Кристофер Морлей
Там, где начинается синева

Глава 1

Гиссинг жил один (за исключением дворецкого-японца) в маленьком загородном домике в лесистом пригороде, называемом Собачьими поместьями. Он жил комфортно и вдумчиво, как часто делают холостяки. Он происходил из респектабельной семьи, которая всегда вела себя спокойно и без лишних споров. Они завещали ему ровно столько дохода, чтобы он мог весело жить, не выставляя себя напоказ, но и не делать сложения и вычитания в конце месяца, и не рвать бумагу, чтобы Фудзи (дворецкий) не увидел ее.

Странно, что Гиссинг, который был так хорошо устроен в жизни, попал в эти любопытные приключения, о которых я должен рассказать. Я не пытаюсь дать этому объяснение.

У него не было никаких обязанностей, даже автомобиля, потому что его вкусы были удивительно просты. Если ему случалось провести вечер в загородном клубе и начинался ливень, он не беспокоился о возвращении домой. Он сидел у огня и посмеивался, глядя, как женатые члены семьи один за другим уползают прочь. Он доставал трубку и спал эту ночь в клубе, предварительно позвонив Фудзи, чтобы тот не ждал его. Когда ему хотелось, он читал в постели и даже курил в постели. Когда он отправлялся в город в театр, он проводил ночь в отеле, чтобы избежать усталости от долгой поездки на поезде в 11:44. Каждый раз он выбирал другой отель, так что это всегда было приключение. Ему было очень весело.

Но веселиться – это не совсем то же самое, что быть счастливым. Даже доход в 1000 костей в год не дает ответ на все вопросы. Этот очаровательный маленький домик среди рощ и зарослей казался ему окруженным странным шепотом и тихими голосами. Ему было не по себе. Он был встревожен и не знал почему. По его теории, в доме должна была поддерживаться дисциплина, поэтому он не говорил Фудзи о своих чувствах. Даже когда он был один, он всегда соблюдал определенную формальность в домашней рутине. Фудзи раскладывал его смокинг на кровати: он одевался, спускался в столовую со спокойным достоинством, и ужин подавался при свечах. Пока Фудзи работал, Гиссинг осторожно сидел в кресле у камина, курил сигару и делал вид, что читает газету. Но как только дворецкий поднимался наверх, Гиссинг всегда сбрасывал с себя смокинг и строгую рубашку и ложился на коврик у камина. Но он не спал. Он смотрел, как крылья пламени золотят темное горло камина, и его мысли, казалось, устремлялись вверх, в этот поток света, в чистый холодный воздух, где луна плыла среди ленивых толстых облаков. В темноте он слышал звенящие голоса, льстивые и дразнящие. Однажды вечером он прогуливался по своей маленькой веранде. Между плотами облаков с серебряными краями виднелись каналы голубого, как океан, неба, невероятно глубокого и прозрачного. Воздух был безмятежным, со слабым кисловатым привкусом. Внезапно раздался тихий, сладкий, печальный свист, настойчиво повторяемый. Казалось, он доносился из маленького пруда в ближней роще. Это странно поразило его. Это может быть что угодно, подумал он. Он быстро побежал через поле к краю пруда. Он ничего не мог найти, все было тихо. Затем свист раздался снова, со всех сторон, сводя с ума. Это продолжалось ночь за ночью. Священник, с которым он консультировался, сказал, что это всего лишь лягушки, но Гиссинг сказал, что, по его мнению, Бог имеет к этому какое-то отношение.

Когда ивы и тополя отливали бледно-бронзовым блеском, а форзиции были желтыми, как яичница, клены росли шишковатыми с красными почками, среди свежей яркой травы то тут, то там доносились бодрящие запахи прошлогодних погребенных костей. Маленькая щель в задней части ноздрей Гиссинга покалывала. Он подумал, что если бы он мог сунуть нос достаточно глубоко в холодный мясной бульон, это было бы утешением. Несколько раз он выходил в кладовую, намереваясь провести эксперимент, но каждый раз Фудзи оказывался поблизости. Фудзи был японским мопсом и довольно правильным, поэтому Гиссингу было стыдно делать то, что он хотел. Он притворился, что вышел посмотреть, насколько опорожнена кастрюля из холодильника.

– Я должен попросить водопроводчика вставить дренажную трубу вместо кастрюли, – сказал Гиссинг Фудзи, но он знал, что не собирается этого делать. Кастрюля была личным испытанием хорошего слуги. Повар, забывший опорожнить кастрюлю, слишком небрежен, подумал он, чтобы иметь настоящий успех.

Но в воздухе определенно витал какой-то странный эликсир. Он отправился на прогулку и, как только дома скрылись из виду, бросил шляпу и трость и с великим ликованием побежал по холмам и полям.

– Я действительно должен обратить всю эту энергию в какую-то конструктивную работу, – сказал он себе. – Никто другой, – размышлял он, – не наслаждался жизнью так остро и жадно, как я. Его также интересовал другой пол. Испытывали ли они эти сильные порывы бежать, кричать, прыгать и скакать на солнце? Но во время одной из своих вылазок он был немного удивлен, увидев вдалеке викария, торопливо пробиравшегося сквозь подлесок, его священническое облачение было растрепано, язык высунулся от волнения.

– Я должен чаще ходить в церковь, – сказал Гиссинг.

В золотистом свете и пронизывающем воздухе он чувствовал себя возбужденным и взвинченным. Его хвост загибался вверх, пока не заболел. Наконец он спросил Майка Терьера, который жил по соседству, что происходит.

– Сейчас весна, – сказал Майк.

– О да, конечно, веселая старая весна! – Сказал Гиссинг, как будто это было что-то, что он знал с самого начала и только что забыл на мгновение. Но он не знал. Это была его первая весна, потому что ему было всего десять месяцев.

Внешне он был оживленной, добродушной собакой, которую знали и уважали в пригороде. Он был чем-то загадочным среди своих соседей по Собачьим поместьям, потому что не ездил ежедневно по делам в город, как большинство из них, и не вел блестящей веселой жизни, как Эрдели, богатые люди, чей большой дом находился неподалеку. Там была небольшая картотека прихожан, в которой значилось: Долг Пуделя – подробно рассказать о делах каждого человека, его благотворительных наклонностях и о том, что он может сделать, чтобы развлечь церковную общину. Карточка, предназначенная Гиссингу, была помечена аккуратным почерком мистера Пуделя как Дружественная, но неопределенная относительно определенного участия в деятельности Общины.

Но сам по себе Гиссинг все больше тревожился. Даже его приступы радости, которые приходили, когда он прогуливался в мягком весеннем воздухе и вдыхал дикий, сильный аромат лесной земли, были неприятны, потому что он не знал, почему он так рад. Каждое утро ему казалось, что жизнь вот-вот продемонстрирует какой-то восхитительный кризис, в котором ясно проявятся смысл и совершенство всех вещей. Он пел в ванне. С каждым днем становилось все труднее поддерживать те приличия, которых ожидал Фудзи. Он чувствовал, что его жизнь проходит впустую. Он задумался, что с этим делать.

