Изабелла Кроткова
Волшебное зеркало Тимеи

Все персонажи вымышлены,

все совпадения случайны.

Пролог

«Марина Обручева приглашает…»

Вот уже много дней, сковывающих моё тело тугим кольцом, я всерьёз полагала, что это имя больше не способно нанести мне боли… Но, оказывается, эта боль живее меня, и она просто змеёй дремала на дне моего сердца.

В тёмно-синем длинном плаще я быстро шла, держа в руках пакет с вещами. Едва я увидела этот красивый цветной лист на столбе, тут же поняла, что мне не следовало идти именно здесь, мимо проклятого театра с проклятой афишей… но я думала, что…

Против воли я остановилась перед афишей, где Марина Обручева стояла, подбоченясь и задорно глядя вперёд. Где развевались по ветру её шикарные, чёрные как смоль волосы. И невольно потрогала русые пряди на собственном парике.

Внезапно во мне начали пробуждаться давно забытые горькие чувства, и я ощутила в горле стойкий тяжёлый ком.

Быстро отвернувшись и надвинув парик плотнее на голову, я ещё крепче сжала в замерзающей руке ручки пакета и стремглав юркнула в узкую щель между театром и высоким забором, отделяющим его от территории шоколадной фабрики.

Мне показалось, что тесный проход сдавил меня невидимыми мрачными клещами.

Спеша и путаясь в полах плаща, я побежала по хлюпающей грязью тропинке вперёд по улице Матросова, а в голове завертелись, словно поднятые ураганной волной со дна памяти, мысли.

«Марина Обручева приглашает… Интересно, кто она – та, которая приглашает? Кого они нашли и втиснули в это имя? И знают ли они, как и где обитает сейчас настоящая Марина Обручева?..»

Ведь настоящая Марина Обручева – это я…

Глава первая

Несколько месяцев назад

Говорят, что судьба придёт – по рукам свяжет. Вот и я не знала, что моя жизнь, которая с самого детства катилась легко и беззаботно, как детский паровозик, вдруг сойдёт с рельсов и рухнет под откос… И что чёрный день, когда она изменится и станет не моей жизнью, уже совсем близок.

В свои двадцать три года я была примой областной филармонии, обращалась на «ты» к её директору, другу нашей семьи, имела большой дом с садом, маму – актрису на пенсии и богатого жениха, владельца дорогого ресторана «Рио-Рита». Через месяц мне предстояла свадьба, через два – зарубежные гастроли, меня окружали сотни поклонников, я была молода, красива, и казалось, что ничто не сможет разрушить стройного жизненного порядка. Чёрная тоска прожигает сердце, когда я понимаю, что ничего этого уже не вернуть.

И всё чаще и чаще я мысленно возвращаюсь в тот переломный день, обернувший светила тёмной стороной. Сначала словно дотрагиваюсь до него… потом прорастаю внутрь и вновь переживаю последние минуты той, прежней, рухнувшей жизни. А началось всё с обычного, рядового звонка директора филармонии Виктора Никитича и его дружеской просьбы. Таких звонков были десятки, и этот не предвещал ничего из ряда вон выходящего.

Звонок раздался, когда я расчёсывала перед зеркалом блестящие чёрные волосы, невольно любуясь своей красотой.

– Мариша, привет! Как мама? Говоришь, оладьи печёт? Так это замечательно! А у меня к вам важный разговор!

В нашей филармонии часто выступали известные певцы, певицы, актёры и актрисы, поэтому я уже предполагала, в чём будет заключаться просьба Виктора Никитича.

– Послезавтра приезжает месье Рене Валли́н, знаменитый французский дирижёр. Сама понимаешь… – Директор чуть замялся.

Я всё понимала. Парижскому дирижёру, так же, как до этого итальянскому певцу, а до него балерине Большого театра не хочется жить в гостинице, даже в номере «люкс». Его тоже тянет поближе к природе. А потому решено поселить его в нашем двухэтажном доме, стоящем на берегу реки.

– Понимаю, Виктор Никитич, – приветливо отозвалась я. Мы с мамой никогда не были против гостей. Мама обожала общество, новых людей и светские беседы за столом, любила хлопотать по хозяйству; к тому же, мы имели помощницу Клавдию Петровну.

– Примете его на недельное проживание, не откажете? – Голос директора потеплел.

– Не откажем! – весело прощебетала я, не подозревая, что мрачные тучи уже сгущаются над нашим домом. – Сейчас скажу тёте Клаше, чтобы приготовила гостевую комнату.

– Месье Валлин необычайно интересный человек! Ему около семидесяти лет, он объездил весь мир, так что вам предстоят вечера занимательных рассказов! – понёсся вскачь монолог директора, услышавшего моё одобрение. – Он приезжает не один, а с двумя помощниками – месье Ксавье, это его секретарь, и месье… м-м… забыл, у него такое сложное имя…, это импресарио. Они остановятся в гостинице. Все трое прекрасно говорят по-русски.

Надо сказать, что я была весьма заинтригована личностью месье Рене Валлина.

– С нетерпением ждём нового гостя, дядь Вить! – перешла я с официального тона на дружеский. – Нам тоже есть что ему рассказать!

– Желаю тебе удачно выступить на концерте, Мариш! Честно сказать, меня очень радуют твои успехи… Жаль, Валера не дожил… – Дядя Витя вздохнул и сменил тему. – Как Вадим?

– Спасибо, у нас всё хорошо! Готовимся к свадьбе.

– Приятно смотреть на вашу пару! Такие молодые, красивые, влюблённые… Что ещё нужно для счастья?..

Закончив разговор, я положила трубку на рычаг, подошла к окну и откинула занавеску. Взглянула на сад, которому не было видно конца. Почувствовала, как мою душу переполняет самое настоящее счастье. А месье Рене Валлину семьдесят лет… В семьдесят уже никак невозможно быть счастливым… Ведь всё самое лучшее – далеко позади…

Вздохнув, я задёрнула занавеску и начала спускаться вниз, в кухню, чтобы сообщить Клавдии Петровне о приезде именитого постояльца.

Глава вторая

Месье Валлин прибыл через два дня. Он оказался высоким худощавым стариком с глубокими морщинами на щеках. У него были выразительные карие глаза и длинные гибкие пальцы дирижёра.

– Бонжур, мадемуазель! – поздоровался он скрипучим голосом.

– Рада приветствовать вас, – ответила я, продолжая разглядывать его.

Месье можно было бы назвать красивым, если бы не цепкий взгляд, которым он просверлил меня насквозь.

– Проходите, пожалуйста! – тем не менее, гостеприимно предложила я, слегка запнувшись.

Из-за спины дирижёра выглядывал маленький толстяк скользкого вида с чемоданом в руке.

– Это А́урунтам, – произнёс месье Рене на чистейшем русском языке, – мой помощник.

Я вспомнила слова Виктора Никитича об импресарио со сложным именем и неожиданно почувствовала сухость в горле.

«Не надо было приглашать его к нам…» – почему-то мелькнула нелепая мысль, хотя тогда я ещё, конечно, не знала, что колесики моей судьбы уже покатились в другую сторону.

Месье Рене вновь пронзил меня взглядом глубоких карих глаз.

– Как вы красивы, мадемуазель…

Я сглотнула слюну, проклиная себя за это странное состояние, похожее на ступор.

– Чемодан можно отнести наверх, в комнату, – выручила меня подошедшая мама, направив Аурунтама жестом руки.

Я приняла у месье Рене лёгкое серое пальто и повесила на вешалку.

В этот момент его узкая ладонь случайно коснулась моей, и я ощутила неприятный холодок.

– Мама, я к Вадиму! – поспешно крикнула я, оживая и убегая от буквально потрошащего мои внутренности взгляда.

– Марина… Как же… А ужин? У нас же гости… – растерялась мама, но я уже просовывала руки в рукава своей жёлтой куртки с норковым мехом на вороте.

– Не могу… Он ждёт… – прошептала я, чувствуя, что задыхаюсь.

– Как вы красивы, мадемуазель… – опять долетел до меня прилипчивый шёпот.

Я как ужаленная выскочила в сад и захлопнула дверь.

– Что с вами, Марина Валерьевна? – поразился подошедший Антон, мамин шофёр.

Я, наконец-то, смогла перевести дыхание.

– Отвези меня… – начала я и судорожно закашлялась.

– Одну минуту, хозяйка, – подозрительно глядя на меня, произнёс шофёр. – Идите к машине.

Неверными шагами я почему-то пошла не к своему «Ниссану Ноуту», а к маминому микроавтобусу «Фольксваген», открыла его и упала на заднее сиденье. Сердце бешено колотилось.

На водительское место забрался Антон.

– Куда везти, хозяйка?

– В «Рио-Риту», – пролепетала я.

«Как вы красивы, мадемуазель…» – этот бархатный шёпот до сих пор обволакивал, окутывал, вился змеёй вокруг меня.

«Я ведь не собиралась к Вадиму, – подумала я, – зачем я еду к нему? Почему я сбежала из дома? Ведь ОН… не сказал ничего плохого… Он просто сделал мне комплимент! Может, вернуться?..»

Я выглянула в окно машины и увидела, как влажные осенние сумерки ложатся на улицы города, делая их длиннее. Вернуться… Нет. Что-то во взгляде прибывшего гостя, что-то такое… СТРАШНОЕ гнало меня прочь, как можно дальше…

– Приехали, хозяйка! – перебил мои сумбурные мысли будничный голос Антона.

Путаясь в длинной юбке, я вылезла на тротуар, и передо мной выросло красивое, похожее на терем, деревянное здание ресторана «Рио-Рита».

Ощущая непонятную слабость в ногах, я медленно двинулась к нему.

Глава третья

– Марина Валерьевна?.. – У входа меня встретил официант Юра Каверин, симпатичный белокурый парень. – Вы дрожите?..

Глаза его были встревожены.

– Вадим Романович у себя. Пойдёмте, я провожу вас… – Юра подхватил мою фигуру, которая шаталась, как былинка на ветру, и повлёк наверх, в кабинет Вадима. Опираясь на его уверенную руку, я почувствовала, как ко мне возвращаются силы.

«Да что это я, в самом деле? – и я даже сумела внутренне улыбнуться. – Испугалась какого-то французского старикашки?.. Он никакой не маньяк, не убийца… Просто дирижёр! И причём знаменитый…»

В кабинет жениха я вошла, уже успокоившись. Вадим сидел за своим столом и разговаривал с кем-то по телефону. Увидев меня, он улыбнулся и указал на один из стульев, стоящих в ряд у стены.

Я скромно села на место для посетителей.

– Нам понадобится сто бутылок «Мадам Клико», – втолковывал тем временем мой жених невидимому собеседнику. – Чувак, это моя свадьба! Ну ладно, я тебе перезвоню.

При слове «мадам» я отчего-то вздрогнула. И это не укрылось от Вадима. Выйдя из-за стола, он подошёл ко мне и ласково обнял за плечи.

– Что с моей кисонькой? Сфальшивила на самой высокой нотке? – игриво спросил он.

– У нас новый постоялец… – тихо проговорила я.

Вадим нахмурился.

– Это из-за него ты такая растрёпанная? Кто? Тенорок итальянский или балерун американский? Он что, к тебе приставал? – Я почувствовала, как под пиджаком моего любимого наливаются мускулы.

– Что ты… что ты! – сдавленно произнесла я и попыталась изобразить улыбку. – Он только что приехал, дирижёр из Франции… Ему лет семьдесят. Он сказал… – Я посмотрела на Вадима. – «Как вы красивы, мадемуазель!»

Тот облегчённо вздохнул.

– Попробовал бы он сказать что-нибудь ещё… Старый ловелас! – И жених притворно грозно сдвинул брови.

Я вновь почувствовала себя в безопасности.

– Он точно больше ничего не говорил? – внимательно посмотрел на меня Вадим. – Он тебя не обидел? Руки не распускал? Знаю я этих богатых и знаменитых стариков…

– Нет… только то, что я красива, – уверила я, – но знаешь… У него был такой взгляд… У него такая холодная рука…

– Это потому что он уже одной ногой в могиле! И рукой тоже! – рассмеялся Вадим.

Я тоже рассмеялась, но это вышло неискренне.

– Хочешь, съездим в выходные в клуб? – предложил жених, приблизив своё лицо к моему, и я вдруг увидела, какие у него прозрачные и холодные глаза – как два голубых осколка льда. Почему я не замечала этого раньше?..

– Пожалуй, – кивнула я.

– Выпьешь? – предложил Вадим, подходя к бару.

– Выпью, – опять кивнула я.

Вадим налил пятьдесят граммов коньяку и протянул мне.

– Вот… И забудь о нём. Вся эта ваша плешивая богема… Тьфу!

Его крепкое тело оказалось рядом, и я прильнула к нему, как замёрзший птенец. Мне захотелось открыться ему, словно признаться в чём-то очень сокровенном, как священнику.

В кабинете стояла тишина.

– Вадим… Ты знаешь, такое со мной впервые. Он как будто ощупал меня взглядом. А его шёпот… как змеиный шорох…

Мне казалось, что Вадим сейчас так близок со мною, и он спасёт меня от этого жуткого ощущения…

Но в этот момент вновь зазвонил телефон, жених метнулся к столу, и любимое тепло ушло вместе с ним.

– Да! Да, и сорок голов сыра «Пармезан», – распорядился он в трубку.

Когда он вновь взглянул на меня, глаза его были озабочены. Я с надеждой поймала этот взгляд… но, как выяснилось, озабоченность Вадима принадлежала не мне.

