глаза. А Валь принялась привычно помогать ему раздеться: сняла сперва камзол, затем распахнула рубашку. И, делая вид, что не замечает его томный взор, щебетала ему о том, как прошёл её день.

– …оказывается, союз Хернсьюгов и Винсов переживает не лучшие времена, – выразительно вещала она, пока возилась с его ремнём. – Они не говорят об этом открыто, но на гранит не хватает спроса. Их младший сын, тоже твой друг, кажется, – сэр Зонен? – он хочет пристроить целую партию по оптовой цене. Я вот думаю, не поддержать ли нам Хернсьюгов, ведь с гранитом как раз можно что-то придумать?

Глен перестал ловить её взгляд и уставился прямо перед собой.

– Гранит, дай-ка подумать… Может, у них и габбро есть? Мы же могли бы заготовить из них надгробия и предложить другим семьям обновить деревянные таблички!

Валь правдоподобно округлила глаза и удивилась:

– Но Глен… ты думаешь, это сработает?

– А что бы и нет? – барон упёр руки в бока. – Сколько тебе обещали за лодки, удочки, сети и всё это барахло?

– Три сотни иров, если продать сейчас. Потом, говорят, цены могут вырасти, но… – и она внимательно посмотрела на мужа, а тот ожидаемо озвучил единственно верное решение:

– Но потом такого шанса может и не подвернуться! Вложимся сейчас, зато выиграем в перспективе, и товарищам протянем руку помощи.

Он так воодушевился этим замыслом, что, поцеловав его напоследок, Валь беспрепятственно покинула его покои. Она поднялась на второй этаж, в свою спальню.

«С семьёй может быть трудно, но нет ничего дороже неё», – учили родители.

Блаженное ослабление корсета, запах затушенных свеч. Распрямление закрученных хитрым узором локонов. Синий свет ночного неба на полу. Исступлённый шёпот молитв на сон грядущий. Шелест летучих змей и листьев падуба за окном. Одиннадцатый час на циферблате. Всё по расписанию. И пока по плану.

3. Собаки в высшем обществе

Под звук гипнотической мелодии двухпятнистый полоз медленно изгибал шею то в одну, то в другую сторону. Он неотрывно глядел на играющего для него Сепхинора. Его желто-бурые кольца покоились на дне корзинки. Валь сидела рядом, одетая в палевое домашнее платье, и внимательно наблюдала.

Конечно, это не был настоящий танец кобры или мамбы. Полозы вообще всегда неохотно шли навстречу флейте заклинателя. Их интересовали еда и тёплый угол у отопительного котла, и ораторы змеиного дворянства часто сравнивали их со средней прослойкой населения острова. «Что нам ваши ритуалы?» – будто вопрошала самка полоза и слегка склоняла дугу своей шеи. Между собой Моррва звали её Щепкой. – «Вы бы лучше принесли цыплят или перепелиных яиц».

Но Сепхинор по-своему привязался к Щепке и уважительно относился к её решению не вылезать из корзинки вообще, если та вдруг пожелает. Конечно, он мечтал обрести свою ксакалу – собственную змею на всю жизнь, как Кобран у герцога Вальтера, Ловчий у Глена и Вдовичка у Вальпурги. Но сейчас и дружбы со Щепкой ему было предостаточно.

Однако дворянин его происхождения не мог связать свою судьбу с такой мелочью, как полоз. К моменту, когда ему настанет пора искать свою ксакалу, он уже должен будет умело заклинать аспидов. Кроме того, он родился под знаком Смертозмея, что, согласно астрологическим книгам Глена, означало большой потенциал и великое будущее.

Флейту Сепхинора изготовили из чёрного дерева к его третьему дню рождения. И у неё было более мощное, более наполненное звучание в сравнении с флейтой Валь, которая издавала сладкие, усыпляющие звуки. Валь находила это прекрасным. И старалась не думать о том, как это напоминает ей игру её отца. Но разве можно было не замечать? Сепхинор ничуть не походил на вспыльчивого и нервного Глена, мало чем перекликался со злопамятностью и мстительностью Валь. Его спокойствие, рассудительность и благодушие в обществе змеиного дворянства давно называли «лучшими качествами лорда Вальтера».

– Попробуй «Пляску стрекоз», чтобы она не засыпала, – посоветовала Валь, и Сепхинор перешёл на более быструю контрастную мелодию. Щепка поднялась из корзинки чуть повыше. Даже одна из мамб зашевелилась за стеклом.

В змеятнике места было совсем немного. Сепхинор сидел у порога, корзинка со Щепкой была поставлена посередине комнаты, а Валь расположилась на коврике за Щепкой. По обе стороны от них возвышались стеклянные террариумы, а под потолком между ними, как кровеносная сеть, протянулись трубы с горячей водой от котла. За мутными витринами можно было разглядеть самых разных питомцев семьи Моррва. Или, вернее сказать, семьи Видира – все они остались здесь от герцога Вальтера.

Две мамбы, чёрная и зелёная, содержались раздельно. Три полоза же, наоборот, на удивление складно делили одно жилое пространство. В маленькой ёмкости, полностью засаженной мхом и круглолистым папоротником, жил незаметный любимец Валь, хамелеоновый бумсланг. А её ксакала, мулга Вдовичка, то царствовала в своём террариуме, украшенном золотой рамой, то кочевала к ней в комнату, то охотилась на мышей в подвале. Она была самой мирной из ядовитых змей башни, и поэтому даже Эми вскоре перестала бояться, завидев, как двухметровая толстушка ползёт по кухне.

Террариум Ловчего, обрамлённый ювелирной ковкой, постоянно пустовал. Своего бушмейстера барон предпочитал держать в спальне, что, впрочем, среди змеиного дворянства было не редкостью. Валь тоже думала перенести к себе Вдовичку, но та не любила ограничений и вечно вылезала под дверь, чтобы потом обнаружиться под ногами где-нибудь в гостиной в самый напряжённый момент подачи завтрака.

Ещё в их семействе имелся нарядный ленточный крайт, раскрашенный природой в жёлтую и чёрную полоску. А также не менее роскошная гадюка-фея с тёмным туловищем и медовой головой. И это не считая многочисленных ужей и удава, живущего на горшечной вишне в картинной галерее на втором этаже башни. Под витрины имело смысл помещать только самых ядовитых и самых ценных питомцев, тогда как все другие, в том числе простенькие серенькие гадюки, были предоставлены сами себе.

Для прокорма этого разнообразия на кухне и при входе в змеятник содержалось множество кормовых сверчков, которых растили на объедках с кухни. Но большая часть змей всё равно соглашалась только на яйца и цыплят. Всё это в изобилии производилось в хозяйстве Моррва и при необходимости покупалось на рынке. А треском сверчков удавалось приманивать мелких летучих змей или «стрекоз», которые, попадая в ловушку за окном, становились кормом для змей-гурманов.

Одним ухом прислушиваясь к мелодии, Валь поднялась на ноги и проверила ртутный термометр, чтобы убедиться, что в змеятнике теплее, чем в остальной башне. И, удовлетворившись, прислушалась к монотонному бою часов в гостиной. Полдень.

Сепхинор тоже его услышал, но не спешил заканчивать. Он взглядом дал понять, что пока останется здесь.

– Не забудь плотно прижать крышку, когда посадишь её обратно, – попросила Валь и, погладив сына по плечу, вышла в гостиную. У неё на сегодня были большие планы, и она не могла провести с ним больше времени, чем планировала. Мешало только то, что нудел один из задних зубов.

Гранит начали привозить спустя две недели после того, как Глен обмыл этот вопрос с сэром Зоненом. И встало две новых задачи: найти тех, кому понадобятся надгробия, и кого-то, кто будет эти надгробия вырезать. Невзирая на её скрытые надежды, лорд Герман категорично заявил, что он на себя не возьмёт такой масштаб работ. Глен, правда, тут же решил переквалифицироваться в каменщика, чтобы спасти ситуацию.

Но каменщиком он был таким же, каким и плотником.

Валь не могла допустить, чтобы её вложение утонуло в болоте. Несколько вечеров подряд она снова сидела над книгой змеиного дворянства, но это мало чем помогло. Надо было ехать в город и искать работника. Обязательно островитянина, черноволосого, с миндалевидными глазами и характерно опущенными их уголками, с тонкими губами и носом с горбинкой… ведь другого семья Моррва не пустила бы на порог. Но островитянин захочет жалование, не меньше двадцати иров в неделю, а у Валь на балансе оставалось лишь двести. И эти двести она хотела употребить в том числе на покупку экипажа и новой лошади, а не терять их неделя за неделей, не зная, окупится ли это. Может, это мог бы быть какой-нибудь очень нуждающихся в деньгах каменщик-островитянин…

– Леди Моррва, вас не затруднит…?

Она очнулась от своих мыслей на кухне, пока ощипывала дроздов. Эми месила тесто, закатав рукава по самые плечи, и её просящий взгляд указывал на распахнутое окно. Поднимался ветер, который нёс тучи, и оттого створка очень сильно болталась. Этот грохот добавлял хаос в шум сверчков в кухонном чулане.

– Я и не заметила, – хмыкнула Валь, и, обтерев руку о передник, закрыла окно. Затем тревожно всмотрелась в темнеющее над морем небо и вернулась к своему занятию. Но поскольку она выпала из своих мыслей, то невольно вновь обратила внимание на свою служанку. Полнолицая, темноглазая, Эми была рыжей, как пони, и у неё было такое же дружелюбное выражение лица. У этой милой девушки была достаточно печальная история: она переехала на остров, поскольку её позвал замуж один из городских токарей. Однако по приезду выяснилось, что он передумал, а у неё уже не было денег вернуться домой. Она за сущие гроши согласилась работать у Вальпурги, но потом они сошлись, и Валь потакала ей во всём, в чём могла. А Эми, в свою очередь, призналась, что возвращаться ей некуда. Так она и осталась здесь прилежной и надёжной служанкой. Но в последнее время она всё чаще была не радушна, а задумчива и даже мрачна. И надевала в основном платье цвета тёмно-серой мальвы.

– У тебя всё в порядке? – аккуратно поинтересовалась Валь, не отрываясь от своего занятия.

– А? Я… – Эми немного побледнела, будто рука зимы коснулась её щёк. Но нашла слова, чтобы ответить:

– Я в порядке. Я давно привыкла быть чужой и нежеланной, но иногда это как-то… остро возникает в уме.

– Старики опять сказали что-нибудь грубое?

Помявшись, Эми помотала головой. Валь недоуменно подняла брови.

– Неужто барон?

– Ну да, он.

– Иногда он может выйти из себя, будто его стрекоза укусила за губу, – признала Валь, чтобы подбодрить её. Но Эми мотнула головой и пояснила:

– Я просто не понимаю. То он готов похвалить то, что я делаю, и даже чем-то помочь. То наоборот – проклинает всех приезжих на чём свет стоит. И меня заодно. Я никогда не знаю, чего мне от него ожидать.

– Я тоже, – усмехнулась баронесса.

– Но вы так хорошо ладите…

– Лажу с ним я, а он со мной так себе. Особенно если что-то взбредёт ему в голову. Не принимай его близко к сердцу.

– Надо же, – вздохнула Эми и с новой силой взялась утрамбовывать тесто для пирога. Чтобы барон был добрее, его надо было постоянно кормить рыбой, мясом и такими вот пирогами, потому что от салатов и картошки он вечно воротил нос. Она собиралась приготовить пирог на вечер, но Валь рассчитывала сегодняшний ужин встретить не дома, поэтому это был запасной вариант.

К её удивлению, Глен явился к обеду совершенно неодетый – и это после того, как пропустил завтрак. Вид у него был несколько истрёпанный, будто он пил вчера вечером, а то и ночью. Перед выходными у него это случалось. Тогда неудивительно, что он мог наговорить Эми грубостей. Сепхинор, аккуратненько облачённый, с неодобрением глядел на его мятую рубашку и задравшуюся штанину брюк.

– Валь! – позвал барон требовательно, усевшись за стол. Она как раз вышла из кухни, чтобы принести блюдо с дроздами и ржаного хлеба на закуску. Птица – не то мясо, которым можно было его задобрить, но лучше, чем ничего.

– Добрый день, – суховато поздоровалась с ним баронесса, но смогла заставить себя сменить тон на более радушный. – Ты плохо себя чувствуешь, дорогой?

– Я? Нет, я в порядке, я просто подумал, – глаза его лихорадочно блестели, он даже не взглянул на еду. – Я подумал – сегодня ж работать не надо! Давай с тобой съездим куда-нибудь вдвоём? На пляж в Купальни, например? Посмотрим на море, поедим булочек с вареньем, забудем обо всём до вечера!

«Только этого не хватало», – подумала Валь раздражённо. Такое предложение было как палка, что сунулась в колесо катафалка. Луазы устраивали сегодня приём в честь оловянной годовщины свадьбы их наследников, барона Орлива и баронессы Эдиды из Оль-Одо, младшей ветви Одо. Валь не только уважала Одо, поскольку их нынешний глава семьи, лорд Венкиль Одо, был чутким и сострадательным врачом для всего змеиного дворянства; она ещё и обещалась быть на приёме всей семьёй, и внезапный отказ был бы уроном для репутации Моррва. Кроме того, слух о том, что леди Эдида, будучи в положении, появилась на балу в красном платье, до сих пор наносил урон престижу Одо, и Валь чувствовала некое обязательство перед старым доктором поддержать приём своим присутствием.

И её репутации тоже требовался подъём. У неё были далеко идущие замыслы.

– Милый, мы сказали лорду Орливу, что будем сегодня.

– Но это ж с четырёх и до упора! – закатил глаза Глен и страдальчески уставился в потолок. – Мне так хочется отдохнуть, вырваться ненадолго из рутины.

– Но у Луазов праздник, пообщаешься с друзьями, расслабишься.

– Леди Моррва! Зачем мне эти друзья? – спросил барон риторически. Будто бы это не он ради их общества не раз влезал в долги и переступал законы совести. – Мне охота побыть с тобой. И больше ни с кем.

«Ну, началось! Только не это, только не это!»

– Лорд Моррва, я к вам отношусь уважительно и прекрасно вас понимаю, – ответила она с холодком. – Но и вы меня поймите. Если ваше желание уединиться от общества вызвано плохим самочувствием, вас никто не осудит. Но тогда должны поехать мы с Сепхинором.

– Мы не только обещали, – вклинился Сепхинор. Он жевал горбушку хлеба, но его внимание было приковано к разговору родителей. – Мы уже приготовились и почти что оделись. И я тоже хотел к Луазам!

У маленького барона были свои причины, вероятно, связанные с юной леди Хельгой Хернсьюг. Девочка ещё даже не разговаривала толком, но чем-то невероятно его пленила.

Глен с тяжёлым вздохом облокотился на стол, давая понять, что всем недоволен, и наконец удостоил запечённых дроздов равнодушным взглядом.

– Мне это не нравится. Я чувствую, что сегодня нам не надо там быть. Но из-за вашего упрямства, леди Моррва, всё опять идёт наперекосяк. Интуиция мне подсказывает, и вот опять я должен идти против неё. Ненавижу такие моменты.

«Да хоть обненавидься», – думала Валь сердито. Она присоединилась к трапезе, чтобы составить компанию сыну. – «Не интуиция тебя держит дома, а похмелье».

– Вы всегда можете остаться.

– И дать повод новым пересудам? Благородная леди Моррва выполняет дела чести, пока её муж валяется дома!

– Я никому не скажу, в чём причина.

– Но будешь выразительно смотреть! Плавали, знаем. Ничего не поделаешь, я с вами.

Валь надела то платье, в котором ездила к Беласку, – тёмное, хвойное, с роскошными рукавами и волнистым подолом. Но чтобы не выбиваться из геральдики своей нынешней семьи, закрепила на плечах кокетливо сползающую карминовую шаль и такого же цвета ленту завязала бантом на шляпке. Сепхинора же она принарядила в бордовый сюртук и заколола ему жабо брошью с символом Моррва – тремя змеями, выстроившимися над линией земли, под которой покоились череп и кости. Род схолитов, род могильщиков.

Глен вышел тоже в своих семейных цветах. Его тёмно-коричневый камзол и плащ с подбоем цвета бычьей крови возвращали в его образ стать, которой он когда-то обладал. И жабо у него наконец было достаточно белое. Однако сам он был слишком мрачен, чтобы оценить весь юмор ситуации, когда их баронское семейство отправилось в загородное имение Луазов на катафалке. «Сейчас мы Моррва как никогда», – внутренне посмеивалась Валь.

Строго симметричное поместье Луазов было недавно отреставрировано, и к нему также присоединили белый портик с массивными колоннами, почти как в Летнем замке. Здесь было, ради чего вкладываться в восстановление: когда-то давно имение, названное Амарантом, получило своё имя благодаря кладке из розового кварцита. Издалека дом казался игрушечным, а вблизи – на удивление царственным. Сегодня в нём принимали множество гостей, и экипажи, коляски, кареты толпились на подъездных дорожках.

В танцевальной зале, украшенной гвоздиками и астрами, лорд Орлив и леди Эдида принимали поздравления. Ретиво пиликала скрипка, бодро играл пианист. Мероприятие так и пахло сухостью формальности: его устроили будто для старшего поколения. Младшему и среднему здесь было откровенно тоскливо.

Когда Валь поцеловалась в обе щеки с полноватой леди Эдидой, лорд Орлив склонился к её ручке. После чего подошёл черёд лорда Моррва, и баронесса внимательно смотрела, не почует ли Эдида перегар от поздравляющего её Глена. Но, кажется, всё обошлось.

После приветственной части приёма Сепхинор моментально сдулся в детскую. А взрослые тем временем ещё добрый час продолжали здороваться и расшаркиваться друг с другом на лакированном паркете. Валь крепко держала Глена, чтобы он не ушёл раньше времени на террасу к джентльменам и не продолжил пить. Она требовательно водила его за собой от виконтов к графам, от графов – к баронам и баронетам. Ей нужно было, чтобы все увидели, как Моррва вежливы, как они готовы всем улыбаться и всех поимённо помнят. А потом отпустила супруга со спокойной душой и перешла к делу.

– Хельга мне недавно рассказывала, что научилась считать до двадцати, – с умилением рассказывала пожилая графиня, леди Люне Хернсьюг. Старушка щеголяла в платье цвета светлой зелёной волны с пышными воздушными рукавами, похожими на морскую пену. Вместе с нею и её невесткой из Винсов, леди Катраной, Валь заняла один из диванчиков и угощалась резервным коньяком буа. Сама леди Катрана была одета на удивление закрыто, и её светлое перламутровое платье казалось продолжением аристократически бледной кожи. – Когда я её спросила, как же так вышло, она ответила, что её научил «лорд Сепхинор»!

Валь покосилась на Катрану. Та была прекрасной, столь же высокой, как и сама Валь, и ей явно не требовался уголь для бровей. Её невинные вердепешевые глаза казались будто отлитыми из старинного золота. Но вблизи от островной столицы она чувствовала себя не в своей тарелке, привыкшая, должно быть, к тихой Лубне. В ответ на слова свекрови она тихонько улыбнулась, а Валь засмеялась, пытаясь поддержать атмосферу.

– Да, Сепхинор не только любит учиться, но и готов нести свет науки за собой в игральную комнату!

– Видишь, Катрана? Не зря леди Моррва – эталон нашей молодёжи, благородная кобра Змеиного Зуба! Она выкормила Сепхинора сама, и сейчас учит его сама тоже, поэтому от внимания и старания мальчик растёт таким умненьким.

Катрана улыбалась лишь из вежливости, и теперь Валь прекрасно поняла, почему. И посочувствовала ей.

– Я займусь Хельгой, как обещала, – смиренно ответила леди Винс Хернсьюг.

– Дети очень разные, и некоторым много родительского внимания будет лишь в тягость, – аккуратно попыталась рассудить Валь. – Иногда они очень не похожи на нас.

– Ну, уж твой похож на герцога Вальтера больше, чем на кого-либо, – с убедительностью всезнающей старой аристократки заявила леди Люне. – Помяни моё слово, он ещё покажет нам величие видирских предков!

– Спасибо за добрые слова, госпожа. Кстати, мой муж как раз решил отдать дань уважения прежним поколениям. Спрос на надгробия очень большой, но он в первую очередь принимает заказы от своих, готовый наконец облагородить захоронения почивших змеев. Я хотела вам на всякий случай это сообщить, если вдруг у вас было желание обустроить последний покой лорда Хернсьюга, но раньше не было возможности. Мы готовы будем поступиться многими другими заказами для вас.

Она любезно склонила голову, чтобы не видеть понимающий взгляд леди Люне. «Организовываешь спрос, значит?» – будто говорили её охровые глаза. «Конечно», – думала Валь, как бы отвечая ей. – «Не барону же этим заниматься».

Не все были такими проницательными, как старая змея Хернсьюгов. И Валь отправилась на охоту, как лососёвая акула, сперва в танцевальную залу, а оттуда – на улицу. До заката было самое благодатное время для пикников. Ещё не вылетели надоедливые стрекозы, которые нет-нет да и цапнули бы кого-нибудь, оставив его с лихорадкой на добрых пару дней; но уже можно было спокойно выпивать, следуя вечерней традиции. Многие дворяне с удовольствием расположились на пледах и пили чай, а кто постарше – коньяк бордери или крепкий местный виски. Валь увлекала светской беседой то одних, то других.

– Ох, не представляю, как мы справимся с заказами, – причитала она леди Джозии Олуаз, тёте баннерета Димти. – Лорд Моррва очень переживает. Для своих не хочется поднимать цену, но очередь такая большая, работы очень много.

– Неужели не найдётся местечко? Моему кузену давно пора бы сделать нормальную могильную плиту, но это всегда было так дорого, – заволновалась леди Джозия. Она походила на курицу-наседку, глаза у неё был постоянно взволнованные и блестящие. А завитые надо лбом кудри напоминали взъерошенные перья.

– Ну что вы, лорд Моррва теперь всё делает по человеческой цене! Я, правда, не лезла в его дела, но для друзей он вроде бы не поднимает стоимость выше сотни иров даже за сложные фигуры.

– Я велю Димти спросить, – пообещала леди Джозия. – А то неудобно будет остаться одним без достойного оформления. Но вы, между нами, девочками, пожалуйста, скажите мужу, что и нам нужно!

Валь заверяла, что обязательно постарается. Потом перебралась под тень могучего дуба к чете старших Одо. Обменялась любезностями с виконтом Венкилем и его женой, и сообщила по секрету:

– Наверное, барон постеснялся бы вам сказать напрямую, но для него было бы большой честью поработать в вашем фамильном склепе. Сейчас приходится делать столько надгробий, но для Одо он давно хотел бы оформить что-то куда более серьёзное, чтобы почтить давнюю нашу дружбу и ваших уважаемых родителей.

– Мы чрезвычайно почтены вниманием семьи Моррва, – склонил голову седой виконт Венкиль. Седым его, правда, можно было назвать лишь по меркам змеиной аристократии: его вороные волосы приобрели цвет мокрого базальта, и светлые волоски казались инеем на поверхности длинных локонов. Гладко выбритое, как и у всех уважаемых дворян, лицо сохраняло благородные черты даже в столь преклонном возрасте и не оплывало, как у иных любителей земных удовольствий. – Уверен, леди Одо со мной согласится. Не так ли, дорогая?

Финнгерам, беседующим с леди Кромор, Валь невзначай сообщила, что Моррва теперь задыхаются от количества желающих заказать памятник. И, создав интерес, исчезла, чтобы куда более обходительно предложить Луазам, хозяевам мероприятия, услуги Глена и Германа всего лишь за двести иров в честь старой дружбы. Она знала, кто может заплатить больше, а кто меньше. И знала, кто действительно печётся о величии своего рода в мире ином, а кто просто не захочет отставать от остальных. Она обошла практически всех, когда увидела, что Глен резко вырвался с террасы и побежал вниз по ступенькам.

Вслед ему раздалось несколько гневных криков, и сам он, тоже, разогретый алкоголем, рявкнул что-то грубое в ответ джентльменскому обществу. Всё это – на глазах наслаждающихся закатом аристократов. То есть, всего приличного общества Брендама.

Сердце у Вальпурги упало. Она подобрала подол и чуть ли не бегом пронеслась по траве, чтобы перехватить Глена внизу лестницы. Помутнённые глаза барона блестели бешенством, и она с трудом смогла задержать его. Она ловко остановила его шаг, обняв его и преклонив его голову к своему плечу.

– Мой дорогой, мой хороший, – зашептала она, гладя его по вороным волосам. Мысли, догадки и стенания спутались в шерстяной клубок в её душе. – Не спеши; если ты хочешь домой, мы должны ещё забрать Сепхинора.

– Я говорил, что не надо было ехать сюда, – процедил Глен. Он преисполнялся жаром гнева, будто древний вулкан в Доле Иллюзий. – Опять из-за твоей упертости это происходит!

«Да будь ты проклят», – подумала Валь. Она уже не могла унять ненависть в душе. Снова он перебрал и с кем-то решил схлестнуться среди других таких же пьяниц. И испортить всё, что она пыталась наладить долгими дипломатическими беседами!

Только бы на них перестали смотреть.

– Подожди нас у катафалка, – взмолилась она. – Я заберу Сепхинора, и мы уедем. Прямо сейчас. Обещаю.

– Конечно, уедем. И поторопись, – прошипел Глен, вырвался из её рук и пошёл, сердитый, к конюшням.

В чём-то он был прав. Его вообще нельзя было показывать приличным людям, особенно в выходные. Валь вся кипела от ярости, но ей пришлось вежливо объясниться с хозяевами, что барон притомился и хочет вернуться домой.

Чтобы работать над стелами, статуями и надгробиями, конечно же! Не все свидетели этого безобразия решат, что Моррва потеряли достоинство, но слух о негодном поведении Глена точно дойдёт до тех, кто должен был вложить основные суммы. Повлияет ли это на их решение? Опять теперь не спать и гадать, думая, что о них толкуют на чаепитиях и семейных встречах!

Она не разговаривала с мужем до конца дня и позволила Сепхинору, подавленному скандальной обстановкой, спать сегодня с ней в её комнате. Оба одетые в белоснежные хлопковые ночные рубашки, они казались двумя приведениями, пока готовились ко сну. В итоге Сепхинор завалился носом в чёрные подушки, и Валь затушила свечу, чтобы не мешать ему засыпать. А сама принялась распускать свою змеиную косу: сложный гребень, который она подняла на макушке, тянулся хвостом вниз до самых колен. Длинные волосы были и привилегией, и обязанностью островных дворян. Каждый вечер она распускала причёску и вновь сплетала на ночь, чтобы наутро пряди не спутывались и оставались волнистыми. Она сидела, вслепую перебирая локоны длинными пальцами, и наконец Сепхинор шепнул ей:

– Ма?

– Да, мой хороший? – она обернулась к нему, понимая, что ему тоже не даёт покоя то, что произошло.

– Ты не устаёшь? – неожиданно спросил мальчик. – Может, чёрт с твоими косами? Давай спать?

Валь благодарно заулыбалась и помотала головой.

– Нет, милый, мне утром будет в десять раз больше работы их разбирать, если я сейчас не доделаю.

– Ни у кого нет таких длинных волос, как у тебя. Может, тебе тоже укоротить?

– Нет, – снова покачала головой Валь. – Я из Видиров. И ты тоже наполовину Видира. Мы образец змеиной знати. Мы высокие, мы осанистые, мы белокожие, наши косы длиннее, чем хвосты питонов. Иногда это непросто, но мы должны гордиться образом, данным нам родителями и Богами.

– И поэтому у нас чёрные подушки?