Глава 2

Это было после ужина, апрельским вечером, и Гиссинг выскользнул из дома на прогулку. Он боялся оставаться дома, потому что знал, что если он это сделает, Фудзи снова попросит его починить вешалку для посуды на кухне. Фудзи был очень маленького роста и не мог дотянуться до того места, где над раковиной была привинчена стойка. Как и все люди, чьи умы очень активны, Гиссинг ненавидел обращать внимание на такие мелочи. Это была слабость его характера. Фудзи шесть раз просил его починить стойку, но Гиссинг всегда делал вид, что забывает об этом. Чтобы успокоить своего методичного дворецкого, он написал на клочке бумаги ВЕШАЛКА ДЛЯ ПОСУДЫ, и приколол ее к подушечке для булавок на туалетном столике, но не обратил внимания на записку.

Он вышел в зеленые апрельские сумерки. Внизу, у пруда, раздавались эти повторяющиеся высокие свистки: они все еще огорчали его таинственным необъяснимым призывом, но Майк Терьер сказал ему, что секрет респектабельности заключается в том, чтобы игнорировать все, что ты не понимаешь. Тщательное наблюдение за этой сентенцией несколько приглушило крик этой пронзительной странной музыки. Теперь это вызывало лишь слабую боль в его сознании. И все же он пошел в ту сторону, потому что маленький луг у пруда был приятно мягким под ногами. Кроме того, когда он шел рядом с водой, голоса были тихими. Это стоит отметить, сказал он себе. Если вы идете прямо в сердце тайны, она перестает быть тайной и становится только вопросом дренажа. (Мистер Пудель сказал ему, что, если он осушит пруд и болото, лягушачья песня не будет его раздражать). Но сегодня вечером, когда острое щебетание прекратилось, раздался еще один звук, который не прекращался, – слабый, умоляющий крик. Это вызвало покалывание в его лопатках, это сделало его одновременно злым и нежным. Он продрался сквозь кусты. В небольшой ложбинке тихо поскуливали три маленьких щенка. Они замерзли и были заляпаны грязью. Очевидно, кто-то оставил их там, чтобы они погибли. Они тесно прижались друг к другу; их глаза, мутно-неопределенного голубого цвета, были только что открыты.

– Это ужасно, – сказал Гиссинг, притворяясь шокированным. – Боже мой, невинные жертвы греха, осмелюсь сказать. Что ж, остается только одно, -

он осторожно поднял их и понес домой.

– Быстрее, Фудзи! – Сказал он. – Подогрей немного молока и добавь в него немного бренди. Я приготовлю кровать в комнате для гостей.

Он бросился наверх, завернул щенков в одеяло и включил электрический обогреватель, чтобы прогреть комнату для гостей. Маленькие подушечки их лап были ледяными, и он наполнил бутылку горячей водой и осторожно поднес ее к их двенадцати ногам. Их розовые животы пульсировали, и сначала он испугался, что они умирают.

– Они не должны умереть! – Яростно воскликнул он. – Если бы они это сделали, это было бы делом полиции, и неприятностям не было бы конца.

Фудзи подошел с молоком и выглядел очень серьезным, когда увидел грязные следы на чистой простыне.

– А теперь, Фудзи, – сказал Гиссинг, – как ты думаешь, они могут пить или нам придется заливать молоко внутрь?

Несмотря на свои высокомерные манеры, Фудзи был хорошим парнем в критической ситуации. Именно он предложил наполнитель для авторучки. Они вымыли из него чернила и использовали его, чтобы капать горячий бренди с молоком в глотки щенков. Их носы, которые были ледяными, внезапно стали очень горячими и сухими. Гиссинг боялся лихорадки и думал, что им следует измерить температуру.

– Единственный термометр, который у нас есть, – сказал он, – это тот, что на крыльце, с ртутью, разделенной надвое. Я не думаю, что он подойдет. У тебя есть клинический термометр, Фудзи?

Фудзи чувствовал, что его работодатель слишком много суетится по этому поводу.

– Нет, сэр, – твердо сказал он. – С ними все в порядке. Хороший сон оживит их. Утром они будут в наилучшей форме.

Фудзи вышел в сад, чтобы отряхнуть грязь со своей аккуратной белой куртки. Его лицо было непроницаемым. Гиссинг сидел у кровати в комнате для гостей, пока не убедился, что щенки спокойно спят. Он закрыл дверь, чтобы Фудзи не услышал, как он напевает колыбельную. "Три слепые мыши" была единственной детской песенкой, которую он помнил, и он пел ее снова и снова.

Когда он на цыпочках спустился вниз, Фудзи уже лег спать. Гиссинг прошел в свой кабинет, закурил трубку и принялся расхаживать взад и вперед, размышляя. В конце концов, он написал два письма. Одно из них было адресовано книготорговцу в городе с просьбой прислать (немедленно) один экземпляр книги доктора Холта об уходе за детьми и их кормлении и хорошо иллюстрированное издание "Матушки гусыни". Второе письмо было адресовано мистеру Пуделю с просьбой назначить дату крестин трех маленьких племянников мистера Гиссинга, которые переехали жить к нему.

– Хорошо, что все они мальчики, – сказал Гиссинг. – Я ничего не знаю о воспитании девочек.

– Я полагаю, – добавил он через некоторое время, – что мне придется повысить жалованье Фудзи.

Затем он пошел на кухню и починил подставку для кухонных полотенец.

В тот вечер, прежде чем лечь спать, он, как обычно, прогулялся по дому. Небо было усыпано звездами. У него вошло в привычку ближе к полуночи совершать обход своих владений, чтобы убедиться, что все в порядке. Он всегда заглядывал в холодильник и восхищался чистотой, оставленной Фудзи. Бутылки с молоком были плотно закрыты круглыми картонными крышками; сыр никогда не ставили на одну полку с маслом; дверцы холодильника были тщательно заперты. Такие наблюдения и медленное мерцание огня в плите, глубоко под слоем углей, доставляли ему удовольствие. В подвале он заглянул в мусорное ведро, потому что всегда с удовольствием убеждался, что Фудзи не тратит впустую ничего, что можно было бы использовать. С одного из кранов ванны для стирки капало, с мягким размеренным звоном: он сказал себе, что действительно должен позаботиться об этом. Все эти домашние дела казались еще более важными, чем когда-либо, когда он думал о юной невинности, спящей наверху в кровати в комнате для гостей. Он боялся, что до сих пор его жизнь была эгоистичной. Эти щенки были как раз тем, что ему было нужно, чтобы встряхнуться.

Занятый этими мыслями, он не заметил иронического свиста, доносившегося с пруда. Он с радостным удовлетворением вдыхал ночной воздух. – Во всяком случае, завтра будет прекрасный день, – сказал он.