– Мариш… – произнёс он извиняющимся тоном. – Ко мне сейчас придёт Николаев… Ну, по курам. Ты извини. Давай завтра созвонимся? Хочешь, я скажу Серёге, он тебя отвезёт?

– Нет, не нужно, – ответила я, приподнимаясь. – Спасибо за коньяк, милый.

Надев куртку, я вышла из кабинета.

Рядом снова оказался Юра.

– Всё в порядке?.. – заботливо спросил он.

Мне не хотелось выглядеть перед ним слабой, ведь он знал меня как будущую жену босса.

– Да-да, спасибо! – ответила я, пряча взгляд, и быстро вышла на улицу.

Глава четвёртая

На улице было уже совсем темно. Не дожидаясь меня, Антон давно уехал, а на такси или даже на автобус у меня не оказалось денег, так как в спешке я выбежала из дома без сумки. Возвращаться обратно к Вадиму не хотелось, и я бесцельно побрела мимо скамеек и фонтанов. Вскоре я вышла к дороге и поняла, что опять замерзаю.

От холода или от странной тревоги меня слегка трясло, я снова вспомнила прозрачные глаза Вадима и его тёплую руку, так некстати ускользнувшую от меня…

От этих размышлений меня пробудил резкий визг машины. Оказывается, я незаметно вышла на дорогу! Но авария случилась не из-за меня, она произошла неподалёку. Прямо на моих глазах завертелась вьюном синяя «семёрка», а из другой, красной машины, вылетело и со стуком упало посреди дороги тело мужчины в тёмном пальто.

В ужасе я подбежала к этому телу.

– Помогите! Помогите! – закричала я не своим голосом.

Откуда-то набежала толпа, все загудели, заметались вокруг.

– Девушка… девушка… – вдруг прошептал человек, лежащий на дороге.

Я наклонилась к нему, прислушиваясь к неровному слабому голосу, и увидела, что рукав моей дорогой жёлтой куртки окунулся в кровавую лужу.

– Я умираю… – сказал человек, – поцелуй меня.

Внезапно почудилось, что всё это происходит во сне. Слишком долгим и слишком невероятным был этот день.

Поцеловать его?! Незнакомого небритого мужчину, лежащего в крови, с растрескавшимися губами и помутневшими глазами? Мыслимо ли это?!

Но сегодня всё было не так, как всегда.

Я наклонилась над ним и поцеловала его в щёку.

– Спасибо, доченька… – прошептал он тихим-тихим голосом, и шершавая рука сунула мне что-то в карман. – Возьми мою визитку… Может быть, наступит день, когда она тебе пригодится… Запомни – агентство «Справедливость»…

– Захватывай с той стороны! – заглушил последние слова мужчины крепкий санитар.

Зажав визитку в кармане, я отошла в сторону.

– Смотри, это Марина Обручева! – присвистнул кто-то в толпе. Меня дёрнули за окровавленный рукав.

– Вы свидетель? – Надо мной завис полицейский.

– Нет… – покачала я головой.

Разум начал проясняться. Это не сон?! И я что, действительно поцеловала того человека?!

– Что он вам дал? – грозно вопросил страж порядка.

– Визитку, – ответила я окрепшим голосом.

– Покажите! – потребовал он.

Я сунула руку в карман, но никакой визитки там не оказалось.

– А в другом кармане?

Из другого кармана вылетела монета и звякнула об асфальт.

Хотя несколько минут назад там тоже было пусто! В поисках денег я обшарила свои карманы ещё возле ресторана «Рио-Рита» и точно это помнила.

Полицейский посмотрел на меня. Я заметила, как какой-то подросток глупо хихикнул и покрутил пальцем у виска.

– Я ничего не знаю… Правда, – взмолилась я.

Потом подняла монету. Это оказались десять рублей. Они как-то непривычно ярко блестели.

– Имя, фамилия, – вновь потребовал полицейский. Он был высокий и рыжий.

– Обручева Марина Валерьевна… – начала я и почувствовала, что почва под ногами куда-то поплыла.

– Обручева? Марина? ТА САМАЯ? – Брови рыжего взлетели вверх.

– Отпустите меня, пожалуйста, – попросила я парня.

– Может, вас домой доставить, Марина Валерьевна? – осведомился он, сменив тон с грозного на заискивающий. – У меня и мама, и бабушка – ваши поклонницы… И друзья в вас влюблены…

Я так часто слышала эти слова, что отмахнулась от них, как от назойливых мух.

– Нет-нет… Я сама, если можно.

– Можно! – растянул он рот в улыбке и зачем-то сдвинул фуражку набок.

«Люди погибли, а он лыбится….» – с неприязнью подумала я и отвернулась.

К остановке подошёл автобус.

Надеюсь, десяти рублей хватит, чтобы доехать домой.

Глава пятая

Усталая кондукторша дремала у окна, и никто не спросил у меня денег. По стеклу барабанил дождь, в душе моей бродила горечь, и хотелось только одного – скорее оказаться дома.

Увидев мой рукав, Клавдия Петровна всплеснула руками.

– Мариночка! Что это?!

Я покосилась на приоткрытую дверь гостиной.

– А где месье?

– Какой месье?! – вытаращила глаза домработница. И я подумала, что схожу с ума.

– А-а! – тут же сообразила старушка. – Этот… как его… Рено?

Я кивнула. В груди затеплилась робкая надежда, что ему здесь не понравилось, и он переехал от нас.

Но тётя Клаша меня сразу в этом разубедила.

– Спит… Наверху, в гостевой. Умаялся! Три стопки выпил. Мамаше твоей все уши прожужжал про эти, как их… пар… партитуры, вот. Про Новую Зеландию да про Голландию всё рассказывал… Я ему бельё васильковое постелила, воды в графин налила, ботинки почистила…

Слушая вполуха, я бросила куртку на пол.

– Тёть Клаш, в прачечную не носи. Выброси на помойку.

Тётя Клаша подозрительно посмотрела на меня.

– Вадим?..

Я промолчала.

Она осмотрела меня с головы до ног и неопределённо кивнула.

– Ладно.

Я обула мягкие тапочки и прошла в душ на первом этаже. Нужно смыть этот тяжёлый день, выкинуть его из своей жизни, плотно укутать сном, и тогда завтра от него не останется и следа…

Когда, замотанная полотенцем, я проходила мимо гостевой комнаты, дверь была приоткрыта, и оттуда потянуло каким-то другим воздухом – воздухом дальних странствий. Всего мгновение я была рядом с этой дверью, но в этот миг перед глазами вдруг промелькнули далёкие города, незнакомые улицы, гомон непонятных голосов… Словно в нашем доме появился маленький чужестранный остров…

Спать, немедленно спать! Только сон и полный покой.

Войдя в спальню, я сбросила полотенце и с наслаждением растянулась на кровати.

Мне приснился Вадим, который, улыбнувшись, как рыжий полицейский, произнёс «Бонжур, мадемуазель!» и поцеловал меня в щёку.

Утром от вчерашнего дня, действительно, не осталось и следа.

Я вышла к завтраку в светлом платье и ещё издали услышала скрипучий голос месье Валлина и заразительный мамин смех.

– Заходи скорее, Марина! – нетерпеливо махнула мне мама. – Рене рассказывает о гастролях в Венеции.

От меня не ускользнуло, что церемонное «месье Рене» превратилось в домашнее «Рене».

– Вы тоже можете называть меня просто Рене, дорогая! – предложил мне именитый дирижёр. Он, похоже, был в прекрасном расположении духа. Перед ним стояла чашка кофе и пепельница, хотя мама не любила, когда курят в гостиной. Это означало, что седовласый собеседник завоевал её сердце.

И мне это почему-то опять не понравилось.

– Доброе утро, – сказала я, обратившись к его фигуре в сером костюме. Потом улыбнулась маме.

– Доброе, мадемуазель, садитесь! – Рене уверенно выдвинул стул из-за стола, словно был здесь хозяином.

– Благодарю, – отозвалась я, но села на своё привычное место.

Мне показалось, что колючие огоньки на миг мелькнули в его карих глазах.

– Может быть, сядешь рядом с Рене? – слегка виновато спросила мама. – Он очень интересуется тобой! Я уже рассказала, что ты у меня певица, работаешь в филармонии и скоро собираешься замуж. Он очень хочет послушать твоё пение.

Тетя Клаша внесла блюдо с оладьями.

– Спой, Мариша, не откажи гостю!

Я заспанными глазами уставилась на кабинетный белый рояль, стоящий в углу.

– Пусть поест дитё, – вступилась за меня домработница, и я прыснула.

Весёленькое начало…

Рене вдруг озорно мне подмигнул и улыбнулся, отчего морщины на щеках разошлись в разные стороны.

– Спою, пожалуй! – решила я и подошла к роялю.

– На своём веку я знавал таких певиц, – стряхивая пепел, проскрипел француз, – когда они пели, стёкла в окнах дрожали… У вас, Марина, сильный голос?

– Нет, нет, голос у Мариночки не сильный, – поспешно оповестила мама, – стёкла не лопнут!

– Не сильный? – Сигарета зависла в воздухе. Месье насмешливо взглянул на меня. – А за что же вас любит публика? Или вы обманываете её?

От таких вопросов у меня внутри всё вскипело.

«Сейчас ты узнаешь, за что… – подумала я с вызовом. – Сейчас ты сам лопнешь…»

Рене отпил глоток кофе и прищёлкнул языком.

– Что будете исполнять? – спросил он, и я почувствовала себя Фросей Бурлаковой.

– Я спою вам песню из мультфильма «Стальное колечко», – ответила я скромно.

Старик удивлённо поднял брови:

– Из мультфильма?!

И засмеялся, глядя на маму.

– Никогда не слышал, чтобы филармонические певицы пели песни из мультфильмов…

Морщины вновь разошлись в стороны.

Месье поудобнее устроился на стуле, сложил руки на груди и уставился на меня как на редкое животное, привезённое в зоопарк.

– Пожалуйста, – благосклонно разрешил он.

Тётя Клаша, поставив блюдо на стол, отошла и замерла в углу.

Я откинула подол платья и села к роялю.

Из-под пальцев полилось тихое вступление, и над гостиной взвился мой голос – прозрачный и чистый, как хрусталь, по словам критиков. Один столичный журналист писал, что голос Марины Обручевой похож на полёт одинокой птицы. При первых же звуках пожилой мужчина нахмурился, потом подался вперёд и замер, словно боясь пропустить летящую ввысь песню. Голос не пробивал окна, но он делал что-то совершенно другое. Для него просто не существовало ни окон, ни дверей, ни потолка. В нём была лишь бесконечная, охватывающая всё, свобода.

В полной тишине я закончила.

По тому, каким прерывистым стало дыхание господина дирижёра, я поняла, что он потрясён.

– Садись, Марина! – с оттенком гордости произнесла мама, жестом отпуская застывшую, как статуя, Клавдию Петровну.

Я подошла к столу и почему-то, сама не желая того, села на стул, выдвинутый маэстро.

Он очень внимательно посмотрел на меня, и в глубине его глаз я уловила затаённую страсть.

Не отрывая от него взгляда, я спокойно придвинула к себе чашку кофе и блюдце с оладьями.

Он всё не мог успокоиться. Снова закурил, отвернувшись в сторону. Красивая худая рука слегка дрожала.

– А вы женаты, Рене? – с любопытством спросила мама.

Рене кашлянул, затягиваясь, и, обратившись почему-то ко мне, хрипло сказал:

– Я был женат семь раз. Но все мои жёны, к сожалению, трагически погибли…

От этого откровения лёгкая дрожь прошибла меня под домашним платьем. Я чувствовала его близость, и словно огонь полыхал вокруг меня. Но мама этого не замечала.

– Какой ужас! – ахнула она.

– …Но я не теряю надежды ещё раз встретить свою судьбу, – оптимистично заявил маэстро.

– Ещё раз?! По-моему, пора остановиться! – вырвалось у меня, и я бестактно засмеялась. Мама резко толкнула мою ногу под столом, призывая прикусить язык.

Заезжий гость внимательно посмотрел на меня, и я почувствовала, что щёки мои заалели.

Мама метнула в меня испепеляющую молнию.

– Позвольте вашу ручку, мадам, – наконец, пришёл в себя дирижёр и обратился к маме, очевидно, пытаясь сгладить неприятный инцидент. – Я, знаете ли, обладаю некоторым даром предвидения и у себя в замке частенько развлекаю гостей подобным образом.

Сразу забыв о моей некорректности, мама протянула гостю душистую ухоженную руку.

– Обожаю предсказания! – И она даже мурлыкнула от удовольствия.

– Вы дважды были замужем, – начал маэстро, вглядываясь в линии маминой руки, – первый раз был неудачным.

– О, да, да! – воскликнула мама. – Первый раз был ошибкой, безусловно, ошибкой!

– Вы любите роскошь, любите общество, развлечения…

Я хмыкнула. Для таких предсказаний не нужно быть прорицателем…

На миг он поднял на меня глаза и вдруг произнёс то, чего ни я, ни мама совсем не ожидали услышать.

– Вскоре, мадам, вы познаете одиночество. Вашу привычную жизнь разрушит боль утраты…

Мама мягко высвободила руку.

– Что вы такое говорите?! – На её лице застыла смесь обиды и испуга.

Маэстро протянул ко мне свои длинные пальцы и обхватил ими мою ладонь. Я почувствовала, как у меня сильнее забилось сердце.

