Тамара Шелест
Рождённый выжить

Пролог
Сибирь

1890 год. Широка и неоглядна земля Сибирская! Её просторы раскинулись от южных душистых лугов до северных ледяных пустынь, от берегов Тихого океана до отрогов Уральских гор. Холодный, загадочный и неизведанный край зелёной тайги, многочисленных голубых рек и хрустальных озёр. Огромная, необъятная, страна целомудренной природы, первозданной красоты, не тронутой человеком. Не все, кто прибывает сюда, желанны ей. Красавица Сибирь холодна к тем, кто слаб, труслив и коварен. И уж если полюбит она кого, то благоволение её будет безгранично! С высоты птичьего полёта так близко к небу кажутся верхушки высокоствольных деревьев-исполинов: сосен, кедра, пихты, елей. Воздевая свои руки-ветви, уверенно тянутся они ввысь, словно хотят достать солнце. Матушка-земля щедро поит и кормит их, но молодые веточки-побеги стремятся к небу, будто к отцу своему, соревнуясь между собой бархатистыми верхушками. Яркое солнце не жалеет для них своего божественного света и тепла, окрашивая леса, луга и поля разноцветьем драгоценных камней.

Тайга насыщает воздух целебными ароматами, наделяя людей богатырским здоровьем, даруя пищу всему живому. Сибирские реки, словно лазурные ожерелья земли, причудливо извиваясь, обхватывают своими живописными берегами таёжные лесные участки, холмы, поля, степи и непрерывным, быстрым потоком движутся на север, впадая в Северный Ледовитый океан. Реки как голубые вены земли, её кровеносные русла, обеспечивают своей животворящей влагой всех нуждающихся в ней и олицетворяют бесконечность жизни. Гладкая поверхность синих озёр зеркально отражает красоту небесной выси. Птицы поют райские песни, радуясь жизни, животный мир богат, разнообразен и ещё не знает человека…

* * *

В Сибири издревле проживали коренные жители края: буряты, тувинцы, якуты, коряки, тунгусы, чукчи, дауры и другие народности. В средние века здесь стали появляться и русские. Их численность постепенно увеличивалась за счёт вольных людей: казаков, ссыльных, разбойников, беглых и каторжников. В результате завоевания Московской Русью Сибири в 1582 году пали золотоордынские Сибирские ханства. Началось активное заселение и освоение русскими людьми и другими славянскими народами: украинцами, белорусами и казаками – новых для них сибирских земель. С отменой крепостного права в 1861 году переселение приобрело более массовый характер. За сравнительно короткий срок сюда переехали миллионы переселенцев из центральных районов Российской империи. Нехватка земельных угодий, налоги и голод на родине вынуждали крестьян искать свободные земли. В 1889 году был издан Переселенческий закон, и организацией переселения занялось государство, но наряду с этим существовало и самовольное переселение.

Крестьяне, добиравшиеся своим ходом, называли себя самоходами…

Сказание о Евдокиме

Когда-то, очень давно, мои предки жили в Белоруссии недалеко от Могилёва в деревне Рогинь. Прадеды всю жизнь работали мельниками, а после отмены крепостного права держали свои мельницы, из-за чего люди дали им прозвище «мельники». Впоследствии прозвище стало нашей фамилией – Мельниковы. В 1888 году моего прадеда Евдокима и ещё двух крестьян от всей крестьянской общины отправили ходоками на поиски свободных земель для переселения. Их обеспечили деньгами и с наставлениями отправили в далёкий путь.

– Отправляем мы вас, Евдоким, Прохор и Демьян, искать лучшей доли для нашей общины. Вы смышлёные, молодые и сильные. На Бога и на вас уповаем, что найдёте спасение в далёких землях, а иначе погибнут наши дети от голода на родной земле.

Евдоким с братьями побывали на берегу Чёрного моря и в южном Поволжье, но свободных земель не нашли, и пришлось им продолжить поиски. По пути на Урал им встретились земляки-белорусы, которые рассказали о чуде великом:

– Мы тоже бывали в Поволжье. Там без нас хватает голодных и сирых, надо ехать на восток, слыхали мы о большой и свободной земле – Сибири! Там видимо-невидимо земли непаханой и лесов нетронутых. Хоть всю Беларусь переселяй, и то место останется. А сколько трав, пастбищ – раздолье!