– Считается, они помогают от седины, но по мне так они просто скрывают следы краски, если таковой приходится пользоваться, – откровенно ответила Валь.

Сепхинор примолк и ещё какое-то время наблюдал за методичными движениями её рук. Но потом пробурчал:

– Знаешь, сегодня все слушали Марсиля Луаза. Он рассказывал страшные выдумки. Про духов, схолитов и живых мертвецов.

Покосившись на него, Валь усмехнулась: она поняла, что маленький лорд скорее раздражён, чем напуган.

– Хочешь выйти с крыльца с сачком для стрекоз… и поймать для Хельги заплутавшего на нашем кладбище призрака?

– Я хочу какую-нибудь мистическую историю.

– Моя кормилица Софи любила такое, – вздохнула Валь и попыталась что-нибудь припомнить. – Она повидала множество странных и пугающих вещей на своём веку. Вот, например… До меня она нянчила ужасное создание. В семье, которой она прислуживала, далеко отсюда, за морем, родился как-то жуткий мальчик – наполовину зверь, наполовину человек. Днём он спал, по ночам бегал по дому, а потом, когда подрос, по саду. Всё с его появлением изменилось. Несчастья и беды постигли семью, их поместье сгорело, их поля перестали плодоносить, их скот заболел. Отчаявшись, обратились они к колдуну, и колдун сказал, что причина в мальчике. Он пришёл осмотреть его и сказал, что у него на ладошках не хватает одной складки – линии жизни. И он будет отнимать человеческие жизни одну за другой, становясь все меньше похожим на чудовище, пока эта линия наконец не проявится. Но когда чародей сказал это, его неожиданно хватил удар, и он умер прямо в доме этой семьи. А мальчик-зверь перескочил через его тело и убежал в лес. И с тех пор бродит по миру, навлекая горе на всех, кого увидит, чтобы забрать их жизни и обрести то, чего был лишён с рождения.

Сепхинор застыл под одеялом с широко раскрытыми глазами, и Валь, отвернувшись, неслышно рассмеялась.

– В следующий раз моя история будет самой жуткой, – наконец признал Сепхинор. – Заснуть бы теперь самому.

– Я с тобой, – заверила Валь. – А монстр этот – далеко, за морем, и никогда сюда не доплывёт через солёную воду.

Наутро к завтраку опять явились лорд Герман и леди Дала. И их свинцовый взгляд без конца укорял жену, что выставила мужа идиотом на публике, а сам муж пространно нудел о том, как тяжело жить в семье, неспособной считаться с его мнением.

Опять оставалось лишь делать вид, что всё в порядке.

– Я сожалею, но у меня сегодня болят колени, и я поэтому попробую принести пользу общему делу как-то по-другому, – соврала Валь, когда леди Дала поинтересовалась, ждать ли её сегодня в морге.

– Общее дело таким образом не сдвинешь ничуть, – проворчала старуха, кутаясь в свою всё более и более ветхую шаль. Она была всё ближе к тому, чтобы прямо назвать невестку бездельницей.

«Да, но кто-то же должен спасать нашу репутацию», – сердито отвечала ей Валь в своей голове. Она надела простенькое, но очень уместное для дождливого октября бурое платье оттенка известковой глины, чёрную шляпку с песочной лентой, прихватила с собой Сепхинора и зонт. И отправилась к перекрёстку ожидать почтовый экипаж, чтобы поехать в Брендам.

Многие змеиные дворяне жили за городом, в больших поместьях. Но без собственной коляски объехать их было бы невозможно, зато навестить центровых друзей – вполне посильно. Сперва она отправилась к Финнгерам, кузенам её управляющего банковским счётом, и выпила с ними чаю. Она пыталась деликатно загладить случившееся и вкратце описать, что, наверное, Глен просто переутомился, и весь этот шум не должен считаться чем-то серьёзным. Потом, сражаясь с ливнем с помощью чёрного зонта, они с Сепхинором дошли до Ориванзов, и там перекусили, обсуждая погоду. И приём, конечно же. Приём был отличным, но Глен просто переволновался. Столько заказов! К счастью, у Ориванзов была весьма радушная невестка, леди Кея, которая охотно поддерживала с нею разговор. Хотя Вальпурге она невольно казалась глуповатой, так уж податлива и вечно восторженна она была.

Потом они пообедали у старушки Олуаз и после этого застряли опять в особняке Хернсьюгов. В отличие от Одо и Луазов, Хернсьюги будто поменялись ролями: их молодёжь чаще можно было встретить далеко в предместьях, в крепости Хернсьюг, тогда как леди Люне предпочитала проживать в городской резиденции. В их хоромах, разграниченных настоящими колоннами и щедро украшенных парчой, Валь всегда чувствовала себя несколько странно. Будто возвращалась к дворцовой жизни. Служанки у леди Люне менялись так часто, что она перестала пытаться их запоминать, и только лакей Бен оставался на своём посту не первый десяток лет. Словом, когда они прибыли, Валь сперва поздоровалась только с ним – единственным знакомым лицом. Зато Сепхинор с восторгом убежал передавать Хельге самую страшную историю.

Валь долго говорила с леди Люне о воспитании детей, но потом, когда старушка пошла принимать лекарства, смогла сменить её общество на компанию леди Катраны. Прекрасная и свежая, как распустившийся под дождём цветок, леди Винс Хернсьюг явно была взаимно рада встрече с Вальпургой. Чудно было глядеть на неё. Дивная и степенная, она будто бы выплыла из пучин горных озёр, чтобы зазывать на дно путников своей красотой. Даже один глаз её казался скорее зелёным, чем жёлтым. В её присутствии невольно хотелось расправить плечи ещё посильнее, чтобы не отставать.

Когда они вместе шли по покрытым ковром ступеням, направляясь в детскую, Валь спросила аккуратно:

– Может быть вы знаете, из-за чего тогда так раскричались господа на террасе? Мой муж, кажется, очень расстроен, и я не хочу его беспокоить, но я надеюсь, это не показалось никому оскорбительным.

Катрана посмотрела на неё своим оливковым взглядом и так же осторожно ответила:

– Зонен как-то упомянул вчерашнее. Он сказал, что лорд Моррва был напряжён, и, кажется, сказал что-то, что задело сэра Рудольфа Кромора. Сэр Рудольф резко ответил ему, и лорд Моррва хотел, кхм, напасть на сэра Рудольфа, но другие господа удержали его и препроводили отдыхать.

«Рудольф», – с отчаянием подумала Валь. Теперь было понятно. Баронет Рудольф Кромор всегда вызывал у Глена приступы ненависти, но они общались в разных кругах и редко пересекались. Рудольф когда-то был одним из женихов Вальпурги и, невзирая на низкий титул, фаворитом в глазах леди Сепхинорис. Но в его обществе ей всегда было очень тягостно. Он находил её шутки глупыми, хотя высоко ценил её нравственность и воспитание. Поэтому в душе Валь всё равно тяготела к куртуазному Глену, которого в итоге и выбрала. И демократичная мать возражать не стала. Логика леди Сепхинорис была проста: раз уж отца всё равно нет, и у Видиров имеется продолжение в лице Беласка, то дочь может найти дворянина себе по вкусу.

Как Валь знала, Рудольф всё ещё не женился. Видимо, оттого он казался Глену ещё более угрожающим. Теперь он был уважаемым господином, наследником барона Роберта, который возглавлял следственную службу Брендама. Как и положено серьёзному человеку, Рудольф слыл прилежным служащим и дворянином в достатке. Но он тоже был любителем сказать своё слово, поэтому Валь даже думать не хотела, что они не поделили.

– Не переживайте так, – негромко уронила леди Катрана и коснулась её руки своими мягкими прохладными пальцами. – Мужчинам свойственно бодаться друг с другом. Никто не воспринял это всерьёз.

– Спасибо, – благодарно выдохнула Валь и взяла её руку в ответ. Катрана немного задевала её женское самолюбие, потому что казалась более складной и более симпатичной. Склонное давать разные прозвища, общество Змеиного Зуба нарекло её Дриадой из Лубни в честь редкого, но красивого цветка, известного своей нежной красотой, но отличной способностью к выживанию на каменистых скалах. Это ли не черты настоящей дворянки? Однако Валь знала, что зависть в таких вопросах – убийственная и глупая эмоция. Сейчас леди Катрана проявляла очень чуткое сочувствие, и надо было принимать это с благодарностью.

– Послушайте, – неожиданно для себя обратилась к ней Валь. Они остановились в коридоре у высокого окна. Гул дождя дребезжал в раме. – Может, вы хотели бы присоединиться к нашим урокам? Дети, говорят, лучше учатся в группах. И вам самой было бы легче, если бы я показала вам, как я преподаю. Вместе же было бы веселее?

Она приветливо улыбнулась, и Катрана сперва изумилась, а затем тоже обрадовалась:

– Я была бы счастлива, леди Моррва! У меня в городе так и не завелось друзей, и, признаться, мне так непросто наедине с… семьей. Изо дня в день.

– Я прекрасно понимаю, о чём вы, – Валь ободряюще сжала её руку. – Приезжайте к нам, когда захотите. Мы начинаем в девять. А потом мы могли бы обедать вместе.

«И я бы возвращалась с тобой в город, чтобы поискать каменщика».

– Это прекрасная мысль! Спасибо вам, леди Моррва! Право же, это так приятно!

Из вежливости Валь предупредила Глена, что у них теперь могут быть гости. Но всё равно через день тот был застигнут врасплох, всё ещё не одетый и разбитый, когда поутру на пороге показалась точёная красавица Катрана и её Хельга в розовом чепце.

Валь с усмешкой наблюдала за тем, как барон был сконфужен. Поэтому их первые занятия доставили ей мрачное удовольствие.

Сепхинор тоже вовлёкся в процесс. Он старательно разжевывал одни и те же примеры глуповатой Хельге, которая то и дело норовила сосать палец. Катрана, сидя рядом с девочкой, старалась изо всех сил объяснить на пальцах и яблоках принцип сложения, но в итоге Валь всё же решила для себя, что такие уроки будут больше тратой времени.

Хотя можно ли считать потраченным время, когда ты счастлив? Сепхинор терпеливо поучал юную леди, и ему, кажется, это было в радость. И так уютно было в детской теперь, когда за окном ливень, а внутри – два маленьких ума заняты напряжённой работой.

В итоге после совместного обеда (ради которого Глен поспешил привести себя в порядок) Валь попросила его забрать её из Брендама, если она не вернётся до восьми, и возница Хернсьюгов отвёз их с Катраной и Хельгой в город.

– Спасибо, – с облегчением говорила Катрана Вальпурге, когда они расставались у крыльца особняка. – Я думаю, мы сможем зайти к вам ещё в пятницу. Но так мне куда легче думать о том, как я буду её учить. Спасибо!

И Валь, обняв её напоследок, пообещала:

– Мне с тобой гораздо веселее, поэтому не стесняйся приезжать, когда захочешь.

Она отказалась от услуг возницы и решила сама пройтись под зонтом. Её кожаные сапожки ступали по брусчатке, а под ними, в щелях между камнями, струился непрерывный поток мутной воды.

Вальпурге редко удавалось гулять одной, потому что передвигаться без мужского сопровождения было нельзя, да и даже сейчас ей лучше было бродить неузнанной. Она хотела обратиться к лорду Татлифу Финнгеру на случай, если тот мог бы отыскать для неё каменщика. Но пока она шла по проспекту Штормов, ноги сами вынесли её в небольшой проулок к дому с красивым чёрным эркером. У него не было собственного садика, но он всё равно принадлежал знатной семье. Ступени крыльца начинались прямо на улице, и табличка «семья Кромор» тускло отсвечивала золотом.

«Наверное, он на работе», – подумала Валь, но взялась за тяжёлое кольцо и постучала в дверь. Эдакая дверь стоила, как целая крестьянская изба: старинная, с витражным окошком на уровне глаз и замысловатым кованым узором из множества змей.

Услышав внутри шаги, Валь сжалась и поняла, что не угадала.

Рудольф открыл ей, одетый без плаща, по-домашнему. Разве что не в кальсонах. Он мало изменился; его взгляд был всё так же отрешённо спокоен, волосы едва доходили до плеч и стали чуть реже. Но всё же он будто бы возмужал, сделавшись крепче, и наконец сравнялся ростом с Валь, более-менее догоняя внешний стандарт змеиного дворянства и лицом, и телом. Только россыпь серых веснушек на всём лице, свойственная его семейству, по-прежнему отделяла его от эталона.

– Какой приятный сюрприз, леди Моррва, – пробасил он и жестом пригласил её внутрь. – Хотя я совру, если скажу, что не ожидал.

– Ну, не зря же вы следователь, – рассмеялась было Валь, но Рудольф приложил палец к губам. И попросил вполголоса:

– Лучше потише. Отец болеет, он наверху пытается спать. Нет-нет, проходите, вы не помешаете, просто не так громко.

Он помог ей снять плащ и поставил её зонт сохнуть в холле, а затем привёл за собой в гостиную. Полумрак занавешенных парчой стен задумчиво переливался редкими лучами, что падали внутрь и струились пыльными потоками. Изразцовый камин выглядел мрачнее, чем в Девичьей башне, и вся отделка из красного дерева затемняла помещения, придавая им особый угрюмый аристократичный шарм. Нелюдимый лакей подал им чай и кекс, но, несмотря на радушие, в присутствии Рудольфа Валь опять чувствовала странное напряжение. Будто, как и раньше, могла сказать что-то не так.

– Надеюсь, у вас всё в порядке, – нарушил тягостное молчание баронет. Его глаза цвета тусклой охры смотрели прямо и неотрывно, чем у любого собеседника (и, без сомнения, подозреваемого) вызывали нервное покалывание в пальцах.

– Конечно, в порядке, – закивала Валь. – И у вас, я надеюсь, всё будет хорошо, и ваш отец поправится.

– Напрасно надеетесь. Он потерял и разум, и память, и жив только формально, – без трагизма, но довольно открыто пояснил Рудольф. – Я уже давно взял все его дела на себя. Если не считать змеятника Летнего замка.

– Я очень вам сочувствую, сэр Рудольф, и поэтому примите мои соболезнования. Я не знала барона Роберта, но всё общество очень уважает его и как змееведа, и как городского деятеля.

Рудольф медленно провёл взглядом по её рукам, затем по кексу, и вновь уставился на неё. Он хотел что-то сказать, но обернулся на цокот когтей. В гостиную выбрался сонный щенок колли: складный, рыжий, с белым воротником. Обычно змеиные дворяне не держали подобных животных, поскольку они, очевидно, не уживались с аспидами и гадюками. Но в доме у Кроморов даже не было террариума.

А колли, пожалуй, были одной из немногих пород собак, что вообще выживали на острове. В их длинной шерсти запутывались клыки даже матёрых змей.

Щенок неуверенно помахал хвостом и подошёл ближе. Но затем с ленивым вздохом лёг на паркет и положил на него голову, глядя на хозяина.

– Не знала, что ты любишь собак, – хмыкнула Валь. Она была к лохматым равнодушна.

– Скорее, я не люблю змей, – покачал головой Рудольф. – Золотце не может даже погулять нормально, пока не вырастет и не обрастёт жёстким волосом.

– Ты взял её у фермеров?

– Нет, у заводчиков. Самая крупная породная линия. Ну и самая экстерьерно правильная. Не хотел получить у крестьян какую-нибудь бескровную помесь.

Светская беседа вновь заходила в тупик. Рудольф был для них, кажется, просто не создан. Поэтому Валь прочистила горло и проговорила:

– Этот недавний скандал в Амаранте… я хотела сказать, что извиняюсь за мужа. Я не знаю, что произошло, но мне очень неудобно за эту сцену. И, зная его и вас, я не сомневаюсь, что это он, выпивши, сказанул нечто лишнее.

– Я не принимаю твоих извинений, – отрезал Рудольф. Он перешёл на ты незаметно, но очень органично. Вальпурге он всегда казался старшим поколением, хотя родился лишь на шесть лет раньше, и оттого она даже не заметила разницы. Хотя обычно была к этому строга. – Я ожидал, что ты придёшь пытаться исправить его репутацию, но это невозможно, Валь. Он никогда не делает это сам. И весь город прекрасно знает, что ты и он – совершенно отдельные повести. Если кто и готов вести дела с Моррва, то только потому, что у них ты. И только для тебя их ещё принимают, как равных. Не питай иллюзий, что кто-то всерьёз видит в Глене барона, как в Келде или в Татлифе.

Валь подняла на него мрачный взгляд. И спросила:

– Я могу узнать, в чём была причина ссоры?

– Не можешь. То, что ляпнул лорд Моррва, было отвратительно, и я был не единственным, кто пожелал поставить его на место. Но я тебе такое не повторил бы никогда, будь я даже меньше джентльменом, чем портовый доходяга.

Она знала, что у Глена слишком длинный язык, но, на самом деле, даже представить себе не могла, что же он такое высказал. Она сохраняла молчание, а Рудольф продолжал напряжённо:

– Я просто хочу, чтобы ты имела в виду, что не должна ждать от него ничего хорошего. И мне жаль, что он твой муж. Я знаю, что у вас трудности с деньгами, и знаю, что они всегда будут, потому что это Глен.

– Но ты мог бы поддержать наш честный труд, – ввернула Валь. – Если действительно хочешь помочь, закажи у нас статую или надгробие.

– Никогда, – вспыхнул Рудольф и поднялся на ноги. – Когда мой отец помрёт, я похороню его на Люпиновом кладбище. Я ни гроша не принесу Моррва. Тебе принёс бы, но не им. И не ему. Ни за что.

– Что ты такое говоришь! – ахнула Валь. После таких слов она должна была бы встать и уйти, но что-то удерживало её на месте. Она знала, что Рудольф грубоват, но всё же лишён всякой подлости.

– Ты всё делаешь верно, пытаясь поправить их дела. Однако пока хоть что-то зависит от Моррва, у тебя ничерта не будет получаться, Валь. Ты просто тащишь их на себе. Но так не должно быть. И я готов помочь, но только тебе одной.

– Мне не нужны подарки от человека, который враждебен к моей семье, – отвернулась Валь. И отпила ещё чаю.

– Я предлагаю не подарок, а работу, – лаконично изрёк Рудольф. Они встретилась взглядами, и ей вновь стало не по себе.

– Работа? У тебя? Проще уж самой броситься на скалы, чем ждать, пока меня скинет сам Глен после таких известий.

– Не у меня, – мотнул головой баронет. – Ты получишь приглашение от следственной службы. И будешь трудоустроена как штатный змеевед. Мало кто так осведомлён о них, как Видиры. И сейчас мне это действительно нужно.

– Так тебе или следственной службе?

– Мне, потому что я только тебе доверил бы определять вид змей, от которых наступила та или иная смерть. Но для функций следственной службы и под её эгидой. Жалованье – пять сотен в месяц, три полных дня в неделю: понедельник, среда и пятница.

«Пять сотен!» – воскликнула про себя Валь, но условия ей всё равно не нравились.

– Я по утрам должна быть дома с сыном. Я его учу. А ещё я секретарь в городском собрании.

– …которое проводится в первый четверг месяца. Не пересекается, как видишь. А что касается остального, то… Тебе будет хватать средств, чтобы не горбатиться в мертвятнике Моррва, ты же прекрасно это понимаешь. И твой сын, как я слышал, весьма сознательный малый, который может и без тебя посидеть с книжками. На худой конец, отец у него тоже есть.

Валь уткнулась носом в чашку, не желая отвечать. Но Рудольф подошёл ближе, и ей пришлось вновь посмотреть в его запорошенное веснушками лицо.

– Мне не очень нравится эта профессия, – призналась она. – Опять мертвецы. И Глен точно поймёт, что ты приложил к этому руку. Потому что для такой должности нужно больше познаний, чем пласт теории и опыт разведения.

– Я разберусь, как это организовать. Посадим тебя в картотеку помощником, но три дня в неделю я буду знать, что ты присутствуешь, и при необходимости вызывать в криминальный морг на нижний этаж. Я свяжусь с лордом Луазой; он, как председатель городского собрания, тебя порекомендует к нам. Даже Глену будет ясно, что ты сидишь за бумажками, тогда как я явно где-то в другом департаменте. А насчёт квалификации – не принижай себя, Валь, я не знаю никого лучше по змеиному вопросу в этом городе.

– Но пять сотен…

– Ты будешь получать их на свой личный счёт. И поэтому ему озвучишь любую сумму, которую пожелаешь.

– Врать?

– Конечно, – хмыкнул Рудольф. Валь вскинулась, но затем снова опала, понимая, что не может отказаться. Правда, почему-то и соглашаться не хочет. Будто пресловутая гленова интуиция играет, говоря ей, что это плохое предложение.

Но пятьсот иров в месяц! Это и праздник Долгой Ночи, и новый каменщик, и экипаж с крышей, и сладости с чаем! Как же она хотела крендель, или печенье с шоколадной крошкой, или торт с клубникой! Или… или малиновое пирожное.

Она склонила голову к плечу, а затем посмотрела на баронета покорно. И возразила уже чисто для виду:

– Я невероятно утомлюсь искать себе попутчиков каждый раз, когда мне надо будет ехать на работу.

– А тут у меня есть специальная вещица, чтобы с этим управиться.

Рудольф отошёл к комоду и взял с серебряного блюда стальную пластину, через которую продевались ремни конской уздечки, чтобы она защищала морду лошади от лба до носа. Вся пластина была закрашена чёрно-белой полоской. Подобные знаки носили на себе все причастные к следственному делу.

– Вешаешь такое на своего скакуна и пожалуйста – ты при исполнении. Светские законы этики тут уступают. Лошадь я тебе тоже дам и дамское седло: мама не ездит с тех пор, как отец заболел. Так что можешь отсюда ускакать уже криминалисткой. Заодно посмотришь, как быстро Глен вообще обнаружит нового коня у себя под носом.

Валь хмыкнула было, но затем отметила вдумчиво:

– Лошадиная сила очень нужна на кладбище.

– Нет, я запрещаю! Это хрупкий городской скакун для гонцов. Только для служебных нужд. Поняла?

– Поняла, – протяжно вздохнула она. – Такие кони ведь стоят целое состояние?

– Я лучше заплачу дорого, чем позволю себе или своим домочадцам трястись на какой-нибудь беспородной кашлатке.

– Я буду его беречь!

Они пожали руки, и, к счастью, Рудольф не стал пытаться поцеловать её пальцы. Меньше всего ей хотелось думать, что он всё ещё влюблён.

Голубок оказался идеальным дамским конём. Тёмный, караковый, как точёная базальтовая фигурка, он тонко чувствовал наездницу и длинный хлыст, которым та пользовалась, поскольку сидела на нём боком. В какой-то момент шум дождя так вдохновил Валь, что она разогнала Голубка, и тот помчался как ветер, по улицам, меж можжевеловых изгородей и каменистых арок. Он взлетал вверх по крутым изогнутым переулкам и падал вниз через перекрёстки и маленькие дворики с питьевыми фонтанами. С ним не надо было ждать, когда посторонятся тененсы! Он оббегал их сам, и бег его был быстрее стрекозиных крыльев.

Сколько она уже не сидела в седле! С самого детства, наверное, когда ещё отец учил её править лошадью. Она уже и забыла это чувство полёта, этот сдавленный восторг в горле, этот рвущийся наружу заливистый смех. Аромат мокрых листьев, запахи колышущегося верескового моря, отдалённый грохот волн о волнорезы. И галоп!

Теперь это её конь, только её!

Правда, единственный, с кем она разделила бы своё счастье, кого посадила бы сейчас Голубку на холку, – то был Сепхинор. Он один мог сделать момент радости ещё ярче, ещё полнее. «Я тоже буду его учить ездить верхом!» – думала она и гнала всё быстрее и быстрее, обгоняя медленные воловьи обозы и тележки с тарпанами, не замечая дождь и склоняясь к крутой шее Голубка.

4. Самая деловая леди

– Решили вернуться? – приветствовал её хриплый смех. То было в работном доме брендамского порта. Криво сколоченные двухъярусные кровати тонули в табачном дыму. Полумрак и непрестанное движение в разных комнатах и коридорах навевали ощущение кошмарного сна, будто это было логово каких-то порождений мглы. Леди не должна была даже приближаться к такому месту; но Валь настолько осточертел поиск того самого каменщика, что она отбросила все прочие варианты. Надо сказать, она никогда не думала, что люди могут жить в подобных условиях. И не только приплывшие с большой земли проныры, но и местные.

Тем не менее, жалованье, которое хотели островитяне, начиналось от полтинника иров в неделю и совершенно не входило в её планы. А полукровки и тененсы напрочь отказывались за меньшие деньги играть в ту игру, которая требовалась, чтобы их приняло семейство Моррва.

Все, кроме этих двух.

Банди, шатен с пышной бородой как у уроженцев Харцига, и его немой друг, громила Мердок. Оба были желтоглазыми, но Банди совершенно явно происходил с континента. Мердок вполне сошёл бы за коренного жителя Змеиного Зуба, но он наотрез отказывался работать без Банди.

Вдвоём они стоили тридцать иров в неделю, притом, что Мердок мог заменить, наверное, двух грузчиков разом. А Банди казался открытым и приятным мужчиной. За тем лишь исключением, что он не выглядел как островитянин.

Валь решительно выдохнула и села рядом с ними на скрипучий табурет. В горле будто когти скребли из-за табачного дыма. И зуб начинал болеть сильнее.

– Да, господа, я вернулась. Я решила, что мы с вами поладим, – заявила она. – Но, чтобы это сложилось, я должна больше знать о вас, и вам придётся выполнить кое-какие условия.

– Чудно, – улыбнулся Банди в усы. – У нас тоже есть кое-какие требования, но и мы с мистером М. решили, что сработаемся с вами.

– Давайте ваши условия вперёд, – вздохнула Валь и сжала тряпичный ридикюль покрепче в своих руках. Будто это помешало бы кому-то его выхватить.

Мердок с интересом высунулся с верхней лежанки, а Банди сел, облокотившись на свои колени, чтобы уж совсем не ломать приличия. Хотя они были полураздеты по меркам джентльменов, и о манерах речи и так не шло. Наверное, поэтому леди не положено было общаться с рабочими без представителя.

– Во-первых, мы с мистером М. работаем под псевдонимами. Как вы догадываетесь, мы каменщики, потому что были каторжниками на континенте. И, как вы тем более догадываетесь, нам удалось оказаться здесь благодаря восстанию графа Демона.

«Беглые заключённые», – устало подумала Валь. – «Прекрасно».

– Во-вторых, нам нужно два выходных в неделю, а не один. Не ради пятничного вечера; мы, если что, не пьём, мы только курим.

«Ну, у нас тут все курят…»

– В-третьих, мы хотим работать с едой и проживанием. Ну и тогда это будет стоить тридцать иров в неделю. Нам всё равно, как нас будут называть и за кого считать, но раз уж вы решаете, то нам главное быть честными друг с другом.

Глядя в его доброжелательные лимонные глаза, Валь пыталась понять, за что он был осуждён. Про Мердока можно было сказать сразу – за убийство. Такой громадный мужчина мог наступить на кого-нибудь и уже прикончить. Хотя то, что ему отрезали язык, вроде бы означало, что он сказал что-то лишнее своему господину.

Ну а что касается Банди… человек, которому так легко поверить, наверняка был мошенником. И на каменоломне отрабатывал награбленное у честных людей. «Валь, что ты тут ещё делаешь? Пора уходить», – вяло сказал ей внутренний голос, и она махнула на него рукой.

Для кладбища Моррва вполне сойдёт.