– А вот почему, – произнёс он, глядя не на руку, а мне в глаза. – Ваша дочь скоро уедет из этого дома. Уедет неожиданно и надолго.

Мама сдавленно засмеялась.

– Ну конечно, уедет! Марина через месяц выходит замуж!

Взгляд карих глаз резко полоснул меня по сердцу, и я вдруг поняла, что между мной и месье Рене уже существует какая-то невидимая, но очень явственная связь. И мы, глядя друг другу в глаза, ощущаем некие сигналы, которых не замечают и не принимают окружающие. Словно безмолвный разговор начался между нами, хотя внешне мы выглядели как спокойная молодая девушка и старик, держащий её за руку.

Внезапно перед глазами возник слабый туман, потом он начал рассеиваться, и сквозь его сероватую завесу проступил высокий замок с двумя башнями по краям. Над одной из башен висела луна, а к замку шаркающей походкой подходила сгорбленная пожилая женщина в серо-зелёной шали…

Женщина подошла к двери замка. Она взялась за круглое кольцо на двери и начала медленно поворачивать ко мне голову. Сейчас я увижу её лицо…

Неожиданно предсказатель выпустил мою руку, и это разрушило неясные образы в моей голове.

– Видели что-то? – Его лицо осветила мрачноватая улыбка, и мне показалось, что он играет со мной в какую-то опасную игру.

– Видела, но ничего не поняла… – ответила я, пожимая плечами.

Моя левая ладонь горела огнём.

Мама, тоже ничего не понимая, растерянно хлопала глазами, переводя взгляд с меня на месье Рене.

– Тебя что-то испугало, Марина? – с тревогой спросила она.

– Ваша дочь немного заглянула в будущее и увидела свою судьбу, – серьёзно ответил маэстро-предсказатель.

– Что там было, Марина?! – ещё тревожнее повторила мама, и на шее у неё забилась тоненькая голубая жилка.

Аромат страха разлился по уютной гостиной.

– Не знаю… Какой-то дом с башнями и женщина в шали…

– Может быть, это дом Вадима? У него тоже есть башенка… – предположила мама.

Но я не могла вымолвить ни слова. Я вдруг подошла к окну и закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти образ этого дома.

Нет, тот дом не был домом Вадима. Он был выше и тоньше, и намного изысканнее, чем аляповатый современный коттедж моего жениха. Замок, который я увидела, был словно не выстроен грубыми руками строителей, а вышит нежными пальцами кружевниц… Но, несмотря на свою неповторимую красоту, он был страшен и жуток…

– Марина, тебе уже пора на репетицию! – будильником прозвенел мамин голос. – Я всё же полагаю, что ты видела дом Вадима. У моего будущего зятя, – обратилась она к месье Рене, – прекрасный дом с башенкой и пруд, правда, очень маленький. Жаль, что лебедям там не разместиться… Я обожаю лебедей!

– Сегодня вечером ко мне, возможно, приедет сестра, – вдруг заявил месье Рене, и я с удивлением обернулась к нему.

Возникла минутная пауза.

– А… а ваша сестра тоже обладает даром предсказания? – наконец, отмерла мама.

– Скорее, даром ясновидения. – Произнеся эти слова, месье Валлин почему-то неприятно усмехнулся. – Она слегка не в себе, но не опасна. Время от времени я лечу её в санатории в одном уютном местечке Германии, но, к сожалению, осенью бывают обострения…

Мы с мамой с ужасом переглянулись.

– Она не слишком навредит вашей хрупкой психике. И ещё. Завтра мы уезжаем. У меня появились неотложные дела…

Неожиданно он взглянул на часы и, что-то бормоча себе под нос, вышел из комнаты.

Завтра они уедут. Уедет этот странный человек в сером костюме и его ещё не приехавшая сестра, у которой бывают обострения. Они уедут, и я забуду его холодные прикосновения, его взгляд, видения замка, и моя жизнь вновь вернётся в своё привычное русло.

Глава шестая

Я перебираю в памяти каждую минуту этого последнего дня. Интересно, в какое мгновение можно было повернуть неудержимый ход событий вспять? И было ли оно, это мгновение? Позже я часто вспоминала юного Якова из сказки «Карлик Нос», который посмеялся над старухой, и за это она превратила его в карлика и заставила прослужить семь лет в своём заколдованном доме. Семь долгих лет!.. В детстве это была моя любимая сказка…

И снова я возвращаюсь в этот день, словно пытаясь запоздало изменить в нём что-то – роковую сцену у рояля, неосторожно оброненную фразу или что-то ещё… Может быть, я могла убежать, скрыться, обратиться за помощью к Вадиму… Но мой чёрный день – как старый фильм, который ты смотришь в десятый раз, каждый раз надеясь, что он кончится по-другому, но он всегда кончается одинаково…

Репетиция к вечернему сольному концерту немного отвлекла меня, будто я вырвалась из душной клетки, в которую неожиданно превратился мой горячо любимый дом. Шутки коллег, восхищение молодого дирижёра оркестра филармонии, моё счастливое отражение в большом зеркале фойе – всё это вытеснило из сердца неприятные утренние события.

Завтра он уедет.

Завтра для тебя не будет…

Что это за мысль прилепилась?..

Я замерла, прислушиваясь к происходящему в собственной голове…

– Мариночка! – окликнул меня концертмейстер оркестра. – Подойдите на минуточку, нужно уточнить фермату в четвёртой цифре!

Наконец, репетиция была окончена, и я спустилась вниз.

– Аншлаг, Марина Валерьевна! – громко сообщила мне кассирша из своего окошка. – Все билеты проданы!

В приподнятом настроении я села в «Ниссан» и поехала домой, чтобы перекусить и вернуться назад к началу концерта.

В гостиной был накрыт праздничный стол.

– Что отмечаем?.. – весело спросила я, заглянув в комнату, и осеклась, увидев месье дирижёра. Он успел сменить серый костюм на траурный чёрный, и от его торжественного облика повеяло похоронами. Атмосфера гостиной вызывала те же ассоциации. Шторы на окнах почему-то показались слишком мрачными, воздух – тяжёлым и душным, как перед грозой…

Сердце моё неожиданно ёкнуло.

– Есть повод, дорогая хозяюшка! – оповестил месье скрипучим голосом.

– А где мама? – насторожилась я, тревожно озираясь.

В доме стояла непривычная тишина. Она была какая-то… стеклянная. Казалось, тронь её и… заденешь. Она зазвенит. Как люстра с десятками сосулек…

О Господи!..

Я приложила ладонь ко лбу. Неужели температура?..

– Она уехала к подруге.

Я остановилась в дверях зала, ничего не понимая. Мама не собиралась никуда ехать, это было не в её правилах – уезжать, оставляя гостей дома одних.

– Но обещала скоро вернуться, – пояснил чёрный гость и невозмутимо добавил:

– Не составите нам компанию?

– Нам?.. – Я оглянулась по сторонам и увидела, что со второго этажа спускаются помощники маэстро – долговязый Ксавье и маленький тучный импресарио с труднопроизносимым именем.

– С удовольствием… – ответила я медленно. Интересно, где тётя Клаша?.. Что, кроме Рене Валлина и его друзей дома больше никого нет?..

Где-то в глубине первого этажа звякнула посуда. Наверно, это она…

Без всякого удовольствия я прошла в гостиную и в изумлении уставилась на стол. Откуда все эти яства? Какие-то диковинные соусы, огромная рыбина на блюде… У нас точно ничего такого нет…

– Разрешите угостить вас? – прищурил месье левый глаз. – Я бы пригласил вас в ресторан, но у нас совсем мало времени! Тем более что я хочу сделать вам одно интересное предложение.

Я села за стол, по-прежнему ощущая смутную тревогу, и Ксавье тут же услужливо поставил передо мной блюдо с каким-то варевом.

– Что это? – отпрянула я, начиная жалеть, что не поехала перекусить в ресторан Вадима.

– Суп из лошадиных глаз! – любезно сообщил Ксавье, и я в ужасе оттолкнула кушанье.

– Напрасно… – заметил импресарио, запуская ложку в свою тарелку и отвратительно чавкая.

– Что всё это значит?! – резко спросила я, чувствуя, что тревога в груди отчаянно нарастает.

Наверху хлопнула дверь. Кто там?.. Тётя Клаша?..

Месье Рене Валлин придвинул свой стул чуть ближе, так, что я услышала его дыхание.

– Марина! – начал он свою речь, и я содрогнулась. – Почти пять лет назад скончалась моя седьмая, горячо любимая жена. С тех пор я безуспешно искал ту, что заставит моё сердце вновь забиться. Искал, но не находил. Пока не встретил вас…

Я молчала, уже понимая, что он скажет дальше, и не представляя, что я могу ему ответить.

– Вы… нет, ты! – Глаза его сверкнули. – Ты! Та самая, кого я ищу. Ты вызываешь во мне восторг, трепет и страсть! Да! Страсть, которую, казалось, уже невозможно возродить в моём сердце. И вот она снова жива, я снова влюблён, страстно, горячо влюблён!

– У меня есть жених… – шепнула я растерянно.

Неожиданно фотография Вадима в весёлой рамочке, стоявшая на комоде в углу, сорвалась и упала на пол. Я бросила на неё взгляд… но она лежала в таком ракурсе, что казалось, будто рот у Вадима перекосился, а один глаз уменьшился.

– Мама!!! – закричала я, вскакивая.

Рене схватил меня за руку своей костлявой рукой и силой удержал на стуле.

– Мама!!! – завопила я ещё истошнее, изо всех сил стремясь вырваться. Импресарио тем временем невозмутимо поедал омерзительный суп, а Ксавье копался вилкой в спагетти с какими-то существами, похожими на фиолетовых червей.

– Мариночка, своими криками ты разрываешь мне душу… Неужели я настолько неприятен тебе? – Он качнулся ко мне, пожирая глазами, и я засеменила ногами под стулом, безуспешно пытаясь выскочить из-за стола.

– Я предлагаю тебе стать моей женой! – пророкотал он неожиданно громко и сильно, и от этого рёва погасла стоящая перед ним свеча. Только сейчас я обратила внимание, что по углам стола стоят зажжённые свечи.

– Готичненько! – заговорщицки подмигнул мне Ксавье.

– Но я не люблю вас! – закричала я, дёргая рукой. – У меня есть жених… Оставьте меня, прошу вас!

Я кинула взгляд в угол… И мне показалось, что Вадим на фотографии, по-прежнему лежащей на полу, вновь скривил рот в противной ухмылке.

– Я дам тебе всё… – зашипел старик, и дыхание вдруг стало жарким, как огонь, и опалило мои губы. – Ты будешь хозяйкой моей парижской квартиры и огромного замка с прудом, где плавают восхитительные лебеди! У тебя будут бриллианты величиной с перепелиное яйцо, я обещаю тебе гастроли по всему миру и деньги… много, много денег…

– Но я не люблю вас! – вскричала я, чувствуя, как из глаз брызнули слёзы. – Вы такой… вы такой СТАРЫЙ!!!

Это слово выскочило из моего рта и словно запрыгало по полу. Мне послышалось, как изо всех углов вдруг раздались его отзвуки – «старый… старый… старый…»

Внезапно он выпустил мою руку. И я тут же отпрянула, потирая ладонь.

– Так значит, моя сестра всё-таки приедет… – прошептал он. – Как я не хотел этого…

Я вновь попыталась отодвинуть свой стул, но он неожиданно стал очень тяжёлым.

Маэстро повысил голос:

– Ксавье!

– Да, месье Рене? – поднял брови долговязый секретарь.

Хозяин произнёс несколько слов, кажется, по-испански, но я не была уверена в этом. Ксавье кивнул и на том же языке обратился к импресарио. Тот мгновенно перестал жевать и резво выбежал из-за стола.

– Старый… – горестно произнёс в сторону маэстро, и внезапно мне стало жаль его.

Вдруг он резко повернул голову и обратился ко мне почти отчаянно:

– Согласись, Марина! Я прошу тебя в последний раз!

В последний?.. Значит, если я сейчас откажусь, он больше не будет просить меня?..

В дверях возник импресарио и двинулся в нашу сторону. Разложив на стуле небольшой жёлтый чемоданчик, он открыл его и начал азартно рыться. Наконец, он нашёл какой-то предмет и показал маэстро.

– Погоди, – жестом остановил его тот и вновь обратился ко мне:

– Итак, я жду ответа.

Я сглотнула. Как они смеют? В моём доме… У меня сегодня концерт…

– Нет! – закричала я громко и пронзительно. – Нет, нет и нет! Гнусный, отвратительный старик! Не смей прикасаться ко мне! Ты мне противен! И никакие богатства на земле не заставят меня выйти за тебя замуж!

Месье едва заметно кивнул импресарио, и тот передал Ксавье извлечённый из чемодана предмет.

В то же мгновение мои плечи оказались в цепких руках секретаря.

– Пустите меня! Что это значит? Тетя Клаша! Помогите!!! – заверещала я.

Маэстро поудобнее откинулся на стуле.

– Спокойно, спокойно… – увещевал над ухом мелкий импресарио.

Ксавье тем временем трижды быстро махнул чем-то перед моими глазами, и я ощутила три лёгких укола – в запястье, в бровь и в губы.

К горлу подступила дурнота, которая неожиданно быстро прошла.

– Ну, вот и всё! – захлопал в ладоши импресарио и засмеялся.

Маэстро строго взглянул на него, и тот сразу замолчал.

Острые пальцы отпустили меня.