– Да ладно сказки сказывать, – не поверил им Евдоким, – ну, всё едино – ехать надо, здесь мы не нашли для себя земли.

Незамедлительно отправились они в неизведанный край. Шли и ехали от Поволжья через Урал до Тюмени, оттуда в Тобольск. И в конце июня добрались до города Ишима и Ишимских лесов. Там их взору открылась знакомая картина, словно они попали в родную Белоруссию, но только на другом конце земли. Такие же леса, но гуще, такие же поля, но не паханые, такие же реки, но не укрощённые человеком. Такие же непроходимые лесные чащи с буреломами, болотистые участки, как в Полесье, горные возвышенности, хвойные деревья: сосновый бор, ели и до боли знакомые осины, дубы, черёмухи, берёзовые перелески…

Евдоким взял горсть сибирской земли и поднёс к носу. Эта земля пахла свежестью и хвоей. Она не пахла человеческим потом, не знала боли от ран, нанесённых железным плугом, не была удобрена навозом. Из неё не выкорчёвывали корни деревьев, за которые она держалась, чтобы не разнёс ураганный ветер её по четырём концам света, чтобы не размыло плодородный слой почвы ливнями и наводнениями. Она чиста и невинна.

Евдоким низко поклонился невидимому хозяину этого края, встал на колени и поцеловал землю:

– Земля, кормилица! Вот мы и нашли тебя, прими нас, позволь поселиться здесь на веки вечные.

Из лесной чащи показался олень. Он посмотрел на пришлых людей и долго так стоял, словно вспоминая, где он мог видеть таких необычных животных на двух ногах? Потом подошёл к реке и стал пить воду. На небе ни облачка, кругом ни души. Только звуки природы: лёгкий шум листвы, пение птиц и журчание реки. Ласковый ветерок доносил до людей запахи тайги.

– Добрый знак! – Евдоким по-хозяйски окинул взглядом окружающую местность. Земля сибирская песчаная, местами глинистая, пусть не черноземье, зато свободная. Кругом густые леса, богатые пастбища. В тайге много зверей, дичи, ягод, лесоматериалов, необходимых для строительства жилищ. А самое главное – много воды: реки, озёра, болота. «Сказка, да и только!» – окинув взглядом окружающую местность, подумал Евдоким.

И поспешили ходоки обратно на родину, чтобы скорее сообщить людям добрую весть.

Вернувшись в Белоруссию, они поведали о свободных бескрайних землях, пастбищах, нетронутых лесах далёкой земли. Было решено: всей общиной готовиться к переезду на новое место жительство. Прощаясь с родиной, все знали, что уезжают навсегда. Перед дорогой женщины рыдали. Плакали даже мужчины. Некоторые семьи так и не решились оставить родину.

– Помрём здесь, незачем нам от судьбы бегать, – говорили они, провожая односельчан.

Так весной 1890 года крестьяне Рогини направились в Сибирь. Моему отцу Никите в ту пору исполнилось четыре года. Переезд был долгим, тяжёлым и мучительным. Оседлым крестьянам трудно было даже представить, какая будет дорога.

– Ничего, – говорил рогинский крестьянин Емельян, погоняя лошадь, – цыгане вон, кочуют, и мы сможем.

– Ну ты хватил! – не согласился с ним шедший рядом с повозкой его брат Пётр. – Они рожают в дороге и растут в пути, а мы кроме деревни ничего и не видели. Боязно очень, да и здесь оставаться – верная смерть!

– Оно так и есть! – Емельян спрыгнул на землю и пошёл рядом с братом, не выпуская из рук вожжи. – Посмотрим, какую землю нашли для нас ходоки. Глянь-ка, погода–то хороша! Вот так бы всю дорогу.

Вместе со всеми ехала и моя бабушка Аксинья (по линии мамы) с девятью детьми. Её муж, мой дед Елисей, умер в Белоруссии задолго до этого переселения. Аксинья была смелой и отчаянной женщиной: без мужа, одна, с детьми отправилась в дальнюю дорогу через всю империю к центру Сибири.