На следующий день пошел дождь. Но Гиссинг был слишком занят, чтобы думать о погоде. Каждый час или около того в течение ночи он уходил в комнату, чтобы внимательно прислушиваться к дыханию щенков, натягивать на них одеяло и щупать их носы. Ему показалось, что они слегка вспотели, и он испугался, как бы они не простудились. Его утренний сон (у него всегда была приятная привычка немного задерживаться в постели) был прерван около семи часов оживленным шумом в коридоре. Щенки проснулись, полностью восстановились, и, хотя они были слишком молоды, чтобы объяснить свои желания, они явно ожидали некоторого внимания. Он дал им пару старых тапочек, чтобы поиграть, и отправился в свой туалет.

Купая их после завтрака, он попытался заручиться энтузиазмом Фудзи.

– Ты когда-нибудь видел таких жирных негодяев? – Сказал он. – Интересно, не следует ли нам подстричь им хвосты? Как розовы их животы, и как розовы и восхитительны подушечки между пальцами! Ты подержи этих двоих, пока я вытру этого. Нет, не так! Держи их так, чтобы поддерживать их позвоночники. Спина щенка очень нежная: лишняя осторожность не повредит. Нам придется действовать в грубой форме, пока не появится книга доктора Холта. После этого мы будем все знать.

Фудзи, казалось, не очень заинтересовался. Вскоре, несмотря на дождь, его отправили в деревенский универмаг, чтобы он выбрал три маленькие кроватки и множество английских булавок. – Идея в том, чтобы было побольше английских булавок, – сказал Гиссинг. – С достаточным количеством английских булавок под рукой детьми легко управлять.

Как только щенков вынесли на крыльцо, на солнышко, для утреннего сна, он позвонил в местную газетную лавку.

– Я хочу, – сказал он, – чтобы вы как можно скорее пришли с хорошими образцами обоев для детской. Живой рисунок Матушки гусыни подошел бы очень хорошо.

Он уже решил превратить комнату для гостей в детскую. Он позвонил плотнику, чтобы тот сделал ворота для верхней части лестницы. Он был так занят, что даже не успел подумать о своей трубке или утренней газете. Наконец, как раз перед обедом, он сделал передышку. Он сел в кабинете, чтобы дать отдых ногам, и посмотрел "Таймс". Его не было на обычном месте на столе для чтения. В этот момент щенки проснулись, и он выбежал им навстречу. Он бы расстроился, если бы узнал, что Фудзи в этот момент держит газету на кухне и изучает колонки "НУЖНА ПОМОЩЬ".

Большой интерес в округе вызвал приезд племянников Гиссинга, как он их называл. Несколько дам, которые до сих пор не обращали на него внимания, позвонили в его отсутствие и оставили свои карточки. Это подразумевало (он предполагал, хотя и не был сведущ в таких тонкостях общества), что существует некая миссис Гиссинг, и он был раздражен, так как был уверен, что они знали, что он холостяк. Но дети были для него источником только гордости. Они росли с поразительной быстротой, ели свою пищу без уговоров, редко плакали по ночам и доставляли ему много удовольствия своими наивными манерами. Он был слишком занят, чтобы заниматься самоанализом. Действительно, его благоустроенный дом сильно отличался от прежнего. Аккуратная лужайка, несмотря на его усердные усилия, была постоянно завалена игрушками. Из чистого озорства подростки залезли в его гардероб и отгрызли фалды его вечернего фрака. Но он чувствовал удовлетворяющее достоинство и счастье в своем новом статусе главы семьи.

Больше всего его беспокоил страх, что Фудзи пожалуется на это внезапное дополнение к его обязанностям. Лицо дворецкого было довольно загадочным, особенно во время еды, когда Гиссинг сидел за обеденным столом в окружении трех щенков на высоких стульях, с тарелками молока и сливового сока, щедро летевшего во все стороны, когда дети возились с ложками. Фудзи устроил под стульями ряд шпигатов, сделанных из клеенки, но, несмотря на это, ковер в столовой после еды выглядел так же, как, должно быть, выглядело пустынное место после кормления толпы. Фудзи, который был задумчив, вспомнил о пяти хлебах и двух рыбах, которые произвели двенадцать корзин остатков. Пылесос забился от избытка крошек.

Гиссинг видел, что это будет гонка между сердцем и головой. Если сердце Фудзи запутается (то есть, если невинные прелести детей заденут его чувства, прежде чем разум убедит его, что ситуация сейчас слишком тяжелая), есть некоторая надежда. Он попытался облегчить проблему также мысленным внушением.

– Это действительно замечательно, – сказал он Фудзи, – что дети доставляют друг другу так мало хлопот, – произнося это замечание, он лихорадочно метался туда-сюда между ванной и детской, пытаясь уложить одного в постель, а другого раздеть, в то время как третий взбивал в ванной в мыльную пену. Фудзи дал свой обычный ответ, – очень хорошо, сэр. Но есть опасение, что он слукавил, потому что на следующий день, а это было воскресенье, он сделал заявление. Обычно это происходит в воскресенье, потому что в этот день газеты публикуют больше объявлений о работе, чем в любой другой.

– Простите, сэр, – сказал он, – но когда я занял это место, ничего не было сказано о трех детях.

Это было неразумно со стороны Фудзи. Очень редко бывает, чтобы все было объяснено заранее. Когда Адама и Еву поместили в Эдемский сад, о змее ничего не было сказано.

Однако Гиссинг не считал нужным умолять слугу остаться. Он предложил повысить зарплату Фудзи, но дворецкий все еще был полон решимости уйти.

– У меня очень тонкий нюх, – сказал он. – Я действительно не выношу … ну, аромат, который источают эти трое детей, когда они принимают теплую ванну.

– Что за чушь! – Воскликнул Гиссинг. – Запах мокрых, здоровых щенков? Нет ничего более приятного. Ты хладнокровен. Я не верю, что ты не любишь щенков. Подумай об их крохотных черных носах. Подумай, насколько розовой является маленькая расщелина между их пальцами и основной подушкой их ног. Уши у них как шелк. Внутри их верхних челюстей находятся параллельные черные гребни, наиболее примечательные. Я никогда раньше не понимал, как красиво и тщательно мы сделаны. Я удивлен, что ты так равнодушен к таким вещам.

В глазах Фудзи стояли слезы, но в конце недели он ушел.

Глава 3

Одинокая тропинка недалеко от дома тянулась через поля. Она лежала среди высокой травы и увядших ломких стеблей золотарника прошлой осени, и здесь Гиссинг бродил в зеленой тишине сумерек, после того как щенки ложились спать. В менее ответственные дни он бы лег на спину, задрав все четыре лапы вверх, и весело подергал плечами и покатался туда-сюда, так как хрустящая земляная щетина была очень приятна для позвоночника. Но теперь он шел спокойно, а дым из его трубки клубился прямо над верхушками трав. Ему нужно было о многом поразмышлять.

Кизиловое дерево у дома теперь цвело. Цветы с четырьмя изогнутыми лепестками, казалось, вращались в ярком воздухе, как крошечные белые пропеллеры. Когда он увидел, как они трепещут, у Гиссинга возникло счастливое ощущение движения. Дело этих трепещущих лепестков, казалось, толкало весь его мир вперед и вперед, через невидимый океан пространства. Ему казалось, что он на корабле, как, впрочем, и мы. Он никогда не бывал в открытом море, но ему это показалось. Там, подумал он, должно быть испытываешь удовлетворение от настоящего горизонта.