– Чудно, – подняла она брови, и Банди сразу оживился, поняв, что её это устраивает. – Теперь мои условия. Если мы договоримся…

– …не сомневайтесь, я думаю, вы не предложите ничего такого, что заставило бы нас отказаться, – и бородач еле слышно хмыкнул.

– Во-первых, если вы затеете какие злодеяния, даже не думайте, что вам удастся втянуть в это семейство Моррва. Я работаю в следственной службе Брендама, и, если вы пойдёте не той дорожкой, я без сомнения отдам вас в руки закона. Со мной вы будете сотрудничать, только если поклянётесь, что вы действительно хотите начать на острове новую жизнь, а не продолжать старое.

– В этом можете не сомневаться, миледи. Мы клянёмся, – Банди приложил руку к груди, а Мердок, обслюнявив три пальца, стукнул ими по бортику кровати, имея в виду то же самое.

Смерив их строгим взглядом, Валь продолжила:

– Во-вторых, никто не должен знать о вашем прошлом. Вы будете немного другими людьми для того, чтобы вас наняли старики Моррва.

Со вздохом она достала крошечную колбу с басмой и вручила её Банди.

– Можете не бриться, для рабочих это не принципиально, но вы, Банди, должны быть черноволосы. В назначенный день вы придёте в мастерскую Моррва и попроситесь к старику Герману в ученики бесплатно, но с проживанием и едой. Платить вам буду я. Со временем вы сможете просить иров по десять в неделю за услуги мистера Мердока, коль он будет больше грузчиком, но это уж целиком зависит от вас. Вам надо будет доказать, что вы очень хотите учиться у старого виконта, и тогда дело в шляпе. Ну, и в-третьих – вы островитяне из Лубни. Поэтому и умеете работать с камнем.

– По рукам! – вместо того, чтобы любезничать с нею как джентльмены, оба работяги действительно ударили ей по ладони. Валь это сперва показалось оскорбительным, но затем – забавным. Она не хотела думать, что идёт поперёк маминого учения, занимаясь подобными делами. Но она аккуратно отодвигала догматы «Свода законов, коим жена подчиняться должна». Пока что никто ничего не знает. По крайней мере, она не делает ничего греховного. Она просто хочет помочь своей семье… и не работать как вол.

Так прошёл её первый обеденный перерыв на рабочем месте. Она едва успела прискакать обратно в небольшое, но мрачное здание следственной службы, что затерялось меж посольских и административных построек в центре Брендама. Узкое, серокаменное, оно предварялось на удивление симпатичным палисадником. Вероятно, кто-то из жён служащих ухаживал за клумбами. В тихом приёмном холле комендант, облачённый в чёрно-белую форму, едва поднял на неё глаза; она миновала монстеру в горшке и прошла в заметённую пылью картотеку, где заведовал аккуратный старичок, сэр Фиор Малини. Он обедал на рабочем месте и ещё не закончил бутерброды с ветчиной. От него немного пахло перегаром; Валь знала, что у себя в столе он хранит пузырь коньяка. Но при даме, конечно, он не позволял себе к нему притрагиваться.

– Приятного аппетита, – пожелала ему Валь. Тот кивнул в ответ, а она вернулась к сортировке карточек убиенных при тусклом свете витражных окон. Все считали такую работу скучной, поэтому она могла лишь Катране похвастаться своим счастьем заниматься хоть чем-то серьёзным!

В каждой карточке – своя история. Этот утонул, этого укусила гадюка, этот пьяным попал под экипаж, этого снова укусила гадюка, этот упал с крыши при строительстве, а этого укусила… плетевидка? Чтобы умереть от яда плетевидки, надо было в рану накидать ещё дорожной земли, не иначе.

Сэр Фиор Малини, ставший её начальником, велел ей расположить отдельно всех умерших от змеиных укусов, выделив особо те случаи, которые были не похожи на обычное столкновение со змеёй в стоге сена. И Валь с энтузиазмом пустилась в это занятие.

– А можно посмотреть дело мистера С. Гиозо, который скончался, как тут сказано, от плетевидки? – наконец полюбопытствовала она.

– Леди Моррва, вам не обязательно настолько углубляться в вопрос.

– Но это невозможно, сэр Фиор! Плетевидка не опасна для человека. Её не так уж трудно отличить от обычной гадюки, чтобы это знали даже обычные работяги.

Сэр Фиор махнул рукой. Рудольф, вероятно, уведомил его, что работа в картотеке для новой сотрудницы – лишь помощь более зорких молодых глаз да, очевидно, прикрытие настоящего дела. Поэтому Валь взяла фонарь и пошла в тёмный архив, где витражи залепило грязью настолько, что дневной свет почти не поступал внутрь. Она находила досье и углублялась в них, читая и чувствуя себя как в детстве с детективным романом в руках.

У неё даже вызвало сожаление, когда адъютант Кроморов попросил её в морг. Но разочарование продлилось недолго; в прохладе подземного этажа следственной службы было интересно, как в лавке волшебника. Меж пепельно-серых стен мутнели стеллажи с литературой, заспиртованными ядовитыми змеями и жуками, а венцом был, безусловно, стол, на который укладывали трупы для изучения.

В морге Моррва вскрытий не делали; тела всех, чья смерть могла быть результатом преступления, сперва проходили это помещение, а на кладбища уже распределялись для ритуально-погребального этапа. Увидеть, как происходит эта тихая, но важная работа, для Вальпурги было честью. Она надела особые кожаные перчатки прежде чем приблизиться к телу и лорду Себастиену Оль-Одо. Себастиен был кузеном леди Эдиды, которая недавно с лордом Луазой отмечала оловянную свадьбу, и давно здесь работал. Он был уже немолод, но его острый змеиный взгляд говорил о ясном и пытливом уме.

– Посмотрите, леди Моррва. Этот несчастный стал жертвой укуса, как утверждают, кобры. У меня есть своё мнение на этот счёт, но я хочу знать ваше.

Валь положила на стол массивную Книгу Змей Видиров, что привезла с собой из Девичьей башни, вытащила вложенную в обложку линейку и раскрыла на разделе кобр. Затем подошла, чтобы взглянуть на место укуса и измерить расстояние между двумя кровяными точками, потом – всмотреться в бледное лицо зеленоглазого мертвеца.

– Сразу видно, что показания давали тененсы, – покачала она головой. – От укуса кобры это был бы паралич, смерть от остановки дыхания, и он был бы синюшный. Скорее всего, это опять гадюка. Но тененсы не считают гадюк опасными, на континенте они не смертельно ядовиты. Наши гадюки по их классификации называются «гюрзами», и их яд оказывает гемолитическое действие, которое вызывает свёртывание крови. Множество кровоизлияний в конечности вокруг укуса говорят сами за себя. И сыворотка, что была придумана от их яда, зачастую бестолкова настолько, что проще дать человеку умереть сразу. Так что… простите за долгое рассуждение, это укус гадюки. Судя по картотеке, именно гадюка убивает большую часть сельскохозяйственных и уличных рабочих.

– Это было просто, не так ли? – усмехнулся лорд Оль-Одо. Его профессию в народе называли «врач для мертвецов». Он и выглядел как врач, просто его прочные перчатки, как у Валь, отличали его от обычного доктора. Равно как и характерная циничная улыбка. – Вы даже не стали смотреть в свою книгу.

– Она пригодится, если потребуется выяснить разницу меж коброй и тайпаном, а не коброй и гадюкой. Тогда это будет сложно, но возможно; Книга Змей может дать ответ на любой такой вопрос, надо только правильно этот вопрос задать. По следу укуса можно определить размер змеи, расположение её ядовитых зубов. По количеству укусов и их глубине – её характерное поведение при нападении. И для кого-то, кто разбирался в змеях так, как мой отец, разница между коброй и тайпаном была бы очевидна. Ну а я буду учиться.

– Молодец, – Себастиен показал ей все свои жёлтые зубы, когда улыбнулся, и хлопнул её по плечу. Цепочка от его монокля заболталась, следуя за приветливым наклоном головы. – Здесь вы на своём месте, леди Видира. И ваш отец нам частенько помогал.

«Леди Видира», – с удовольствием повторила в голове Валь.

Леди Видира!

Она была так увлечена своей новой работой, что и домашние дрязги отошли для неё на второй план. Катрана стала её подругой и иногда даже подменяла её на уроках, когда Валь уезжала на весь день. Вот и теперь она читала Сепхинору и Хельге, сидящим на ковре, историю воцарения Харцев над всей Шассой. А Валь стояла у окна и украдкой косилась вниз, чтобы видеть дом и мастерскую Моррва. Тоскливый могильный простор серел повсюду, куда глаза глядят. Но нынешний пейзаж отличался от привычного; разница была в стопке массивных гранитных плит подле входа в мастерскую. Заказы начали поступать, но Герман до сих пор не притрагивался к камню.

Сквозь дымку мороси ей удалось разглядеть две комичные фигуры – маленького Банди и здоровенного Мердока. Они подошли к двери морга, постучались… и после короткой беседы леди Дала пустила их внутрь.

Всё получилось. За ужином, правда, намоченный работой под открытым небом Глен ворчал, что не нравятся ему эти ученики, заявившиеся к Герману. Но Валь, поймав его на лестнице, украдкой попросила:

– Не будь строг к ним, дорогой. Вдруг они и правда станут хорошими работниками кладбища? Они ведь окажутся в твоём подчинении и ответственности. Лучшее, что ты можешь сейчас сделать, – это не спускать с них глаз, и под твоим руководством они смогут стать нашими верными друзьями.

Глен потёр подбородок, а затем погладил Валь по щеке.

– Я так и сделаю, – кивнул он. – Знаешь, я всё же думаю, что они нам пригодятся. Я раскладывал карты утром, и мне выпал эльф в стеклянных башмачках. Похоже, их удачное появление принесёт успех. И я наконец заслуженно поработаю бригадиром.

У Валь отлегло от души, и она сама с удовольствием обнялась с мужем. Когда она зарылась носом в его плечо, ей показалось, что она чувствует себя так же радостно, как и впервые, когда Глен ответил на её интерес взаимностью и тем самым подтвердил, что готов на ней жениться. Конечно, с высоты прошедших лет можно было сказать, что надо было взять себя в руки и присмотреться к Рудольфу, как просила мать. Сейчас бы с ним можно было жить как за каменной стеной. Но тогда Валь чувствовала, что у неё нет сил на то, чтобы быть рациональной. Отец навсегда ушёл в Дол Иллюзий, и ей нужен был тёплый и родной человек, который дал бы спокойствие её осиротевшей душе. И этим человеком стал Глен. В семейной жизни он был ворчуном, но тогда… тогда его внимание было пределом мечтаний.

Сейчас он смотрелся будто бы как пройденный этап. Она выросла, она была готова постоять за себя сама. Но мужа же никуда не денешь! Оставалось его любить хоть как-то, раз выбрала. Тем более, он охотно прижимал её к себе в ответ, и его дыхание над ухом в какой-то мере заставило Валь пожалеть о воздержании, наложенном врачом.

– Эй! – услышали они радостный возглас Сепхинора, и тот сбежал вниз по ступеням, чтобы обнять их тоже. Глен рассмеялся и поднял его на руки, а Валь вскользь встретилась взглядом с портретом отца.

С семьёй никогда не бывает просто, но ценнее неё нет ничего на свете.

Ну а мама говорила проще – без денег нет любви. Хоть это было и не совсем нравственное изречение.

Часто и плохое, и хорошее приходят одно за другим. Сейчас это касалось исключительно хорошего. Как только Валь поняла, что её отношения с Гленом несколько наладились, а мастерская Моррва вырвалась из многолетней стагнации, она даже в пасмурный день ощущала в груди солнечный свет. Так ей было легче говорить и с теми, кого она недолюбливает, и с теми, кого полюбила. Например, с Катраной. Особенно приятно было раз или два в неделю чаёвничать с ней в башне, а то и в кафе, и болтать обо всём. Но в основном, конечно, о главном: о новостях и событиях змеиного общества.

В окно кондитерской Окроморов ломился дождь. Уютно было глядеть на бегущих под зонтами горожан через кованую решётку и петунии в горшках. И попивать при этом горячий сладкий чай с долькой айвы. Они заняли самый уютный столик, попросили самые вкусные малиновые пирожные и вели светскую беседу. Дети в это время рассматривали мозаичные узоры по обе стороны от входа, и Сепхинор звонко рассказывал, чем носатая гадюка отличается от курносой.

– Мне, помнится, на вечере с Олланами, когда они приезжали из Эдорты запастись табаком, высказали, – увлечённо рассказывала леди Катрана. – Так и заявили: и что, у вас в городе правда женщина может работать отдельно от мужа, да ещё и с другой женщиной по кафе разъезжать без сопровождения? А я сделала круглые глаза, – и она вытянула губы и подняла брови, – и ответила им: так у нас есть сопровождение!

Уже зная, что она добавит, Валь сама заулыбалась до ушей и дождалась логичного:

– Маленький лорд Сепхинор за нами присматривает! – они обе рассмеялись и синхронно отправили в рот по кусочку пирожного. Сладкое, сахарное, оно так напоминало вкусности в Эдорте. И чем-то – саму Катрану.

– На самом деле, я не сторонница того, чтобы все делали, что хотят, – призналась Валь. – Но просто некоторые вещи действительно… они правда лишь мешают. Если наше общество построено на законах чести, доверия, благородства, то не вижу ничего плохого в том, чтобы женщина работала сама. Она же делает это ради семьи. А если она начнёт с кем не надо переглядываться, так то равно порицаемо и на балах, и в конторах.

Катрана горячо закивала и ответила:

– Мне даже кажется, что, хоть ты и не выглядишь образцовой женой, истинная аристократия не говорит о тебе ничего плохого. Разве что кое-кто подхватил факт того, что вся ваша служба на попечении сэра Рудольфа…

– Кто? – тут же навострила уши Валь. Катрана смущённо усмехнулась:

– Кажется, леди Нур Риванз Одо, жена господина Венкиля. Ну и сами Риванзы, как следствие. Но все же знают леди Одо…

Валь поморщилась, принюхалась к чаю и крепче сжала фарфоровую чашку в своих руках.

– Не хочу говорить ничего о леди Одо, но иногда она пытается привлечь внимание, додумывая некие скандальные вещи.

– Трудность лишь в том, что её очень уважают, – пожала плечами Катрана. – Как и леди Хернсьюг. Правда, с ней-то ты ладишь.

– Да, но я бы тоже наверняка с нею ругалась, будь я, как ты, её невесткой. Это же классика жанра, милая.

– Ты права! Но я тоже очень боюсь впасть в немилость леди Одо. Помнишь тот скандал с красным платьем леди Эдиды Оль-Одо?

– Конечно! – бодро закивала Валь. Красный в змеином обществе вообще по праву считался очень вульгарным цветом. Невзирая на свою странную… притягательность.

– Ведь это леди Одо оказалась одной из зачинщиц, а то, между тем, её дальняя родственница. Но недавно было нечто из ряда вон выходящее: леди Фина Луаза на вечере Луазов и Одо пришла, не потрудившись сделать должной причёски. У неё были как бы распущенные волосы, которые сплетались в косу лишь ниже плеч. И ещё на платье был вырез… Вот такой! – Катрана провела рукой от горла до углубления между грудями. – Узкий, но, как сказала мне леди Тима Одо, можно было видеть край корсета!

Валь прикрыла рот ладонью и покачала головой. Интересно, как женщине не страшно, если хотя бы не стыдно, приходить в таком виде к змеиным дворянам? Она поддержала тему доверительным замечанием:

– Я слышала, леди Фина уже однажды отличилась, когда на летний бал явилась с голыми руками. Её плащ прикрывал самые плечи и продолжался до самого пола, но руки были видны постоянно, ведь она бралась за плечо кавалера и выделывала различные па!

– Да, но теперь-то вот что началось! Сэр Тристольф Окромор, который с нею помолвился год назад, после её появления с декольте выразил сомнение, что свадьба может состояться! – воскликнула Катрана, а Валь тут же замахала руками. Кондитерская как раз принадлежала их роду, и хозяин мог неприятно удивиться, узнав такие истории о господине. Если уже не знал, конечно. Катрана испуганно спряталась за веером, а Валь неслышно рассмеялась. Хотя ситуация была жуткая. Ещё бы – позорить столь древний род, как Луазы, да ещё и поставить под сомнение помолвку…

– Это ужасно; но неужели она не видела, к чему ведёт её распутство, – пробормотала Валь. – Вот я помню, что однажды было нечто подобное. Какая-то леди из Умбра, кажется, лет десять назад – или даже раньше – она что-то такое сделала, что её жених отрёкся от неё. Я маленькая была и не помню подробностей. Но помню, как меня напугал сам факт того, что такое возможно.

– Жуть!

– А ещё, если мне не изменяет память… леди Сульир, да упокоит её Схолий, когда-то решила нарисовать портрет с их смертозмеёй. На этом портрете сама змея лежала у неё на плечах, а её хвост…

– …уходил к ней в декольте?

– Да, вот тут, сбоку! – Валь показала на себе, но затем, под смех подруги, спешно смахнула с себя этот постыдный намёк. – Говорят, генерал Сульир был так взбешён, что портрет этот выкидывать не стал, но специально велел повесить его в спальне жены. А художнику пришлось вообще уехать с острова!

– Катастрофа…

Это можно было обсуждать бесконечно. Скандалы прошлого, будущего, изменения моды на рюши и планы на летний отдых. И впервые Вальпурге казалось, что она наконец обрела ту легкомысленную часть жизни, которую до этого для себя закрывала.

На следующей неделе, в начале ноября, состоялся первый выезд Вальпурги «в поле». Верхом на Голубке она рассекала море отцветшей осоки и пушицы, и тёмные тучи неслись над горизонтом гор быстро, как спасающийся бегством уж. Конь был одет в высокие кожаные ногавки: они защищали его от венчиков копыт до колен. Любая дворянская лошадь выходила в дикую местность только так. Да и сама Валь выбрала высокие ботфорты и плотный плащ не только от дождя.

Змеи кусали всех, и дворян, и простолюдинов, и местных, и чужих, и людей, и животных. Но была некоторая связь между тем, насколько верен был Змеиному Зубу человек, насколько он уважал змеиный род и насколько честно служил змеиному дворянству, и тем, как часто его кусали.

И насколько смертельно.

Высохшие к зиме стебли травы, сломанные и придавленные, образовывали круг, в котором лежал труп тарпана. Вороны уже выклевали бедолаге глаза, а его нос и уши объели вездесущие летучие змеи. Но падальщики не успели далеко зайти, потому что тарпан пролежал здесь всего одну ночь.

Голубок зафыркал при виде мертвого сородича, а кони Рудольфа и криминалиста Джоска Ти-Малини даже не подали вида, что их что-либо смущает. Оба спешились. Лишь Валь оставалась в седле, поглаживаниями успокаивая впечатлительного скакуна.

– Вот и он – конь купца, мистера Морика Диабаза, даже фамильный уж на шорах нарисован, – представил сэр Джоск. Он больше походил на сыщика, чем неповоротливый Рудольф, и его глаза цвета тюльпанового бутона бегали по месту преступления. – Мы здесь всё уже осмотрели рано утром, и ничего не изменилось.

Рудольф кивнул и тяжело посмотрел на Валь.

– Давай, мы должны понять, можно ли выяснить, кто виновник.

Баронесса аккуратно опустилась на землю и дала Рудольфу подержать поводья Голубка, а сама прошла по примятой траве. Картина гибели купца вырисовывалась жутковатая: от боли он метался туда-обратно, таская за собой коня, и в итоге упал где-то здесь. Коню досталось тоже, но ему хватило и одного укуса. Тогда как тело самого погибшего было всё истыкано мелкими зубами некоей змеи, в длину не превышающей сантиметров девяносто. Хорошо, что его удалось рассмотреть заранее.

– Ну, как я и говорила, судя по рваным следам некоторых из укусов, мистер Диабаз пытался оторвать от себя змею, – протянула Валь. – С учётом того, что места укуса не опухали, а смерть наступила от паралича…

Она остановилась над трупом тарпана и несколько поморщилась, увидев объеденный нос и торчащие конские зубы.

– …теперь становится видно, что, кем бы ни был этот змей, он кусал его так, как это делают мелкие ядовитые экземпляры: вцеплялся и не отпускал. Но из-за того, что мистер Диабаз пытался бороться со змеем и отодрать от себя, он вызывал новые приступы агрессии, и змей впивался снова и снова во все доступные области. Он потерял сознание от боли, очевидно, тогда, когда змею удалось укусить его под подбородком, за самую шею.

– И тут мы переходим к самому интересному, – вздохнул Рудольф. – Купчиха, что видела лежащего без движения мистера Диабаза, побоялась приближаться, но утверждала, что видела ярко-красные цвета в мелькнувшем хвосте змеи.

Сэр Джоск и сэр Рудольф оба устремили внимательные взгляды на Валь. Она знала, что они хотят сказать: подобные породы не зимуют на поверхности, и их уже нельзя встретить на улице в ноябре. Они уползают в Дол Иллюзий, греться у подземных гейзеров. И в окрестностях Брендама их можно застать только в том случае, если это сбежавшие питомцы змеиных дворян.

Но чтобы заклинать такие виды змей, нужно мастерство признанных дрессировщиков, не уступающих Видирам. А значит, можно было буквально пересчитать по пальцам тех, кто должен был владеть убийцей.

– Коралловый или ленточный аспид, – заключила Валь. – Одному Богу известно, как он мог оказаться в седельных сумках мистера Диабаза. Ну или преступнику.

Знакомство с настоящим случаем умышленного убийства её, по правде сказать, обрадовало и даже взбудоражило. Издревле змеиные дворяне выясняли между собой отношения с помощью таких вот тихих жестов. Змеевед, зная, какой род какие виды содержит, мог доказать умысел одной семьи против другой; а могло случиться такое, что ксакала жертвы умудрялась защитить хозяина и закусать вражескую змею до смерти, и тогда труп подкинутого пресмыкающегося служил веской уликой. Так или иначе, змей было непросто заставить выполнять волю хозяев, но они будто были созданы для грязных закулисных игр, и сподвигнуть питомца именно на такое деяние было куда проще, чем упросить его, например, позировать для картины.

Осмотревшись, Валь упёрла руки в бока и разглядела поодаль холм с чёрной, как обгоревшая спичка, Девичьей башней.

– Не могу сказать про конкретные семьи, – протянула она. – Но наша старая жрица-схолитка, мисс Трудайя, которая поселилась у капища на кладбище, всегда свободно держала одного такого. Он у неё уже лет пятнадцать и едва поднимает голову, если слышит писк цыплят. Было бы трудно представить, что он уполз с кладбища на тракт, да ещё и проявил такую ярость, но в общем-то отсюда до неё недалеко.

Рудольф наконец кивнул и ответил ей:

– Именно поэтому ты была мне нужна, Валь. Лорд Оль-Одо всегда мог сказать тип отравы, что убил жертву, но выяснить конкретный вид он был не в состоянии. В последнее время погибших от нейротоксических ядов становится всё больше. Идёт какая-то очередная стычка между дворянами, но умирают обычные пешки. Так что это моя юрисдикция.

– Однако мистер Диабаз был поверенным мистера Николаса Уизмара, представителя гильдии в городском совете, не так ли? – подняла брови Валь. – Мистер Уизмар же тененс. Он не в состоянии вести такую войну, у него нет ни одной змеи.

– Ну, он вошёл в городской совет потому, что зарекомендовал себя среди коренных жителей, и у него уж точно есть покровители, – усмехнулся Рудольф, а затем помотал головой и положил баронессе руку на плечо.

– Слушай, Валь, только… я знаю, как это может быть любопытно, но я хочу, чтобы ты занимала нейтралитет. Не лезь в эти конфликты. Ты живёшь в башне, поодаль от города и настоящего змеятника внутри него. И правильно делаешь; если что-то необычное узнаешь, говори мне, ну а виновников искать будем мы. Больше знаешь – большей опасности себя подвергаешь.

Валь подумала про Сепхинора и тут же ответила невозмутимо:

– Вы же не хотите сказать, что ассистентка в картотеке должна уметь что-то большее, чем готовить кофе с коньяком? Мне столько не платят, сэр Рудольф!

Следователи рассмеялись, а Валь подняла голову к небу и сморгнула с ресниц первые капли надвигающегося дождя.

Когда она возвращалась домой, тучи так затянули небо, что ещё до ужина мир обратился в ночь. Она сама взялась рассёдлывать Голубка, чтобы не нагружать Эми; бедняжка и без того теперь готовила ещё и на Мердока с Банди. Но когда она подвела коня к деннику, то с удивлением подняла брови: изнутри на неё смотрел тяжелоупряжный мерин с широкой проточиной на гнедой морде.

– Похоже, у тебя будет сосед, – вздохнула она и сперва познакомила Голубка с незнакомцем, а затем загнала его внутрь. Она надеялась, что они не будут драться; следовало остаться и проследить за этим. Но любопытство подогревало её, она побыстрее отнесла седло в амуничник, и, перешагивая через кур, устремилась в башню с чёрного хода на кухне.

Внутри уже привычно шумная трапеза отдавалась смехом двух мужчин. Банди, на редкость дипломатичный жулик, сумел расположить к себе и Германа, и Далу, и даже Глена, который постоянно укорял его за бороду, но потом оттаял. Мердок тихонько фыркал, наедаясь за двоих, Эми задумчиво пережёвывала своё кулинарное произведение на сегодня, а Сепхинор с большим интересом слушал их новых домочадцев. Хорошо было знать, что Банди дома и сглаживает углы, если не та муха вдруг укусит барона; мошенник с большой земли едва ли знал о чести, но зато его гордость было невозможно задеть. Он казался настоящим сокровищем в мире заносчивых и высокомерных дворян.

– О, а вот и леди Моррва! – заметил Банди, и Глен тут же оживился, отложив вилку с ложкой. А затем встал, помог ей снять намоченный плащ и повесил его сушиться у огня. Глаза его заговорщически блестели.

– Знаешь, что, Валь? – спросил он задорно.

– Да-а? – подыгрывая его тону, поинтересовалась она.

– Хернсьюги, Луазы и Олуазы уже перевели деньги на наш счёт! И…

«И ты купил какую-нибудь очень хорошую лошадь вместе с очень хорошим экипажем у своих друзей, которые тебя вовсе не надули».

– …и я договорился со своим другом из Умбра, у которых та конная ферма в пригороде, помнишь? Он предложил мне потрясающего мерина и коляску с крышей к нему в придачу! Будем теперь в город ездить, как подобает дворянам!

– Вот это да! – воскликнула она и на радостях поцеловалась с ним. Впрочем, снисходительный взгляд Банди намекал на то, что ему было, что рассказать о приобретении барона.

– Кроме того, – продолжал хорохориться Глен, – Умбра же издревле славились как поставщики скакунов ко двору герцога. Ещё во времена рыцарей. И кони у них такие же – мощные, верные, долговечные. Наш экземпляр приходится роднёй самому Лазгалу! Помнишь Лазгала?

Валь задумалась и устремила взгляд прямо перед собой. И заметила на удивление яркую эмоцию на лице Мердока: что-то вроде пренебрежения и даже презрения в раздражённом оскале. Однако, не глядя на хозяйку, он нутром ощутил её внимание и тут же натянул свою привычную маску тугодума. На мгновение ей стало не по себе, но Глен перебил её попытки найти ответ:

– Это же жеребец не знавшего поражений рыцаря из Умбра! Да ты, наверное, не помнишь; маленькая была. Он лет десять назад мог одолеть любого в пешем поединке, а Лазгал, его скакун, сдвигал с места двадцать тонн груза!