Самоходы шли длинной вереницей обозов большими семьями по трудным дорогам России, на телегах, верхом на лошадях, пешком, преодолевая тысячи километров с детьми, стариками и пожитками. Ехали под открытым небом, по вязким и разбитым дорогам, теряя не только вещи, но и детей, и родителей, которые умирали от болезней, слабели от трудного пути. Переселенцев настигали ливни и грозы, пронизывающие ветра. По ночам они замерзали, а днём шли под палящим солнцем. Дорога заняла несколько месяцев: с весны до конца лета. К концу пути недосчитались людей, потому что не все выдержали выпавшие им испытания. А те, кто выдержал и дошёл до заветной цели, принялись за строительство деревни…

Место, где решено заложить деревню Ермаки (по имени завоевателя Сибири Ермака, который останавливался в этих местах), было сплошным густым лесом. Поэтому её разместили на увале (холм с пологими склонами). Каждой семье выделялся участок. Надо было до морозов успеть построить избы-времянки, поэтому переселенцы усердно трудились от зари до заката. А с весны начали строить добротные избы-срубы из сибирского кедра и пихты. По окончании строительства дом протапливали для сушки, и тогда по нему распространялся приятный пихтовый и кедровый запах. Окна с двойными рамами, обращённые к югу, обрамлялись массивными наличниками с резными ставнями. К избам пристраивали сени и крыльцо. Во дворе обязательно появлялась баня и постройки для скотины. Полы стелили двойные деревянные, потому что зимы в Сибири лютые. В хате главное место занимала печь, у окна ставили деревянный стол, у стен лавки из досок. В сенях держали сани, лыжи, все инструменты для работы в поле и охотничьи принадлежности. Под крышей хранилось сено. Одновременно со строительством избы Евдоким со старшим сыном Иваном возвели на реке водяную мельницу.

Так за три года появились деревни: Ермаки, Осиновка и Еловка. Все они относились к Тобольской губернии Тарского уезда Карголинской воласти. Через несколько лет в Ермаках построили церковь. Самым её активным строителем был мой дед Евдоким, которого потом избрали церковным старостой.

Неподалёку от деревень самоходов стояли шесть деревень с русскими старожилами челдонами. Считается, что они пришлые казаки с Дона. Среди них беглые, ссыльные, иначе вольные люди. Челдоны гордятся своей свободой, а подчинение считают позором. Ни перед кем шапку «не ломают», ни от кого не зависят. У них другие обычаи и порядки, да и образ жизни совсем другой. Лапти им незнакомы, тогда как самоходы ходили в лаптях. Когда челдоны впервые увидели следы от лаптей, то, смеясь, целовали этот след, говоря, что здесь прошёл не иначе как сам Иисус Христос! С самоходами браки не смешивали. Всегда держали дистанцию, но по престольным праздникам приезжали в Ермаковскую церковь.

Первая зима встретила новых жителей ледяными объятиями. Морозы доходили до – 45 градусов и оказались для белорусов неожиданно суровыми. Затянувшаяся зима откладывала сев, а запасов до нового урожая не хватало. Не все пережили первую зиму, были и те, кто вернулся на родину, испугавшись морозов и трудностей.

Но жизнь постепенно наладилась, молодые женились, рождались дети, а старики умирали со слезами на глазах вдали от родной земли, вспоминая её тепло и яблоневые сады. Со временем белорусы прижились, Сибирская земля приняла их и стала в 1910 году моей родиной…

Глава 1
Детство

У времени капризная судьба.

Нас меряя неровными шагами,

Как солнце, наблюдает свысока

И тенью следует за нами.

– Ну-ка! Признавайтесь, кто разбил крынку молока?

Мы прижимались к бревенчатой стене нашей избы. Младшие прятались за спинами старших. Понурив головы, ждали приговор. А мачеха не унималась:

– Что молчите? Узнаю кто, голову-то расшибу!

Расшибёт – это точно. За окном выла метель, желая во что бы то стало проникнуть в дом.

– Сейчас выставит нас в сени мёрзнуть, – шепнул мне средний брат Ваня.