Горизонты были для него большим разочарованием. В прежние дни он часто выскальзывал из дома вскоре после восхода солнца и любовался синевой, простирающейся на горизонте. Здесь, вокруг него, были ясные знакомые цвета мира, который он знал; но там, на холмах, были деревья и пространства другого, более небесного оттенка. Этот мягкий голубой свет, если он мог дотянуться до него, должен был стать началом того, чего требовал его разум.

Он завидовал мистеру Пуделю, чей коттедж стоял на том самом склоне холма, который так незаметно поднимался в небо. Однажды утром он бежал и бежал вперед, но синева всегда отступала. Разгоряченный и растрепанный, он достиг дома викария как раз в тот момент, когда тот вышел, чтобы забрать утреннюю газету.

– Где начинается синева? – Гиссинг тяжело дышал, изо всех сил стараясь, чтобы его язык не выскользнул наружу.

Викарий выглядел слегка встревоженным. Он боялся, что случилось что-то неприятное и что его помощь может потребоваться до завтрака.

– День обещает быть теплым, – вежливо сказал он и наклонился за газетой в качестве деликатного намека.

– Где … – начал Гиссинг, дрожа, но в этот момент, оглянувшись, он увидел, что видение снова его обмануло. Вдалеке, на его собственном холме, на другой стороне деревни, сиял уклончивый цвет. Как обычно, он был слишком импульсивен. Он не следил за синевой, пока бежал; она кружила у него за спиной. Он решил быть более методичным.

Викарий дал ему заполнить бланк, касающийся крещения детей, и с облегчением увидел, что он поспешил уйти.

Но все это было довольно давно. Шагая по луговой тропинке, Гиссинг вдруг осознал, что в последнее время у него было мало возможностей для изучения голубых горизонтов. С момента отъезда Фудзи каждое мгновение, от рассвета до заката, было занято. За три недели у него было три разных слуги, но ни один из них не остался. Они сказали, что здесь слишком одиноко, а с тремя щенками работа слишком тяжелая. Стирка, в частности, была ужасной проблемой. Неопытный как родитель, Гиссинг, вероятно, был слишком горд: он хотел, чтобы дети всегда выглядели чистыми и ухоженными. Последняя кухарка объявила себя Обычной Домашней работницей, ничего не боясь, но как только она увидела в корзине недельное белье (включая двадцать один грязный комбинезон), она позвонила на станцию, чтобы вызвать такси. Гиссинг недоумевал, почему рабочий класс не желает делать и половины того, что делает он, воспитанный в ленивой непринужденности. Более того, его раздражало подозрение водителя ледового фургона. Он не мог этого доказать, но у него была идея, что этот неотесанный парень получил заказ от Эрделей и колли, у которых были большие особняки по соседству, чтобы заманивать служанок из домов поменьше. Конечно, миссис Эрдельтерьер и миссис Колли могли позволить себе платить любое жалованье. Так что теперь лучшее, что он мог сделать, – это попросить миссис Спаниель, уборщицу, приезжать из деревни, чтобы стирать и гладить, два дня в неделю. Остальную работу он взял на себя сам. В ясный полдень, когда соседи не смотрели, он брал свои рубашки и вещи к пруду, аккуратно складывал их на дно красного экспресс-вагона, а щенки сидели на полотне, чтобы никто не видел. Пока щенки играли и охотились за головастиками, он сам стирал рубашки.

Его ноги болели, когда он совершал свою вечернюю прогулку, держась в пределах слышимости дома, чтобы услышать любой возможный крик из детской. Он весь день был на ногах. Но он подумал, что в его семейных делах, какими бы изнурительными они ни были, есть настоящее удовлетворение. Теперь, наконец (сказал он себе), я действительно гражданин, а не просто дилетант. Конечно, это трудно. Никто, кто не является родителем, не осознает, например, необычайное количество пуговиц и расстегиваний, необходимых для воспитания детей. Я подсчитал, что для каждого из них требуется 50 000 пуговиц, прежде чем он достигнет возраста даже рудиментарной независимости. С такой затраченной энергией можно было бы написать великий роман или высечь статую. Неважно, эти мальчишки, должно быть, мои Произведения искусства. Если бы кто-то писал роман, он не мог бы поручить наемному слуге составление трудоемких глав.

Поэтому он серьезно отнесся к своей ответственности. Возможно, отчасти это было связано со службой крещения, которая прошла очень очаровательно. Не обошлось и без смущения. Ни одна из соседских дам не захотела стать крестной матерью, потому что втайне сомневалась в происхождении детей, поэтому он попросил добрую миссис Спаниель выступить в этом качестве. Она, простое доброе создание, была очень польщена, хотя, конечно, очень мало понимала в символическом обряде. Гиссинг, заполняя форму, которую Мистер Пудель дал ему, записал имена совершенно вымышленных его брата и невестки, “умерших”, как он утверждал, как родителей. Он был так занят приготовлениями, что не нашел времени перед церемонией изучить текст службы; и когда он и миссис Спаниель стояли под купелью с охапкой младенцев в лентах, он был откровенно поражен величием обещаний, которые от него требовали. Он обнаружил, что ради детей он должен “отречься от дьявола и всей его работы, от суетной пышности и славы мира”, что он должен поклясться, что эти младенцы “распнут старика и полностью уничтожат все тело греха”. Было довольно сомнительно, что они это сделают, подумал он, чувствуя, как они извиваются в его руках, пока миссис Спаниель была занята тем, что пыталась удержать их в носках. Когда викарий увещевал его “следить за невинностью” этих малышей, его приводило в замешательство то, что один из них разразился пронзительным воплем и извивался так сильно, что совсем выскользнул из своей маленькой вышитой сорочки и фланелевой ленты. Но фактический доступ к священному бассейну был более приличным, возможно, из-за того, что дети воображали, что найдут там головастиков. Когда мистер Пудель поднял их, они улыбнулись с какой-то смутной, почти застенчивой простотой, а миссис Спаниель не удержалась и пробормотала: “Милые!” Викарий, менее опытный в обращении с детьми, настоял на том, чтобы держать всех троих сразу, и Гиссинг опасался, как бы один из них не перемахнул через плечо и не упал в купель. Но хотя они слегка задыхались от волнения, они не сделали ничего, чтобы омрачить торжественный момент. Пока миссис Спаниель собирала маленькие носки, которыми был усыпан пол, Гиссинг был глубоко тронут поэзией церемонии. Он чувствовал, что действительно что-то было сделано для того, чтобы “похоронить Ветхого Адама”. Спаниель всегда впадала в уныние при виде умывальников, они старательно напоминали ей прекрасную фразу о мистическом смывании греха.

Их окрестили Групп, Койки и Визгун – три традиционных имени в его семье.