– С ума сойти, – пробормотала Валь и прошла к столу, косясь на работников. Банди как ни в чём не бывало улыбался во все зубы, равно как и Мердок продолжал есть, будто легендарный конь. «Ладно, у кого из нас нет на острове старых счётов», – успокоила себя Валь и присоединилась к ужину.

Наверное, это был самый счастливый ноябрь Вальпурги со времён, когда герцог Вальтер был ещё жив. У неё появилась подруга, которая то и дело приезжала даже дольше, чем на первую половину дня; её муж наконец был хоть чем-то доволен и полностью отдавался своей работе; а работа, благодаря Мердоку и Банди, из жалких потуг превратилась в настоящее производство, которое не стыдно было назвать мануфактурой Моррва – не одни надгробия, а также бюсты, статуи и даже подоконники с каминами. Глен без подсказок догадался ещё раз вложиться в оптовую покупку гранита. И сама Валь теперь чувствовала себя нужной и деловой. Только Сепхинор, кажется, скучал по ней больше, чем она хотела бы.

Поэтому она решила в те дни, когда ей надо работать, а Катрана не приезжает, брать Сепхинора с собой и оставлять его в Летнем замке под присмотром старого мажордома Теоба. Тот с большой охотой взялся за обучение мальчика придворным манерам, а также показывал ему богатый террариум Беласка. Сепхинор был несказанно рад смене обстановки и новым местам для исследования.

Ну а триумфом на первой неделе декабря стал городской совет. Как всегда, Валь явилась туда исполнять роль секретаря, записывающего все поднятые вопросы и вердикты собрания – за это она получала жалованье в размере тридцати иров ежемесячно. Она пришла в еловом платье от мамы, в шляпке, богато украшенной блестящими шишками. Глен дефилировал с нею под руку в бархатном камзоле и плаще цвета гнилой вишни. Барон весь светился от самодовольства: почтенные дворяне теперь жали ему руки и куда охотнее вели с ним беседы. Он, можно сказать, наконец-то влился в их общество.

В зале заседаний он разместился среди избирателей, а она – поближе к виконту Луаза, чтобы лучше его слышать. Дело происходило в небольшой городской ратуше, облагороженной изнутри панелями и кафедрами из палисандра. Старинная люстра бросала тень на длинный стол, за которым располагались младшие чины, тогда как старшие взирали на зал чуть сверху, с мест судий. Суды обыкновенно проводились тоже здесь, но во время собраний кресло самого судьи занимал лорд Луаза; кресло по правую руку от него пустовало (там должен был быть Беласк), а по левую неизменно сидел мрачный капитан морской стражи, генерал Оди Сульир.

Генерал Сульир носил шлем в виде змеиной морды даже в помещении, и его ксакала, смертельная змея бледно-палевого окраса, располагалась на его плечах. Она была такой же медлительной и неподвижной, как и он сам. Присмотревшись к его глазам в прорезях шлема, Валь разглядела напряжённые красноватые сосуды и поняла, что капитан стражи тоже пьёт. Его депрессия началась ещё в июне, тогда, когда умерла его жена, и её как раз хоронили у Моррва. Теперь единственной отрадой генерала стал его сын Фабиан, озорной малый, едва достигший совершеннолетия; Глен как раз отлично с ним поладил, пока собравшиеся болтали перед заседанием.

– Уважаемые члены собрания, – ровно в пять часов по полудни обратился к присутствующим лорд Натан Луаза. Почтенный и крупный дворянин, он упирался своим животом в бюро, за которым сидел. – Ноябрь принёс нам много неспокойных новостей. Буквально на прошлой неделе Харциг прекратил торговое сообщение с нашим портом, и теперь из-за морской блокады мы рискуем встретить дефицит некоторых товаров. В связи с этим предлагаю ввести ограничение на покупку этих товаров в одни руки, чтобы предотвратить преждевременное запустение торговых складов. К списку таких номенклатур относятся вина, шелка, табачные изделия, косметические средства…

«…и басма», – подумала Валь сердито. С самого лета, пока длилась вся эта канитель с восстанием, она не могла пополнить свои запасы, потому что басму возили с юга, из Цсолтиги. А потом ещё поделилась с Банди. Однако она знала, что лорд Себастиен Оль-Одо имеет выход на стратегические каналы распределения реагентов для госпиталей и исследовательских центров, а значит, он мог ей помочь разжиться хотя б горсточкой красителя. Подводить брови углём ей порядком надоело, тем более что дождь каждый раз грозился смыть её усилия.

– Тринадцать за, два против. Принято! Теперь, господа, давайте рассмотрим выдвинутое мистером Николасом Уизмаром, нашим представителем торговых гильдий, предложение о снижении ввозных пошлин для купцов из Астегара и Берана.

– Спасибо, лорд Луаза, – поклонился собранию Николас. Характерный тененс, он был темноглаз и веснушчат, и его пышные кудрявые волосы отсвечивали золотом. – Я действительно пришёл к выводу, что блокада мятежников не застрагивает северную область Дикого моря, и при желании мы можем восполнять дефицит с помощью подданых Праведного города.

– Но астегарцы всегда задирали нос, не желая с нами иметь никаких дел! – возмутился одноглазый граф Барнабас Хернсьюг, старший сын леди Люне – тот самый, что, по её словам, засматривался на тененску. – Дружить с ними теперь – признавать свою слабость!

– Именно, – кивнул Николас. – Но сейчас астегарцы в таком же положении: граф «Демон» Эльсинг взял контроль над основными торговыми путями, и им неоткуда брать привычные им импортные товары. Тем более, известный алкоголь Змеиного Зуба – виски, бренди, ром, коньяк – они и так закупали у нас, просто через посредников в Харциге. Ежегодно на этом мы теряли тысячи иров поступлений в казну. А таким образом мы сможем выиграть от конфликта континентальных дворян, а не участвовать в нём своей экономикой.

Мысль показалась дельной всем присутствующим. Хоть Николас был и тененсом, нельзя было отрицать, что он действует на благо острова. Решение было принято с небольшим перевесом, и Валь педантично записывала каждый пункт в хронику собраний. По своему обыкновению она не вникала в происходящее и из всего процесса вынесла для себя только два главных вывода: ей наконец-то удалось, что бы ни говорил Рудольф, упрочить положение семьи Моррва среди аристократов. А второй – что надо как можно скорее достать себе ещё басмы, а то так, не ровен час, остров останется в торговой блокаде до лета. Ненужный захватчикам уже сколько веков, Змеиный Зуб при любом конфликте страдал из-за отсечения от мирового сообщения, как и теперь. Так что в ближайшие дни после собрания она поспешила заняться этим.

Лорд Себастиен твёрдо сказал ей, что ни усьмы, ни басмы он обеспечить не сумеет, и тогда Валь пожаловалась об этом Банди. Бородатый полукровка задумчиво потёр свою крашеную шевелюру и лучезарно улыбнулся ей, предложив:

– Ну, если вы желаете, я достану, леди Моррва!

– Конечно, я желаю! Это нужно в первую очередь тебе, – убедительно заявила Валь, а затем округлила глаза и огляделась. Хорошо, что в гостиной никого больше не было. Даже отец с портрета смотрел, кажется, куда-то в сторону.

– Ты что, Банди, хочешь это сделать как-то… не совсем легально?

– Помяните моё слово, хозяйка, сейчас самое время закупиться, чтобы потом не кусать локти.

Валь выпрямилась, сидя на краю дивана, и покрепче сжала в руках своё шитьё.

– Я не могу тебя ни о чём таком просить, – пробормотала она.

– Нет-нет, никаких просьб. Просто несколько иров могут остаться на комоде, а ваш покорный слуга при случае – вдруг где ещё не раскупили! – прихватит для вас парочку красителей.

Глядя в его кристально честные глаза, Валь гадала, каков был истинный масштаб его экономических преступлений в прошлом. Но чуть склонила голову, давая понять, что её устраивает.

– Да, иногда я забываю ненужную мелочь в прихожей, – промолвила она и продолжила вышивку морских волн по краям плаща для своей мамы. Необходимость присутствовать в свободное время у Моррва она плавно предала забвению и теперь отчаянно старалась успеть закончить подарок, чтобы отослать его в Эдорту ко дню рождения леди Сепхинорис в январе.

Наконец выпал снег, и вечера перестали быть кромешно тёмным полотном. После очередного рабочего дня Валь с удовольствием шагала по скрипящему насту и специально не садилась в седло, так что Голубок топал за ней следом.

– Миледи, читайте новости! – воскликнул парнишка с газетами. – Последний оплот Синих гор пал! Удержит ли король северный рубеж, или мятежники доберутся прямо до Харцига?

– Своих дел нам что ли мало, ещё про континентальные слушать, – проворчала Валь и покачала головой, так что юноша посторонился с дороги.

Они явились в Летний замок забирать Сепхинора. Обычно он с удовольствием выбегал навстречу, зная, что ему предстоит прокатиться на холке у коня и даже порулить поводьями. Но случалось также, что он упирался и даже не хотел возвращаться, увлечённый библиотекой или богатым змеятником Видиров.

Вот и теперь Валь нашла его среди террариумов. Серпентарий в замке был очень большой и помпезный, со стеклянной крышей, в нём уже с порога ощущался нужный уровень тепла и влаги. Но во всём этом разнообразии змеи оставались пусты и заброшены: Беласк ими не интересовался, последний змеевед, Роберт, умер, и теперь редкие виды оказались предоставлены сами себе с кормёжкой раз в несколько дней.

Сепхинор сидел на полу, скрестив ноги, и читал Книгу Змей с таким интересом, с каким до этого читал детективы. Тусклый свет лампы отсвечивал от витрин, изредка вызывая любопытство живущих внутри экземпляров.

– Какой же у вас чудесный мальчик, настоящий вундеркинд, – прошептал Теоб на ухо Вальпурге, когда она уже собиралась позвать сына. – Так похож на вашего отца. Тот тоже пропадал вот так с томом в змеятнике, и ничто не могло его отвлечь.

Валь благодарно улыбнулась старому слуге. Она отлично знала, что Сепхинор – чудесный мальчик. Но не могла сказать, есть ли в этом её заслуга, ведь он всегда был таким. Ей лишь оставалось не мешать ему и направлять его.

– Сепхинор, – позвала она и приблизилась. Маленький барон поднял на неё глаза и заулыбался, но затем тут же вернулся в текст.

– Прости, ма, просто дай мне ещё минуту. Я совсем забыл свериться с часами.

– Нет, конечно, дочитай, – благодушно ответила Валь и принялась осматриваться. Она не была здесь довольно давно, наверное, пару лет точно. Монстеры и папоротники с тех пор разрослись ещё больше и едва помещались в своих горшках. А пестрота змеиных шкур и глаз заметно приуменьшилась. Слишком сложных в содержании Беласк велел распродать, а какая-то часть уже успела умереть. Змеи без связи, змеи ненужные никогда не живут долго.

Огонёк колебался, и на некотором расстоянии от него тени вздрагивали нервно и порывисто. За пределами света под стёклами оживали ночные виды. Их кольца рябили по веткам и стеблям, их языки, дразня, пробовали воздух. Валь прошла глубже меж рядов террариумов, пока не остановилась напротив одного из них.

Пугливый обитатель тут же скользнул обратно в смесь земли и влажных опилок, но его красные браслеты не дали соврать. Это был коралловый аспид. Судя по толщине, как раз не самый большой представитель своего рода. Его чешуйки показались Вальпурге очень потёртыми, будто это был очень немолодой экземпляр.

Но Беласк даже не взял бы такого в руки! Он уже давно прекратил близкое общение с сильно ядовитыми видами. Однако он так мало интересовался змеятником, что сюда, возможно, могли зайти любые слуги…

– Ма, мы идём?

– Идём, идём, – закивала она и напомнила себе о словах Рудольфа. Ради Сепхинора она должна как можно меньше думать о делах следствия.

Но, получается, она обязана ему рассказать о своей находке… и подставить собственного дядю? Такой конфликт ей тем более не по силам. «Рудольф следователь и сам догадается узнать у слуг, есть ли такая змея у Видиров», – решила она.

Однако ей суждено было вскоре вспомнить о серьёзной половине своих рабочих обязанностей. Произошло это восьмого декабря, в день рождения Глена. С самого утра холмы засыпало пышным снегом, и Валь, крутясь у себя в будуаре, никак не могла решить, какие серьги больше подходят к серебристому платью с малиновыми вставками.

К ней постучали, и она решила, что это Эми принесла наконец гербовый плащ Моррва. Но это оказался Банди.

– Что ты творишь! – зашипела Валь. Она так и застыла, уже одетая, но всё ещё не готовая спуститься вниз, с серёжками в руках. – Ты знаешь хоть что-нибудь о том, что к женщине нельзя вот так приходить?

– Знаю, но я подумал, что вам к сегодняшнему торжеству будет просто необходимо как можно скорее получить вот эту посылку! – воровато ответил каменщик и поставил ей на трюмо ещё холодную, принесённую с улицы шкатулку. Банди уже успел стать больше, чем просто работником, он сделался фактически домочадцем семьи Моррва, и поэтому Валь к нему достаточно привыкла. Но к его манерам – не до конца.

– Спасибо, но, умоляю тебя, немедленно уйди! – прошептала она, и Банди послушно скрылся, неплотно закрыв за собой дверь.

Убедившись, что его шаги стихли внизу, Валь открыла шкатулку и воспряла духом. Добрую половину занимали бумажные пакетики с басмой, ещё четверть – усьма и зачем-то хна, а в оставшемся пространстве ютилась палитра цветных пудр, от белых до таких тёмных, что ими можно было глаза подводить.

«Вот чудак», – подумала Валь не без радости. – «Неужто он и впрямь думает, что я буду краситься, как тененска!»

Но такой подарок заставил её воспрять духом. Так что к празднованию она была морально готова ещё за пару часов до того, как появились первые гости. Стараниями её и Эми стол ломился от пирогов, шарлоток, телячьих рёбрышек в меду, жаренной на огне камина дичи и покупных сладостей. Раньше всех приехали леди Катрана с Хельгой, потом пришли родители Глена, а затем – его друзья. Сепхинор один выглядел каким-то заспанным, будто опять всю ночь читал.

Барон был горд и счастлив таким большим обществом на своём дне. Он откупорил по этому поводу старый коньяк, ещё давно врученный ему отцом, и как раз на этом торжественном моменте в дверь постучали.

Мердок, который отходил в уборную, задержался у входной двери, а затем без задней мысли открыл: в конце концов, он не мог знать всех, кого господа ожидали на свой маленький пир.

Но это оказался адъютант Кроморов. Засыпанный снегом, он даже заходить внутрь не стал.

– Леди Моррва! – позвал он. – Вас срочно зовут в городской госпиталь! Чтобы спасти жизнь человека, нужно определить змею!

Валь почувствовала, что её слова об отгуле на сегодня не помогут и будут неуместны. Но краснота медленно залила её от шеи до лба, потому что все присутствующие посмотрели на неё с недоумением.

– Как нехорошо будет пропустить такой день, – сварливо заметила леди Дала.

– Ты разве правда такое умеешь? – округлила глаза леди Катрана.

– Это парень от Кроморов, – сухо оборонил Глен. – Что у тебя с ними за дела?

Валь поднялась на ноги и попросила мужа на пару слов. Несомненно, она уже видела себя виновницей испорченного дня рождения, но она бы не простила себе, если бы отказалась сейчас. Коль Рудольф прислал именно за ней, значит, дело очень серьёзное.

– Ты всё же общаешься с ним, я знаю, – пугающе прогудел Глен. Его глаза превратились в узкие щёлки, будто у плетевидки.

– Я с ним вообще не пересекаюсь, – упрямо врала Валь. Хоть они и отошли в сторонку, но за столом разговоры притихли, и все явно наблюдали за ними. – Этот человек работает помощником в следственной службе. Он всегда отвечает за срочные сообщения.

– И откуда у них уверенность в том, что секретарша должна быть компетентной в этом вопросе?

– Потому что я Видира! И если у них нет больше никого, к кому можно обратиться, значит, мой долг ответить на эту просьбу!

– Молю вас, леди Моррва, поспешите! – крикнул адъютант.

Валь потянулась за шалью и тёплым плащом, но Глен перехватил её руку и прорычал:

– Я знал, что так будет. Что что-нибудь обязательно пойдёт так, чтобы я остался идиотом дома на собственном празднике, пока моя жена, ничего мне не объясняя, скачет по якобы критически важным вопросам со своим бывшим женихом!

– Отпусти меня, прошу! – прошептала Валь, но барон уже вцепился в её вторую руку. Никто не двигался с места, лишь Сепхинор вылез из-за стола, будто думал куда-то устраниться от домашних ссор на виду у гостей из Луазов, Одо и прочих дворянских семей. Однако на деле он подошёл ближе.

– Ты совсем потеряла страх и совесть, – хватка Глена становилась всё больнее. – Ты издеваешься надо мной. И лжёшь. И пользуешься моим доверием.

– Кто бы говорил, па, – вдруг заявил маленький лорд. Он возник прямо рядом с ними, и его мрачное лицо выражало суровую решимость. Глен, кажется, впал в ступор, он разжал пальцы, и Валь вырвалась из его рук, одеваясь для выхода в снежную зиму.

– Ты, мой собственный сын, на меня наговариваешь? – глухо спросил Глен и повернулся к мальчику. Валь, уже готовая выбежать на улицу, остановилась и обернулась. Ей было жутко, и она уже не знала, можно ли оставить их теперь вдвоём.

– Я ничего не говорил и не наговаривал, – открыто ответил Сепхинор. Он не отрывал взгляд от отца, уверенный в своей правоте. – Все в чём-то врут. И ты тоже. И поэтому не обижай маму.

Наконец на ноги поднялась и леди Катрана, она остановилась между ними двумя, вознамерившись их примирить. И ободряюще посмотрела на Валь. Её взгляд говорил: «Поспеши, сейчас самое время!»

«Спасибо Богам за такую подругу», – подумала Валь и бросилась в снегопад вслед за адъютантом.

Пока они мчались в Брендам, каждый на своём коне, баронесса не раз хотела обвинить гонца в том, что тот не придумал ничего лучше, как сказать правду. Она-то была уверена, что он сможет хоть чем-то обернуть подобное известие.

Хотя что заставило бы её бросить торжество в честь мужа и рвануть в город? Наверное, больше ничто. Так что, когда они доскакали до госпиталя, Валь пришла к выводу, что адъютант выбрал самый неудобный, но действенный предлог. В конце концов, лишнего он тоже не выдал, и ещё можно было отгородиться стенами лжи про репутацию Видиров в деле змей в эти неспокойные времена, когда змееведов почти не осталось. При том, что существовало всего две сыворотки – против яда гадюк и против яда аспидов – и действовали они с переменным успехом, Валь догадывалась, что её роль в спасении будет мизерна. Скорее, Рудольфу срочно нужно понять, кто стоит за случившимся.

Днём в госпитале было полно народу, посещающих и болеющих. Кто-то, вроде тененсов, мог явиться ко врачам даже с простой простудой. Но адъютант расталкивал их быстро и безжалостно, делая то, что сделала бы и сама Валь, будь она мужчиной. Они поднялись по лестнице и этажом выше почти бегом пронеслись к отделению спасения. Ещё в начале коридора Валь казалось, что она слышит мучительные выкрики, но, когда её привели в нужную палату, они уже превратились в слабые стоны.

Укушенного терзала одышка, он часто и резко пытался вздохнуть, его глаза были выпучены так сильно, будто вот-вот выскочат наружу. Его распахнутый рот практически посинел, равно как и кромки век. На кончиках пальцев и кромках ушей уже растекался пурпурный цианоз. Ещё и кровь из разбитого носа то и дело выливалась вновь и вновь, не способная сворачиваться, и стекала по его губам вместе с потом.

Валь лишь краем глаза заметила Рудольфа. Она миновала доктора и склонилась над змеиной жертвой. На его обнажённом плече след от укуса был лишён и покраснений, и припухлости, вот только расстановка зубов сразу показалась Валь нетипично широкой.

– Госпожа Видира, мы дали ему единственную сыворотку, что есть от аспидов, но она не помогла… – негромко заговорил над ухом один из врачей, но Валь жестом попросила её не прерывать, только линейку взяла. Внешне могло показаться, что она сосредоточилась на рассматривании раны, но на самом деле она пыталась вспомнить, какие из змей, снабжённых нейротоксическим ядом, могут иметь такого размера голову.

Или просто пасть очень широкая?

– Сколько времени прошло с момента укуса? – наконец спросила она.

– Точно не известно, – быстро вмешался Рудольф. – Он отсутствовал на смене целые сутки, пока заменявший его слуга не отыскал его в дальней части сада без сознания. Но травма головы стала результатом падения и последующего обморока, а ноги уже отморожены.

Валь резко подняла голову. Слуга был Теобом, сад – замковым парком, а этот человек – молодым дворецким Беласка. Теперь она наконец узнала его. И буераки в дальней части парка тоже вспомнила: маленькой она любила там лазить, и если ей хотелось спрятаться, то именно там её найти было невозможно. И оттого холод разлился по её жилам. Но она попыталась не дать Рудольфу понять, что догадалась. Просто замерла, слушая стук крови в своих ушах.

– Человек упал на змею… – вслух протянула она и сделала глубокий вдох. Закрыла глаза. Выдохнула. И уже разомкнула губы, чтобы вынести вердикт, когда Рудольф предложил:

– Твоя книга нужна? Я прихватил её из конторы.

– Нет, – оборонила она. – Это засушливая смертельная змея или колючая змея. Их яд проявляется поздно, но сейчас налицо все признаки того, что он завершает своё дело.

– Тогда найдите хоть что-нибудь, чтобы он пришёл в сознание! – рявкнул Рудольф врачам и адъютанту, без того взмыленному. Те ринулись из палаты врассыпную, но Валь посмотрела на баронета печально и покачала головой.

– Это даже не даст вам никакой информации, сэр Рудольф. Из-за удушья он не сможет ответить на ваши вопросы.

– Но он должен был видеть того, кто вмазал ему по лицу, – прошипел Рудольф и утёр потный лоб платком. – Того, кто, вместо того чтобы свернуть ему шею, оставил его медленно умирать от холода и яда!

Пальцы Валь тоже невольно похолодели, но она видела, что Рудольф куда сильнее вложился в это расследование, и сейчас он в исступлении. Она сжала плечо сыщика и ответила тихо:

– Вы сами знаете, что просто убийство – это не по-нашему. Когда хотят что-то сказать, убивают змеиным ядом. Оставляя вот так, чтобы нашли уже тогда, когда станет поздно. И это очень ясное послание.

«Моему дяде, если я не ошибаюсь», – мрачно подумала Валь. Убийство домашнего слуги – это, можно сказать, последнее предупреждение перед переходом на саму семью.

Но она сейчас Моррва. Все знают, что она не ладит с Беласком!

А этот купец…

И этот коралловый аспид…

– Он успел сказать хоть что-то? – спросила Валь, не отрывая глаз от дворецкого. Тот уже не пытался бороться и паниковать, просто вздрагивал и сипел, отдавая последние силы на попытки дышать.

– Успел, но уже в бреду, – пробормотал Рудольф. – Он кричал, что не предавал клятв, и что… Так, Валь, – и он поднял на неё глаза, а затем снял её руку со своего плеча. – Не пытайся заставить меня рассказать тебе. Я обещаю, ты такое больше видеть не будешь. И буду платить, как и раньше, за работу в морге. Просто сейчас… сейчас я был близок к тому, чтобы понять, чьих это рук дело.

Один из врачей мелькнул в коридоре, но стало ясно, что он просто изображает деятельность. Он тоже понимал, что данное ему поручение было озвучено на эмоциях.

– Рудольф, – совсем тихо сказала Валь и взглянула ему в лихорадочно блестящие глаза. – На капище у госпожи Трудайи есть аспид?

– Есть. Только он живее всех живых, и явно не на пенсии, – так же, вполголоса, промолвил Рудольф. – Наверное, она умудрилась их развести.

– Она так сказала?

– Нет, она же не в себе. Она ничего толкового не ответила. Однако её змей совсем не похож на возрастного, как ты говорила. Я всё же могу отличить молодого аспида от едва ползающего старика.

Валь не имела понятия, правильно ли поступает, но была уверена, что Рудольф должен знать.

– В Летнем замке есть один старый. Как раз коралловый, с красными браслетами.

Глаза Рудольфа расширились. Они словно говорили то, что думала Валь: достать кораллового аспида в Брендаме не так-то просто. Что если старый «боец» был заменён на нового?

Но может ли жрица-схолитка быть причастной к умышленным убийствам, и может ли Беласк?

Или их обоих подставили?

Какая вообще может быть между ними связь, если Беласк и церковь всегда были далеки друг от друга, как уж от гадюки?

Умирающий захрипел, его глаза закатились. Бродивший снаружи врач ворвался внутрь, а Рудольф аккуратно подтолкнул Вальпургу в спину, давая понять, что она должна уходить. И Валь подчинилась. Ноги её едва двигались, как ватные, а тяжёлые думы стиснули голову мигренью. Она шла по коридору, держась за стену, и ей и самой стало труднее дышать.

«Надо вернуться домой», – только и думала она. Ничего, что там Глен со своим дурацким праздником и гонором. Сейчас он ей не страшен.

– Валь? – услышала она изумленный возглас. – Ты из палаты? Он умер, да?

Она подняла глаза и увидела дядю. Наспех облаченный в сюртук и плащ, он сидел на подоконнике большого торцевого окна коридора. И курил. И снег непрерывно валил за его спиной, заставляя тени струиться по его плечам и рукам.

Баронесса очнулась от забытья и настороженно приблизилась. Судя по удивлению на лице Беласка, он тоже не ожидал, что она будет к нему так недоверчива, что даже не подойдёт обняться.

Но ей почему-то казалось опасным даже говорить с ним. Будто невидимый убийца сразу поймёт, кто должен быть следующей целью.

– Он почти умер, – сдавленно произнесла она и уставилась в окно. Улица скрипела колёсами, звенела голосами уличных продавцов газет и булок. Сюда эти звуки долетали глухо, будто из-под толщи воды.

– А ты всерьёз восприняла мой совет сменить профессию, – протянул Беласк. Он ничуть не улыбнулся, но она понимала, что это была попытка пошутить.

Конечно, ему смешно. Он хоть что-то понимает в том, что происходит. И, возможно, играет в эту игру наравне с врагом, а не наблюдает сбоку беспомощным зрителем.

– Вас пытаются проучить, дядя. И они заходят далеко, – сказала она.

– Не стой такая бледная, дорогуша. Со мной так уже заигрывали самые разные дворяне из тех, кому ты делаешь реверансы на городских собраниях, – и равнодушно, и хмуро отозвался Беласк. В полумраке тление его сигары казалось огнём маяка. – И никто из них не добился своего.

– Но вы ведёте борьбу с людьми, которые многое понимают в змеях, а у вас даже нет ксакалы.

– Она как раз пала, защищая меня от одного из таких поползновений три года назад, – снисходительно улыбнулся герцог. – Я больше не вступаю в партии на их условиях. И разберусь с ними цивилизованно, без змей. Этим кредо я пользуюсь уже давно.

– Без… змей? – недоуменно переспросила Валь. «А как же тот аспид? Ты хочешь сказать, что твой змеятник совсем тебе не служит? Но кому он служит тогда?!»

Она отвела взгляд и уставилась в пыльный угол, заставив себя сказать твёрдое внутреннее «Пускай с этим разбираются следователи. И другие мужчины. Я не должна ничего об этом знать, чтобы оно не коснулось моей семьи».