Я дёрнула плечом и гневно посмотрела на маэстро и его помощников. У меня открытое концертное платье, а тело слишком нежное для таких грубых ручищ, как у мерзкого Ксавье… Наверняка останутся синяки, которые гримёрше придётся замазывать огромным слоем тонального крема…

– Ну нет – так нет! – развёл костлявыми руками месье Рене, неожиданно повеселев. – Воля ваша.

Он перевёл взгляд на часы.

– А время-то…

Я тоже посмотрела на часы. Без пятнадцати шесть!

– Надеюсь, когда я вернусь после концерта, вы уже уберётесь отсюда! – с ненавистью бросила я.

В ответ раздался отвратительный старческий смех.

Стул непостижимым образом вновь стал лёгким, я без труда отодвинула его и бросилась к выходу.

– До скорого свидания… – долетел до меня скрипучий голос дирижёра, но я захлопнула его вместе с входной дверью.

Глава седьмая

У врат филармонии, как обычно, дежурили два охранника – Эдик и Доберман. Толстый Эдик стоял у служебного входа, а Доберман, прозванный так за определённое сходство с данной породой собак, – у центрального.

Подходя к служебному входу, я заметила, что Эдик озабоченно разговаривает с кем-то по телефону.

– Нет, не подошла ещё, Виктор Никитич! – донеслось до моего слуха, и Эдик взглянул на безвкусные часы на своей волосатой лапе. – Шесть двадцать. До концерта десять минут. А вы ей звонили?..

В этот момент я лёгкой походкой подлетела ко входу, кивнула охраннику и взялась за ручку двери.

– Эй, вы куда?! – Рот Эдика раскрылся, как бездонная пещера, полная желтоватых прокуренных зубов.

– Добрый вечер! – ответила я, ослепительно улыбнувшись, и потянула дверь на себя. Она приоткрылась, я юркнула туда, но тут же силой Эдика выкатилась обратно.

– Вы куда, вам говорю?! – Надо мной, как два белесых шара, зависли два злых глаза навыкате.

Я, начиная выходить из себя, вырвала из рук охранника рукав шерстяного пальто.

– Эдик, ты что себе позволяешь?! Ты что, не видишь, я спешу!

Эдик, который, по моим понятиям, должен был, узнав приму, смутиться и извиниться, неожиданно громко заржал.

– Ты глянь, Николаич, спешит она! – Вместо извинений он показал меня подошедшему начальнику охраны Александру Николаевичу.

Я почувствовала, как щёки мои запылали.

Ну, сейчас «Николаич» ему задаст!..

Тот озабоченно наклонился надо мной.

– Вы что хотели, женщина?

Чувствуя, что мой рукав в безопасности, я поправила пальто и отошла на шаг назад.

– Александр Николаевич, Эдуард не пропускает меня на концерт!

Вопреки моим ожиданиям, Эдик ничуть не смутился, а Александр Николаевич по-прежнему смотрел на меня в непонимании.

– На концерт?.. Так вам нужен центральный вход, а это служебный! – разъяснил он.

Теперь уже я ничего не могла понять.

– Мне и нужен служебный, вы что, с ума все посходили?!

В этот момент у Эдика опять зазвонил телефон. Он достал аппарат и приложил его к уху. Я снова метнулась к служебному входу, но начальник охраны мягко развернул меня назад.

– У вас есть билет? – спросил он спокойно.

– Да какой ещё, к чёрту, билет?! Что здесь происходит?! – взорвалась я, не на шутку свирепея.

– На концерт Марины Обручевой. Вы же на концерт Обручевой пришли?

Я остолбенело воззрилась на него, потом на Эдика, невозмутимо вещавшего в трубку:

– Нет… Не подошла. Не знаю, что и думать.

Они что, разыгрывают меня?!

– Не смешно! Пропустите, Александр Николаевич! Я и так уже опаздываю.

Я снова дёрнулась к двери.

– Я не понял, милицию, что ли, вызывать?! – рявкнул, подходя, Эдик, и я невольно отпрянула. – Вам же сказано – с центрального входа!

Откуда-то из глубины пока ещё далёкой волной начала подниматься уже знакомая смутная тревога. Чувствуя, что происходит что-то не то, я не стала больше спорить и рваться, а отошла и остановилась в стороне. Может, они пьяны?.. А может, служебный вход по какой-то причине не работает, и нужно действительно зайти с центрального?.. Я попыталась вспомнить, не говорил ли на репетиции директор о перекрытии служебного входа, но ничего подобного на память не приходило.

Ещё раз окинув взглядом уже позабывших обо мне Эдика и его начальника, я, наконец, развернулась и медленно пошла навстречу Доберману.

Тот, не увидев в моей руке билета, без разговоров отшвырнул меня от входа чуть ли не за грудки.

Едва сдерживая закипающие от несправедливости слёзы, я, наконец, сообразила, что можно позвонить Виктору Никитичу и потребовать разобраться в вопиющей ситуации.

Тут же я вытащила мобильник и набрала его номер.

– Кто это? – резко спросил директор, услышав мой голос.

– Марина… – шепнула я.

– Марина? – с явным облегчением отозвался директор. – Ну, наконец-то! Ты где? Народ уже зал заполняет, я тебе обзвонился, дома никого, на сотовом – никого… Что случилось?! Хочешь до инфаркта довести старика? – Он рассмеялся.

– Меня не пускает охрана! – пожаловалась я.

– Не пускает? Как это, не понял? А что у тебя с голосом? Ты сможешь петь? – посыпались тревожные вопросы.

– А что у меня с голосом?.. – переспросила я, замечая вдруг, что голос, мой волшебный хрустальный голос, меня не слушается и начинает помимо воли дребезжать, как будто железом скребут стекло.

Волна смятения в душе приподнялась чуть выше.

– Спуститесь, пожалуйста, Виктор Никитич! – взмолилась я, чувствуя, что голос дребезжит ещё сильнее и мельче, и голова моя тоже вдруг затряслась вместе с голосом.

«Батюшки мои…», – испугалась я. Что это со мной?..

– Ты где? – спросил Виктор Никитич каким-то напряжённым тоном. Вопрос донёсся немного издалека, и я поняла, что он смотрит на экран своего телефона, на котором написано «Марина», и проверяет, я ли это.

– У центрального входа, – стараясь выровнять интонацию, произнесла я. И кажется, мне это удалось. Хрустальный голос вновь звякнул заливисто и легко. Я приободрилась, но Виктор Никитич не разделил моего оптимизма.

– Чёрт знает что такое… Не голос, а скрежет какой-то… Хорошо. Я сейчас спущусь, – строго сказал начальник, и связь прервалась.

Через две минуты, двигаясь наперерез толпе, из здания вышел Виктор Никитич в костюме и парадных туфлях. Я сделала неловкую попытку подойти к нему, но будто споткнулась о его взгляд. Он направил его прямо поверх моей головы, куда-то вдаль. Потом осмотрелся поблизости, словно перелистывая идущих и стоящих людей. Всё это время я была в непосредственном поле его видимости, но ни разу не попала в него.

Волна тревоги хлынула из меня мощной и неудержимой силой. Я стрелой подлетела к директору.

– Виктор Никитич!.. Здравствуйте.

Он перевёл на меня отсутствующий взгляд.

– Потом… потом… позже… – И он отскочил от меня куда-то в сторону, по-прежнему озираясь вокруг. Потом полез в карман за телефоном.

Сейчас он позвонит мне и увидит, как я возьму трубку!..

Но взять трубку мне не дал Доберман.

– Простите, но вы мешаете! – вежливо молвил он, беря меня под белы ручки и уводя подальше от директора. – Если вы на концерт, то проходите в зал, концерт скоро начнётся!

Похоже, он был не в курсе. Высокое начальство в образе Эдика не просветило его.

– Ты… ты что, не узнаёшь меня? – робко спросила я Добермана.

Он пристально всмотрелся в моё лицо.

– Простите, нет. Так вы идёте в зал?

– Нет… у меня здесь свидание… – почему-то отказалась я и брякнула первое, что пришло в голову.

– Свидание?..

Доберман окинул меня высокомерным взглядом с головы до ног, ухмыльнулся и отпустил мой локоть.

Я повернула голову. Директора у входа уже не было.

Сотового в кармане тоже не оказалось.

Я начала шарить в пальто и нащупала в глубине кармана ощутимую дыру. Когда она успела появиться?.. Ещё пару минут назад никакой дыры там не было…

Ощущая внезапную сухость в горле, я растерянно стояла у входа, а мимо меня быстро шли на мой концерт опаздывающие зрители. Один из пробегающих мужчин случайно зацепил меня плечом.

– Извините… – Он взглянул мне прямо в глаза, я откинула капюшон и умоляюще подалась к нему.

– Я не хотел. – Мужчина равнодушно прошёл мимо.

«Они не узнаю́т меня… – поняла я. – Но почему?.. Что со мной?»

Посмотрела вниз, на подол своего пальто, на свои стильные сапожки… Это была моя одежда, моё пальто, мои сапоги… Это была я! Но никто почему-то не узнавал меня во мне.

Народ всё прибывал и гудел возле моей афиши, как потревоженный улей.

Не замечая меня, одиноко стоящую прямо перед ними.

Никем не узнанная, я медленно развернулась и пошла к своей машине, оставленной недалеко от служебного входа.

В голове стоял полный туман.

Возле моего «Ниссана» уже собралась толпа, и Виктор Никитич, оказывается, тоже был там. Вокруг него возбуждённо бегал Эдик с выпученными глазами, а рядом, тихо переговариваясь меж собою, стояли мой администратор, растерянная гримёрша и несколько музыкантов оркестра.

Ну и чёрт с ними!.. Толкают, хамят, не замечают… Не нужна я им? Хорошо! Пусть тогда сами поют, а я поеду домой!

Я уверенно двинулась было вперёд… но, подходя ближе, невольно замедлила шаг. И в голове возникла странная, дикая мысль – а пустят ли они меня в МОЮ МАШИНУ?..

Заметив меня издалека, Эдик бешено сверкнул глазами, и я остановилась.

Сейчас достану ключи, невозмутимо подойду, сяду и уеду…

Происходящее казалось сценой из фантасмагории.

Я сунула руку в карман и снова нащупала там ту же дыру.

Потом судорожно заметалась рукой внутри сумки…

Они лежали там, сбоку, в кармашке.

Уже менее уверенно я вновь начала приближаться к толпе, обступившей «Ниссан».

– Пропустите! – дрогнувшим голосом попросила я, и на мою просьбу обернулся Виктор Никитич.

– Вы кто? – резко спросил он.

– Никто! – ответила я в тон ему и открыла дверь своего автомобиля.

– Э, э, откуда у вас ключи? – изумлённо крикнул Эдик. – Это же не ваша машина!

– Моя! А с тобой я не разговариваю, упырь! – разгневанно закричала я, но охранник отработанным жестом больно заломил мне руку, и ключи выпали и шлёпнулись куда-то в лужу.

– Пусти! – заверещала я, вырываясь. – Да как ты смеешь!

– Что это за тётка? – раздался недоумённый вопрос гримёрши, и я подумала, что если это страшный сон, то мне пора уже проснуться, иначе можно остаться в нём навсегда.

– Вызывай милицию! – приказал кому-то директор. И в этот момент я вырвалась из лап Эдика и побежала прочь.

– Да ну её… Больная… – отряхиваясь, отмахнулся Эдик, подобрал ключи из лужи и погрозил мне кулаком.

Я постояла ещё немного под осуждающими и насмешливыми взглядами коллег, и что-то сломалось во мне.

Крепко прижимая к груди сумку, я медленно пошла в сторону станции метро.

Я поеду к Вадиму. Может быть, он узнает меня?..

Глава восьмая

«Прошу тебя в последний раз…» – вспомнила я слова месье Рене, прислонившись щекой к боковине сиденья и слушая грохот колёс. В последний раз?.. Что он хотел этим сказать?.. В памяти всплыли три укола – в надбровную дугу, в запястье и губы… Что он сделал со мной? Неужели этот дед заколдовал меня? В кого он меня превратил? Почему меня никто не узнаёт?..

Эта мысль казалась абсурдной, невероятной, невозможной… Но… почему тогда?..

Наконец, я вышла из душного метро на улицу и, ускоряя шаг, поспешила в ресторан «Рио-Рита». Путь мой лежал через главную площадь города, мимо аллеи высоких фонарей и фонтана со скульптурой прекрасной девушки с корзиной цветов. Сегодня этот вид меня не обрадовал, он, напротив, вселил необъяснимую грусть в моё сердце.

У входа курил официант Юра. Увидев его, я снова замедлила шаг и даже попыталась отвести взгляд и сделать вид, будто собираюсь пройти мимо, но он вдруг приветливо улыбнулся мне, и я передумала делать этот вид.

– Здравствуйте! Решили посетить нас в этот чудный вечер? – спросил он гостеприимно.

– А Вадим Романович у себя? – поинтересовалась я чуть окрепшим голосом.

– Да, он в кабинете. Вас проводить?

Юра не назвал меня по имени, и я не поняла, узнал ли он меня или спросил по долгу службы.

Ласковым взглядом он смотрел мне прямо в глаза, и я смутилась.

– Я сама, – тихо сказала я и услышала в своём голосе несвойственную ему робость.

– Хорошо, – улыбнулся Юра и открыл передо мной стеклянную дверь.

Я вошла в ресторан. Повеяло знакомыми запахами, которые я знала наизусть. Осторожно, будто крадучись, я подошла к лестнице… Сердце колотилось быстро и горячо. А если Вадим не узнает меня? Что делать тогда? И как вообще жить дальше?