– Это кто шепчется? А ну-ка, Ваня, бери ведро и иди Зорьку доить. Молока-то не осталось, мне младших кормить нечем.

– Ну там же холодно, у меня руки замёрзнут, – взмолился Ваня.

– Ничего, справишься, одевайся и вперёд! А вы, – она бросила свой строгий взгляд на детей, – постойте ещё, подумайте, как баловаться.

Пока мы стояли у стены, я думал о нашей доброй и ласковой маме. Вспоминал её руки, мягкий и убаюкивающий голос. Звали её Маланьей. Она была невысокого роста, немного полноватой молодой женщиной с карими глазами, излучающими доброту и нежность. Губы её улыбались, а волосы всегда были скрыты под серым и невзрачным платком. Но когда мама приходила из бани, горячая и красная, мы с интересом наблюдали, как она долго расчёсывает свои красивые, густые, длинные волосы. Сестрёнки сразу же подбегали к ней, пытаясь помочь, хватались за гребень.

– Не надо, Лизонька, ты запутаешь их, – целую дочку, она мягко отклоняла помощь.

Но когда маленькие детские ручки начинали гладить её по голове, Маланья закрывала глаза, явно испытывая блаженство материнства. Мы считали, что наша мама самая красивая, гордились ею и часто садились вокруг неё, как цыплята подле клушки, когда она вышивала или пряла. Раскрыв рот, мы слушали её пение и сказки. И было нам так спокойно и уютно рядом с ней…

Мои тёплые воспоминания прервал шум в сенях. На пороге появился Ваня. Притопывая, он стряхнул с ног снег, обмёл лапти веником и зашёл в горницу. Покраснев от мороза, не чуя рук, протянул мачехе ведро с молоком.

– Вот теперь ступай с Мишей по дому убираться, – сказала мачеха и, забрав у него молоко, направилась к печи, продолжая раздавать команды:

– Младшие, марш на печку, я кашеварить буду. Нечего мне тут под ногами мешаться! Миша, принеси дров, кончаются уже. Ты что не видишь, что мало осталось? – она отвесила мне оплеуху и поторопила остальных: – Живее давайте! Скоро отец придёт.

Уже вечером, когда все улеглись спать, воспоминания опять нахлынули на меня, и я мысленно вернулся в прошлое, чтобы ещё раз побывать в той жизни, где была мама…

У моего деда Евдокима было четверо детей. Трое сыновей: Иван, Никита, Сазон и дочь Екатерина. Когда дед перевёз семью в Сибирь, дети были ещё маленькие, и только старший четырнадцатилетний Иван уже мог помогать по хозяйству.

Моего отца Никиту женили рано, в шестнадцать лет, в 1902 году. Попа пришлось упрашивать, чтобы он обвенчал сына с невестой, которая была старше его на один год. Венчание разрешалось только с восемнадцати лет, поэтому попа пришлось задаривать подарками и долго уговаривать. Почему так рано женился? Тогда в наших деревнях парней было больше, чем девчат. Нашу маму сватали шестнадцать раз. Отец был семнадцатым. Она дала согласие именно ему, чем отец потом очень гордился. Мама Маланья в юности слыла статной, красивой девушкой из хорошей трудолюбивой семьи, доброй, ласковой, хорошей хозяюшкой. Так как деду Евдокиму не хотелось упускать для сына хорошую невесту, ему пришлось очень постараться, чтобы их поженить.

А в 1904 году у моих родителей от дифтерии умер их первый ребёнок – наша полуторагодовалая сестра Леночка. Но потом родились мы – четыре мальчика и четыре девочки. Росли в тепле и заботе. Никогда мама не повышала на нас голоса, не наказывала, а только делала замечания и целовала.

Дед построил большую и крепкую избу, но подумав, пристроил к сеням ещё одну и получился большой дом с двумя жилыми помещениями. Родители принимали много гостей. Бывало, в праздники собираются взрослые, а мы дети лезем на печь да на полати (пола́ти – лежанка между стеной избы и печью; деревянные настилы под потолком), чтобы не мешать им и оттуда из-за занавесок наблюдаем за гостями. В доме становится шумно и весело: разговоры, песни, танцы.