– Да, деточка. Я не святой, как твой отец, и поэтому много кто видит себя на Чешуйчатом троне вместо меня. Но я и не беззубый уж, и только лишь потому, что мне сейчас это всё так невовремя, я не берусь за этих гнид в полную силу. Теперь, видимо, придётся… а что поделать.

Он протяжно вздохнул под осуждающим взглядом племянницы. Она не хотела думать, что Беласк действительно такой чёрствый. С другой стороны, когда он был другим?

– А вообще, раз ты всё ж не такая воображала, как я думал, я тебе передам одно приглашение, которое не хотел озвучивать, – и он поманил её пальцем. Валь склонилась, и тихий певучий голос Беласка произнёс ей на ухо.

– Послезавтра «Рогатый уж» открывается. В нём, за столиком под лимонным деревом, тебя будет ждать твой старый знакомый. Приходи обязательно. Часам к трём.

Валь посмотрела на него выразительным взглядом, и Беласк покивал:

– Не утруждай меня своими сомнениями, ладно? Да, это ужасно неприличное место, но ты придёшь. Пообещай.

Она с трудом могла догадаться, о ком речь, но уже чувствовала, что готова сказать лишь:

– Обещаю.

Когда она вернулась домой, праздник был уже окончен, Глен закрылся у себя, а Сепхинор флегматично листал похождения Легарна, сидя в гостиной. Впрочем, когда он понял, что мать дома, то выказал желание пойти раньше спать. Озадаченная и одновременно подавленная Валь последовала его примеру. Правда, в двенадцатом часу ночи у неё пересохло горло, и она решила пройтись до кухни, в чём была. И увидела, что дверь в хозяйскую спальню приоткрыта, и из щели в коридор льётся свет свеч.

Её расшатанные нервы заставили её решить, что это может быть неспроста. Поэтому она подкралась, но с облегчением увидела супруга в добром здравии. Он задумчиво сидел на краю постели, а рядом с ним лежала раскрытая в самом начале книга. Которая ему явно не пришлась по вкусу.

Впрочем, движение в коридоре он уловил моментально и встал навстречу. Валь сама приоткрыла дверь, когда поняла, что замечена.

– Тебе тоже не спится? – тихо спросил Глен и подошёл, шаркая тапочками. Валь подалась ему навстречу, позволяя взять себя за плечи, и они обнялись.

– Послушай, я не хотел, – зашептал он ей на ухо. Его пальцы взялись гладить её по спине и по заплетённым на ночь косам. – Я сорвался. Я наговорил чуши. Я тебе на самом деле верю, как никому. И ты же мне тоже доверяешь? Да?

«Мне сейчас не до того, чтобы тебе не доверять», – подумала было Валь, но вслух ответила:

– Конечно, милый.

Глен прижал её к себе крепче и продолжил:

– Мне просто иногда становится так ясно видно, что ты лучше меня. Во всём. И я боюсь, что дунет ветер, и ты улетишь из моей руки, как воздушный змей.

Сердце Валь смягчилось, и она потёрлась щекой о его плечо.

– Я уже твоя жена. И никуда не улечу, – хмыкнула она.

Барон любовно посмотрел на неё, однако снова с виноватым видом спросил:

– Ты скажи только, когда… когда придёт конец целибату?

– Сразу после Долгой Ночи, – пообещала Валь, и Глен воспрял духом. Оно и понятно; теперь ждать оставалось меньше двух недель.

– Ура, – проурчал Глен и обнял её ещё сильнее.

5. Страхи короны

В заведении оглушительно визжали скрипки и дудки, на сцене вытанцовывали разномастные тененски, высоко запрокидывающие ноги. Даже смотреть туда Валь не хотела. Только в глаза бросилось, как хлещутся вверх-вниз обрамлённые рюшами юбки и подъюбники. Чужестранцы не могли оторваться от этого похабного зрелища, и от многочисленных столиков в просторной зале кабаре слышались возгласы и свит.

Здесь не было ни одной леди и ни одного приличного мужчины. И её тоже не должно было быть! Но чем дольше она работала с Рудольфом, тем меньше она думала о приличиях и тем реже задавала вопросы. Надо – значит надо. Ведь если она пришла по делу, бесчестие не коснётся её. И всё равно она выбрала самое неброское городское платье цвета прибрежной гальки, а лицо прятала за вуалью, как вдова.

Хотела затеряться, а на деле оказалась ужом среди нарядных кобр и мамб в громадных юбках с кринолинами, бантами всех цветов радуги и открытыми декольте. Но на такую маскировку она не пошла бы никогда, кто бы её там ни ждал!

Официант услужливо подвёл её к столику под лимонным деревом. Местечко оказалось относительно отдалено от эпицентра безобразного разврата, но музыка здесь всё ещё ломилась в уши, как уличная пьянь. Томящийся под тенью цитрусового дерева незнакомец сидел с нетронутым «Старым Брендамским», коньяком производства Хернсьюгов. И, когда Валь подошла, его безразличный взгляд даже не задержался на ней.

«Я даже не знаю, кто это», – отчётливо поняла баронесса. У неё был последний шанс сейчас убежать и исчезнуть, навсегда забыв, что она вообще сюда приходила. Но внимание уцепилось за широкие, добродушные черты лица, за покров веснушек на загорелой коже, за блуждающие голубые глаза, за светлые кудри и короткую, но густую бороду.

Тененс, но…

У Валь перехватило дыхание, и, оставаясь рядом со столиком, она просто откинула вуаль. Джентльмен наконец посмотрел на неё, и их взгляды встретились.

Сердце её забилось так же часто, как и в последний раз, когда она видела его. Кажется, целую вечность назад, когда они лазили по деревьям в саду Летнего замка…

– Валюша, – прошептал он, расплываясь в широкой улыбке, такой же прекрасной и открытой, как и тогда.

Валь не могла сдвинуться с места, но он вскочил сам и обнял её. Его одежды были так просты, манеры – так непосредственны, душа – так распахнута, и всё же это был нынешний правитель Шассы и сюзерен Видиров – Его Величество Адальг Харц!

Никогда Валь не считала, что может лишиться чувств от переизбытка чувств, но теперь она буквально повисла в его руках, не в силах даже шевельнуться. Она хотела, чтобы он обнимал её вечно. Чтобы его тепло, такое близкое, никогда не покидало её.

Из бравого авантюриста, мечты всех девчонок, он превратился в надёжного и ласкового мужа – мечту всех таких, как Валь. Так что он никогда и не переставал быть идеалом.

Только она прекратила о нём вспоминать!

– Ада… – выдохнула было она, но монарх тут же приложил палец к её губам, веля не произносить его имя вслух. Ещё раз окинув взглядом мещанский камзол и желтоватую рубаху его, Валь наконец поняла, что он маскируется.

Хорошо хоть зрелище, которое они устроили своими нежностями, именно в кабаре не привлекало ничьего внимания.

«Дядя, неужели ты знал, чёрт же ты распроклятый!» – думала Валь, и её улыбка воистину сияла до ушей. И не могла никак сойти, даже когда Адальг усадил её на диван, за столик, и сам сел рядом. Ей даже казалось, что она сейчас заплачет, хотя она никогда не плакала.

С тех пор, как узнала, что он обручился с Эпонеей, конечно.

– Я тебя не узнал, – весело прошептал Адальг. Его глаза излучали неподдельное обожание и радость воссоединения со старым другом.

У него вообще было много друзей, и Валь никогда не пыталась заполучить этот свет лишь для себя. Всегда ей казалось, что кому-то достаётся больше, а кому-то и вовсе удастся пойти с ним под венец. Но теперь она улыбалась и улыбалась, и ничто не могло её остановить.

– Я тебя… я тебя тоже, – не веря своему счастью, выжала она. Хотя формальности с королевской семьёй были строже остальных, у неё язык не поворачивался обратиться на «вы». – Ты стал таким взрослым…

– Так и ты…

– А когда же мы в последний раз…?

– Да вспомнить бы… Помнится, то было лето, и твой муж был… Пикник что ль был какой у Беласка…

– …а ты был в таком сливовом плаще…

– …а у тебя был такой славный мальчишка… Сепхинор!

«Ты правда помнишь его имя?» – изумилась Валь. Её рука сама продолжала сжимать его пальцы, будто боялась, что он сейчас растворится, исчезнет на своём континенте.

Он же тененс, с ума сойти! Она никогда почему-то об этом не думала. В детстве она даже не замечала, что её обожаемый друг вовсе не змеиной породы.

– Значит, это было четыре года назад, – подвела она черту. Во рту постоянно пересыхало от слов и чувств, что просились быть озвученными. Веки даже не моргали, лишь бы не пропустить ни секунды созерцания его лица. «Да, это было четыре года назад. Сепхинор получил своё имя ровно в год, но ты ещё не сватался к Эпонее. Эпонеи вообще не было на Змеином Зубе. Были только мы».

– И за четыре года ты стала такой королевской коброй, – проурчал Адальг и положил вторую руку поверх её пальцев. И сжал. – Никогда бы не сказал, что это ты! Прямо придворная дама!

– Да ты себя-то видел, рыцарь-бакалавр? Ты теперь больше, чем тролль! И… такой взрослый.

Они оба притихли, глаза изучали лица друг друга, и вновь и вновь увиденное заставляло их сиять ярче.

Адальг оборвал это красноречивое молчание первым. Он склонил голову, уставился на переплетение их пальцев и произнёс негромко:

– Я, право, даже не думал, что ты всё же придёшь. Но я не мог с тобой увидеться нигде за пределами этого борделя…

– Это кабаре!

– …ну, то есть кабаре, да. Я прибыл тихо и уеду так же тихо, потому что… потому что вся эта идиотская история с Демоном зашла слишком далеко, и его пора остановить, а не то он и впрямь решит, что может меня одолеть.

Валь наконец сделала вдох и чуть приглушила свой восторг. Всю осень она отмахивалась от новостей о мятеже графа, а ведь Адальг, получается, имел самое прямое отношение к тому, как развивалась вся эта история.

– Ты, должно быть, должен будешь сражаться с ним? – обеспокоенно спросила она.

– Только фигурально, разумеется, – усмехнулся Адальг. – Сам я никогда не страшился доброй драки, а Демон нипочём не выйдет один на один. Он с детства хилый, в чём только душа держится! Помнится, я его как-то учил ездить в полевой посадке, он возьми, да и упади с коня, который ещё не поскакал. И сломал себе руку и ногу сразу… – король нервно хохотнул, а Валь округлила глаза:

– Так ты знал его?

– Конечно! Когда у Эльсингов сгорело поместье, он какое-то время жил в Ририи, где обычно зимовала моя семья.

– И как? Он правда похож на демона?

– Да если б я знал, – хмыкнул Адальг. – Глаза у него всегда были странные, а всё остальное он и не показывал. Зато характер дикий, это точно. Никому не удавалось с ним дружить…

– …ну, кроме тебя, конечно?

– …ну да, но я скорее просто растормошил его слегка, потому что до меня он ни с кем и не общался. То не появлялся днями, то пропадал на месяц. Помню, мне было так скучно, что я залез к нему в его очень секретный дом на дереве и увидел там кучу чертовщины: какие-то карты обитания кракенов, мышиные хвосты и всякие жуткие рисунки. Он изображал себя как приведение и, по-моему, считал, что его настоящее имя – Альб. А альб – это ж вроде дух какой-то… словом, чудак он был, это точно.

– Ну так может это и было его родительское имя?

– Да нет, он в церковной книге так и записан: Экспиравит «Демон», – фыркнул Адальг. – Экспиравит тоже означает нечто вроде «злого призрака». Но, очевидно, ему это не очень нравится.

– И давно ты последний раз с ним разговаривал?

– Да если бы! – король хохотнул и запрокинул голову, а затем откинулся назад на спинку дивана, побуждая собеседницу сделать то же самое. – Очень даже недавно! Мой «лучший» друг по переписке! С тех самых пор, как мы с Беласком ему сказали, мол, так и так, меняем помолвку на деньги, Эпонея любит короля, король любит Эпонею… с тех пор начался этот цирк. Экспир сперва вроде был не против, а потом как завёл шарманку, мол, клятву нарушать нельзя. И плевать, что уже всё решено и организовано! Он принялся отвечать на всё отказами, даже ей, моей бедняжке, принялся письма закидывать. Я ему наконец и говорю – ну ты посмотри на неё, на дикий цветок Змеиного Зуба! – и на себя. Ты же рожу, говорю, свою видел? Не сможет она с тобой, помрёт от страха, так найди себе не пугливую! А он мне говорит – а может я её тоже люблю! А я ему – ну и чёрт с тобой, она-то тебя не любит! Ну и утром прислал он мне топор войны… Вот.

С одной стороны Валь хотелось смеяться, с другой – она невольно поникла, потому что речь зашла об Эпонее. Пока она не упоминалась, казалось, что её и нет вовсе, и что не стоит перед Адальгом обязательство мужа, а перед Вальпургой – честь матери и жены.

– Странно это всё, – наконец признала она. – Но у вас же летом была свадьба, значит, удалось убедить церковников Харцига разорвать помолвку?

– Это было недёшево. Но я услышал её пение в очередной раз и решил, что для меня нет непосильных сумм для твоей сестрицы, Дикого Цветка Змеиного Зуба, «правящей дочери» Видиров, как у вас говорят, – усмехнулся Адальг и похлопал её по руке. – Конечно, удалось. Тогда-то Демон и разжёг восстание со своими головорезами. Поскольку за ним до сих пор ходит слава непобедимого командира, армия всё пополняется новыми желающими заработать… И я понял, что это не дело, так что я поеду созывать знамёна и ставить чертёнка на место. А тебя, в общем, как раз хотел кое о чём попросить. Как старого и очень надёжного друга.

«Ты знаешь, я сделаю для тебя всё», – взгляд Валь говорил сам за себя.

– Но это всё сверхсекретные сведение, такие, что… на острове об этом кроме тебя известно лишь двум людям. Строго двум!

Валь покивала, ловя каждое его слово. Адальг чуть склонился и вновь крепко сжал её пальцы. Глаза его пробежались по пёстрой толпе, убедившись, что никто не сможет разобрать ни слова из сказанного. И его голос перешёл в свистящий шёпот.

– Эпонея здесь, в мансарде этого бор… заведения. Вместо неё в Ририю с госпожой Альбертой уехала двойница. Ложная информация была дана тем каналам разведки, которые, кажется, уже давно куплены Демоном. Он решит, что обманет меня – основной фронт кинет к столице, а сам ринется в Ририю. Там-то его и встретят мои рыцари, и возьмут готовенького.

У баронессы едва не остановилось сердце. Она покрылась холодным потом, вспомнив закулисные игры, что недавно обострились на острове.

– Ну и местечко вы выбрали для этого, – прошипела она в ответ. – Эпонея хоть и родилась в Ририи, но она всё же Видира, и если вдруг недруг решит искать её здесь…

– С чего он это решит? Ему прекрасно известно, что Эпонея на Змеином Зубе бывала от силы пару раз и своей родиной считает Ририю. Кроме того, он не догадывается, что я воспринимаю его как серьёзную опасность. Полагаю, он до сих пор считает, что я ничуть не смущён происходящим и готов продолжать щеголять с ней под ручку без охраны. Ставки уже сделаны, Валь. Я возвращаюсь, чтобы, вроде как, дать ему бой к северу от Харцига; а он, как ожидается, сойдётся там со мной раз на раз. На деле же я сыграю роль «обманувшегося», а он меня «обхитрит» и будет в Ририи в день баталии. Он обожает быть хитрым, но и я не такой простак, как он мог подумать. Эпонея здесь в полной безопасности, она тоже инкогнито, и о её присутствии здесь знают лишь Беласк и Миромо Моллинз. Здесь с ней нет ни одного стражника, ни одного лица, которое могло бы выдать её. Здесь она просто постоялица с хандрой, о проживании которой никто и не подозревает. Да проще перо с голубиной головы найти на собаке, чем её здесь.

– Но один лишний человек узнает это – и всё пойдёт прахом, – одними губами прошептала Валь. Однако Адальг поглядел на неё твёрдо и заявил:

– Ты не лишняя, ты её сестра. И поэтому я прошу тебя: приходи к ней. Хотя бы раз в день. Она изнывает там одна, и, боюсь, без меня она совсем потеряет сон. Ты же можешь себе представить: она думает, что это война не из-за упрямства Демона, а из-за неё. Я так хотел бы быть рядом с нею и поддержать её, но ради её же блага я должен с нею сейчас разделиться. Однако ты – ты могла бы занять её, отвлечь от мрачных мыслей. Тем более, что… У нас с ней есть некоторые основания полагать, что… она сейчас особенно чувствительна.

«Великие Боги, да только этого мне не хватало!» – мысленно простонала Валь. Однако она не могла не признать, что план короля выглядит безукоризненным. Если соглядатаи врага начнут проверять, нет ли здесь юной королевы, они обыщут Летний замок и не более того. Никому и не придёт в голову, что в таком похабном месте может скрываться дочь Видиров.

Если она беременна, несомненно, сейчас ей нельзя переживать и даже лишний раз думать о мятежниках. Уж Вальпурге-то было известно, что такое лишиться ребёнка от нервов. Она не пожелала бы этого никому.

Хоть она всегда считала Эпонею явлением безнравственным, насмехающимся над честью принадлежать к роду Видиров, она помнила, что тот, кто вошёл в семью, навсегда остаётся её частью.

А ценнее семьи нет ничего.

– Ты можешь на меня положиться, – пообещала она и доверительно взглянула Адальгу в глаза. Их лица были совсем близко; но теперь ни он, ни она не ощущали этого странного прилива жара к груди, который заставлял их доселе льнуть друг к другу ближе.

Всё из-за Эпонеи, разумеется.

– Когда придёшь к ней, просто у Моллинза-старшего попросись навестить бродячую артистку, – напутствовал Адальг. – И обещай мне, что не будешь изводить себя мыслями об этом обо всём. Я уплываю утром, и это всё вопрос пары недель – просто будь с нею рядом. Хотя бы начиная с выходных. До этого я действительно не придавал Экспиравиту должного значения, но теперь, когда всё в моих руках, я ему лицо так сломаю, что ему совсем нечем будет показаться на людях.

Валь нервно хохотнула, и они снова обнялись. Но эти объятия не стоили ничего в сравнении с теми, которыми они обменялись в начале. Будто бледный отсвет настоящей солнечной вспышки; что, конечно, не помешало вспышке этой навсегда запечатлеться в памяти.

Теперь всё смешалось в её расписании. Она больше не могла возить Сепхинора в Летний замок, не опасаясь за него; но и учить его в рабочие дни тоже не имела возможности. Большую часть преподавательских неудобств на себя взяла Катрана, причём она наотрез отказывалась делать это в особняке Хернсьюгов; Валь могла её понять. Конечно, она не только из любви к детям занималась этими уроками, она ещё и пользовалась этим предлогом, чтобы сбегать из-под надзора немилостивой семьи. Тут уж оставалось лишь посочувствовать. В конце концов, у Вальпурги хотя бы была башня, чтобы не жить вместе с Германом и Далой под одной крышей. Поэтому Валь не переставала благодарить подругу, а сама отсчитывала дни, когда потребуется возвращаться в «Рогатого Ужа».

Свекровь, впрочем, разбушевалась не на шутку. Днём спустя очередного рабочего дня она позвала её к себе в морг, и, демонстративно омывая труп в розмариновой воде, принялась ей выговаривать, что её побег с дня рождения всё ещё волнует светское общество: Луазы высказали удивление и неодобрение, а Одо – неодобрение и возмущение. И это унижает семью Моррва. Валь резонно ответила ей, что речь действительно шла о спасении жизни человека. Однако леди Дала не хотела ничего слушать, она с искренним негодованием твердила о том, что для провинившейся баронессы Валь имеет чересчур много поблажек. Конечно, Валь ничего возражать не стала, но в итоге от переполнившего её возмущения вышла не в ту дверь – не к дороге, а на кладбище.

Над последним покоем неслись пышные белые облака, снег лежал на кустах вереска узорчатыми шапками. Здесь было холодно. Достаточно холодно, чтобы охладить её ненависть прежде, чем она вернётся домой к сыну. И прогнать дьявола из головы. Дьявола, что шепчет «на этом острове ведь так просто избавиться от человека, Валь».

Она устроила себе небольшую прогулку, осматриваясь средь новых надгробий и стел. А затем, успокоившись, побрела было обратно. Но взгляд её упал на тропу, ведущую к схолитскому капищу. Мысли о коралловых аспидах закрутились в её голове, и она решила сама навестить жилище старухи Трудайи.

В месте, где несколько пригорков сходились и образовывали неглубокую котловину, старая отшельница обустроила своё святилище. Было это где-то года три назад. Покрытая шкурами палатка темнела по левую руку. Её и всю низину окружал ограда из столбиков и верёвок из жил животных. На подвесках болтались амулеты-кольца со связанной внутри паутинкой, амулеты-черепа змей, блестящие камушки и фазаньи перья. При малейшем дуновении ветра всё это богатство издавало перестук и перезвон.

Венцом всего был традиционный алтарь Схолия: большой плоский камень, потемневший от звериных жертвоприношений, и возвышающийся над ним здоровенный козлиный череп с двумя парами рогов, посаженный на угловатую палку.

Большинству Бог Горя внушал тревожность и мысли о мимолётности жизни, но не Вальпурге. Она хорошо знала историю и помнила, что Схолий слыл богом ещё тогда, когда из недр острова даже не выползли первые змеи. И когда Рендр воцарился на этой земле, Схолий потерял на ней всякую власть. Он не просит боле ни гимнов, ни подношений, ни почтения. Он просто ждёт своего часа, который настанет для каждого из живущих. И в этот час, прощаясь с умершим, верующие возносят молитвы Богу Горя. А потом снова предают его забвенью, потому что владыкой острова был и остаётся Великий Аспид, который даже в момент смерти своих последователей иногда попирает Схолия и сам забирает тех, кого избрал, в мир иной. Как Вальтера. Или как кормилицу Софи; она хоть и нарушила обычай верности острову, поскольку какое-то время служила Эльсингам, но, тем не менее, её исчезновение походило на то, что происходило со всеми, услышавшими зов Рендра. Иначе и быть не могло, если она правда была чародейкой.

На континенте схолиты встречались куда чаще – как и ианиты, которых на острове вообще можно было по пальцам пересчитать, и те были тененсами. Традиционно монахами в чёрном становились отчаявшиеся вдовы, одинокие калеки, лишенные всякого будущего сироты. На Змеином Зубе схолиты, как редкость, в основном не странствовали, а селились рядом с местами последнего покоя, как Трудайя. Никто не знал их прежних имён, их прежних жизней, никто не мог разглядеть их лиц за раскраской в виде черепа, никто не водил с ними дружбу, ибо они остались в мире живых для того, чтобы превозносить смерть.

Даже закон запрещал выяснять их личности. Они были забыты, как и их бог; и те, кто пытался узнать, откуда пришли эти люди и кем они были, рисковали пробудить самого Схолия.

Несомненно, на континенте этим пользовались уголовники и беглые каторжники, однако на Змеином Зубе для этого шли в рендриты. Рендритом стать казалось делом простым и приятным: броди себе по городам и сёлам, пой гимны да выпивай под каждой гостеприимной крышей. Немудрено, что их репутация в последнее время как-то попортилась, и закон перестал прикрывать их истинные имена и истории.

Поэтому рендриты и схолиты являли собой совершенно разные подходы к вере. Как и всякий из Видиров, Валь молилась лишь Рендру. Но Схолий не внушал ей страх – она давно жила рядом с кладбищем и знала, что для бога, который занят таким же количеством неблагодарной работы, как и могильщики, Схолий на удивление мало просит. А его служители всегда окутаны ореолом загадочности и мистики.

Трудайя, например, пришла с северо-западной части Змеиного Зуба, из краёв вокруг самого Дола. Валь иногда встречала её. Вроде бы ещё совсем не старая, та постоянно горбилась и уже давно не причёсывалась. Из волос её торчали фазаньи перья, а на трости болталась связка змеиных черепов. Что бы ни произошло в жизни этой женщины, когда-то она была красивой, а теперь любые её слова превратились в бессвязное бормотание. Но бормотание приветливое. Видя Вальпургу, она всегда улыбалась ей, и та украдкой думала, что, может, это как-то связано с образом её отца.

Сейчас, однако, святилище пустовало. Баронесса аккуратно прошла по утоптанному снегу и остановилась у недавно затушенного костровища. Затем склонилась и сощурилась, пытаясь разглядеть в темноте палатки хоть что-нибудь. Но безуспешно. Наверное, жрица ушла в Купальни за едой.

Вот только почему в Купальни? Она вроде всегда просила солонины да пшена у семейства Моррва, но было бы странно с ней разминуться в такой близости от их дома.

Но не могли же её забрать в следственную службу? Ожидая смерти своего отца, Рудольф не посмел бы гневить Схолия.

Потоптавшись на месте, Валь уже собралась уходить. Однако нечто подле ящика, что служил отшельнице столом, привлекло её внимание. Она подошла и увидела на снегу выползок кораллового аспида: куда более бледную по оттенку сброшенную кожу. Как и все островитяне, Трудайя, должно быть, хотела сделать из неё очередной оберег. Но Валь интересовало другое. Размер, целостность, даже оттенок. Аспид в змеятнике Беласка явно не линял, ему было немало лет, чтобы этим заниматься. А молодой мог позволить себе такое удовольствие даже зимой.

«Ничего не понимаю», – решила для себя Валь и пошла обратно. Но почему-то выбирала дорожку так, чтобы наступать на уже проложенные следы. Будто в шпионском романе. Когда она поднялась чуть выше по склону, она увидела в дальней части кладбища закутанного в шерстяной плащ Мердока. Он, судя по всему, копал очередную могилу. Вот только это было странное место, отдалённое от остальных. Ей вновь стало не по себе и подумалось, что теперь-то они достаточно зарабатывают, чтобы позволить себе работников без сомнительного прошлого. Вот только расставаться с нынешними было уже как-то неудобно.

Глен уже ушёл обратно в мастерскую, а Банди ещё сидел, согреваясь чаем с клюквой. Бородач был почти таким же сладкоежкой, как и Валь. Он наслаждался послеобеденной тишиной с необычной газетой. В ней было мало статей и много цифр. Он будто встревожился, услышав, что кто-то зашёл, но затем расслабился, поняв, что это Валь.

– А, хозяйка. Не серчайте, две минуты – и меня тут уже нет!

– Да брось, Банди, – отмахнулась баронесса и сняла с себя плащ, шаль и муфту, которые повесила при входе. – Что ты такое читаешь?

– Сводку по тому, как торгуются нынче акции Колониальной Компании Эльсингов и векселя островных золотых предприятий. Здесь помимо них ещё полно всякого континентального добра, но слишком уж оно запаздывает, пока сюда попадает. Поэтому я так, прикидываю, к чему дело идёт.

Валь усмехнулась и подошла ближе, заглядывая ему через плечо.

– И куда всё идёт?

– К чёрту, хозяйка, к чёрту. Растут в цене только золото и земли, а покупать сейчас имеет смысл лишь акции ККЭ, потому что с них ещё не поздно потом будет получить доход. У них бешеные прибыли.

– Эльсингов? – подивилась Валь. – Да ты что, Банди? Вкладываться в мятежников? Это не только непатриотично, но и глупо, потому что король вот-вот разобьёт их.

– Так же считают и те, кто поддерживают корону Харцев своим кошельком. Но я изучил риски и пришёл к выводу, что я остаюсь на стороне ККЭ.

Банди поднял на неё свой одуванчиковый взгляд и улыбнулся в своей благодушной манере. Валь неуверенно улыбнулась в ответ. И спросила вполголоса:

– Однажды твоя тяга к сомнительным вложениям уже аукнулась тебе?