– …Кур семьдесят штук. И двадцать ящиков пива светлого «Ночной Марсель», – донёсся до меня энергичный голос жениха, и сам он, прижимая сотовый к уху, стремглав сбежал с лестницы и оказался возле моей застывшей фигуры.

– Вадим! – окликнула я его, и он, приостановившись, обернулся.

Лицо его сделалось недоумённым и недовольным. Он почему-то окинул взглядом моё пальто и сапоги.

– Это я, Марина, твоя невеста! – произнесла я еле слышно.

– Моя невеста? Ты себя в зеркале видела? – спросил он, грубо рассмеявшись.

– Видела… днём… – пробормотала я, чувствуя, что перила ускользают из-под пальцев.

– Да ты, видать, пьяная! Хорошую водку, значит, Авдеев привёз… – Вадим тряхнул красивой чёлкой. – А я ещё не хотел брать.

– Вадим, ты не узнаёшь меня? – Я осмелела и подошла чуть ближе. Попыталась тронуть его за руку.

– Охрана! Кто это? Выставить её! – распорядился он куда-то в сторону, брезгливо отталкивая мою руку.

Я вздрогнула, как от удара.

– Кого, Вадим Романович? – услужливо спросил возникший рядом охранник Илья.

Вадим небрежно ткнул в меня пальцем и завернул к стойке бара.

– Не трогайте меня! – резко вырвавшись, я бросилась к выходу, распахнула дверь и выбежала на крыльцо ресторана.

Брызнувшие вдруг слёзы застлали глаза. Прислонившись к деревянному крыльцу, я размазала их по лицу, узнавая светлую фигуру, которая приблизилась ко мне.

Юра Каверин потрясённо смотрел на меня.

– Что случилось?! – спросил он.

– Тебе что, делать нечего? – раздался резкий окрик, и я увидела на крыльце Вадима. – Иди работай!

Но Юра словно застыл, продолжая смотреть, как заворожённый, с изумлением и болью.

– Ты что, не боишься работу потерять? – свирепо крикнул Вадим, и официант, немного потоптавшись, зашёл внутрь ресторана.

Любимый жених грубо толкнул меня со ступенек.

– Убирайся вон… Невеста!

От сильного толчка я перелетела через порог и упала на грязный асфальт.

Вадим, сплюнув, исчез за дверью.

Медленно, потирая ушибленный бок, я поднялась на ноги и побрела прочь. Через несколько минут я заметила, что сумерки уже сгустились и моросит мелкий противный дождь. Его капли текли по моим щекам, смешиваясь с солёными слезами. Перебирая непослушными ногами, я тащилась к метро, и горькие, такие непривычные мысли просачивались в мою голову.

…Осталась только мама.

Неужели и она не узнает меня?..

Первым, кто узнал меня дома, оказался месье Рене. Увидев его, я испытала неимоверную тяжесть в груди.

О Боже! Он ещё здесь!

– Ну, наконец-то! – воскликнул он прямо с порога, едва тётя Клаша открыла мне дверь. – А мы уже тебя заждались!

И, не дав опомниться, старик заключил меня в свои объятия.

За весь этот страшный вечер это было первое прикосновение не с отвращением, а с любовью.

Чувства смешались. Тяжесть слегка растворилась, и в душу прокралась робкая радость. Словно в горькую микстуру добавили маленькую ложечку мёда.

Эмоции мои были тихи, и я молча сняла пальто и протянула его тёте Клаше. Та тоже посмотрела на меня ласково.

– Устала, Мариночка?

Собственное привычное имя вдруг показалось мне ангельской песней. Неожиданно для себя я заливисто рассмеялась.

Однако дирижёр, услышав эту реплику, нахмурился и взглянул на домработницу так пронзительно и жутко, что старушка вздрогнула и уронила пальто. Я благодарно нагнулась и подала его ей.

«Мариночка…» Значит, они меня отравили… этим супом из лошадиных глаз… хотя я его не ела… Но наваждение, кажется, начинает рассеиваться…

Старая служанка, которая нянчила меня с детства, узнала своё любимое «дитё»! И нас теперь двое – я и она!

Наши взгляды встретились, но старушка внезапно пугливо отвернулась.

В ту же секунду в гостиной стало мрачно, как перед бурей.

Радость, едва возникшая, снова поникла, и, едва ворочая пальцами, в неотвратимом нехорошем предчувствии я начала разуваться.

С лестницы в красивом алом платье спустилась мама.

– Ида Львовна… – начала тётя Клаша и почему-то замолчала.

В моей груди стало горячо и больно. И я поняла, что сейчас что-то случится. Случится что-то очень важное, после чего всё либо вернётся назад, либо кончится навеки.

Я смотрела на маму, а перед глазами заискрились картинки – счастливый Вадим, родная мама, весёлый Виктор Никитич, уважительный Эдик… Темнота… и другие кадры… Резкий толчок Вадима, хамство охранника, равнодушие директора… Не хватало только одного кадра… Только одного.

«Мама!» – мысленно воззвала я к ней.

– Здравствуйте! – сказала мама чужим голосом, и я почувствовала, что молния на сапоге дёрнулась и застряла.

– Здравствуй, мама… – ответила я, приподнявшись, и в ужасе ощутила, как изнутри начала всходить всё та же тревожная, тяжёлая волна.

Мой дом не принимал меня. Он не хотел меня видеть. Моя мать не узнала меня.

Мама неловко улыбнулась и беспомощно посмотрела на месье Рене.

– А это и есть моя сестра Агнесса, – широко улыбнувшись, вдруг пояснил он ей, и я невольно ахнула.

Неожиданно нервы мои окончательно сдали.

– Мама! Мама! – истошно закричала я и бросилась к ней. – Это же я, Марина!

– Я предупреждал, что она больна… – покачал головой «брат». Мама грустно кивнула.

– Но, Ида Львовна! Это же… – подала робкий голос Клавдия Петровна, всё ещё стоя с пальто в руках.

– Ступай на кухню, Клаша, – резковато ответила мама, и тётя Клаша, сгорбившись, зашаркала из прихожей.

– Мама… – Я подошла ближе, чувствуя, что прошлая жизнь неудержимо ускользает от меня. – Мама!

Мама натянуто улыбнулась.

– Проходите, Агнесса. Ужинать будете?

– Сейчас она расскажет вам, что этот дом ей как будто знаком. Сумеет угадать обстановку и даже некоторые факты из вашей жизни, – предостерёг маму месье Рене.

– Как интересно! – оживилась та.

Я поняла, что проиграла по всем статьям. Он предусмотрел всё.

– Спасибо, я не хочу есть, – произнесла я, полностью раздавленная. – Где комната, где я смогу остаться одна?

– А со мной ты не хочешь поговорить, дорогая? – с дьявольской усмешкой вопросил Рене. – Неужели нам нечего обсудить после долгой разлуки?

Я промолчала.

– Пойдёмте наверх, я покажу вам вашу комнату, – радушно проворковала мама и прошла вперёд, источая такое знакомое, такое родное тепло.

Вскоре мы оказались в гостевой комнате на втором этаже.

– Оставьте нас, мадам! – попросил Рене, и мама понимающе кивнула.

Дверь за ней закрылась, и я осталась наедине с дирижёром-дьяволом.

Глава девятая

Я прошла вглубь комнаты и села на стул возле окна. Месье Рене расположился напротив в уютном кресле.

– Ну, вот мы и вновь оказались лицом к лицу, Марина! – произнёс он. – Наконец-то ты будешь принадлежать только мне одному! Ведь у тебя не осталось выбора, не так ли? Даже родная мать не узнаёт тебя. И если ты не отправишься со мной, она попросту выгонит тебя из дома. Могла ли ты подумать о таком повороте судьбы, когда была так надменна и горда?

– Что вы сделали со мной? – спросила я обречённо.

Костлявым пальцем Рене указал на стоящий боком ко мне высокий шкаф с зеркалом на двери.

– Взгляни, и всё увидишь сама!

С трепетом в коленях я приподнялась со стула и подошла к зеркалу… Медленно повернула голову…

Из глубины тёмной поверхности зеркала на меня смотрела сморщенная старуха лет восьмидесяти, с редкими седыми волосами, узловатыми пальцами и морщинистым лицом, в котором с большим трудом угадывались какие-то черты.

Я содрогнулась.

– Нет, не может быть!!!

Черты старухи в зеркале исказились, и её рот прошуршал что-то.

«Нет, не может быть», – угадала я сквозь сковавшую меня жуть.

С ужасом вглядывалась я в какой-то заношенный наряд, который скрывал дряхлое тело старухи, в её спутанные космы, в её мутные глаза.

– И это – я?..

Рот женщины в зеркале снова шевельнулся, глаза раскрылись – она повторила мои движения.

– Вернись на место! – приказал дирижёр, и я послушно выполнила требование.

– Ты очень больно ранила меня, – покачал головой месье Рене, кажущийся теперь уже не таким старым и дряхлым, как моё собственное отражение в зеркале. – Ты уязвила моё достоинство. Ты не обратила внимания на мою любящую и страстную душу… Ты посмеялась надо мной… Скажи, ведь сейчас, в этом теле, ты точно так же любишь мать и жениха, ты испытываешь те же чувства к другим близким людям?

– Да, те же… – еле слышно прошептала я.

– Только теперь ты сможешь понять, каково это – любить, а в ответ получать лишь безразличие и насмешку…

Я кинулась в ноги к маэстро.

– Верните мне мою молодость! Я прошу, я умоляю вас! – закричала я исступлённо. – Я прошу у вас прощения, искренне прошу! Я теперь всё-всё понимаю!

Мне казалось, что стоит попросить прощения, как он погладит меня по несмышлёной голове и вернёт всё обратно.

Он действительно поднял длинную ладонь и провёл ею по моим волосам.

– О нет, дитя моё! Испытание не длится днями – оно исчисляется годами… Я тоже просил и умолял – и что же ты? Вспомни!

– Но я ведь не любила вас… – всхлипнула я, – и не люблю…

– Не любила… Потому что ты видела лишь старую невзрачную оболочку и не утруждала себя заглянуть в душу, которую она скрывает… А теперь у тебя будет много, много времени, чтобы хорошенько изучить её и полюбить.

– Но я люблю другого! – воскликнула я.

– Другого? Вадима? – Старик усмехнулся. – А его душу – ты знала? Нет, не тогда, когда он пресмыкался перед твоей красотой, не тогда, когда швырял лёгкими деньгами на подарки… А тогда, когда он швырнул тебя с порога своего ресторана как заблудшую собаку! Ты увидела его душу? А ведь это была ты! Та, которую он – вроде бы – любил! Видишь, как обманчиво бывает зрение, когда ты молода, здорова, красива и богата… И те же глаза, но в другой, нищей и старой оболочке видят всё совсем, совсем иначе. Но всё это лирика, моя дорогая. Я эгоистичен, как все мужчины – будь они молоды или стары… Главное, что я вижу тебя по-прежнему очаровательной и молодой! В моих глазах ничего не изменилось. Ты всё та же красавица, только более послушная и смиренная…

Холодный ужас сковал моё тело.

– Неужели никто, никто не видит меня той, прежней Мариной?! – в отчаянии вскричала я.

Месье Рене вновь покачал головой.

– Когда моё желание слишком велико, то волшебство, сотворённое под его влиянием, имеет довольно большую силу. И ты сама постаралась разогреть мою страсть до такой температуры, что противостоять этой силе теперь мало кто сможет. Основная масса будет видеть тебя такой, – сказал он. – Но в этом мире найдутся и те, кому моё волшебство не способно застлать глаза. Это те, кто любит тебя так сильно, что не замечает, в каком ты облике. Или люди с очень чистой и светлой душой, которые видят не глазами. Как ты понимаешь, их очень и очень мало. Настолько мало, что шанс встретить их на пути почти невероятен, если он вообще существует. Но даже если тебе повезёт, не обольщайся, что в первом увидевшем тебя юной и прекрасной ты найдёшь помощь. Есть и другая категория людей, которая тоже видит то, что есть на самом деле… Это я, например! И люди вроде меня, обладающие особым видением, также разбросанные по всему свету. Правда, их тоже очень и очень мало, и если тебе опять-таки встретятся таковые, то они будут на моей стороне. А отличить тех от других ты не сумеешь. Это не в твоих силах. И поэтому довериться не сможешь никому.

– Тётя Клаша! – проронила я.

– Да, твоя няня, тётя Клаша – одна из тех, чья душа прозрачна, как кристалл, и к тому же искренне любящая тебя. И она видит тебя своей любимой, родной Мариной. Но сегодня мы уедем – уедем очень, очень далеко. И ты больше никогда не увидишь тётю Клашу. У тебя начнётся совсем другая, новая жизнь! А обо всём, что было раньше, ты должна забыть. Так будет лучше для тебя же самой.

– Но ведь… если вы такой всесильный, вы могли бы вернуть себе молодость… – прошептала я.

– Ты опять пытаешься торговаться… Вернуть молодость и облечься в бессмертие я не могу. Это не под силу даже Господу Богу. Я могу, конечно, сделать так, что окружающие будут видеть меня молодым, но моложе от этого я не стану… Ненастоящая любовь не удовлетворит меня, а те, кто верен мне, верны мне именно в этом облике. Вот и ты, я уверен в этом, рано или поздно полюбишь меня таким, каким видишь сейчас.