В самом деле, размышлял он, шагая в сумерках, миссис Спаниель теперь была его якорем. К счастью, она проявляла признаки необычайной привязанности к щенкам. В те два дня в неделю, когда она приезжала из деревни, ему даже удавалось немного расслабиться – сбегать на станцию за табаком или ненадолго поваляться в гамаке с книгой. Глядя со своего просторного крыльца, он мог видеть те же голубые дали, которые всегда искушали его, но он чувствовал себя слишком пассивным, чтобы задумываться о них. Он отказался от мысли искать других слуг. Если бы это было возможно, он нанял бы миссис Спаниель, чтобы она спала в доме и жила там постоянно; но у нее были собственные дети в трущобном квартале деревни, и ей приходилось возвращаться к ним по ночам. Но, конечно, он прилагал все усилия, чтобы она была довольна. Подъем из лощины был долгим и крутым, поэтому он позволил ей приезжать на такси и списывать деньги с его счета. Затем, при условии, что она будет приходить и по субботам, чтобы помочь ему убраться к воскресенью, он разрешил ей в этот день приводить и своих собственных детей, и все щенки буйно играли вместе вокруг дома. Но вскоре он прекратил это, потому что шум стал таким оглушительным, что соседи начали жаловаться. Кроме того, молодые спаниели, которые были немного старше, начали влиять на щенков.

Он очень хотел, чтобы они выросли утонченными, и был огорчен тем, что маленький Лохматый Спаниель поднял тему Комиксов в воскресной газете. С инстинктивным пристрастием детства к примитивным эффектам щенки влюбились в цветные мультфильмы и постоянно приставали к нему со “смешными бумагами".

В воспитании детей (сказал он себе) нужно думать о гораздо большем, чем указано в книге доктора Холта об уходе и кормлении. Даже в вопросах, которые он всегда считал само собой разумеющимися, таких как сказки, он находил недоумение. После ужина (теперь он как и дети ел вечерами хлеб и молоко, потому что после того, как он приготовил им сытный обед из мяса с подливкой, картофеля, гороха и бесконечного шпината и моркови, которые советуют врачи, не говоря уже о черносливе, у него не было сил приготовить особый ужин для себя), у него вошло в привычку читать им, надеясь немного потренировать их воображение, прежде чем они лягут спать. Он был поражен, обнаружив, что Гримм и Ганс Андерсен, которых он считал подлинной классикой для детства, были полны очень сильных вещей: болезненных чувств, кровопролития, ужаса и всевозможных болезненных обстоятельств. Читая сказки вслух, он редактировал их по ходу дела, но он был подвержен той странной слабости, которая поражает некоторых людей: чтение вслух вызывало у него беспомощную сонливость. После страницы или около того он впадал в дремоту, от которой его будил грохот лампы или какой-нибудь другой мебели. Дети, охваченные тем яростным весельем, которое обычно начинается перед сном, бешено носились по дому, пока какая-нибудь поломка или взрыв слез не выводили его из транса. Он наказывал их всех и с воем укладывал спать. Когда они спали, он был тронут нежным состраданием и украдкой укладывал их, восхищаясь невинностью каждой бессознательной морды на подушке. Иногда, в критические моменты своих проблем, он подумывал о том, чтобы обратиться к доктору Холту за советом, но силы воли не хватало.

– Просто удивительно, как дети могут истощить человека, – думал он. Иногда после долгого дня он даже слишком уставал, чтобы исправлять их грамматику.

– Ты брякайся! – Увещевал Групп Визгуна, который прыгал в своей кроватке, в то время как Койки были пристегнут самыми большими английскими булавками. И Гиссинг, упрямо переходя от одного к другому, действительно был слишком утомлен, чтобы упрекнуть глагол, подхваченный у миссис Спаниель.

Сказки оказались разочарованием, и он очень надеялся поощрить их в рисовании. Он купил бесчисленные цветные карандаши и пачки бумаги для каракулей. После ужина они все садились за обеденный стол, и он рисовал для них картины. С сосредоточенным волнением дети пытались скопировать эти картинки и раскрасить их. Несмотря на наличие трех полных наборов цветных карандашей, полный список цветов редко можно было найти во время рисования. У Койки был фиолетовый, когда Групп и Визгун тоже его хотели, и так далее. Но все же это часто был самый счастливый час дня. Гиссинг рисовал удивительные поезда, слонов, корабли и радуги, с правильно расположенным и смешанным спектром цветов. Дети особенно любили его пейзажи, которые были богато окрашены и великолепны в дальних перспективах. Он обнаружил, что всегда окрашивает далекие горизонты в бледный и навязчивый синий цвет. Он размышлял об этом, когда пронзительный вопль отозвал его в дом.

Глава 4

В такую теплую летнюю погоду Гиссинг спал на маленьком открытом балкончике, выходившем в детскую. Мир, катящийся в своем величественном море, медленно накренил планшир в пропасть космоса. На этом бастионе взошло солнце, и Гиссинг быстро проснулся. Тополя трепетали в прохладном шевелении. За прудом с головастиками, сквозь выемку в ландшафте, он мог видеть далекую темноту холмов. Эта опушка леса была ограждением, которое не давало небу затопить землю.

Ровное солнце, настороженно выглядывающее из-за края, как осторожный стрелок, безошибочно стреляло в него золотыми залпами. Гиссинг сразу же насторожился. Короткое перемирие закончилось: безнадежная война со Временем началась заново.

Это был его спокойный час. Свет, такой ранний, робко ложится на землю. Он мягко крадется от хребта к хребту; он мягкий, неуверенный. Эта голубая тусклость, отступающая от ствола к стволу, – это юбка Ночного одеяния, тянущаяся к какой-то другой звезде. Так же легко, как она скользит с дерева на дерево, она скользит с земли на Орион.

Свет, который позже будет буйствовать, буйствовать и безжалостно поражать, все еще нежен и неуверен. Он проносится розовыми мазками косы параллельно земле. Он позолотится там, где позже будет гореть.

Гиссинг лежал, не шевелясь. Пружины старого дивана скрипели, и малейший звук мог разбудить детей внутри. Теперь, пока они не проснулись, он был спокоен. Он нарочно велел построить веранду для сна с восточной стороны дома. Сделав солнце своим будильником, он продлил роскошь сна в постели. Он раздобыл самые темные и непрозрачные шторы для окон детской, чтобы как можно дольше там было темно. В это время года песня комара была его страшным соловьем. Несмотря на мелкоячеистые экраны, всегда внутрь проникал один или два. Миссис Спаниель, как он опасался, днем оставляла кухонную дверь приоткрытой, и эти Борджиа из мира насекомых, терпеливо вторгающиеся, пользовались своим шансом. Редко когда ночью из детской не доносился резкий крик каждый час или около того. “Папа, комар, комар!” – с тоской произносил кто-то один из троицы. Двое других мгновенно вскакивали, выпрямившись и повизгивая в своих кроватках, маленькие черные лапки на перилах, розовые животы, откровенно выставленные крылатым стилето. Зажигался свет, и комнату исследовали на предмет притаившегося врага. Гиссинг, к этому времени уже поумневший, знал, что после фуражира комар всегда улетает на потолок, поэтому он держал в комнате стремянку. Верхом на ней он преследовал врага с полотенцем, в то время как дети кричали от веселья. Затем животики нужно было смазать большим количеством цитронеллы; простыни и одеяла снова расправить, и покой постепенно восстанавливался. Жизнь, как известно родителям, может поддерживаться очень небольшим количеством сна.