В семье работали взрослые и старшие дети. Трудились в поле и на мельнице. Наша маленькая мельница обеспечивала только Ермаки. Зимой воды не хватало. Поэтому день она мелет, день стоит. Весной полностью сносило пруд, и только летом, когда вода уходила, пруд восстанавливали. На подмогу собиралась вся деревня. Даже приезжали мужики с других деревень: Осиновки и Еловки, чтобы потом пользоваться услугами мельницы. Назначался день, когда все сельчане подъезжали каждый на своей телеге. Многие брали с собой целые семьи, и пруд восстанавливался за один день. На дно пруда послойно стелили сначала мелкий березняк, потом засыпали землю, потом опять березняк и землю. А берега и последний слой выстилали дёрнами, которые нарезали плугами. Совместная работа превращалась в праздник труда. Люди смеялись, шутили, пели песни. Мальчишки гоняли на лошадях. Взрослые грузили дёрн и березняк. Работа кипела. Мы как хозяева мельницы кормили всех обедом, а вечером ужином. В конце дня, еле волоча ноги, разомлев от угощений, крестьяне вели беседы, но как только гармонист начинал растягивать меха гармони, откуда ни возьмись у всех появлялись силы. Ужин превращался в пирушку с самогоном, бражкой и пивом. Затем он плавно переходил в гулянку с танцами под гармонь, балалайку, дуду и бубен. Вокруг разведённого костра взрослые кружились парами и в хороводе. Гармони подпевала дуда, а бубен отбивал такт. Женщины пели весёлые частушки, танцевали с мужчинами, притопывая ногами и кружась. Дети сидели на траве и брёвнах и с интересом смотрели на взрослых, хихикая и показывая пальчиком в сторону танцующих.

Какая работа – такой и отдых. Когда работа в радость, то и отдых получается живым и весёлым. А в конце гулянья женщины затягивали душевные и мелодичные песни о родине, любви и жизни. И тогда все начинали грустить. Повеселившись и погрустив, к ночи на своих подводах народ разъезжался по домам.

Евдоким обычно провожал всех и говорил:

– Спасибо, люди добрые, благодарствую! Приезжайте к нам на мельницу, мы вас ждём.

А однажды в 1916 году, видимо, из зависти мельницу кто-то поджёг. В тот день среди ночи мы услышали крики:

– Люди, вставайте, мельница горит!

Все в доме вскочили и в чём были побежали к реке, прихватив вёдра. На помощь спешили все односельчане. Но пока мы добежали, она уже вовсю горела. Столбы пламени и чёрного дыма охватили её целиком. Совместными усилиями пожар потушили, и окутанная гарью мельница стала похожа на чёрного призрака. По реке плыли обугленные доски, растущие у воды ивы плакали чёрной и мокрой золой. Стоял запах гари и горелого хлеба. Это было тяжёлое зрелище. Дед очень горевал: «Как же теперь без неё кормилицы?» Жителей волновал вопрос: «Где теперь молоть зерно?»

Целый год деревня оставалась без мельницы. Поджигателя так и не нашли. Мужики стали возить зерно в соседние деревни. Там, ожидая своей очереди, они теряли целый день. Наконец через год усилиями всех сельчан мельницу построили. Она стала общественной, а за главного на ней народом назначен дед Евдоким со своими сыновьями.

Как-то в конце лета 1917 года дед с сыном Никитой – моим отцом пошли на охоту. Они настреляли дичи и уже возвращались домой, как увидели медвежонка. Он ходил и ревел, искал маму. Взволнованный дед обратился к сыну:

– Никита, надо уходить, сейчас медведица появится, несдобровать нам тогда.

И только он это сказал, как позади него хрустнули ветки, и появилась огромная медведица. Тяжело дыша, она встала на задние лапы во весь свой огромный рост и, широко открыв пасть, со страшным рёвом ринулась на охотников.

– Никитка, беги! – крикнул дед. – Я её задержу!

Он успел выстрелить в неё из ружья, но она не упала, а шла прямо на него. Евдоким, что есть мочи закричал сыну:

– Уходиии!!!

Никита не растерялся, выстрелил медведице в голову и попал прямо в глаз. Медведица рухнула, немного придавив своей тяжёлой тушей Евдокима. С трудом освободив отца из-под медведицы, Никита спросил:

– Откуда она взялась? Ведь медведи не бродят рядом с деревней.