Потрясённая, я сидела, вжав голову в плечи, не имея сил выговорить ни слова… Сколько прошло времени, я не знаю. Очнулась я от оклика мамы.

– Собирайтесь, дорогая Агнесса! Ваш брат сообщил, что вы отказались от ужина. Жаль… На ужин была жареная перепёлка… А как вас кормят там, в санатории?..

Я подняла на неё безысходный взгляд. Мама смутилась и скомканно произнесла:

– Ваш брат и друзья ждут у порога. Я провожу вас… Жаль, что вы не успели познакомиться с моей дочерью Мариной – она прима нашей филармонии, молода, очень красива и скоро выходит замуж за владельца ресторана! Как раз сегодня она даёт сольный концерт…

Я заглянула в мамины глаза. Получалось, что даже она не видит меня сердцем, а видит лишь мою красивую и успешную оболочку.

Мне захотелось коснуться её на прощанье, но мама невольно отстранилась от моей руки, которая казалась ей морщинистой и старческой, и ладонь ухватила лишь воздух.

Внизу стояли месье Рене в чёрном костюме, импресарио и Ксавье при полном параде. Мимо прошёл водитель Антон. Увидев меня, он коротко кивнул.

«И ты, Брут!..» – подумала я.

– Счастливого пути! – поспешно сказала мама, и я подумала, что она, наверно, рада, что мы уезжаем.

Глубокой дождливой сентябрьской ночью мы без долгих прощаний погрузились в «Фольксваген», и Антон отвёз нас на вокзал.

Глава десятая

До пункта назначения мы добирались несколько дней и ночей. Сначала ехали в почти пустом и мрачном поезде, потом летели в самолёте с разноголосой публикой, потом снова ехали в открытом авто, и, наконец, прибыли в шумный город с высокими и нарядными зданиями.

Я уже подумала было, что мы добрались, однако путь ещё не был завершён. В этом городе Ксавье и Аурунтам оставили нас, а мы с месье Рене вновь пересели, на этот раз во что-то похожее на карету, запряжённую парой лошадей, и опять долго ехали через длинный и сумрачный лес по узкой и извилистой дороге.

– Это мой сюрприз для тебя, дорогая! Чтобы ты почувствовала себя настоящей королевой! – шепнул Рене, склонившись к моему уху.

Ответом ему явилось молчание.

Когда, утомлённая и обессиленная, я уже начала думать, что путешествие никогда не кончится, к концу третьего или четвёртого дня от его начала мы прибыли, наконец, в глухое и заброшенное, но очень красивое место.

Всю дорогу я пребывала в странном дремотном состоянии, граничащем между сном и явью, со мной никто не разговаривал, месье со спутниками лишь изредка переговаривались вполголоса на незнакомом языке, поэтому какие города и страны мы проехали и где, в конце концов, оказались, я не имела ни малейшего понятия.

Карета проехала вдоль ажурной кованой ограды, которой не было конца и сквозь которую был виден огромный парк и чистый голубой пруд, и остановилась возле высоких ворот. Они распахнулись, и оттуда вышел слуга с безучастным выражением лица. Он склонил голову в молчаливом поклоне и увёл лошадей.

Месье подал мне руку, и мы вошли в ворота.

И тут я увидела вдали прекрасный замок и замерла от восхищения.

Да, он и в моем видении был прекрасен, но наяву предстал во всём своём великолепии!

Этот замок станет твоей тюрьмой.

– Теперь это твой дом, дорогая, – прошептал Рене и коснулся моей щеки отвратительными старческими губами, – скоро ты станешь его хозяйкой!

По прозрачному пруду навстречу мне поплыли очаровательные белые и чёрные лебеди. Они вытянули вперёд свои длинные шеи, и я увидела, что глаза их полны невыразимой тоски.

И та же тоска просочилась в моё сердце.

– Ты дрожишь, милая… Дай-ка, я тебя укрою! – Рене заботливо накинул мне на плечи серо-зелёную шаль.

«Так вот кто был той старухой из видения…» – запоздало поняла я, со страхом оборачиваясь на ворота. Они уже закрывались, оставляя меня в новых владениях. В моей великолепной кружевной тюрьме.

Двери замка были сделаны из прочного дерева, переплетённого с тёмным металлом. Они, казалось, уходили под самое небо, и были такими тяжёлыми, что не сдвинулись с места, когда я попыталась открыть их.

– Ну-ну, прекрати дрожать! – притворно гневно произнёс месье Рене, легко распахнув не поддавшиеся мне двери, и вдруг скрипуче рассмеялся, и смех раскатился под высокие своды замка. – Располагайся, отдыхай и переодевайся к ужину! Мишель покажет тебе твою спальню.

Откуда-то, словно из-под земли, появилась невысокая пожилая служанка в кружевном чепчике. Не поднимая головы, она быстро пошла вглубь длинного коридора, увлекая меня за собой. По узкой лестнице со свечами на перилах мы забрались высоко-высоко; у меня уже начала кружиться голова от бесчисленных лестничных поворотов, когда, наконец, они завершились маленькой дверцей.

– Ваша комната, мадемуазель, – произнесла служанка, и не успела я удивиться, что она обратилась ко мне по-русски, как она быстро-быстро засеменила ножками, и её силуэт исчез внизу.

Комната оказалась маленькой и светлой. При том, что всё в ней дышало роскошью, обстановку можно было назвать довольно аскетичной. Кровать, застеленная свежими ароматными простынями, тумбочка возле кровати, торшер, столик с небольшим зеркалом, два стульчика и шкаф, тоже с зеркалом – но огромным, во весь рост – вот таким было её убранство.

Стеклянная дверь вела на балкон, идущий по окружности башни. Отодвинув штору, я вышла на воздух и задохнулась от высоты! Как высоко!.. Круглый пруд внизу показался маленьким, как блюдце.

«Нечасто я смогу выходить отсюда…» – тоскливо подумала я.

В комнате стояла гробовая тишина. Ни телевизора, ни радио, ни других источников звука здесь не было. Не было даже книг или журналов.

«Я сойду здесь с ума…» – вновь подумала я и с тревогой почувствовала, что тоска усиливается и сжимает клещи на моём сердце.

«Только старый месье будет моим собеседником здесь… И эта Мишель…»

– Возле двери есть синяя кнопочка. Как только переоденешься к ужину – нажми на неё, и окажешься внизу, – послышался сзади голос Рене. Обернувшись, я увидела его у входа. – Такая же кнопочка установлена и на первом этаже. Язык служанки я переключил на твой родной, так что не удивляйся. Она напичкана всеми языками! Мои жёны были разных мастей… Итальянка, гречанка, полька… Видишь, как я внимателен к тебе, дорогая?.. Впрочем, переключать всех слишком сложно… Здесь бывает много разного люда, и легче переключить тебя! – Старческий смешок. – В этом замке ты будешь прекрасно понимать все языки мира…

«Он не знает, что я и без его забот понимаю несколько языков мира, – догадалась я. – Мама не успела сообщить, что мечтала видеть меня звездой мирового уровня, а потому я училась в школе с языковым уклоном и неплохо знаю немецкий и французский. И чуточку помню испанский, так как трижды бывала там на гастролях. А, судя по всему, именно они мне и пригодятся здесь…»

Значит, Мишель – просто марионетка в руках месье. Она говорит на том языке, на который он её переключает.

Последний огонёк, который тлел в глубине моей души, сверкнул и погас.

– Я жду тебя внизу. – Рене вышел.

В это мгновение я заметила, что на стуле висит роскошное платье с пышной юбкой и глубоким декольте, и начала печально переодеваться к ужину. Ужин состоялся в огромной зале, увешанной картинами и уставленной напольными вазами с мёртвыми цветами. И вокруг, в полумраке люстр, царила та же мёртвая красота.

Прислужницы принесли и поставили на длинный стол несколько блюд с диковинными кушаньями, но я не притронулась ни к одному. Месье, переодетый в зелёный шёлковый халат, сидел напротив и хищно разглядывал меня.

– Я вижу, ты всё ещё расстроена, дорогая, – произнёс он с грустью. – Позволь налить тебе немного «Шато Монтроз» две тысячи десятого года? – И он потянулся к тёмной бутылке.

Я кивнула, чувствуя, как душат и жгут слёзы. Мама, Вадим… И вся моя прошлая жизнь… Всё умерло.

– Тебе не понравился замок?

Я промолчала, а слезинка быстро-быстро потекла по щеке.

Он протянул через стол тощую руку и положил её на мою.

– Ты привыкнешь. Вот увидишь! Ты полюбишь меня!.. Настанет день, когда ты прибежишь и бросишься мне на грудь со словами «Возьми мою душу, возьми моё сердце! Я хочу принадлежать тебе всецело, мой дорогой, любимый Рене!»

Он неприятно рассмеялся. Я резко выдернула руку.

– Этого никогда не будет! Я ненавижу вас!

Взгляд его пронзительных карих глаз стал ледяным, однако он взял себя в руки и никак не отреагировал на мою резкость.

– Успокойся и поешь. И ложись сегодня пораньше, дорогая. Завтра вечером у нас большой приём по поводу нашей помолвки. Я хочу представить тебя своему окружению.

Я в ужасе раскрыла глаза.

– Помолвки?..

– Помолвки, – повторил Рене хладнокровно. – Через месяц, в пятницу, двадцать четвёртого октября, мы с тобой обвенчаемся в церкви Сент-Констанс. Тебе нужно подготовиться к этому событию. Утри слёзы! – грубо повысил он голос. – Мои гости должны видеть счастье на твоём лице. И будь любезна к завтрашнему вечеру изобразить его на своей старушечьей физиономии!

Не в силах выдержать этих злобных слов, я зарыдала.

– Не волнуйся… Мои друзья увидят тебя молодой красавицей. Не могу же я показать им то, что ты увидела дома в зеркале! – Рене расхохотался. – А теперь самое главное, дорогая.

Он пристально посмотрел мне в глаза. Я вздрогнула.

– Лишь в паре со мной ты будешь видеться всем той, кем являешься на самом деле. Когда мы рядом или я поблизости, везде и всюду ты предстанешь миру обворожительной красавицей!.. В моё же отсутствие лишь этот замок будет хранить твою красоту. Но избегай смотреться в зеркала, чтобы не разбивать иллюзию. Их невозможно обмануть… В любом же другом месте без наличия рядом супруга ты почудишься окружающим древней старухой в лохмотьях. А теперь съешь хотя бы кусочек рыбы или салат из морских гребешков!..

Голос моего новоиспечённого жениха смягчился. Он вновь взял меня за руку; узкая ладонь по-прежнему была холодна и суха.

– Дорогая, я очень тебя люблю. И хочу, чтобы ты была счастлива со мной! Запомни – со мной. Поэтому, если ты будешь со мной, ты будешь мадам Валлин, молодой красавицей, хозяйкой замка за лесом. Но стоит тебе задумать что-то… – Он вновь неприятно усмехнулся. – Например, сбежать от меня…

Моя спина покрылась мурашками.

– Иногда я вспоминаю моих бедняжек-жён и их трагическую судьбу… А ведь они тоже были юны и прекрасны и могли бы жить долго и счастливо!

Я остановила глаза. Неужели он…

Он кивнул на еду, и я начала давиться салатом из гребешков.

Итак, у меня есть выбор. Молода и хороша собой – но повсюду с ним. Или…

– Ешь, дорогая. У тебя ещё будет время на раздумье, – поторопил меня месье Рене и многозначительно добавил: – Много, много долгих одиноких дней!.. Ведь, имея плотный график гастролей, я буду часто отсутствовать.

Я искоса посмотрела на него. Может, я и впрямь привыкну?.. Я научусь переключать служанку на режим беспамятства и в эти долгие дни его отсутствия буду принимать у себя любовников… Ведь именно так поступали испокон веков молодые и красивые жёны, когда их старые ненавистные мужья были в отъезде…

Пока в моей голове крутились порочные мысли, месье спокойно разливал «Шато Монтроз».

– И обращайся ко мне просто Рене, дорогая. Совсем скоро ты будешь принадлежать мне душой и телом!

Я поперхнулась кусочком рыбы.

– Ну что ж… – Рене откинулся на спинку стула. – Я вижу, ты утомлена. Поднимайся к себе и отдыхай, – разрешил он милостиво.

Я быстро подхватила подол бархатного платья и кинулась к двери.

Я больше не буду плакать. Я обдумаю своё положение и придумаю, как выкрутиться из него.

Глава одиннадцатая

Чем больше проходило времени, тем отчётливее я понимала, что попала в ловушку, выход из которой найти очень и очень непросто. На следующий день после описанных событий я изучила все семь этажей замка и четырнадцатиэтажную башню, все комнаты, основная часть которых была нежилой, и всю прилегающую территорию. Однако когда я сделала попытку выйти за ограду, невесть откуда появился слуга в строгом чёрном камзоле и мягко остановил меня.

– Вам туда не положено, мадемуазель, – произнёс он безучастно, как робот.

– Но я бы хотела погулять в лесу… – Я покосилась на лес, стоящий в пятидесяти метрах от ограды, и содрогнулась. Лес закрывал половину неба и чем-то пугал меня. Нет, я не хотела бы там гулять! Но я хотела бы исследовать местность за оградой… Узнать, куда ведёт колея вдоль неё, по которой мы приехали сюда…

– Прогулки по лесу не самое подходящее занятие для вас, госпожа. Месье распорядился оберегать вас и не отпускать в опасные путешествия.

– Но это вовсе не опасно! – кокетливо улыбнулась я и кивнула за забор. – Я просто хотела сорвать вон тот милый цветочек!..