– Да, – едва заметно кивнул Банди. – Но в этот раз я буду умнее. И вам настоятельно советую: забудьте ещё полтинник на комоде. Защищая своих инвесторов от преследования, ККЭ сделала акции «на предъявителя», они не именные и вас не выдадут.

Валь неуверенно покосилась в проём, затем на портрет отца.

– Если муж у меня такое найдёт, он меня убьёт. Это предательство.

– Ваш муж не знает целебной ценности лжи, не любит смотреть вперёд дальше своего носа и считает всё тененское глупым и нецелесообразным. Но вы, хозяйка, не такая. И на самом деле вы готовы сделать такое вложение, потому что сейчас оно для вас ничего не стоит, а никакого желания вновь выкарабкиваться из нуля дебета и кредита вы больше не имеете.

Он весело сощурился. И отпил ещё чаю.

– Сам-то ты, что, правда покупаешь эти бумажки? – неуверенно полюбопытствовала Валь.

– Конечно. Благодаря второму выходному я всю субботу провожу в здании фондовой биржи. Там же мы как-то обсуждали ваше похоронное дело. В ритуальное предприятие не вложишься, поскольку оно входит в государственное ведомство, но, если б вы отдельно взялись за мастерскую по камню, ваша репутация привлекла бы к вам многих инвесторов.

Баронесса невольно засмущалась, а затем махнула рукой.

– До праздника Долгой Ночи не имеет смысла что-либо начинать. Все только о нём и думают.

– Тоже верно.

– А если к тому же в мире такая нестабильность, как-то опрометчиво брать в долг у инвесторов, ведь им придётся отдавать рано или поздно, и это приведёт к…

Улыбка Банди превратилась в усмешку.

– Ты хочешь сказать, что… – глаза Валь округлились. Она резко выпрямилась и скрестила руки. И заявила:

– Ну уж нет, я не хочу на каменоломни.

Давно мучивший её вопрос встал ребром, и она наконец решилась его задать.

– Скажи, Банди, твой друг… он нормально себя чувствует среди нас? Не скучает, когда не приходится замышлять какие-нибудь тёмные дела?

– Что вы, – дружелюбно хмыкнул бородач. – Я понимаю, он может казаться пугающим, но это лишь иллюзия его внушительной комплекции. На деле он исключительный добряк и приверженец кодекса чести.

– И что же он вечно такой подозрительный? Вот только сейчас видела, как он что-то роет за пригорком кладбища. Предлагаешь не обращать внимания?

Тот убедительно кивнул в ответ.

– Именно это я и предлагаю. У него есть… маленькие странности, если можно так выразиться, но я готов поклясться вам куда откровеннее, чем инвесторам, что они абсолютно безобидны.

– А если это какая-нибудь… контрабанда? Или ещё что? Я боюсь себе представить! – сердитым полушёпотом ругалась Валь.

– Нет-нет-нет, отнюдь! Мистер М. просто когда-то был старого типа кавалеристом. Я так понимаю, он перезакапывает свои рыцарские приблуды. Для него это настоящие сокровища, но мы-то с вами понимаем, что в век огнестрельных орудий их только разве что на полку положить.

Валь посмотрела на него сердито, однако Банди пообещал:

– Клянусь вам, леди Моррва, змеиной кровью, что течёт в моих жилах, если вы того пожелаете, мы сию же секунду уйдём. Но если вы готовы мне поверить, то просто не предавайте его ребячеству значения. Мистер М. многое пережил, и потому ему так важны вещи, которые могут показаться специфическими. Однако он никогда не причинит вам зла.

Сомнения продолжали терзать её, но она согласилась. В конце концов, честь многое значила для островитян и служила серьёзным залогом для клятвы.

В субботу они поехали в город вместе. Якобы на рынок, но на деле Мердок и Банди собирались, конечно, на биржу, а Валь попросила высадить её на перекрёстке набережной с проспектом Штормов. Даже таким понимающим работникам незачем было знать, что она отправляется в кабаре.

Ясный послеобеденный день предвещал грядущие холода. Самое то для шестнадцатого декабря. Весь остров предвкушал наступление самой долгой ночи в году на следующей неделе. Ночь эта считалась нечистой и страшной, все честные люди должны были всю ночь не спать и держаться вместе, наблюдая за тем, чтобы в дверь не ворвались тёмные порождения зимы. Ведьмы, черти, вампиры, упыри и неупокоенные мертвецы, согласно поверьям, от заката до рассвета правили своей нечестивый бал. И, развлекаясь, они стали бы ломиться в окна и двери к честным людям, смущать их сладкими речами и запугивать звериным воем. Чтобы не терять дух во время этой «осады», полагалось подбадривать друг друга песнями, танцами, подарками и множеством угощений. Поняв, что никого одолеть не удалось, ночь отступит от мира, и, начиная с двадцать третьего декабря, солнечный день будет становиться всё длиннее и длиннее.

Валь всегда любила этот праздник, и тем приятнее было о нём думать, зная, что на него есть, что потратить. Она хотела поскорее повидаться с Эпонеей и отправиться на рынок – выбирать подарки для семьи и в особенности для Сепхинора. Она решила покончить со всем побыстрее, поэтому попросила у охраны на входе «Рогатого Ужа» представить её опальному лорду Миромо Моллинзу, и уже через десять минут тот вёл её по служебной лестнице кабаре на самый верх, к мансарде.

Лорд Моллинз чем-то напоминал самого Беласка. Коренной островитянин, он, тем не менее, носил пиджак и стоячий воротник вместо жабо. Невзирая на его почтенный возраст, чувствовалось в нём что-то, что бывает в возрастных, но совсем не целомудренных мужчинах. Какая-то скользкость. В то же время Валь помнила, что Моллинзы встали на сторону Беласка, когда семья Сульиров, владеющих городской стражей, подняла шум из-за нарушения помолвки Эпонеи – якобы это недопустимый жест вольности со стороны Видиров. Никто не хотел явно высказывать своё мнение в таком неудобном конфликте. И, хоть лорду Моллинзу это ничего не добавило, ведь его точка зрения и так не учитывалась из-за его женитьбы на тененске, он приобрёл репутацию человека бесстрашного и готового поддержать герцога даже тогда, когда сами Сульиры выказали недоверие.

Вспоминая этот скандал, Валь невольно замедлилась на ступенях. Генерал Одо ведь всегда носил на плечах свою смертельную змею. А смертельная змея…

Моллинзы, клятвы, дворецкий, смертельная змея… Уж не возвращение ли это былой борьбы Сульиров за правду, подогретое восстанием графа «Демона»? Но на кой чёрт им в это впрягаться спустя три года, да ещё и тогда, когда король уже женился? Сейчас ведь это стало бы для них не просто протестом герцогу, это было бы изменой короне.

Скрипнула дверца, и Валь очутилась в просторной светлой мансарде. Миромо закрыл за ней, и она лицезрела сумки, саквояжи и сундуки, разваленные на полу. Затем – беспорядок нот и женских романов на столике, большое трюмо и ширму, которой от входа отделялась основная часть убежища Эпонеи. Даже запах здесь был только такой, какой бывает в едва-едва отделанных помещениях.

Потревоженная королева зашуршала тапочками и высунулась из своего укрытия. Несколько мгновений они с Валь рассматривали друг друга, не скрывая общего удивления.

Эпонея была значительно ниже ростом. Будто маленькая златовласая фея, она глядела сказочными большими глазами цвета летнего солнца. Её тонкие ручки и ножки даже в условиях вынужденной изоляции кокетливо выглядывали из-под пышного домашнего платья и рукавов-фонариков. Пушистые локоны в сравнении с принятой на острове длиной до пят казались до неприличия короткими, почти мужской длины – не более, чем до лопаток. Но при этом они были уложены поднятыми от корней волнами, отчего королева напоминала яркий цветок бархотки.

Черты лица её так сильно напоминали госпожу Альберту и так мало – Беласка. Хотя она определённо была не такой курносой и щекастой, как мать. Но красилась почти так же вызывающе, обводя алым свои пухлые губы и дымчатым – верхние веки. Особенно примечательными казались её брови: они были светлыми, но не прозрачными, а такими же густыми и льняными, как и волосы.

Что и говорить, в её глазах, должно быть, сухая и вытянутая Валь с её строгим лицом и приглаженными друг к другу волосинками в змеиной косе казалась не более красивой, чем схолитка.

– Я леди Вальпурга из Видиров, – наконец представилась Валь. – Нынешняя баронесса Моррва. Ваша двоюродная сестра, Ваше Величество Эпонея.

Тут же всё лицо Эпонеи переменилось, как у ребёнка, которому предложили мороженого в будний день. Такого счастья Валь не видела, как ей показалось, никогда.

– Это… ты! Боже мой! Боже правый! Сестрица! – выпалила она и подбежала, а затем обняла Валь за шею и поцеловала в обе щеки, оставляя на них характерные следы. Валь, конечно, обхватила её руками в ответ. Но у неё едва не закружилась голова от сладкого запаха парфюма, что окутывал кузину.

– Я-то испугалась, думала, кто меня нашёл! А это ты! Наконец ты пришла; ты представить себе не можешь, как ужасно, как мучительно тут томиться, не зная, что происходит снаружи!

– Новостей пока никаких нет, обе стороны собирают силы. Но я уверена, что скоро всё закончится победой короля, – заверила Валь, и они отпустили друг друга, вновь рассматривая причёски и платья друг друга.

– Ты… такая взрослая, – призналась Эпонея и приложила палец к уголку губ, словно крепко задумавшись. – Когда же мы в последний раз виделись? Наверное, уже и не вспомнить?

Валь с собралась с духом и перешла на «ты».

– Когда ты была здесь лет десять назад, уже не помню, по какому поводу.

– Да-да, наверное, нас представили… – согласно закивала Эпонея. – Но… я ничегошеньки уже не помню. Мне все говорят, что я забывчивая, и вот теперь я думаю – я и впрямь такая рассеянная! Я уже час пытаюсь начать заниматься, и всё никак не могу себя заставить! А какой у меня тут разгром… даже стыдно тебя приглашать, но ты проходи, проходи!

– Я помогу разобраться, – пообещала Валь и аккуратно последовала за нею, чтобы не наступать на края пеньюаров, нижних юбок и модных журналов. Эпонея была такой удивительной, словно сошла со страниц карикатурных книжек для островных леди, где было бы непременно сказано: «неряха, себялюбица, неумёха – какой мужчина согласится жениться на такой?»

«Оказывается, мужчин таких очередь, и они готовы воевать за право быть с нею», – подумала Валь. Она никак не могла оторвать глаз от шелковых, бархатных и парчовых тканей, что выглядывали отовсюду сочными синими, розовыми, салатовыми, охровыми цветами. Не гардероб, а праздник какой-то.

Эпонея прошла и задорно шлёпнулась на бархатное канапе из красного дерева. Рядом в небольшом очаге, изысканно отделанном песочным камнем, закипал чайник. За ширмой открылась большая, чуть ли не на троих, неприбранная кровать, а также купель для купания.

– Ты садись, Валь! Я ведь могу называть тебя Валь? Тебя так зовёт Адальг. Он столько рассказывал о ваших приключениях! Я слушала бы и слушала, как вы там с ним… змей укрощали и на лошадях скакали!

Валь никак не могла раскрепоститься. Руки сами смыкались внизу живота, а напряжённый взгляд исследовал помещение. Всё казалось ей странным, но страннее всего – сама сестра. «Так вот какая ты – правящая дочь Видиров», – вновь и вновь думала она. – «Правящей дочерью на острове нарекается та, которая, выйдя замуж, передаст своему супругу право на весь Змеиный Зуб. Но на самом деле это больше, чем просто формальность. Ты должна воплощать собою змеиный идеал, ты должна до мозга костей быть островитянкой, чтобы даже тогда, когда ты станешь частью другой семьи, ты могла заставить мужа считаться со своим происхождением. Так, как и остров заставляет всё королевство считаться с собою. Но если ты такая… Значит, титул правящей дочери тоже стал пережитком прошлого».

– Его Величество мог превратить в авантюру даже обычную ловлю головастиков, – честно ответила баронесса и попыталась улыбнуться.

– О-о-о, мне так жаль, что я не знала его с детства, как ты! Мы оба зимовали в Ририи, но всё время в разных краях. А на лето он уезжал сюда, на остров, а мы с мамой в Харциг… Ты же расскажешь мне про остров, да? Поверить не могу, что он так отличается от того, что я привыкла о нём вспоминать! Он такой мрачный, такой строгий, все на нём такие… взыскательные? Как папа!

Заслышав, что чайник засвистел, Валь поставила свою сумку рядом с канапе и сама сняла его с огня. Эпонея прервала свои трели и поднялась, чтобы отыскать заварочный чайник и немытые чашки.

– Его светлость герцога Видира точно не назовёшь строгим, – возразила Валь и усмехнулась. Если уж её дядя кажется Эпонее серьёзным, тогда страшно представить, что творится на континенте.

– Да брось, Валь, ну ты, конечно, на него похожа, но всё же ты не такая, верно? Всё-то он нудит про какие-то свои законы, биржи там, прогнозы на будущее…

Валь подняла брови и недоуменно пожала плечами. В последний раз, когда она могла так же легкомысленно отмахнуться от «нудятины», ей было лет десять от роду. А теперь приходилось прислушиваться ко всему.

– Нет, я понимаю, что это важно, – попыталась объяснить Эпонея. – Но это просто не укладывается в моей голове. Наверное, я глупая, и все дела! Есть же умные люди, которые этим занимаются. Они могут всякое предполагать и располагать, а у меня даже чаю не с чем выпить: я вчера съела весь свой запас печенья с белым шоколадом…

– Я как раз принесла гостинцев, чтобы тебе не было так грустно.

– Ох, Валь! Ты даже это смогла предусмотреть! Нет, воистину, вы с папой одного роду-племени! – вновь залилась смехом Эпонея. И, глядя на её живое солнечное лицо, Валь тоже невольно улыбалась.

Это было так странно.

На следующий день она вернулась в обеденный перерыв, поскольку это был день присутствия в следственной службе, и не пожалела. Сестра принимала её с радостью, болтала обо всём без умолку, с интересом слушала её истории и бравурно рассказывала свои. Покидая её, Валь снова не понимала себя, но настроение у неё поднималось само собой.

Незаметно наступал праздник. На улицах вывешивали гирлянды из разноцветных бумажных фонариков, а на подоконниках зажигали красные, белые и жёлтые свечи. Глен, по счастью, был занят в мастерской: он заканчивал статую для Луазов, которую хотел успеть до Долгой Ночи. И поэтому Валь могла пропадать в городе сколько душе угодно. Но не смела обделять и Сепхинора предпраздничной суетой: он получил свою долю прогулок по магазинам и выбирания разных фигурок, побрякушек и игрушек. Однако теперь ему досталось куда меньше из-за того, что Валь то работала, то инкогнито приезжала в город, только ради Эпонеи.

В канун праздника, в среду, Валь могла рассчитывать на короткий рабочий день. После этого она собиралась навестить сестру, а затем – примчаться домой и снова трудиться над приготовлением кексов, пирогов и двух специально забитых к этому дню гусей. Она принесла сэру Фиору бутыль десятилетнего коньяка бордери де люкс в качестве подарка, а тот вручил ей большой букет снежноцветов с остролистами. Снежноцветы весь год стояли хмурыми тёмными зарослями с жёсткими листочками, похожими на иголки, и лишь зимой распушались, подобно вербам, пушистыми белыми комочками. Вместе с красными костянками остролиста букет смотрелся волшебно и очень нарядно. И это сразу дало баронессе идею относительно причёски на время торжества.

После непродолжительной возни с карточками она решила, что работать сегодня смысла не имеет. А потому она посмотрелась в зеркальце, оправила косу и поднялась с коробочкой турронов – сладостей из нуги с орехами – на верхний этаж, к Рудольфу. Но, когда она постучалась, сдавленный голос баронета испугал её.

Рудольф сидел за своим бюро, положив ноги прямо на бумаги, и курил. Не сигару, а трубку – старинную, должно быть, оставленную здесь ещё бароном Робертом. Он смягчился, увидев Вальпургу, но всё равно не особенно обрадовался подарку.

– Ладно, – вздохнула Валь, поставив перед ним коробку. – Перестаньте геройствовать, сэр Рудольф. Я вполне способна пережить плохие новости.

– Перед праздником? Я себе не прощу, – покачал головой Рудольф.

– Этот праздник бывает каждый год. Чай, не свадьба, – фыркнула Валь, но затем прикрыла рот рукой. Однако чувства баронета явно не были задеты, он оказался слишком погружён в свои мысли. И на том спасибо.

– Я просто… я просто ничего не понимаю, – наконец признал баронет. На его лице застыло выражение отчуждённости. – Это всё заходит слишком далеко. Улик, кроме понятных самим участникам конфликта, явно нет. Все составленные мною связи постоянно шатаются, или, что хуже, задевают тех, кого я не могу ни допрашивать, ни арестовывать. А последняя змея попросту неопределима.

– Так пойдёмте определим её.

– Даже ваш манускрипт тут бессилен.

– Манускрипт вообще лишь инструмент, сэр. Он и не должен быть в силах. Зато я могу и хочу выполнить то, за что получаю деньги. Пойдёмте, – побудительно заявила Валь и подошла к его креслу, будто грозясь согнать его в случае, если он сам не встанет.

Рудольф оказался не против того, чтобы его взяли под руку и буквально отвели на два пролёта вниз, в морг. Лорд Себастиен уже отсутствовал. Но один-единственный труп в блеклом свете единственной лампы будто дожидался дальнейших разъяснений. Когда Валь чуть потянула за скрывавшую его простыню, она готова была ко многому. Но не к тому, что это будет тот, кого она знает.

Молодой и задорный Фабиан Сульир, сын генерала Оди. В последний раз она видела его среди избирателей вместе с Гленом в городской ратуше.

А теперь он весь посинел. Нижняя часть его плеч уже окрасилась тёмным пурпуром. Уверенно можно было утверждать, что это следствие смерти от нейротоксического яда.

– С ума сойти, – пробормотала Валь. – Это первый дворянин на этом столе. Один из… нас.

– Валь, если ты начнёшь об этом рассуждать, я тебя отправлю домой, – сухо прервал её Рудольф. – Змея. Мне нужна змея.

Валь закивала и перешла к предплечью Фабиана. Она не чувствовала страха, только бесконечное удивление. Странно, ведь, получается, скоро его будут хоронить на кладбище Моррва. Генерал Сульир, лишившийся последнего члена своей семьи, закажет богатый памятник, а старуха Трудайя будет долго читать над парнем молитвы Схолию и положит монеты ему на глаза.

Трудайя, купец, аспид, смертельная змея, Сульиры, клятвы, Беласк, Эпонея… Можно сказать, Сульиры оказались замешаны, когда стало ясно, что дворецкого укусила смертельная змея. Но теперь, когда умер их единственный наследник, значило ли это, что они были пострадавшей стороной? Их могли подставить. Все знают, что генерал не расстаётся со своей смертельной змеёй, но это не мешает кому-то прятать точно такую же у себя в змеятнике.

А кто тогда агрессор – Беласк? Можно ли ему вообще верить?

Она заставила себя сосредоточиться на укусе. Приложила линейку. Походило на прежний случай с коралловым аспидом. Но не до конца. Что-то неуловимо отличалось, и она никак не могла понять, что. Она буквально легла на край стола, рассматривая две красных точки с таким тщанием, с каким обычно искала нужный стежок в мелком шве.

– А лупа есть? – попросила она, и Рудольф подал её. Это, однако, ещё более затруднило ход размышлений Валь.

– Никаких свидетелей?

– Абсолютно. Тело явно подбросили к порогу Сульиров. Ещё… живое.

Валь пыталась ещё и ещё, и наконец выпрямилась. Баронет поинтересовался:

– Это даже не коралловый, да?

– Нет. У кораллового маленькие зубки. Когда он кусает, он впивается и держится, и это заметно. А тут даже следа от челюсти нет. Но у меня такое странное впечатление… не знаю, как объяснить…

Валь осмотрелась и осведомилась:

– Есть ли какой-нибудь стальной и тонкий стержень, чтобы его просунуть внутрь?

Рудольф высоко поднял брови, прошелся по инструментарию лорда Себастиена, затем вернулся с хирургической иглой. Которую затем смазал в масле и вручил Вальпурге.

– Изобретательно, – усмехнулась она и склонилась вновь. Протолкнуть даже острую иглу в онемевшую мышцу оказалось непросто, но в итоге получилось. И Валь замерла в недоумении, а Рудольф не сводил с неё глаз, и того более запутавшийся.

– Ничего не понимаю, – наконец выдохнула Валь. Выпрямилась и снова приникла к укусу. Игла вошла немногим меньше, чем на треть, но при этом ничуть не застопорилась. По идее она должна была сразу же уткнуться в некое искривление, ведь у любой змеи не прямые зубы.

Странная догадка родилась в голове у Валь, и она посмотрела на Рудольфа.

– Это вообще не змея, – прошептала она. – Яд змеиный, но след не змеи. А…

– …иглы? Или шила?

Баронет схватился за голову и уставился на иголку. Валь, сама поражённая своим открытием, только и подумала: «Так-то ты не используешь змей, дядя?»

– Получается, – пробормотал Рудольф, – его поймали, пробили ему эти дырки и залили в них яд.

– Сложная процедура…

– Но, чтобы выдать это за укус, вполне оправдано.

Они оба снова склонились, и Валь поводила иголкой ещё, убеждаясь, что след прямой. Потом они проверили это со второй ранкой. В сделанный вывод было непросто поверить, но под любым углом становилось ясно, что искривления как такового нет. И вообразить змею, которая была бы способна на такое, было куда труднее, чем представить злоумышленника из числа людей.

– Это какое-то безумие, – прошептал Рудольф. – Какая-то уж совсем нечистая игра. Даже если кому-то из дворян надо было сымитировать укус определённой змеи, почему просто не воспользоваться ею? Их не так уж просто отличить, если они похожи. И тем более не так уж трудно достать на этом острове. Что за абсурд?

Валь посмотрела на него внимательно. И взглядом намекнула, что её прямо сейчас высылать отсюда надо. А не озвучивать свои мысли.

– Точно, точно, – закивал баронет. – Ты можешь идти домой. Спасибо. Я надеюсь, ты не будешь думать об этом на празднике.

– И тебе хорошо его провести, – вздохнула Валь, и, коснувшись его плеча, подобрала подол и отправилась наверх.

Она вышла из конторы ещё раньше, чем рассчитывала. Ясный день сулил ещё большее похолодание. Улицы полнились гуляющими людьми и выкриками продавцов леденцов да булок. И недоумение, что снедало Вальпургу с ног до головы, перешло в негодование.

Сев в седло, она быстро добралась до Летнего замка. И потребовала у мажордома немедленно дать ей увидеться с герцогом, невзирая на то, что тот уже изволил начать обедать.

В просторной трапезной Беласк гордо восседал один и угощался рябчиками. За его спиной светил витраж, а стену по правую руку от него украшала недавно отреставрированная фреска. Сюжет был легко узнаваем: люди преклоняются перед Великим Аспидом, что поднял голову из морских вод и устремил на них свой грозный взгляд. На стене напротив композицию дополнял портрет графа Ноктиса фон Морлуда, легендарного основателя Летнего замка.

Только те, кто не изменяют Змеиному Зубу, следуют законам Рендра и страшатся его разгневать, могут рассчитывать на его милость. А без его милости здесь и шагу не ступишь.

Но ладно ты мещанин бестолковый, от твоего неуважения к Аспиду пострадаешь лишь ты сам. А вот если ты правитель, то какой ужас ты можешь призвать на голову островитян своим богохульством!

– Приятного аппетита, дядя, – с порога грозно заявила Валь. Теоб закрыл за ней двери, и она прошагала по узорчатому ковру навстречу немного изумлённому герцогу. Затем отодвинула резной стул и села прямо рядом с ним, заглядывая в его глаза.

– Работа не только расширила твои рамки восприятия, но и надругалась над твоими манерами, – признал герцог. Но отложил серебряную вилку и выдержал её тяжёлый взгляд, словно хотел сказать: «Ну же, я жду!»

– Вы уже приступили к ответным мерам, ваша светлость? Не прибегая к помощи змей, не так ли? Змеиный яд – это не сама змея, это лишь имитация змеи, которая легко складывается из отравы и недюжинного садизма!

– Так, так, придержи коней.

– Вы прекрасно знаете, о чём я!

– Кто-то опять умер?

– Не притворяйтесь! Фабиан Сульир был убит, и его убила не змея! Всё, как вы хотели! Я в этой схватке никто, но я не могу спокойно на такое смотреть!

Беласк ударил себя по лбу и уставился на Валь тяжёлым, но ироничным взглядом.

– Я так понимаю, то, что ты пришла ко мне, а не к сэру Рудольфу, означает милость с твоей стороны? Или семейную солидарность? Или некую долю разума? Ты же понимаешь, что я не идиот, чтобы в такое время убивать генеральского сына?

– Всё было сделано так, чтобы подделать укус змеи, но без самой змеи! – настаивала Валь. Но она уже несколько разуверилась в том, что говорит. И герцог поднял брови, побуждая её опровергнуть свои же слова.

– То есть… кто-то хотел бы, чтобы это выглядело как укус змеи, не имея самой змеи… И это вообще может вас не касаться…

Улыбка украсила его лицо, и он похлопал сконфуженную баронессу по плечу.

– Я так понимаю, ты хороший змеевед, но всё же ещё не очень хороший следователь, – почти по-отцовски молвил он. А затем вздохнул и посмотрел куда-то вверх, на люстру из горного хрусталя. – Значит, Фабиан… Чувствую, генерал вот-вот выкинет какой-нибудь трюк… Может даже покончит с собой, раз остался один. Надо будет подыскать замену на всякий случай.

Но Валь всё же решилась спросить:

– Скажите, дядя. Кто с кем воюет? Я не понимаю.

– По секрету?

– По секрету.

– Ну что ж, – протяжно вздохнул Беласк. – Хочешь услышать немножко грязных историй не для твоих ушей… Тогда пообещай мне, что выполнишь одну мою просьбу.

– Чего не сделаешь ради этих ваших грязных историй.

– Да, ты права. В общем, насколько я успел вникнуть в вопрос, настолько тебе и сообщаю. Это Луазы и Сульиры. Они издавна делят влияние в торговых гильдиях Брендама.

– И причём тут ваш дворецкий?

– Ты точно хочешь по-настоящему отвратительные подробности?

– Точно!

– Хорошо, получай. Генерал Сульир, говорят, докучал к леди Эдиде Оль-Одо Луаза. А она ему возьми и расскажи, что…

– Давайте-давайте, – настояла Валь.

– …где-то в книге этикета написано, что я не имею права говорить такое дамам. Но ты же моя племянница и самый пытливый разум моего семейства. Что поделать? Слушай. В общем, она ему сказала, что он, старый, ни одной дамы своими неумелыми ухаживаниями не добьётся. И сама леди Эдида, и ныне покойная жена генерала находили утешение лишь в жарких руках Кимраса. Ну, то есть, моего – тоже ныне покойного – слуги.

Валь обомлела и прикрыла рот рукой.

– Как ты догадываешься, это лишь раскалило борьбу, – пожал плечами Беласк. – Сейчас на бирже суматоха. Торговые агенты и Луазов, и Сульиров пытаются раскупить как можно больше долей в наших основных предприятиях и перещеголять друг друга. И совсем недавно туда влезли Хернсьюги. Вот и подумай, кому из них хотелось бы поссорить меня с генералом.