Но как восхитительно лежать в утренней свежести, слышать, как земля оживленно шевелится, как весело щебечут птицы, как звонко звенят бутылки с молоком, поставленные у задней двери, как весь сложный механизм жизни начинается заново! Теперь, оглядываясь на свое прежнее существование, Гиссинг был поражен, увидев себя таким занятым, таким активным. Мало кто по-настоящему ленив, – подумал он, – то, что мы называем ленью, – это просто плохая адаптация. Ибо в любой области жизни, где человек искренне заинтересован, он будет невероятно ревностен. Конечно, он и не думал, пока не стал (в некотором роде) родителем, что в нем есть такая заинтересованность.

Однако это великое дело – растить семью – имел ли он к этому какие-то истинные способности? Или он заставлял себя пройти через это? Более того, разве он не брал на себя все родительские обязанности без должного достоинства и общественного уважения? Например, миссис Чау, живущая дальше по улице, почему она так презрительно посмотрела на него, когда услышала, как дети в безобидном шуме своей игры громко называют его папой? Дядя, он хотел, чтобы они называли его; но это, для начала речи, жесткое высказывание. В то время как слоги Па-па почти бессознательно приходят в рот ребенка. Поэтому он поощрял это и даже испытывал иррациональную гордость за почетный, но незаслуженный титул.

Маленькое слово, папочка, но одно из самых сильных, – думал он. Возможно, больше, чем слово “великая социальная машина”. Это якорь, который, небрежно брошенный за борт, глубоко и быстро погружается на самое дно. Судно держится на нем, и где же тогда ваши голубые горизонты?

Но разве один горизонт не так же хорош, как другой? И действительно ли они остаются синими, когда вы достигаете их?

Бессознательно он пошевелился, глубоко вытянув ноги в удобном гнездышке своего дивана. Зазвенели пружины. Одновременные крики! Щенки проснулись.

Они кричали, чтобы их выпустили из колыбелей. Это было время утренней резвости. Гиссинг понял, что есть только один способ справиться с почти неиссякаемой энергией детства. То есть не пытаться ее подавлять, а поощрять и вытягивать. Начинать день с порыва, стимулируя все возможные проявления рвения, в то же время самому воспринимать все как можно спокойнее и тише, часто присаживаться, чтобы снять тяжесть с ног, и позволять детям изнурять себя. Это, в конце концов, собственный путь Природы с человеком; это тактика мудрого родителя с детьми. Таким образом, к сумеркам щенки впадут почти в ступор, а у вас, если вы предусмотрительно сохранили свои силы, может быть, еще останется немного сил для чтения и курения.

Игра перед завтраком проходила в обычном режиме. Дети показывали свою принадлежность к виду своей любовью к строгой привычке.

Гиссинг позволял им покричать несколько мгновений, пока, по его мнению, соседи могут это выдержать, и пока он постепенно набирался сил и решимости, стряхивая с себя трусость постели. Затем он входил в детскую. Как только они слышали, что он поднимает шторы, наступала полная тишина. Они спешили натянуть на себя одеяла и лежали напряженно, положив морды на лапы, с блестящими выжидающими глазами. Они слегка дрожали от нетерпения. Он едва мог удержаться от того, чтобы погладить гладкие головки, которые, казалось, всегда блестели от дополнительного блеска после ночи, проведенной на расплющенных подушках. Но в этот момент суровость была частью игры. Он торжественно отпирал и опускал высокие стенки колыбели.

Он вставал посреди комнаты, сделав повелительный жест.

– Теперь тихо, – говорил он. – Тихо, пока я не скажу!

Визгун не мог сдержать слабого взвизга сильных эмоций, который вырвался непреднамеренно. Глаза Групп и Койки сердито повернулись к их несчастному брату. Это был его недостаток: в кризисные моменты он всегда издавал беспорядочные звуки. Но на этот раз Гиссинг со снисходительным прощением сделал вид, что не расслышал.

Он вернулся на балкон и вернулся на диван, где лежал, притворяясь спящим. В детской стояла ужасающая тишина.

По правилам игры они должны были лежать так, в абсолютной тишине, пока он не издаст громкий имитационный храп. Однажды, после особенно утомительной ночи, он слишком долго откладывал храп: он заснул. Он не просыпался в течение часа, а затем обнаружил, что трагическая троица тоже растянулась в удивительном сне. Но их подушки были мокрыми от слез. Он больше никогда не поддавался сну, каким бы сильным ни было искушение.

Он захрапел. Раздались три растянутых удара, топот ног и кувыркающееся протискивание через сетчатую дверь. Затем они оказались на диване и на нем, задыхаясь от восторга. Их горячие языки деловито прошлись по его лицу. Это была великая игра в щекотку. Вспомнив свою теорию сохранения энергии, он лежал пассивно, пока они метались и кружились, зарываясь в простыни, дрожащие бесы абсурдного удовольствия. Все, что было необходимо, – это время от времени ерзать, время от времени щипать их за ребра, чтобы они поверили, что его сердце отдано этому спорту. На самом деле он немного отдыхал, пока они дрались. Никто точно не знал, какова была воображаемая цель жаворонка – должен ли он был попытаться убежать от них, или они от него. Как и все лучшие игры, она не была тщательно продумана.

– Итак, дети, – сказал Гиссинг. – Пора одеваться.

Удивительно, как быстро они росли. Они уже начали гордиться тем, что пытаются одеться сами. В то время как Гиссинг был в ванной, наслаждаясь холодной ванной (и под воздействием этого ледяного шлюза, образующего отличные решения на день), дети сидели на полу детской, жадно изучая хитросплетения своего снаряжения. К тому времени, когда он вернется, у них будет половина одежды не на месте: брюки задом наперед; правая обувь на левой ноге; пуговицы безнадежно не подходят к петлицам; шнурки странно зигзагообразны. Гораздо труднее было допустить их честолюбивую оплошность, которую следовало устранить и тщательно собрать заново, чем самому одеть их всех, быстро вращая и одевая, как кукол. Но в эти ранние часы дня терпение все еще крепко. Его педагогика заключалась в том, чтобы поощрять их невинные инициативы, пока это позволяла выдержка.