– Попросите Дидье, и он нарвёт вам целый букет. Впрочем, ещё с утра по поручению месье все вазы в замке наполнены голландскими розами.

– Но…

– Простите, госпожа, но это приказ.

Закусив губу, я отошла. Похоже, что выйти за ворота мне не удастся. Может быть, в ограде есть какая-нибудь дыра?..

Я обошла замок, но нигде не обнаружила ни малейшей лазейки. Ограда была высокой и очень прочной. Расстояние же между перекладинами было вроде бы и не узким, но недостаточным для того, чтобы я могла пролезть сквозь них.

Невольно припомнилась судьба студента из сказки Андерсена «Калоши счастья», чья голова намертво застряла в подобной ограде, и я тяжело вздохнула.

Настроение серьёзно ухудшилось. Похоже, я нахожусь под строгой и неусыпной охраной. Но, впрочем, возможно, слуги не всегда будут столь бдительны. Я больше не стану заводить таких разговоров и сделаю вид, что мне вполне достаточно пространства парка. А заодно при случае узнаю, кто хранит ключи от вечно запертых ворот.

Я медленно подошла к спокойному, как зеркало, пруду и присела возле него на мягкую траву. Белые и чёрные лебеди разрозненно плыли по зеркальной глади пруда. Внезапно меня охватило странное волнение, словно этот пруд – приют для утопленников… Одна из лебёдушек подплыла совсем близко и вдруг глянула на меня своими тёмными глазами. От этого взгляда внутри у меня всё похолодело – глаза птицы были совсем как человеческие! В их глубине застыла боль.

О Господи! Руки мои задрожали. Глаза расширились…

– Мадемуазель! – окликнул вдруг кто-то. Я обернулась. Вытирая руки о фартук, ко мне приближалась одна из служанок.

– Месье вернётся через сорок минут. Вам нужно переодеться к его приходу.

Я смотрела на неё, с трудом осознавая происходящее.

Неужели всё это происходит со мной?.. Неужели на дворе двадцать первый век?.. Я вновь взглянула в темноту леса. Слуги, бальные платья… Средневековье какое-то! Всё это удивляло и даже слегка забавляло меня.

– Вечером будет приём. К нему нужно подготовиться, – словно подслушала мои мысли молоденькая служанка. – Месье представит вас своему окружению.

– Как вас зовут? – спросила я хрипло.

– Таналь, – ответила она.

«Странное имя…», – подумала я и вспомнила маленького импресарио, не без помощи которого Ксавье трижды кольнул меня диковинным прибором. У него тоже странное имя… Аурунтам.

Вспомнив об импресарио, я словно заново пережила момент укалывания. А если… если ещё раз кольнуть этим приборчиком в те же места?.. Не способно ли это вернуть мне молодость?

– Скажите… – обратилась я к Таналь, – господин Аурунтам часто бывает здесь?

– Бывает иногда, – кивнула девушка.

– А кто такой Дидье?

– Садовник, мадемуазель.

– А кто вон тот человек в чёрном камзоле?

– Спиркс. Охранник ворот, – вновь приветливо ответила Таналь.

В солнечном сплетении стало горячо. Охранник ворот! Значит, у него и ключи.

Какая вежливая и почтительная девушка эта Таналь! И кажется совсем живой… Может быть, со временем мне удастся подружиться с ней?..

– Скажите, пожалуйста, – вновь обратилась я к служанке, едва поспевая за ней, – а как называется место, где мы находимся? Какая это страна? Франция?

Голос Таналь внезапно стал ледяным.

– Простите, мадемуазель, но этого вам знать нельзя. Осторожно, ступени.

Надежды на дружбу с нею враз рухнули. Не так-то прост господин Валлин… Скрывая горькое разочарование, я решила больше пока не задавать провокационных вопросов. И ни в коем случае не отчаиваться.

Мне припомнилась фраза будущего мужа.

У тебя будет много, много времени…

– А вот и моя драгоценная невеста! – У двери замка стоял он сам с распростёртыми объятиями. Я увернулась от его объятий, но месье Валлин лишь негромко усмехнулся.

– Я скучал по тебе, дорогая! Сегодня я сократил репетицию и приехал пораньше. Тебе пора начинать готовиться к приёму! И повтори какую-нибудь из своих песен, гости непременно должны услышать твоё ангельское пение! Наверху тебя ждёт парикмахер Аделаида Куприс. Иди в свою комнату, да не задерживайся.

«Ну и голос… Не голос, а какой-то скрежет!» – вспомнились мне слова, брошенные в телефонную трубку директором филармонии. Боль разлилась под красивым домашним платьем, в которое утром меня нарядила Мишель. Мой ангельский голос будет слышен только здесь, в этом прекрасном и безлюдном месте, где сердце сводит холодной тоской… Только здесь живёт настоящая Марина Обручева, а за его пределами зашаркает ногами седая скрюченная старуха… Если мне удастся когда-нибудь попасть за эту красивую, словно сплетённую из металла, ограду.

Наши глаза встретились.

– Убери вселенскую муку из взгляда! – резко приказал Рене. – И помни, для всех гостей ты – счастливая и влюблённая невеста. Улыбайся! Ну?!.

Оттеснив ненавистного старика плечом, я побежала к лестнице, задыхаясь от отвращения и безысходности.

Глава двенадцатая

С безупречно, локон к локону, уложенными волосами, нежным макияжем, в длинном ярко-синем платье я спускалась по лестнице в бальный зал. Взгляд мой не был счастливым. Он был каменным. Изо всех сил я старалась подавить в себе боль, разрывающую сердце.

Сверху, со ступеней, я видела обильно накрытые столы, снующих худосочных дам, мужчин разных комплекций. От всей этой разноцветной толпы веяло чем-то ненастоящим и жутковатым.

При виде спускающейся невесты гости приподняли свои головы и дружно уставились на меня.

Неожиданно возле столика, на котором стояли бокалы с шампанским, я увидела привалившегося к стене отрешённого Ксавье.

Сердце моё ёкнуло.

«Где-то здесь должен быть и Аурунтам… – подумала я, чувствуя, как от волнения ком встаёт в горле. – Может быть, удастся проникнуть в его чемоданчик?..»

– Какая красавица! – послышался низкий раскатистый голос. – Рене, да ты счастливчик! И как только тебе удаётся влюблять в себя таких прелестных женщин?.. Но эта, пожалуй, самая красивая из них!

Мужчина говорил по-французски.

Мы во Франции, утвердилась я в своём предположении.

Хор мужских голосов загудел восторженно, женских – высокомерно и завистливо.

Я спустилась и встала по правую руку Рене. Месье Валлин был в ослепительно-белом костюме, который ещё сильнее подчёркивал желтизну его лица. Он улыбнулся и нежно посмотрел на меня.

Скоро мы станем мужем и женой… Меня передёрнуло от одной мысли об этом.

– Я рад представить вам мою Мари, будущую мадам Валлин, – гордо оповестил присутствующих Рене.

Мои ладони невольно сжались в кулаки, ногти впились в кожу.

Мари… Теперь у меня отнято и имя – последнее, что ещё оставалось от прежней жизни.

– Познакомься, дорогая, с музыкантами моего оркестра. Это первая скрипка – Поль Вергелен.

Гася горькие мысли, я обернулась к гостю.

Столь звучное имя принадлежало, увы, горбатому седовласому человечку с проницательным взглядом. Он подозрительно посмотрел на меня, затем резко отвернулся и ткнул в рот вилку с кусочком сельди.

«Никаких манер», – подумала я.

– А это концертмейстер группы альтов – Даная Фиориди.

Внешность Данаи тоже оказалась далека от совершенства – она была довольно молода, но одета безвкусно и даже вульгарно. Глаза её были жирно подведены чёрным, и определённо дама пребывала в плену у порока пьянства. Она хлебала коньяк «Riply’s day» в огромных дозах.

Имена музыкантов были итальянскими, греческими, французскими, внешность различалась от жгучих брюнеток и брюнетов до бледных белобровых блондинов и блондинок, и мне так и не удалось понять, какая нация преобладает в оркестре.

Гости шумели, восторгались, ели, пили, произносили тосты за нашу предстоящую помолвку – а я приглядывалась к ним. Вглядывалась в каждого, пытаясь определить, кто из них смог бы стать мне в будущем… другом?.. Нет, не другом. Возможных друзей среди этой компании быть не могло. Сообщником – вот верное слово. Быть тем, кого я могла бы подкупить, заинтересовать, даже соблазнить, чтобы вырваться из своей тюрьмы. Кому я могла бы доверять. Прислушиваясь к обрывкам разговоров, я пыталась составить впечатление о каждом. Поль Вергелен был, определённо, неглуп. Он рассуждал о музыке и высказывал неординарную точку зрения на многие понятия. Подведённые глаза Данаи быстро скосились к носу, язык стал заплетаться, и я поняла, что ей довериться было бы опасно. Пара трубачей – Дантон и Яков – показались мне беспечными и легкомысленными ребятами. Они наперебой дудели друг другу в ухо и ржали, как молодые жеребцы. Я разглядывала опьянённые жующие лица, танцующие фигуры, потом они слились в безликую шумящую толпу. Уверенность в том, что замок находится во Франции, серьёзно поколебалась, так как часть гостей говорила по-испански. Проскочило и несколько немецких фраз… Но, увы, никто не говорил на моём родном языке…

– Милочка! – вдруг послышалось над ухом русское слово.

Я вздрогнула.

Передо мной стояла крикливо одетая женщина средних, а вернее сказать, неопределённых лет. Скорее всего, она тоже была из «богемы», хотя среди представленных мне музыкантов её не оказалось.

– Я художница, – шепнула она, словно это был секрет. – Меня зовут Роза.

Моё внимание приковал парик на её голове. Если бы мне иметь парик…

Мысли завертелись, как шестерёнки часового механизма.

– Рене так мил, так очарователен! – защебетала Роза. – Говорят, что с музыкантами он строг, но ведь так и положено! Зато в компании ему нет равных. И как он смотрит на вас! А вот мой муж совершенно не понимает меня! – пожаловалась она.

Подхватив Розу под руку, я незаметно увлекла её на балкон.

– Не понимает? Как это, должно быть, обидно… – посочувствовала я, осторожно разглядывая парик. Короткое чёрное «каре».

– Говорят, женщина должна часто менять свой образ, – вещала Роза, прикладываясь к бутылке мадеры, – но куда уж чаще? Одних париков у меня – целых триста штук! Когда я езжу в…

В самый разгар интересного разговора на мои плечи опустились костлявые руки.

– Спой нам, дорогая! – За спиной стоял Рене. – Мои музыканты будут аккомпанировать.

Я обернулась и увидела, что оркестранты уже расселись по своим местам на маленьком подиуме в углу залы, а остальные гости заняли небольшие уютные креслица напротив.

Триста париков! С Розой непременно нужно подружиться.

– Милая Роза! – лицемерно промолвила я. – Я несказанно рада знакомству с вами! Пожалуйста, займите вон то мягкое кресло, а чуть позже я буду счастлива продолжить нашу беседу.

Роза просияла.

– С удовольствием послушаю ваше пение! – улыбнулась она.

Подойдя к сцене, я с изумлением обнаружила, что от лоснящихся лиц, вульгарных манер не осталось и следа. Музыканты сидели строго и с достоинством. Это были те же самые люди, но… совершенно другие! Даже Даная казалась трезвее любого завзятого трезвенника. Взгляд её был чист и светел, глаза бездонны и ясны.

«Как всё это необъяснимо и странно…» – подумала я.

– Ария Дидоны из оперы Кристофа Виллибальда Глюка «Дидона и Эней», – объявил Рене своим несмазанным голосом.

И я запела. Нежный, словно сотканный из шёлка или вылитый из прозрачного хрусталя, голос вознёсся под своды старинного замка.

Все замерли.

На середине пения я заметила, как Роза встала со своего кресла, поправила парик и поспешно вышла из залы. Сердце моё оборвалось.

Ария кончилась, послышались громкие восклицания, гости повскакивали со своих мест и кинулись обнимать меня.

Я натянуто улыбалась, говорила что-то по-испански и французски, то и дело поглядывая на опустевшее место Розы.

Сейчас она «припудрит нос» и вернётся.

Но она не вернулась.

Глава тринадцатая

Потянулись дни, нескончаемые, похожие один на другой, отличающиеся только погодой, стоящей на дворе, и вскоре я потеряла им счёт. Моя маленькая камера в высокой башне, одинокие или с месье Рене безвкусные трапезы, потом столь же одинокие, сводящие с ума прогулки по парку… Короткие обмены фразами со слугами. Иногда выходы «в свет» – в гости к чужим для меня людям, в чьём присутствии месье Рене неизменно оживлялся, делился впечатлениями от гастролей и бесконечно острил, и чью речь я едва понимала. В основном я сидела, глупо улыбаясь или глядя в одну точку, когда надоедало делать довольный вид. А чаще всего выходила на балкон и смотрела на небо, представляя, что где-то на другом конце Земли на это же небо смотрит моя мама.

И это всё, чем была наполнена моя жизнь.

Напрасно питала я надежды найти союзников среди друзей и знакомых Рене. Напрасно рассчитывала хитроумными уловками разговорить слуг. Напрасно угощала Спиркса вином и дарила Таналь браслеты и перстни. Напрасно пыталась воззвать к состраданию Мишели… Все они были словно лишены сердца. Они были пунктуальны, точны, расчётливы и ответственны, но стоило мне заикнуться о чём-то, не относящемся к поручениям, как голоса их становились металлическими, ответы – односложными, глаза – пустыми. Их невозможно было ни умолить, ни подкупить, ни задобрить, ни растрогать.