– Нет… не понимаю… сэр Рудольф говорит, там всё очень сложно и страшно, он не всех может даже допросить…

– Ну а ты думала? – хмыкнул Беласк и вновь взялся вилкой и пальцами отрывать кусочки белого мяса от рябчика. – Я присмотрелся и понял, что меня, видимо, хотели натравить на Сульиров. И сделал, что мог – не повёлся. А отец Рудольфа тоже был умнее и не забивал себе голову подобными делами.

– Но если вы знаете, кто виновен…

Герцог посмотрел на неё укоризненно. И Валь согласно кивнула. Да, один из старейших заветов Змеиного Зуба заключался в том, чтобы змей не разнимать и позволить победить сильной.

Но ей всё равно было неспокойно, как ни крути. Традиции традициями, но речь шла о жизнях, и поэтому в ней верность островным устоям пошатнулась от принципов гуманизма.

И притом она не могла сказать, что полностью согласна с логикой Беласка. Конечно, он знал больше, но что-то уж слишком дикое было в последнем случае. Что-то выходящее за рамки даже тех закулисных игр, что постоянно велись в змеином обществе.

– Ладно, вы правы, дядя. Я… погорячилась.

– Молодость, молодость, – мечтательно вздохнул герцог. – Теперь ты довольна, душенька? Тогда твой черёд мне уступить.

– Я слушаю.

Беласк заговорил вполголоса:

– Я сдуру поделился новостями со своей дочерью. Ты же знаешь, что авангарды армий почти сомкнулись? Сегодня, завтра или послезавтра будет битва. Разумеется, горстке наёмников нечего противопоставить защитникам Харцига. Но бедняжка теперь сходит с ума. Моя просьба – останься с ней на ночь. Сегодня, ну или хотя бы завтра. Пока не придут хорошие новости.

Едва подавив стон, Валь спросила тихо:

– Но завтра же Долгая Ночь?…

– В том-то и дело. На Долгую Ночь она не может остаться одна. И я хотел бы быть рядом с нею, но чем чёрт не шутит. Лучше мне устроить приём с Моллинзами и Финнгерами, чтобы к нашему плану было не подкопаться. Понимаешь?

Баронесса подавленно вздохнула и опустила глаза. В кои-то веки праздник в её собственном доме обещал быть по-настоящему приятным, а тут такое.

– Миромо обеспечит вам всё: вкусности, гирлянды и свечи. А я, если уж тебя это способно взбодрить, готов за это заплатить.

– Нет уж, – Валь вздёрнула подбородок. – Проклятье ляжет на того, кто возьмёт деньги с родича.

– Консервативно, но благородно.

– Я сделаю, как вы просите. Но мне нужно объяснение для мужа.

– Ты ещё и объясняться перед ним должна? – неподдельно удивился Беласк.

«Ты даже не представляешь, в каких масштабах», – мрачно подумала Валь.

– Что ж, я… скажу, что решил посамодурствовать, и ежели ты почтишь меня своим присутствием в Долгую Ночь, упрочив мои позиции перед приглашёнными дворянами, я вашему сыну отпишу… что-нибудь. Змеятник. Денег. Это твоего мужа устроит?

Тут Валь поняла, что дело было не столько в Глене, сколько в Сепхиноре. В том, что он будет разочарован её отсутствием.

– Ну если ты правда пообещаешь ему в собственность свой змеятник, думаю, предлог найден, – усмехнулась Валь.

– Да мне не жалко. Спасибо, дорогуша.

– Но как тогда объяснить сегодняшнюю ночь?

– Ну, слушай, раз это вызывает такие сложности, уж это я возьму на себя. Посижу с нею, пока не уснёт. Но завтра я это никак не смогу сделать, поэтому прошу тебя.

– Я приду, приду.

В итоге Валь ещё раз извинилась за то, что столь дерзко ворвалась, но Беласк отмахнулся, сказав, что для него это сущие пустяки. Он пригласил её отобедать вместе с ним, и попутно они побеседовали об успехах дела Моррва. А после, когда она уходила, дядя взял её за плечо и прошептал ей в самое ухо:

– Возьми с собой ксакалу, деточка. И помни: знаем только мы с тобой и Миромо. Если что, открывать только мне или ему. Никаких посыльных, никаких гонцов. Абсолютно.

– Я запомню, – поручилась Валь, и почему-то мурашки пробежали у неё по спине.

6. Долгая Ночь

Известие, озвученное Вальпургой за ужином, вызвало сперва молчание, а затем – череду тяжёлых вздохов. Хорошо хоть здесь были лишь домочадцы Девичьей башни, то есть никаких стариков Моррва с их бесконечно задетой гордостью.

Сепхинор потупился в свою тарелку с зеленью и скумбрией. Глен, напротив, есть перестал и одарил супругу тяжёлым взглядом. Банди, Мердок и Эми, которые трапезничали в другой стороне стола, дружно навострили уши, но тактично делали вид, что не слушают.

Валь, впрочем, и не ожидала, что Глен будет милостив. Он никогда не оглядывался на то, что уже успело произойти, и каждый раз обижался, гневался и затем извинялся по новой. Вот и сейчас он скривил губы, давая понять, что рассержен.

– Понятно, столько работы ради Долгой Ночи впустую, – бросил он. – В последний момент ты объявляешь, что предпочитаешь семье общество дяди. В обмен на змеятник. Честь семьи за кучу его бестолковых, заброшенных, ничего не умеющих змей, которых ещё кормить надо. Ты будто нарочно находишь способы унизить нас перед честными людьми. Но что я могу сказать? Благородная кобра Змеиного Зуба считает, что любые её деяния достойны. Дай Бог, чтобы другие семьи считали так же, иначе нашей репутации конец.

– Я считаю, что это моя возможность поправить взгляды герцога на жизнь и вернуть его в лоно семьи, – тактично ответила Валь.

– Жалко, что он выбрал для этого Долгую Ночь, – расстроенно молвил Сепхинор. И сердце Валь сжалось. Наверняка он приготовил ей какой-то подарок. Наверняка надеялся, что они с Гленом помирятся и объединятся, чтобы встретить наступающий год. Но ему она тем более не могла рассказать правду!

Валь сама позвала сына спать вместе с ней, и, к её облегчению, он согласился. Мальчик перестал хандрить и вновь сделался задумчивым, погружённым глубоко в свои мысли. И она хотела хоть как-то его взбодрить.

– Как твоя страшная история, милый? – спросила она ласково, пока вновь заплетала на ночь косы. – Понравилась Хельге?

– Хельга не поняла, – пожал плечами Сепхинор. Он тоже ещё не лёг, а болтал ногами, сидя на другом краю постели. – Иногда она мне кажется слишком глупой. Но и я многого не понимаю. Например, зачем нам змеятник Летнего замка.

Леди не должна врать, а благородная кобра Змеиного Зуба тем более. Но что поделать, если изо дня в день снежный ком лжи лишь набирал обороты? Валь уже не представляла себя без обманов и отговорок, которые спасали её от ежедневных скандалов.

– Милый, понимаешь… – она тяжело вздохнула, но заставила себя перешагнуть эту незримую черту в очередной раз. – Герцог не умеет обращаться со змеями. Я услышала, что он хочет их распродать или вовсе выпустить в зиму, и я поняла, что этого нельзя допустить. Проще один раз выполнить его требование, чем допустить то, чего никогда не допустит настоящий островитянин.

Сепхинор повёл бровями и склонил голову к плечу. А затем ответил тихо:

– Мне жаль змей, но я, наверное, не настолько благородная кобра. Ты мне нужна больше них.

Впервые Валь по-настоящему ощутила себя предательницей семьи. Но отец всегда говорил: «Ты знаешь, как надо, даже если остальные не знают».

Она решила, что может себе позволить быть с Сепхинором откровеннее. И, поймав его обиженный взгляд, сказала ему так же негромко:

– Всё несколько сложнее, мой хороший. Но я тебе обещаю, что это всё вот-вот закончится, и я наконец буду с тобой. Доверься мне.

– Ладно, – слабо улыбнулся мальчик. – До наступления ночи подарки всё равно дарить нельзя, так что подождём послезавтра.

– На самом деле, можно. На работе все так делают.

– На работе – это не по-настоящему! По-настоящему – это только когда все закрылись, тьма настала, и надо дарить. Чтобы нечисть через окна видела, что тут точно все любимы и заботливы, и ничем нас не пробить.

– Да-да, ты прав, – хмыкнула Валь и отклонилась назад, чтобы дотянуться до Сепхинора, обнять его и поцеловать в лоб.

– На самом деле, если бы я мог загадать этой ночью желание, я бы загадал, чтобы у нас у всех было по отдельному дому, – продолжал рассуждать Сепхинор. – Чтобы туда не могла заходить леди Дала и подсовывать вместо интересных книг свои дурацкие сказки про змея Халломона. И чтобы мы собирались вместе как гости, потому что в гости люди всегда ходят радостными. А вместе, напротив, живут только злыми.

– Это не всегда так, – вздохнула Валь. – Как ни крути, к тому же, люди нужны друг другу. Неужели ты хорошо бы чувствовал себя совсем один?

– Если бы я мог приходить к вам в гости в выходные – то да, – честно сказал мальчик. – Ты только не обижайся. Просто я люблю быть наедине с собой. Как змея муссурана. И мне ничуть от этого не плохо.

– Тогда у тебя для этого будет хотя бы змеятник, – промолвила Валь и уткнулась взглядом в пол. Ей не хотелось думать, что это из-за неё Сепхинор решил стать отшельником.

Как всегда в таких ситуациях, Глен не спустился к завтраку, и в башне царила атмосфера подавленности. Но Валь собиралась как ни в чём не бывало. Она взяла с собой и ночную рубашку, и сменное праздничное платье, и гостинцы, и кулон с портретами сына и мужа внутри. И, конечно, Вдовичку. Длинная бурая мулга легла на её плечи тяжёлым грузом. Судя по её сонливости и отсутствию аппетита за последнюю неделю, она готовилась к линьке. Но она без возражений обвилась вокруг шеи Вальпурги, и та прикрыла её сверху шалью. Затем надела кроличью шапку и была готова.

– Зачем вам с собой змея? – поинтересовался Банди. Он одиноко стоял при входе и смотрел на снегопад и покрытые маленькими сугробами падубы за окном. Сегодня у всех был выходной, даже у мастеровых.

– Для статусности, конечно. Нынче не все дворяне могут похвастаться настоящими ксакалами.

Баронесса расположилась на диване в ожидании экипажа, который за ней должен был прислать Беласк. Снежный день светил через витражное окошко, превращая всю гостиную в цветной калейдоскоп. Рама отцовского портрета сияла ярко, однако сам он будто оставался в тени, не удостаивая дочь взглядом.

С Сепхинором она попрощалась ещё у себя в будуаре и оставила его досыпать. С Эми поболтала на кухне. Глен, вестимо, не собирался давать ей аудиенцию, поэтому оставался лишь каменщик.

– Банди, можешь подойти на минутку? – попросила она аккуратно.

Тот отвлёкся и с готовностью приблизился, а затем развернул к ней стул от обеденного стола и сел напротив.

– Да, миледи?

– Как твои успехи на бирже?

– Потихоньку, полегоньку. Ваш пакет я буду хранить у себя, пока не вернётесь.

– Верно, – улыбнулась Валь. Сперва Банди казался ей скользким типом, но теперь она чувствовала, что они отлично понимают друг друга. Без лишних слов, как говорится.

Она нерешительно замолкла, не зная, говорить ли то, что собиралась. Но взгляд Банди давал понять, что он ждёт именно этого. И тогда Валь, склонившись к нему поближе, сказала тихо:

– Не подумай, что я не могу положиться на собственного мужа. Но… если что, пожалуйста, позаботься о Сепхиноре.

Золотистый взгляд бывшего каторжника стал острее. Он понимал, о чём она. О том незаметном чувстве тревоги, которое охватило остров.

– Можете на меня рассчитывать, – ответил он без тени лукавства.

Вальпурге стало легче, и она виновато улыбнулась. Она не хотела показаться пугливой, но… теперь она знала так много, что ей было неспокойно буквально от всего. И она никак не могла дождаться, когда же газетчики возвестят победу Адальга.

Пережить эти последние часы тьмы перед рассветом труднее всего.

Их молчание нарушил топот копыт на подъездной дороге, и настала пора прощаться. Вальпурге это тоже далось непросто; уходя из дома, она отдавала себе отчёт в том, что это первый её праздник Долгой Ночи без семьи. Отдельно от мягких ковров, узорчатых гобеленов, что вышила мать; отдельно от радужного света цветных стёкол и множества свечей; вдали от шорохов родного очага и задумчивого взгляда удава из галереи на втором этаже.

С другой стороны, Эпонея – тоже её семья. И, хоть её никак не назвать Видирой, она так радушна и так дружелюбна, что от неё тяжело уходить.

А иногда хочется позволить себе быть с тем, кто не требует никакого особого обращения. Валь поняла это впервые для себя, и также впервые решила разрешить себе такую мысль.

Тем более, Эпонея была беспредельно счастлива её видеть. Под её большими детскими глазами залегли такие же большие круги от бессонницы и тревожности; при виде сестры она кинулась к ней, как заброшенная хозяевами собака, и прижалась, не желая отпускать её.

– Прости, прости, что тебе пришлось приехать, – зашептала она, уткнувшись в её плечо. – Но я не могу! Не могу! Мне страшно. Я открываю окно и слышу, как газетчики орут про битву. Я боюсь, что Адальг умрёт. А ОН придёт за мной! Он не даст мне укрыться, не даст спрятаться, он заставит меня…!

«Замуж не по любви, какая трагедия», – с иронией подумала Валь, но Эпонее нельзя было не сочувствовать. Тем более, Валь взялась утешать королеву и помогать ей переживать тяжёлое время; а она всегда выполняла то, что обещала. Поэтому она крепко закрыла резную дверь, увлекла Эпонею за собой и села вместе с нею на их излюбленное канапе. Впрочем, сестра прижималась к ней так отчаянно, что ей не удалось бы даже поставить чайник на огонь.

– Он тебя не получит, – принялась увещевать баронесса и гладить её по пушистым солнечным волосам. – Король созвал знамёна, чтобы не допустить этого. Он просто разобьёт его армию наёмников, потому что наёмники не созданы для того, чтобы выигрывать войны, они сражаются без чести и верности, за звонкую монету. А потом он поймает его и повесит.

– Нет, о нет, – горячо возражала Эпонея. Её горчичные глаза лихорадочно блестели. – Ты его не знаешь. Он чудовищный. Он не человек. Он никогда не позволит себе проиграть! Он обязательно сделает что-то, придумает что-то, чтобы обмануть Адальга, и я так боюсь, что у него получится, так боюсь…

– Да не получится у него ничего! Откуда ты вообще знаешь, какой он? Ты хоть раз с ним общалась?

Сдержав подступившие к горлу рыдания, Эпонея ответила тихонько:

– Да. В Ририи. Много лет назад, когда я была ещё совсем ребёнком, а он… наверное… тоже. Он как-то подкараулил меня в саду. Весь замотанный с ног до головы, только глаза видны. Какие ужасные глаза! Бледные, как у мертвеца, и как сейчас помню: такая отвратительная паутина, будто бы затянувшая его зрачки. И чёрные провалы под веками, будто он уже сгнил!

Она задрожала сильнее, и Валь пожалела, что вообще подняла тему распроклятого демона. Но, возможно, она могла с помощью этого разговора разубедить Эпонею в его чудовищности.

– То, что ты описываешь, – это просто болезнь. Светобоязнь, пороки зрения. Но вот что действительно ему стоило бы вылечить, так это любовь превращать это всё в театр и пугать маленьких девочек.

– Нет, нет, я знаю, что он не просто человек, – отказывалась верить Эпонея. – Он заговорил со мной и тихим страшным голосом, будто ветер, воющий в трубе, сказал: «Вот ты где, моя невеста!». А я ему ответила, что он меня пугает, не хочу я быть его невестой! А он и говорит: «Ты будешь, ты мне обещана. Даже если не захочешь». И засмеялся. Он будто призрак, что привязан к земле неугасимой ненавистью; и, узнав, что он такое, папа готов был нарушить любое соглашение, чтобы меня ему не отдавать. Ведь когда наши семьи заключали договор, никто не знал, что родится чудовище! Упрямое, не желающее отступать. Он писал мне письма, называл меня всегда «моя певчая ласточка», а мне читать было противно. Столько лет он не появлялся на людях, столько лет его отец опровергал слухи о нём, чтобы потом все эти кошмары оказались правдой…

– Он просто использует тебя как последний шанс жениться не на простолюдинке, – проворчала Валь. – Призраки же не растут, как дети. А он прекрасно знает, что ничто, кроме клятвы, не заставит ни одного дворянина отдать свою дочь такому страшилищу, даже графу. Он человек, милая, злобный, увечный человек.

– Нет! – отчаянно пискнула Эпонея. – Я видела его платок на голове на просвет луны! И в там были будто бы… рога! Как у демона!! Понимаешь?!

Валь закатила глаза, но не дала сестре это заметить. А та продолжала:

– И недавно у нас такое началось! Странствующие схолиты начали называть его избранником Схолия. Ну Схолий же козёл; вот и он! Белый, как мертвец, с рогами и Бог знает чем вместо лица! Может, он и есть козёл с руками и ногами, понимаешь? Живой избранник Бога Горя? А я смею ему противиться? Он ведь найдёт способ до меня добраться, дотянуться, смерть неумолима – и он тоже…

– Да не говори ерунду, – не выдержала Валь. – Избранника бы воспевали, а не преследовали, если б он только мог доказать и показать свою избранность. Уродство таковой не является. А за деньги, которых у него, видимо, предостаточно, можно и не так пыль в глаза пустить.

– Но… – Эпонея крепче стиснула её плечо, а затем расслабила хватку. Выпрямилась и поглядела на неё прояснившимся глазами.

– Он и правда сколотил себе состояние… как-то хитро, что-то там с капиталами и финансами.

– Ну вот видишь! – развела руками Валь. – Дай сотню иров любому бродяге, он и не такое налает.

– Но он и правда изворотливый, как гадюка… Все эти его планы могут доставить Адальгу немало неприятностей, ведь Адальг – он такой честный, такой доверчивый…

– Изворотливый, да не хитрее, чем твой папа и вся внутренняя разведка Харцига, – Валь забила последний гвоздь в гроб авторитета надоедливого мятежника. – То, что ты здесь, а вся война ведётся там, – очередное доказательство тому, что этот чёрт слишком много о себе думал.

Эпонея расцвела восторгом и благодарностью.

– Да, ты права! Ты права! Ох, Валь, ты не представляешь, как мне помогли твои мудрые слова и доброе сердце! Король, конечно, тоже пытался, но обычно… Обычно если я начинала ему жаловаться, он приходил в такое бешенство, будто готов был выскочить из постели и прямо в портках бежать крушить восстание.

Щёки баронессы тронул румянец, когда она представила это зрелище. Но она тут же попыталась отогнать от себя наваждение и усадила сестру ровно, а сама встала. Нужно было приготовить чай, поставить на окно свечи, развесить бумажные фонарики и убрать беспорядок, чтобы злым духам ночи негде было спрятаться, если вдруг они проберутся внутрь. А потом ждать, когда стемнеет, и можно будет приниматься за кексы, печенье с корицей, тосты с сиропом из пряного портвейна, а также прекрасный торт-пирамидку. Такой Видиры не готовили, но он встречался в традиционной кухне на Долгую Ночь, и благодаря Миромо они рассчитывали его попробовать.

Кроме того, вместо принятого среди столичных дам вина, хозяин кабаре предоставил им лишь островной коньяк, виски и бренди. Эпонея засмущалась, увидев сей набор, но Валь убедила её, что если змеиная леди пьёт, то только лишь такое. Островитяне всё превращали в предмет для гордости: если из местного винограда получалось плохое вино, то они научились готовить отличные коньяк и бренди, если на большой земле пили пиво, то здесь из ячменя и ржи изготавливали именно виски.

Вместе они убрали сундуки под кровать и на полки подле двери, затем развесили платья и перемыли посуду. И, наблюдая, как вечер опускается на город, зажгли ряд цветных свечей на подоконнике. Потом немного попробовали виски.

– А теперь пора приодеться, – сообщила Валь, взглянув на часы.

Она достала привезённое с собой праздничное платье в цветах Видиров: синий подол, корсетная часть цвета морской волны, зеленые змейки в золотых сплетениях узоров на вороте и рукавах. Царственное и чинное, это платье отвечало всем строгим канонам торжественных одеяний острова, у него были длинные рукава и вырез, который заканчивался на четыре пальца ниже ключиц. Эпонея с любопытством наблюдала, как Валь надевает его на своё нижнее платье, и помогла затянуть его шнурами от груди до самого низа. А затем отошла, чтобы посмотреть, что получилось.

– Ах, оно такое роскошное, расшитое, правильное… – протянула королева. Сама она уже облачилась в пышное салатовое платье, словно капуста, с тёмно-зелёными лентами и белыми вставками кружев в рукава. – Но… очень взрослое? Ты в нём будто на двадцать лет старше, чем в рубашке! Может, это из-за этого ворота и угловатых плеч…

Валь сперва хотела защититься, ответив привычным «так на острове одевается всякая леди, что желает соответствовать канонам змеиной красоты». Но, уже раззадоренная алкоголем, она вступила в игру и поинтересовалась:

– По-твоему, плечи должны быть покатыми, словно у тарпана, и под юбку ещё бы здоровенный кринолин, чтобы быть как чайник?

– И ворот этот убрать!

– Ну и буду я тогда тененской, а не Видира, – мотнула головой Валь.

– Давай просто попробуем, а? Мы же одни, никто не увидит! Где моё платье на шнуровке, чтобы на тебя тоже село… – она вытащила из гардероба платье верескового цвета из переливчатого шёлка и лёгкого муслина. У него были узкие плечики и пышные рукава, расшитые узором так, чтобы напоминать цветущую сиренево-голубую клумбу. Не без сопротивления Валь влезла в новый наряд, но с присущим ей упорством довела дело до конца, надела кринолин и под руководством сестры распределила косы на плечах так, чтобы было больше похоже на пышный столичный образ.

Она сама испугалась, когда из большого напольного зеркала на неё посмотрела тененская кокетка. Этот яркий, блестящий вид не перекрывался даже её исключительно видирским лицом и высоким ростом. Её образ будто весь опошлился, превратился в девчачий, легкомысленный, так что Вдовичке было бы впору сейчас покинуть помещение и поведать остальным змеям никогда больше не слушаться этой фифы. Валь с недоумением взяла подол и, не зная, зачем, покрутила им из стороны в сторону, как постоянно делали игривые девицы.

– Ух, ну вот видишь! – всплеснула руками Эпонея. – Теперь тебе точно двадцать, а не сорок пять плюс шесть детей. А теперь улыбнись?

Валь подняла уголки губ и снова несколько зарделась, рассматривая своё отражение.

– Этот румянец у тебя на щеках настоящий! Да ты же не красишься совсем, вот это прелесть, – восхитилась юная королева. – Если бы тебе немного подвести линию ресниц, было бы…

– Нет уж, это слишком! – перебила баронесса. Но вертеть кринолином было почему-то так приятно. Она выставила из-под юбки свою ногу в сапожке, поскольку платье ей было коротко, как ни крути.

– Интересно, у нас обеих золотистые глаза, но они какие-то разные… – протянула королева и смешно оттянула вниз свои веки, чтобы лучше разглядеть радужку. Валь тоже подняла взгляд назад в зеркало и хмыкнула:

– У тебя они жёлтые шафрановые, у меня цвета тёмного золотарника.

– На острове есть название для каждого оттенка жёлтого, да? Ты научишь меня всем! – рассмеялась Эпонея и пихнула Валь в бок, а та отпрыгнула. И, подхватив непривычно громадную юбку, отбежала в сторону. В груди взыграл глупый жеребячий восторг, который заставлял скакать и прыгать туда-сюда, смеясь и сминая роскошные наряды. Они принялись носиться. Валь скинула сапоги и умудрилась запрыгнуть на кровать, Эпонея последовала за ней, и они вместе повалились в неприбранную постель. Смех не давал им дышать, и обе блаженно обмякли, рассматривая, как вкривь и вкось улеглись пышные платья. Однако отдыхать было ещё рано: Долгая Ночь лишь начиналась!

Тьма опускалась на Брендам, и не было окна, в котором не зажгли бы свеч. Сидя на широком подоконнике между лепной имитации колонн, окружающих раму, девушки пересчитывали эти окна, пытались рассмотреть в далях снежного тумана чёрную башню Моррва, пили марочный коньяк из винограда сорта коломбар и пробовали разнообразное традиционное печенье. Эпонея донимала сестру расспросами об обществе острова, а Валь лишь изредка интересовалась столичными обычаями в ответ. Королева так много смеялась, что удержаться от улыбки было сложно. Но наконец, уже весьма разогретая, она спросила у Валь достаточно прямо:

– Скажи, неужели вот так выглядеть – это действительно обязательно для вас? Вам правда не видно, что это некрасиво, особенно для молодых леди?

Баронесса почти ждала этого вопроса. В глубине свой души, хоть она и не желала этого признавать, она была чем-то согласна с нею. Но она не позволяла себе об этом думать. Кроме того, она не была уверена, что ответит правильно, но постаралась быть тактичной. И дружелюбно объяснила:

– Понимаешь, следование древним традициям складывается из всего. Из манер, из молитв, из поддержки круга общения, из содержания змей и расписания дня. Ты не можешь выкинуть что-то одно и считать, что ты по-прежнему живёшь по заветам Змеиного Зуба. Нужно стремиться ни в чём не отходить от учения наших предков и делать это честно, не пытаясь лукавить.

– Но зачем? – искренне недоумевая, спросила Эпонея. – Выглядеть хорошо, следовать моде – чем это оскорбляет древние традиции? Так ли нужны традиции, что уродуют хорошеньких, как ты, девочек?

– Ну, послушай, – засмущалась Валь. – Учения наших предшественников были узаконены много лет назад. Они пришли к ним потом и кровью, и мы не мудрее них, чтобы самостоятельно пытаться познать то, что узнали они.

– Выходит, предки в своих законах прописали фасон платьев?

– Нет. Они описали то, как следует жить, чтобы остров не отвергал нас. С детства мы строги и взыскательны к себе, мы не соблазняемся музыкой, танцами, праздностью, яркими одеждами и обилием вкусной еды. Сдержанность и воспитание – наши постулаты от рождения до смерти.

– И чем плохо, если молодёжь позволит себе чуть больше, чем старики? Это же во всех религиях так, Валь! Ианиты тоже учат всех жить постной жизнью, да только и сами далеки от неё.

Валь посмотрела на неё серьёзным взглядом. И ответила:

– Только те, кто живёт по законам острова, могут на нём выжить. Сейчас зима, моя дорогая сестра, и большинство змей спят в подвалах или в Доле Иллюзий. Но все остальные сезоны для каждого из нас – это игра со смертью. Будь ты простолюдин, или мещанин, или дворянин, – вы все равны, если вас укусит самая обычная гадюка на улице. Она может повстречать тебя где угодно: в саду, в холле, в бальной зале, в постели. Конечно, если ты не покидаешь замка, это одно; но практически каждый из нас ежедневно остаётся в живых только потому, что остров – или воля рока – или Рендр, Великий Аспид – так решили. Чтобы не призвать на себя гнев Змеиного Зуба, все островитяне должны быть едины в стремлении служить ему и соответствовать его догматам во всём до самых мелочей. Иначе… история знала случаи, когда на город обрушивались сотни ядовитых змей, призванных покарать разнежившихся брендамцев. Но ещё чаще такое случалось тогда, когда нас пытались завоевать чужестранцы. Для Рендра мы стараемся жить нравственно, воздержанно, целомудренно. А он отвечает милостью и защищает нас штормами и аспидами, если нам грозит опасность.