Но больше всего ему нравилось смотреть, как они чистят зубы. Было восхитительно видеть их, стоящих на цыпочках на задних лапах у раковины, до которой едва дотягивались их носы; широко раскрытые рты, когда они скребли очень маленькими зубными щетками. Они были в таком восторге, выдавливая зубную пасту из тюбика, что у него не хватило духу отказать им в этой привилегии, хотя это было расточительно, потому что они всегда выжимали больше, чем нужно, и после минутной чистки их рты задыхались и покрывались едкой пеной. Большую часть этого они проглатывали, потому что он не смог научить их полоскать рот и полоскать горло. Их единственной мыслью относительно любой жидкости во рту было проглотить ее; поэтому они кашляли, задыхались и лаяли. У Гиссинга была теория, что эта пена от зубной пасты может быть закуской, поскольку он обнаружил, что чем больше они ее проглатывают, тем лучше они едят свой завтрак.

После завтрака он спешил вывести их в сад, пока не стало слишком жарко. Когда он положил новую порцию чернослива, чтобы замочить в холодной воде, он не мог не подумать, насколько по-другому выглядела кухня и кладовая со времен Фудзи. Холодильник, казалось, постоянно наполнялся до краев. Каким-то образом из-за, как он опасался, небрежности со стороны миссис Спаниель, муравьи проникли внутрь. Он всегда находил их в холодильнике и гадал, откуда они взялись. Он был поражен, обнаружив, как небрежно он относится к кастрюлям и сковородкам: он начал готовить новую кашу из овсянки в грязной кастрюле, не потрудившись соскрести слишком липкие остатки предыдущей каши. Он пришел к выводу, что дети выносливее, чем признает доктор Холт, и что небольшая небрежность в вопросах гигиены и стерилизации не обязательно означает мгновенную смерть.

Воистину, его некогда изящный образ жизни ухудшался. Он убрал свой изящный фарфор, убрал льняную скатерть и накрыл стол клеенкой. Он даже усовершенствовал изобретение Фудзи с помощью маленького корыта, которое проходило по всему краю стола, чтобы поймать любую возможную утечку. Он с ужасом наблюдал, как неизбежно приходят посетители в самый неподходящий момент. Например, однажды днем мистер и миссис Чау подъехали в своем шикарном авто, а их невыносимо безупречный единственный ребенок застенчиво сидел рядом с ними. Групп, Койки и Визгун как раз в это время наполняли сад ужасным шумом. Они поссорились, и один из них столкнул двух других с задней лестницы. Гиссинг, который пытался найти спокойный момент, чтобы ошпарить муравьев из холодильника, просто бросился вперед и наказал их всех. Пока он стоял там, сердитый и размахивал дымящимся кухонным полотенцем, появились два Чау. Щенки сразу же набросились на маленького Сэнди Чау и основательно растерзали его накрахмаленный матросский костюм на подъездной дорожке, не прошло и двух минут. Гиссинг не мог удержаться от смеха, так как подозревал, что в Чау-чау, пришедших как раз в это время, было что-то злое.

Он также отказался от своего цветника. Все, что он мог сделать, – это толкать газонокосилку в сумерках, когда щенки уже легли спать. Раньше он находил мурлыканье вращающихся лезвий успокаивающим стимулом для размышлений, но теперь он даже не мог думать последовательно. Возможно, – подумал он, – разум обитает в ногах, а не в голове, потому что, когда твои ноги полностью устали, ты, кажется, не можешь думать.

Поэтому он решил, что ему просто необходимо больше помогать в приготовлении пищи и работе по дому. Он велел миссис Спаниель отправить белье в паровую прачечную, а вместо этого провести три дня на кухне. Из прачечной вернулся огромный сверток, и он заплатил водителю 15,98 доллара. В смятении он рассортировал чистую, аккуратно сложенную одежду. Вот список достойной миссис Спаниель, старательно выписанный ее беспорядочным почерком:

СЕМЬЯ МИСТЕРА ГИССИНГА

8 штанов

6 пижам г-н Гиссинга

12 комбинезонов

3 панамки

6 накрахмаленных воротничков

1 костюм г-на Гиссинга

4 повязки

3 комплекта одежды

2 салатовых брюк г-на Гиссинга

6 маленьких салатовых брюк

4 накидки

3 шарфа

18 маленьких платков

6 больших платков

8 ошейников

3 вещи заштопать

10 нагрудников

2 скатерти (пятно от колы)

1 скатерть (обрезать край)

Обдумав этот список, Гиссинг подошел к своему столу и начал изучать свои счета. В его голове формировалась решимость.

Глава 5

Летние вечера звучали совсем не так, как тонкое льстивое апрельское пение. Теперь это была мягкая устойчивая вибрация, непрерывный гул и пульсация саранчи и сверчка, а иногда внезапный скрежет, сухой и жесткий, богомолов. Гиссинг, несмотря на усталость, был весь в беспокойстве. Он ходил вокруг дома в темноте, не в силах ни на чем успокоиться; усталый, но не способный отдохнуть. Что это за беспокойство в уме, спросил он себя? Громкий звучный барабанный бой летней ночи был подобен неуклонно проходящему Времени. Даже в мягком вихре листьев, поднятом сонным ползучим воздухом, слышался звук недовольства, беспокойного вопроса. Сквозь деревья он мог видеть освещенные продолговатые окна соседей или слышать пронзительные джазовые пластинки. Почему все остальные так радостно поглощены мелочами своей жизни, а ему так мучительно не по себе? Иногда, в теплой ясной темноте, шумы поля и земли нарастали до своего рода мягкого грома: его обостренные уши слышали тысячи маленьких криков, вносящих вклад в ужасную энергию мира – слабые перезвоны и свист в траве, и бесконечное трепетание, шорох и жужжание. Его собственное тело, на котором волосы и ногти росли ежедневно, как растительность, поразило и ужаснуло его. Сознание себя, этот жалкий экстаз, давил на него.

Он завидовал детям, которые лежали наверху, растянувшись под москитной сеткой. Погруженный в счастливую жизнь, он не осознавал, что жив! Он с нежностью увидел, как наивно щенки смотрят на него как на ответ и решение своих проблем. Где он мог найти кого-то, кто был бы для него тем, кем он был для них? По-видимому, истина заключалась в том, что в глубине души он был отчаянно одинок. Читая поэтов урывками, он вдруг понял, что в их божественных страницах есть что-то от этого одиночества, этого изысканного несчастья. Но эти великие сердца имели утешение, выражая свое настроение прекрасными словами, словами, которые жили и говорили. Его собственная странная лихорадка невыразимо горела внутри него. Был ли он единственным, кто почувствовал вызов, брошенный сводящим с ума плодородием и силой горячей, ослепленной солнцем земли? Он понял, что жизнь слишком удивительна, чтобы растрачивать ее впустую в этой бесцельной болезни сердца. Были истины и чудеса, которые можно было постичь, если бы только он мог отбросить это тоскливое смутное желание. Он чувствовал себя неуклюжим бренчуном, сидящим за темным сверкающим роялем, который, как он знает, способен на любую великолепную музыку, но он может извлечь только несколько случайных аккордов.