Точно так же обстояло дело и с друзьями и приятелями Рене. Музыканты, к которым мы захаживали в гости, были милы в общении, но едва я делала попытку чуть приблизиться в беседе к чему-то личному, тотчас же холод проникал в их взгляд и голос. Своим мгновенным отчуждением они словно внушали – ничего личного, мадемуазель. Разговоры касались только обсуждения премьер, концертов, спектаклей, выставок, а затем следовало непрерывное питьё, хохот и ощущение пустоты после этих посещений. Через некоторое время они наносили ответные визиты, где всё повторялось сначала. Смех, вино рекой, музицирование… Изредка я пела, потом, улыбаясь и кланяясь, провожала их и, опустошённая, возвращалась в свою комнатку под куполом башни.

Вновь выходила на балкон, смотрела на зависшую над прудом луну и чувствовала горькую, слепящую тоску по маме, по тому, прежнему Вадиму, по Клавдии Петровне и подружкам. По моим многочисленным верным поклонникам, по любимой работе и по всей моей молодой и яркой жизни.

Отчаяние моё нарастало.

Мари…

Наконец, я начала терять всякую надежду вырваться отсюда.

А страшный день двадцать четвёртое октября, день нашей свадьбы, неумолимо приближался. И чем ближе он становился, тем ужаснее я себя чувствовала. Депрессия начала постепенно накрывать меня своим тёмным крылом. Я стала беспрерывно плакать ночами, отчего утром под глазами образовывались мешки. Всё чаще за завтраком я выглядела уныло и скорбно, и, наконец, однажды Рене, не выдержав, сказал:

– Дорогая, твоё состояние весьма огорчает меня. Скажи, разве тебе плохо здесь? У тебя есть прекрасная комната, в твоём распоряжении целый штат слуг, ты проводишь много времени на природе… Мне тяжело видеть, как ты угасаешь. Чем я могу развеселить тебя? Будь у меня больше времени, я непременно придумал бы что-нибудь, но через три дня я улетаю в Испанию… Ты ни разу не выразила желания поехать на гастроли вместе со мной, иначе я взял бы тебя с радостью.

«Я улетаю в Испанию…» Значит, замок находится не в Испании, – автоматически отметила я, исключив из географии поиска эту страну.

Старик выжидательно смотрел на меня, но у меня хватило ума не сказать, что он отвратителен мне настолько, что даже Испания не в силах это изменить.

– Как-нибудь возьми, пожалуй… – Предложение, тем не менее, меня обрадовало, но не возможностью посетить другие страны, а возможностью узнать, где он хранит мой заграничный паспорт.

И если Бог будет на моей стороне, может быть, он позволит мне ускользнуть от ненавистного Валлина…

Я подняла на Рене печальные глаза, раздумывая, стоит или нет высказать ещё одну мысль, которая давно не давала мне покоя.

– Ты знаешь… – начала я осторожно, – я просто скучаю. У меня здесь совсем нет подруг…

– Нет подруг… – ворчливо перебил Рене. – Ты сама вечно сидишь в гостях как бука! А ведь и Даная, и Лидия, и Календи – все были бы не прочь подружиться с тобой!

Лидия – сухая чопорная блондинка, арфистка.

Календи – заносчивая, но очень красивая шатенка с флейтой.

– Помнишь наш первый приём? – продолжила я чуть увереннее, словно обретя почву под ногами. – Там была женщина по имени Роза…

Рене поморщился.

– Роза? Эта сумасшедшая художница? Жена вечно пьяного русского барабанщика…

«Русского…» – По сердцу прошла горячая волна.

– Да, Роза… Она показалась мне интересной… Если бы ты разрешил ей почаще бывать у нас, она бы, пожалуй, смогла поднять мне настроение…

Рене задумался. Я с замиранием сердца ждала его вердикта.

Наконец, взгляд его потеплел.

– Бывать у нас… Как хорошо ты это сказала! Что ж, я приглашу её письмом. Но если ты что-то задумала, помни – как только ты выйдешь с ней за ограду замка, она упадёт в обморок, увидев тебя.

Я прекрасно это помнила. Но убегать вместе с Розой не входило в мои планы.

– У меня не было подобных мыслей… – Я хотела прибавить «милый», но передумала, дабы Рене не заподозрил меня в двуличии.

– Ну что ж, – наконец, выдавил из себя Рене. – В будущую среду Роза навестит тебя. А месяца через два мы отправимся с тобой на гастроли в Швейцарию.

– А паспорт, Рене? Ты не забыл, куда положил мой заграничный паспорт? – уцепившись за повод, деланно спокойно спросила я, а сердце ухнуло в пятки.

Он внимательно посмотрел мне прямо в глаза, и холодок пробежал по моей спине.

– Не волнуйся, дорогая. Я никогда ничего не забываю. Твой загранпаспорт в библиотеке, в нижнем ящике стола.

Острые глаза старика пронзили меня насквозь, и он добавил:

– Не забудь и ты.

Не знаю, что месье Валлин хотел этим сказать, но взгляд его был так чёрен, словно зрачки были залиты густой тьмой. Они засасывали в свою вязкую глубь, и в этот момент мне захотелось отказаться от мысли о побеге.

Внезапно Рене рассмеялся.

– Ты станешь моим талисманом, милая! Если ты будешь со мной, все концерты будут проходить на ура!

У меня отлегло от сердца.

Стараясь не разочаровать опасного жениха, я тоже улыбнулась, и в пылу радости он попытался заключить меня в объятия. Я инстинктивно отшатнулась, о чём мгновенно пожалела. Взгляд вновь стал гнетущим и чёрным. Я почувствовала его груз, словно на плечи легли тяжёлые рыцарские доспехи.

Рене опустил вдоль старого тщедушного тела длинные руки, которым я не разрешила прикоснуться к себе, развернулся и, сгорбившись, пошёл прочь.

А в мои мысли снова проникла художница Роза.

Глава четырнадцатая

Как и обещал Рене, через три дня она пришла навестить меня.

– Милочка! – вскричала она уже с порога. – Как я рада тебя видеть!

На этот раз на Розе был другой парик – длинные светлые волосы, и я едва узнала её.

Как всё же причёска меняет внешность человека! – в который раз поразилась я.

– Я тоже очень рада! – сообщила я в ответ, и это было совершенно искренне.

Я предложила Розе чай, и мы, расположившись в огромной зале на первом этаже, начали болтать.

– Скоро моя персональная выставка! – похвалилась она. Хлебнула чай и недовольно вытянула и без того удлинённое личико. – В чае недостаёт имбиря… Не признаю чай без имбиря!

Изо всех сил желая угодить гостье, я покорно вызвала Мишель и попросила принести имбирь.

Может быть, не воровать парик, а попросить его?.. Но Роза боготворит Рене… Она тотчас же расскажет ему об этом, и я больше не увижу ни парика, ни её самой…

Получив требуемое, Роза вновь пришла в прекрасное расположение духа.

– Я пишу портреты… Немного в стиле Ван Гога. В таких жёлто-голубых тонах, крупными мазками!

Она вытащила каталог с репродукциями своих картин. На мой взгляд, они ничем не напоминали Ван Гога.

– Правда, похоже? – пытливо заглянула художница мне в глаза.

Взгляд её тоже был острым и пронзительным, каким-то отталкивающим, и моё решение не украсть парик, а попросить, разбилось на осколки.

Нет!.. Это было бы крайне неосмотрительно!

От мысли, что я могла всё провалить из-за своей доверчивости, мне стало не по себе.

– Почему у тебя дрожат руки? Тебе не нравятся работы? – резким голосом выкрикнула художница. Она становилась мне неприятна. Однако я сделала усилие над собой и вымученно улыбнулась.

– Что ты! Они великолепны!

– А какая особенно? Покажи! – потребовала Роза.

Мне захотелось стащить с неё парик и вытолкать вон.

Но я снова себя сдержала и ткнула пальцем в первую подвернувшуюся репродукцию.

– Вот эта!

– Это портрет моего мужа! – гордо возвестила Роза.

Я взглянула на портрет, в который упирался мой палец. Всё в тех же жёлто-синих тонах, выдаваемых за схожесть с Ван Гогом, был изображён пожилой рокер в бандане, косухе и рваных джинсах, сидящий перед ударной установкой. Лицо у него было открытое и приветливое. Странно, что Розе удалось это запечатлеть…

«Русский барабанщик…», – подумала я.

– Его зовут Жорж, – сообщила Роза.

Я непонимающе посмотрела на неё.

– Жорж?.. Разве он француз?..

Она опять сморщилась, словно захотела дополнительной порции имбиря.

– Ой, да какой там француз… Русский, Жора! Но сама посуди – что это за имя для мужа известной художницы?

Роза обмахнулась ажурной салфеткой.

– Жарко что-то…

И она вдруг сняла парик и оказалась коротко стриженной, как Наталья Крачковская в фильме «Иван Васильевич меняет профессию».

Я закашлялась. Потом промолвила:

– Да… Жорж гораздо лучше. А чем он занимается?

Роза положила в рот кусочек изумительного венского пирожного.

– Всё той же никому не нужной ерундой… Музыкой. И представь себе, милочка! Он даже умудряется собирать небольшие залы! И гастролировать! Но в основном, по России – там его ещё помнят… – Она закатила глаза, словно удивляясь, как никчёмного Жоржа, занимающегося ерундой, могут помнить в России. – Он ездит на гастроли раз или два в год. В этот, как его… Новосибирск, в Кострому и в…

И она назвала мой город!

Я застыла. Уснувшая было мысль немедленно проснулась и встревожилась. Бежать! Не знаю, как, но бежать вместе с ним, хоть в его чемодане!..

– Там ему нравится больше всего. Там прекрасная филармония!..

Дрожь волной прокатилась по моему телу.

– А когда он в следующий раз поедет в Россию?.. – спросила я, с трудом удерживая на привязи волнение.

Десятки мыслей носились в моей голове. Бежать вместе с ним. Бежать тайно. Бежать в качестве солистки его группы. Соблазнить его. Запугать его… И БЕЖАТЬ, БЕЖАТЬ, БЕЖАТЬ!..

Роза вновь напялила парик на голову.

– Боюсь, что никогда. Ему не подходит тамошний климат. В прошлый раз он подцепил там жуткую простуду и теперь мучается артритом. А артрит для барабанщика… Сама понимаешь…

– Понимаю… – глухо произнесла я, чувствуя, как обрубается сук, на котором я сидела, и голос мой дрогнул. Из уголка глаза выкатилась слезинка. Я постаралась утереть её незаметно, но от Розы не укрылся мой жест.

– Ну… не надо принимать так близко к сердцу… – подскочила она ко мне. – Я покупаю Жоржу самые дорогие лекарства. Мы его вылечим! По правде сказать, он на себе крест не ставит. Он как раз собирался лететь туда на Новый год. Представляешь? Но с этой болезнью… Раньше, чем через три года, теперь и думать нечего…

Я тяжело задышала. Да, удар был силён… Словно всё против меня.

Я снова уткнулась в каталог. И, рассматривая странные портреты, вернулась к размышлениям о парике.

– Хочешь, сходим вместе на мою выставку? – приблизила ко мне Роза своё длинное лицо.

– Если только вместе с Рене… – робко ответила я. А что я ещё могла ответить?

Она хитро усмехнулась.

– Можно и без Рене… Мы бы сходили в чудесную кондитерскую, а потом в магазин кукол… Зачем тащить за собой Рене?

И она опять скривилась.

И тут я, наконец, задала вопрос, который с самого начала вертелся у меня на языке.

– А где будет выставка?

– В музее изобразительного искусства! – незамедлительно ответила Роза с придыханием.

Меня, однако, интересовало не это.

– А в каком городе?

Роза дико посмотрела на меня.

– В столице, конечно! Или ты думаешь, я соглашусь выставляться в провинции? Уф-ф, жарко!

И она снова неожиданно сняла парик и вытерла голову салфеткой.

– В столице чего? – решила я довести допрос до конца.

В это самое время в зал вошёл Рене в костюме-тройке. При виде Розы без парика он едва заметно усмехнулся в сторону.

Увидев маэстро, Роза засуетилась. Кое-как водворив парик обратно на голову, она по-щенячьи засюсюкала:

– О, Рене! Мы с вашей невестой замечательно проводим время! Вы отпу́стите её со мной на выставку?

Она спросила это так непринуждённо, что я замерла.

Глаза Рене сверкнули. Я подумала, что он ответит – ни в коем случае, такая красота нуждается в моем неусыпном надзоре, однако после томительной паузы он вдруг подмигнул Розе и, повернувшись ко мне, произнёс:

– А почему бы и нет, дорогая? Сходи, проветрись с Розой!

Похоже, он упивался своей сладкой местью. И ожидал услышать что-то вроде: «Нет, любимый, без тебя я не выдержу и двух часов!..» Но назло ему я дерзко произнесла:

– Пожалуй, схожу, милый! Мы будем прекрасно смотреться в паре!

Я представила нелепо одетую Розу без парика и рядом с ней – старушку с дребезжащим голосом. А что, можно сказать ей, что я хочу посетить выставку инкогнито и загримировалась под старуху…

Эта мысль пришла ко мне неожиданно. Ведь данная старуха – не кто-то другой в моём теле, это я, и черты – мои, нужно только хорошенько приглядеться…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.