Теперь Эпонея выглядела впечатлённой до глубины души. Она перевела взгляд в зимнюю ночь Брендама и всмотрелась в краешек моря, что можно было разглядеть из мансарды. Вода была неспокойной, и корабли качались на ней, как скорлупки.

– Значит, я точно не одна из вас, – тяжело вздохнула она. – Я знаю, для вас важнее всего – никогда не покидать остров. Но я не могу себе представить такую жизнь. Здесь я уже точно чужая, а в Харциге или в Ририи все ещё островитянка. На континенте островитянки считаются не слишком-то красивыми… вернее даже…

Заметив её смущение, Валь легонько толкнула её плечом и усмехнулась:

– Давай!

– В общем, мужчины называют ваши лица лошадиными. Прости, – откровенно сообщила Эпонея. Но тут же поспешила добавить:

– Однако ты куда красивее многих островитянок, что я видела. Твоя красота просто немного не такая, как у нас принято. Вы действительно отличаетесь. Но здесь-то ты, должно быть, просто эталон?

– «Благородная кобра Змеиного Зуба», – хмыкнула Валь. Но Эпонея разглядела в её глазах мрачноватый оттенок и тут же спросила:

– Ты обиделась?

– Нет, нет. Просто тебя называют «Диким цветком Змеиного Зуба». Мою подругу, не такую породистую, но более… симпатичную? Её именуют «Дриадой из Лубни». Девушек, которые мужчинам кажутся красивыми, они зовут в честь цветов. А остальных… воспитанных, родовитых, признанных, как я… в честь змей. Я только сейчас это поняла.

– Для вас же это должно быть комплиментом?

– Да, но… есть какая-то неуловимая разница, – задумчиво заключила Валь.

В молчании они перешли к торту-пирамидке. По очереди снимая по колечку, они довели его до дна тарелки, укрытого узорной красной салфеткой. Большие башенные часы Брендама пробили полночь. Услышав их гулкий звон, многие подвыпившие горожане затянули песни. И тут глаза королевы ожидаемо засверкали, как огранённые алмазы.

– Нет, – предвосхищая её предложение, заявила Валь. – Нельзя привлекать к себе внимание.

– Брось, Валь! Все поют! И я тоже упражняюсь время от времени. Миромо разрешил мне! Он сказал, эта мансарда специально отделана так, чтобы шум не долетал до других этажей. А там, внизу, сейчас целое представление! Оркестр, танцовщицы, алкоголь! Ну!

Баронесса кротко вздохнула и пожала плечами. Действительно, даже сквозь закрытое окно досюда доносились отголоски праздничных напевов.

– Тогда пой сама. Я не умею. Но хочу послушать; Адальг говорил, твой голос необыкновенно музыкален.

– Ой, ну это он всегда готов сказать, – раскраснелась Эпонея. Она спрыгнула с подоконника и прошлась по комнате в поисках партитур. А затем отыскала их вместе со всей своей нотной папкой в верхнем ящике комода.

– Так, что ж такое исполнить… «Танго павлинов»! Нет, или… «С любовью, твой рыцарь». Хотя… я вот недавно, когда поняла, что мне предстоит на остров ехать, решила выучить вашу традиционную народную «Песню Дола». Но она… пианиссимо, морендо… словом, не праздничная ни разу.

– Спой, – настойчиво попросила Валь. – Я хочу услышать её.

Эпонея поджала губы и подняла брови, пробегая глазами по тексту. А затем набрала полный живот воздуха и затянула тихим, звенящим, как ручеёк, голосом:

– Что ты ищешь, ветер буйный,

В мрачном море, в толще вод?

Что ты рыщешь, ветер горный,

Далеко от снежных гряд?

Не меня ли ищешь, сизый,

Не за мной пришёл ли вниз?

Не в моё ль вонзишься сердце,

Не меня ль с собой умчишь?

От тебя спастись не чаю,

Я смиренно преклонюсь.

От тебя я, ветер, знаю,

Скорой смерти ждать укус.

Зов не погаснет, зов не утихнет.

Подчиняйся ему, отдавайся ему.

Остров воззвал, на страх твой, на гибель.

Остров нас ждёт, не противься ему.

Там так ясно солнце светит,

Там так тихо ждёт ковыль.

Там наш аспид вечный дремлет,

Там веков осела пыль.

Там нет холода, нет страха;

Ядовитый змей там спит.

Там цветок зимой не чахнет,

Блещет горный малахит.

Ты оставь семью, родной,

Ты пойди за зовом древним,

Ты найди ход под горой,

Ты забудь, кем был, и спевший

Песню ветер будь с тобой.

Зов не погаснет, зов не утихнет.

Подчиняйся ему, отдавайся ему.

Остров воззвал, на страх твой, на гибель.

Остров нас ждёт, не противься ему.

Валь растворялась в её напеве. Она ни за что бы не сказала теперь, что тененске не дозволено даже браться за гимн Долу. Ни одна наученная рендритскими жрицами леди не сумела бы спеть его более достойно и чувственно одновременно. Эпонее был незнаком древний страх стать тем, кого позовёт Великий Аспид из глубин острова, но она знала своё дело. И в её исполнении «Песня Дола» вновь тронула сердце баронессы.

Что чувствовал папа, когда ветер «пришёл за ним»? Когда он должен был оставить семью после стольких испытаний за руку и сердце леди Сепхинорис. Почему такое великое благо от Бога столь жестоко оторвало его от жизни, в которой он только-только обрёл мир и радость?

Счастлив ли он среди чешуйчатых детей Рендра, или его терзает вечная тоска по оставленной семье? Может ли мироздание быть так безжалостно? Или всё же герцог забыл их, слившись с корнями дивных деревьев Дола?

– Валь, ты что, плачешь? – Эпонея отложила ноты и подбежала к ней, взяла её за плечи, взглянула в её глаза. Баронесса замотала головой и сморгнула с ресниц непрошенные слёзы.

– Я не плачу, – тихо ответила она. – Леди, конечно, могут себе это позволить, но я ещё и Видира. А мы… не плачем.

Эпонея свела золотистые брови домиком и пересадила Вальпургу на канапе, сама тоже устроилась рядом и положила голову ей на плечо.

– Я верю, – тепло сказала она и обняла её. – Но я не смотрю, если что. И не узнаю.

– Ты поёшь, как поют птицы, когда начинает сходить снег, – признала Валь сдавленным шёпотом. – Как жизнь, когда её начинает согревать солнце. И как море летним вечером.

– Я так счастлива, что тебе понравилось! Я боялась, что, может, мне не стоит…

– Нет, стоит! Стоит! – Валь посмотрела на неё твёрдым, почти что воинственным взглядом. – Я уверена, что если ты можешь так проникновенно выразить эти строки, то неважно, откуда ты родом. Хотя, на деле, ты тоже Видира.

Охваченная целым вихрем разных эмоций, Валь не сразу пришла в себя. Но Эпонея уняла её, предложив тосты с сиропом из пряного портвейна, и они снова принялись пить и угощаться, пока от души вновь не отлегло. И вскоре их смех присоединился к смеху всех пирующих горожан.

Миновала ещё пара часов, и вот уже дело дошло и до макияжа. Сперва королева показывала, как следует краситься, на себе; она подвела глаза порошком на основе сажи и сурьмы, а губы – помадой из масла и пчелиного воска. А потом покусилась и на саму баронессу. Та сперва противилась, считая, что это чересчур, но коньяк и веселье делали своё дело, и она согласилась. И вскоре они обе превратились в двух вульгарных тененсок с багряными губами, розовыми скулами и затенёнными сверху веками.

А потом запал прошёл. Оставалось только позавидовать тем семьям, которых в третьем часу ночи ещё не сморило после стольких сладостей и тостов. Эпонея сдалась первая, она буквально легла на сестру, когда они вместе сидели на подоконнике.

– Я не могу, – сонно промычала она. – Кажется, я проиграла сражение со злыми духами.

– Не проиграла, – утешила её Валь. – Твоё пение стоило любых обрядов, так что от нас они отстали сразу.

Она прислонилась к краю окна и смотрела, как пляшут огоньки свеч в отражении стекла. Море стало чуть тише, и все корабли стояли с погашенным светом. Отдалённый гул празднества долетал с нижнего этажа «Рогатого Ужа». Её сердце уже тоже не отбивало дробь, она успокаивалась, но пока что не готова была спать.

Вновь она подумала о том, как там малыш Сепхинор. Она очень надеялась, что Глен найдёт в себе силы оставить мелодраму и сполна насладиться праздником. Тем более, он не один, а с Банди и Мердоком. А Банди мог его хотя бы напоить, чтобы развеселить, и Валь очень надеялась, что смекалистый каменщик постарается подбодрить и барона, и мальчика, хоть как-то.

Если так, она обязательно наградит его. Банди на удивление хороший человек, и славно, что он подвернулся ей тогда на бирже труда. Если дать ему возможности и перспективы, он сможет жить, не вспоминая о преступном прошлом.

А Сепхинор будет по праву считать себя гордым владельцем змеятника в Летнем замке. Конечно, на эмоциях он сказал, что ему это не нужно, но Валь была уверена, что он быстро пересмотрит своё мнение.

Душа наполнилась миром и благодатью, и веки её стали опускаться. Она слабо следила за тем, как ворочается сонное море. Как мерцают оставшиеся непотушенными свечи в некоторых окошках приземистых, но нарядных брендамских домов. Как подходят к брендамской гавани тёмные силуэты кораблей: один, второй, третий…

Их огни не были зажжены.

Что это вообще за корабли посреди Долгой Ночи подкрадываются к порту? Три мачты, надутые паруса. Фрегаты?

Фрегаты же вооружены множеством пушек. Такие судна не могут пристать в Брендаме, миновав патруль морской стражи. А если попытаются, вся набережная ощерится на них.

Но кругом тишина…

Сон прошёл, стало не по себе. Валь кинула взгляд на задремавшую Эпонею, её спящее ангельское лицо. Затем снова на фрегаты.

Громадные и могучие, военные судна сбавили ход и будто на цыпочках приблизились к порту. Один фрегат подошёл к самой набережной, спустил паруса и, кажется, скинул трап, а другие начали поворачиваться боком.

«Да нет, если все молчат, значит, Сульиры им разрешили. Папа всегда говорил, что военный флот обслуживают ночью, чтобы лишние глаза не глядели», – заверяла себя Валь, но шея её покрылась холодным потом. Бортом-то тогда они зачем встали? И кто их там обслуживать будет в Долгую Ночь? Почему не разглядеть никаких гербов, и паруса кажутся такими чёрными?

Рука сама дёрнулась, чтобы разбудить Эпонею. Но остановилась. Баронесса вспомнила, чего ей стоило успокоить нервную сестру. Если она решит, что это мятежники, её панику будет не остановить.

Ну, разве стража не знает, что это враг, в конце концов? Если что-то начнётся, это будет заметно. Валь приникла щекой к ледяному стеклу и принялась жадно следить за тем, что происходило. Какие-то люди ходили по палубам. Всё тихо… всё тихо…

Минуты растянулись, сделавшись невыносимо долгими. Шум празднества внизу уже был не таким явным. Его стало не хватать.

Валь покосилась в комнату и увидела, что Вдовичка тоже не спит. Мулга подняла свою бурую голову и высовывала чёрный язык. Она глядела то на них с Эпонеей, то на блестящую люстру, то на кровать.

Было тихо, ужасно тихо. Хуже это тишины был только…

…тяжёлый скрип ступеней.

Нарастающий.

Валь вся задрожала. Она не хотела думать о плохом. Но не могла отделаться от ужаса. Фрегаты будто уснули в гавани, а тот, кто поднимался к мансарде по их личной лесенке… то мог быть только Миромо. Или Беласк.

А если это ни тот, ни другой?

Когда стало ясно, что некто не свернул на предыдущем этаже, Валь дёрнулась с места и пулей кинулась к трюмо. Потревоженная Эпонея выпрямилась, ничего не понимая, а баронесса едва успела схватить свою змею и вместе с ней подбежать к двери.

Громкий стук сотряс мансарду.

– Ваше Величество, – пробасил незваный гость из-за двери. – Вы здесь?

Эпонея побледнела и уставилась на Валь, а Валь – на неё. Хотела бы она знать, что ответить! Но на Миромо и уж тем более на Беласка было не похоже.

Ручка двери задёргалась, и стало ясно, что её так могут и сломать. Поэтому Валь снова призывно взглянула на Эпонею. Та истрактовала это как могла и слабо возгласила:

– Я здесь. Кто там?

– Я пришёл вас забрать. Предатели в городе. Меня послал ваш отец.

Валь прижалась к стенке так, чтобы оказаться за дверью, когда та откроется. Первая мысль была: целая флотилия предателей! Вторая: но это не Беласк и не Миромо. Третья: могли ли они правда попасть в такую беду, чтобы нарушить собственное обещание никого не посылать? Четвертая: раз предатели, почему никто не стреляет по ним, и молчат все пушки на набережной?

– К-куда забрать? – пролепетала Эпонея. Её взор метался от Вальпурги к двери и обратно.

– С острова. Немедленно одевайтесь, ваше величество, у вас всего минут пять.

«Чей же это голос», – лихорадочно размышляла Валь, пока королева сползала с подоконника и растерянно искала тёплый плащ в гардеробе. Она снова обернулась к сестре, чтобы спросить у неё что-то, но Валь тут же приложила палец к губам.

Тут королева поняла, что всё не так просто, и она спросила напряженно:

– Кто вы такой?

– Я капитан морской стражи, генерал Оди Сульир. Сейчас ваша жизнь и свобода под моей прямой ответственностью, пока я не доставлю вас к отцу. Прошу вас, поторопитесь.

Кажется, королеве стало легче, она накинула на себя плащ и принялась застёгиваться. Тогда как Валь, напротив, вся сжалась при мысли о том, что это именно генерал. При любом другом раскладе она бы не засомневалась в благородном страже острова, но убитый смертельной змеёй дворецкий… и почти сразу же – жутко казнённый сын самого Оди.

Но как это может быть обычной стычкой между семьями, если дворецкий перед смертью кричал, что не нарушал клятв, а Сульиры несколько лет назад выказали недовольство Видирам именно за сорванную помолвку?!

– Вы готовы? У нас нет времени. Откройте, ваше величество, или я буду вынужден…

– Нет, сейчас! Сейчас! – выдохнула Эпонея. Она засеменила по комнате и остановилась рядом с Вальпургой. Та кивнула ей, позволяя открыть дверь, но затем тут же жестом велела ей отбежать подальше. Королева отодвинула щеколду и отскочила назад, дрожа всем телом.

Половицы загудели, придавленные бронированным сапогом генерала. Из-за распахнувшейся двери Валь видела его наплеч, изображающий широкую пасть смертельной змеи. А кольцо самой змеи лежало чуть выше, ближе к шее, под шлемом, который он никогда не снимал.

У неё было всего одно мгновение. Мгновение, когда Оди смотрел на Эпонею, а Эпонея остолбенела, боясь доверить ему свою белую ручку.

И правильно.

Валь выскользнула из своего укрытия и протянула руку прямо к голове Оди. Даже без характерного «кс-с-с» Вдовичка впилась генералу в открытый участок шеи. Тот сдавленно зашипел и согнулся пополам, а Валь уже бросила ксакалу прямо ему на загривок. Смертельная змея взвилась, готовая защищать своего хозяина, но не поспевала за градом укусов Вдовички. Её молниеносные удары зубов вонзались в плоть один за одним, и каждый вызывал судорогу. Снова и снова Оди дёргало, он едва сумел обернуться к Вальпурге. Глаза его помутнели от боли, рот раскрылся в беззвучном крике, все мышцы его свело, его скрутило в жуткой позе, и он с пугающей плавностью опустился на колени, а затем упал набок.

Его песочная змея нападала на Вдовичку в ответ, а та уворачивалась, быстрая как никогда, и то и дело продолжала впиваться в генерала. В природе змея никого не удостоит такой дозой яда, но ксакала на то и ксакала: она знает, что делает, она чувствует страх хозяина, его гнев и его приказ.

Эпонея подавила визг, он застрял у неё в горле. Безмолвный ужас кричал через её широко распахнутые глаза. Она вздрагивала вместе с Оди, вместе с каждым новым укусом. Но Валь не позволила себе оцепенеть от собственного деяния.

Единственно правильного? Самозащиты? Или умышленного убийства?

Она не знала и не могла знать.

Она кинулась к Эпонее и оттащила её вглубь комнаты. Она не хотела об этом думать, но Вдовичка могла и проиграть. Руки её сами заходили по корсету Эпонеи, и она приказала:

– Снимай кринолин! Снимай сейчас же!

– Зачем? Зачем? – залепетала Эпонея. Конечно, она имела в виду генерала, а не юбку. Непослушными руками она взялась за подъюбник, но вид у неё был такой, будто это её сейчас вбили в пол дюжиной смертельных укусов.

Валь буквально сорвала с себя вересковое платье и спешно натянула на себя своё собственное. Затем метнулась к Эпонее и раздела её, чтобы затем затянуть на ней праздничный видирский наряд.

– Как отсюда уйти не по этой лестнице? – Валь встряхнула её за плечи. – Говори! Он не мог прийти один.

– Есть только п-пожарная, – пробормотала юная королева. – Она снаружи, за окном…

– Она хотя бы есть, – невесело усмехнулась баронесса. – Надевай плащ! Сейчас же!

Ни одна мысль не задерживалась в голове. Были только действия, чёткие и быстрые, как удары кобры. Открыть комод, достать припрятанный для Эпонеи кинжал. Посмотреть на змей. Ни одной не видно; это плохо. Но мимо остывающего трупа уже не пройти. Его ксакала, если не сумела отомстить, то осталась вместе с ним. И принесёт смерть всякому, кто пройдёт мимо.

Будь то они с сестрой или другие люди Сульиров!

Сульиры. Предатели, предатели! Вот почему они не стреляют по фрегатам!

Спрятав кинжал за пояс, Валь рванулась к окну и распахнула его. Действительно, вниз на четыре этажа уводили скобы пожарной лестницы Умопомрачительная высота.

И так было куда лучше видно пристань. Вражеские корабли продолжали заполнять гавань. И ни одна собака из морской стражи не начала звонить в колокол!

«Сепхинор!» – Вальпургу пронзила неожиданная мысль, и она застыла в ужасе. Несколько мучительных секунд она думала о том, что же теперь будет с городом, с башней и с семьёй. И с сыном.

Но сдавленные всхлипы Эпонеи вернули её в полумрак мансардных комнат. Она притянула её к себе, сжала её лицо меж своих ладоней и прошептала, заставляя смотреть себе в глаза:

– Он пришёл сдать тебя Демону. Если ты сейчас лишишься чувств, они приберут тебя готовую. Но если ты возьмёшь себя в руки и доверишься своей сестре, мы хотя бы поборемся. Поняла?! Отвечай!

Слёзы заблестели в глазах королевы, но она на удивление быстро с ними справилась. Сделала вдох и выдох, а затем посмотрела на сестру с мрачной решимостью и заявила:

– Я ему не достанусь.

– Лезь первая, я тебе помогу. Вот только заверни в шаль свою голову.

«Золотые глаза, золотые волосы. Что может быть приметнее», – как-то вяло подумала Валь. Отчаянные мысли попросту не облекались в слова, лишь образ мрачной флотилии просвечивал через лицо маленького Сепхинора.

Они ещё раз высунулись и убедились, что на заднем дворе «Рогатого Ужа» нет никого, кроме спящего стоя мула. Тогда Валь оперлась поясом о подоконник и принялась поддерживать сестру, вылезающую наружу. В праздничном островном платье это было опасно, но ещё опаснее было бы показаться на улице в кринолине. Та сперва дрожала, как хвост гремучей змеи, но затем нащупала ногами скобы и ухватилась рукой за ставню. А затем перелезла на лестницу полностью и резво устремилась вниз.

Прежде чем последовать за ней, Валь оглянулась к двери. Ни Вдовички, ни смертельной змеи. Зато и ни одного живого предателя тоже.

Вместе они без единого слова спускались всё ниже и ниже. Этажи проплывали мимо зашторенными окнами. Когда их ноги коснулись земли, сверху донёсся глухой вскрик. Кто-то наткнулся на Оди или на его ксакалу.

Валь тут же кинулась к ближнему углу дома и аккуратно выглянула из-за него. И увидела золотистый плащ морского стража, стерегущего выход с заднего двора.

За другим углом было то же самое, даже хуже: там гвардеец занял позицию у торца, перед чёрным ходом. А значит, на Моллинзов нельзя было рассчитывать, предатели они или нет.

Оставалась лишь покатая крыша сарая, через которую можно было перелезть на склад отеля Луазов. Но тогда их легко можно было заметить с улицы. Стражи непременно обнаружили бы двух неуклюжих дамочек, ползающих по подсобным постройкам.

– Там есть щель, – вдруг прошептала Эпонея и указала на стык сарая с забором. У Валь отлегло от сердца, и она молча кивнула, а затем ринулась туда, чтобы первой протиснуться в смрадный лаз. «Рогатый Уж» был закончен недавно, и поэтому они смогли воспользоваться спрятанным на его задворках беспорядком досок и строительных инструментов. Кровь шумела в ушах, заглушая усилившиеся крики с верхнего этажа.

Эпонея затаилась, прижавшись к стене сарая рядом с навалом грубо отёсанных половых досок. А Валь, наоборот, приподняла голову и увидела, что преграждавший путь к улице страж испарился.

Куда? И надолго ли?

– Наверх! – выдохнула она и подсадила Эпонею. Та споткнулась и распласталась на скате из серого тёса. Валь едва успела последовать за ней; оглушительный грохот сбил обеих с ног прямо на крыше.

Брендам содрогнулся, ночь озарилась огнём. Оправившись от первого залпа, сёстры сумели приподняться на руках и увидели огонь на кордегардии и сторожевых башнях – и зарево там, где должен был быть Летний замок; кабаре закрывало вид на него.

Новый грохот пушек ударил прямо в головы, заставил затрещать перепонки. Эпонея зашаталась, держась за уши, и Валь хотела сделать то же самое. Но она пересилила звон в голове и пихнула королеву к складу отеля Луазов. Вместе они буквально скатились в заметённый снегом брусчатый двор гостиницы, и отсюда им открылся прямой вид на набережную.

Под аккомпанемент усиливающихся визгов и криков самый здоровый фрегат, что навис над портом, развернул свой стяг. Чёрный фон, белый звериный череп с рогами, и красная роза Эльсингов торчит из его глазницы.

Он хотел, чтоб они знали, кто пришёл.

Эпонея затряслась, как перепуганный щенок. Её помутившийся взгляд был прикован к гербу Демона, и она не замечала, как набережная наполняется головорезами в чёрном.

Но Валь не испытывала страха, лишь ненависть. Она зашипела от ярости, и не она одна. Морская стража могла предать, но не предадут сами брендамцы. Ещё десяток минут, и они выйдут все, от мала до велика, с мечами, ружьями и змеями, и мятежный граф очень пожалеет, что решил сюда сунуться.

Однако они оказались практически у самой пристани, в тот самый момент, когда на неё высаживаются сотни наёмников!

Валь поднялась на ноги и за локти подняла и Эпонею. Они удачно здесь оказались: через щели в ограде отеля можно было видеть марширующий отряд вражеских солдат, но их самих разглядеть было не так просто.

Однако через проспект Штормов было уже никак не выбраться.

– Через дворы, на рынок, – велела Валь себе вслух и потащила растерянную королеву за собой.

На первом этаже отеля загорелся свет, но сейчас там, должно быть, находилась лишь прислуга. Если где и смогут им помочь, то в центральном квартале. А эту часть города захватчики возьмут почти без сопротивления, накрыв сонных, пьяных и отдыхающих брендамцев.

Они пробежали через калитку мимо курятника, затем оказались в небольшом саду подле городской ратуши, а оттуда, сбивая ноги, пронеслись к рынку.

Ещё один залп чуть не подсёк им колени. Эпонея споткнулась, но удержалась на ногах, а Валь задрала голову, пытаясь понять, зачем они вообще стреляют, если они могли бы занять эти высоты и воспользоваться ими. Башни… замок…

Ну конечно! Они пытаются уничтожить оружейные, в которых должны оставаться верные морские стражи!

Оди мог кого-то купить, кого-то запугать. Но морскими стражами испокон веков становились лишь самые преданные и самые благородные воины Змеиного Зуба. Он мог возвысить в звании подлецов и убрать дозорных в эту ночь, но не мог сделать из них всех своих прихвостней.

Или он не был предателем?

Кровь её заледенела, но она отогнала от себя эту мысль. Новый гром орудий уронил Эпонею, она шлёпнулась на клумбы снежноцветов. Валь развернулась и подняла её под мышки. Головы у обеих звенели троекратно сильнее из-за выпитого, силы покидали их, отчаяние застряло в горле.

– От него не убежать, – заскулила Эпонея. Слезинка упала с её острого подбородка на испачканное землёй и мокрым снегом платье. – От него не уйти.

– Молчать! – рыкнула, как полковник, Валь. – Молчать!!

Последний её вскрик был громким, он сам стал рыданием паники и бессилия. Но нельзя было останавливаться сейчас. До рынка оставалось сделать считанных несколько шагов, а уж от него в разные стороны города вели многочисленные улочки, переулки и аллеи. Они добегут до центра; и там Хернсьюги или Кроморы укроют их, вышлют их из города.

На рынке они наконец увидели людей и их экипажи. Это были желтоглазые островитяне, почти все – мужчины. У Валь отлегло от сердца, она хотела позвать их, но замерла, когда увидела, что они делают.

Хватая кирпичи и другие тяжести, горожане разбивали витрины и лезли в лавки, а затем набирали себе разное добро. Брендамцы! Свои же, островитяне!

В глубине одного из магазинов завязалась драка мародёров с хозяином, и, судя по выстрелам, продлилась недолго.

Эпонея уже ничего не понимала. Она глупо заулыбалась при виде других живых душ. Но улыбка эта сошла с её лица, когда она увидела внизу улицы всадников и солдат в чёрном.

Они наступали и здесь, с рыбацкой части порта!

Недолго думая, Валь кинулась к одному из экипажей. Возница, напряжённо глядевший на грабителей-господ, сторожил их путь к отступлению. Он даже не смотрел в сторону ратуши, и Валь воспользовалась этим. По мокрой от снега брусчатке она подбежала и запрыгнула на ступеньку под козлами. Тот обернулся, сжимая револьвер, но Валь отчаянным жестом засадила кинжал Эпонеи ему в бедро. И, глядя, как он корчится, взобралась выше и спихнула его вниз.

Королева, не помня себя, безмолвно следовала за сестрой. Она запрыгнула в ходившую ходуном коляску и зачем-то даже подняла крышу. Началась стрельба. Мародёры поздно заметили солдат графа и пытались отступать, обороняясь. Но Валь смотреть не стала.

«Защити от пули в спине!» – только лишь взмолилась она и ударила вожжами и без того пляшущего от ужаса коня. Тот рванулся так быстро, что Валь потеряла равновесие, но Эпонея кинулась к ней и поддержала её, чтобы та не упала с козел на сиденья.

Коляска понеслась в отдалённо нужном направлении, но конь не слушался. Валь тянула его и хлестала, пытаясь завернуть его левее, к центру города. И всё без толку. Зашоренный мерин хрипел от ужаса и мчался, не видя никого перед собой, в сторону северных ворот.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.