У него тоже бывали моменты высокомерия. Ах, он был очень молод! Это чудо голубого безупречного неба, которое сбивало с толку всех остальных с самого начала жизни, но он, он разгадает его! Он был склонен насмехаться над своими друзьями, которые принимали эти вещи как должное и не понимали печально известной неразрешимости всего плана. Вспомнив об обещаниях, данных на крестинах, он повел детей в церковь; но, увы, тщательно проанализировав свои мысли, он признал, что его внимание было главным образом занято тем, чтобы держать их в порядке, и он прошел службу почти автоматически. Только в пении гимнов он испытывал покалывание возвышенного чувства. Но мистер Пудель гордился своим хорошо подготовленным хором, и у Гиссинга возникло ощущение, что прихожанам не полагалось делать ничего, кроме как бормотать стихи, боясь испортить эффект. В своих любимых гимнах он имел склонность забываться и расслабляться: его энергичный тенор звучал сладострастно. Затем он понял, что затылки людей выглядят удивленными. Детей нельзя было заставить замолчать, пока они не встанут на скамьи. Г-н Пудель произнес довольно длинную проповедь, и Визгун, ближе к половине первого, заметил ясным тоном заинтересованного вопроса: “Во сколько Бог обедает?”

У Гиссинга было болезненное чувство, что он и мистер Пудель не до конца понимают друг друга. Викарий, который был сама доброта, позвонил однажды вечером, и они дружески поболтали. Гиссинг был рад обнаружить, что мистер Пудель наслаждается сигарой, и после некоторого колебания осмелился предположить, что у него все еще что-то есть в подвале. Мистер Пудель сказал, что ему ничего не нужно, но хозяин дома не мог не слышать, как хвост священника совершенно бессознательно стучит по подушкам кресла. Поэтому он извинился и принес одну из немногих оставшихся бутылок "Белой лошади". Пудель скрестил ноги, и они поболтали о гольфе, политике, подоходном налоге и некоторых недавних книгах; но когда Гиссинг перевел разговор на религию, мистер Пудель стал неуверенным. Гиссинг, согретый и ободренный жизненно важным скотчем, был, пожалуй, слишком прямолинеен.

– Что я должен сделать, чтобы “распять старика”? – Спросил он.

Мистер Пудель был несколько смущен.

– Ты должен умерщвлять желания плоти, – ответил он. – Ты должен выкопать старую кость греха, которая похоронена во всех наших сердцах.

Было еще много вопросов, которые Гиссинг хотел задать по этому поводу, но мистер Пудель сказал, что ему действительно пора идти, так как ему нужно нанести визит мистеру и миссис Чау.

Гиссинг пошел с ним по тропинке, и викарий действительно направился к дому Чау. Но Гиссинг удивился, потому что немного позже он услышал веселую песнь, поднявшуюся в открытом поле.

Сам он был далеко не радостен. Он страстно желал вырвать эту болезнь из своей груди. Бедный мечтатель, он не знал, что сделать это – значит вырвать самого Бога.

– Миссис Спаниель, – сказал он, когда прачка в следующий раз вернулась из деревни, – вы вдова, не так ли?

– Да, сэр, – ответила она. – Бедный Спаниель был убит грузовиком два года назад в апреле. – Ее лицо было озадаченным, но под фартуком Гиссинг видел, как она виляет хвостом.

– Не поймите меня неправильно, – быстро сказал он. – Мне нужно уехать по делам. Я хочу, чтобы вы привезли своих детей и переехали в этот дом, пока меня не будет. Я договорюсь в банке об оплате всех счетов. Вы можете отказаться от стирки на улице и полностью посвятить себя уходу за этим местом.

Миссис Спаниель была так удивлена, что не могла говорить. К ее изумлению, с кончика ее курчавого языка сорвался яркий пузырь. Она поспешно поймала его передником и извинилась.

– Как долго вас не будет, сэр? – Спросила она.

– Я не знаю. Это может занять довольно много времени.

– Но все ваши прекрасные вещи, мебель и все остальное, – сказала миссис Спаниель. – Боюсь, мои дети немного грубоваты. Они не привыкли жить в таком доме, как этот.

– Что ж, – сказал Гиссинг, – вы должны сделать все, что в ваших силах. Есть вещи поважнее мебели. Вашим детям будет полезно привыкнуть к изысканной обстановке, а моим племянникам будет полезно с кем-то поиграть. Кроме того, я не хочу, чтобы они выросли избалованными неженками. Мне кажется, я слишком много суетился из-за них. Если в них есть что-то хорошее, небольшое огрубение не причинит сильного вреда.

– Боже мой, – воскликнула миссис Спаниель, – что подумают соседи?

– Ничего, – сказал Гиссинг. – Я не сомневаюсь, что они будут говорить, но они не будут думать. Мышление встречается очень редко. Я должен кое-что сделать сам, и это одна из причин, почему я еду. Вы знаете, миссис Спаниель, Бог – это горизонт, а не кто-то, сидящий на троне.

Миссис Спаниель не понимала этого, на самом деле, она, казалось, не слышала ничего. Ее разум был полон мыслей о том, что ей просто нужно будет купить новое платье, предпочтительно из черного шелка, для воскресенья. Гиссинг, очень проницательный, уже предвидел этот момент.

– Давай не будем спорить, – продолжил он. – Я все спланировал. Вот немного денег на неотложные нужды. Я поговорю в банке, и они назначат вам еженедельное пособие. Я оставляю вас здесь в качестве смотрителя. Позже я пришлю вам адрес, и вы напишите мне, как идут дела.

Бедная миссис Спаниель была сбита с толку. Она происходила из очень порядочной семьи, но с тех пор, как Спаниель начал пить, а затем оставил ее с детьми, она погрузилась в мир бедности. Теперь она размышляла, как ей справиться с миссис Чау, миссис Фокстерьер и другими соседями.

– О боже, – воскликнула она, – я не знаю, что сказать, сэр. Да ведь мои мальчики так непотребно выглядят, между нами у них даже ошейников нет.

– Купите им ошейники и все, что им понадобится, – любезно сказал Гиссинг. – Не волнуйтесь, миссис Спаниель, для вас все будет хорошо. Осмелюсь сказать, что будет немного сплетен, но нам придется рискнуть. А теперь вам лучше вернуться в деревню и заняться приготовлениями. Я уезжаю сегодня вечером.

Поздно вечером, убедившись, что миссис Спаниель и ее выводок благополучно устроились, Гиссинг отправился на станцию со своим чемоданом. Он почувствовал острую боль, когда поднял москитную сетку и поцеловал прохладные влажные носы спящей троицы. Но он утешал себя мыслью, что это не просто вульгарное дезертирство. Если он хочет вырастить семью, он должен заработать немного денег. Его скромного дохода не хватило бы для такого внезапного увеличения расходов. Кроме того, он никогда не знал, что такое свобода, пока ее не ограничили. В течение последних трех месяцев он жил в постоянном присутствии; даже спал, прислушиваясь одним ухом к детским крикам. Теперь он был обязан самому себе нанести один большой удар во имя мира. Богатство, как он мог видеть, было ответом. С деньгами все было достижимо: книги, досуг для учебы, путешествия, престиж, короче говоря, власть над физическими деталями жизни. Он займется Большим Бизнесом. Он уже трепетал от ощущения власти и процветания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.