Вставая с земли, отец отряхнулся и с сожалением взглянул на медведицу:

– Видать, её медвежонок забрёл сюда случайно,

– Медвежонка жалко, – Никита погладил малыша, который горестно ревел, сидя подле матери.

– Он уже большой полтора года есть, выживет.

– Отец, пожалуйста, забёрем его домой, впереди зима, а весной выпустим!

– Ну что ж, заберём Потапыча домой, – согласился отец, – только он нам всю скотину распугает. А, ну да ладно, устрою куда-нибудь. Сынок, надо идти за помощью. Тут полтонны весу: на всю деревню мяса хватит. Иди, зови мужиков, а я посторожу, чтобы волки и лисицы не растаскали нашу случайную добычу.

Вот так прошла их встреча с медведицей, а медвежьей шкурой мы потом укрывались зимой. Для медвежонка вокруг нашего дуба во дворе отец соорудил небольшой загончик, чтобы Архип (так назвали малыша) мог карабкаться по нему. Мы с удовольствием носили ему ягоды, жёлуди, орехи, стебли, рыбу. Гуляли с ним по деревне, привязав его веревкой, чтобы не убежал. Это было здорово! Все мальчишки сбегались к нам, и каждый хотел его погладить, но отец строго настрого запретил его трогать, чтобы зверь не привык к людям. В редкие свободные минуты я бежал к Архипу и, несмотря на запреты отца, обнимал и целовал его в морду. Так он прожил у нас до весны. Весной вместе с отцом и всеми детьми мы проводили нашего лохматого друга в лес. Медвежонок, освободившись от верёвки, быстро побежал в сторону леса и, казалось, забыл про нас, но потом обернулся, постоял немного, словно ожидая, когда мы пойдём за ним, но, не дождавшись, скрылся в чаще леса. Все плакали, а отец говорил:

– Перестаньте землю мочить, она и так мокрая. У Архипа своя жизнь, у нас своя. Его дом – тайга.

Семья наша была большая, но мама всё успевала: обшивала, одевала нас, мы ходили чистые, сытые – не хуже других. Отец Никита с мамой Маланьей жили дружно, никогда не ругались. Зато мы с самого утра ругались и дрались до слёз, то за портянки, то за лапти. Обуви не хватало. Кто первый наденет, тот идёт на улицу. Ходили в лаптях и самотканой одежде. Носили шабуры из овечьей шерсти. Сукно пряли и ткали сами, потом валяли в горячей воде – топтали его ногами в корыте. Из него шили шабуры и полушубки (шабур – верхняя мужская и женская одежда из грубого холста, сукна или полусукна домашней выделки – сукманины. Надевали её зимой поверх зимней одежды. Летом носили как плащ или пиджак).

Спали на полу, ложились рядком. Стелили рогожку и две длинные подушки в полтора метра. Накрывались дерюгой (грубый холст из толстой пряжи). А когда было холодно, сверху на нас набрасывали шабуры и медвежью шкуру.

Наше хозяйство состояло из четырёх лошадей, шести коров, овец, свиней и кур. Скотина давала необходимое для полей удобрение – навоз. Сибирская земля для посева скудная, без удобрений урожай не даст. К счастью, на ней богатая растительность, большие выгоны (пастбища), огромные сенокосные угодья, хотя и болотистые. Мы засевали девять десятин (около десяти га) земли рожью, пшеницей, ячменём, льном, коноплёй, просом, горохом. Выращивали картошку. С малых лет жали хлеб, зимой молотили, летом косили сено серпом. Вся работа велась вручную.

Если дома мы крутились подле мамы, то в поле и на мельнице около отца. Наш отец высокий, крупный, широкоплечий, сильный мужчина с окладистой, чёрной, кудрявой бородой. Ни разу в жизни он не брился, а только подстригал бороду под кружок. Его кучерявые волосы на голове завивались прямо на картуз (мужской головной убор с жёстким козырьком). Тёмно-карие глаза всегда смотрели на нас строгим, но добрым взглядом. Глубокая морщинка на переносице, образовавшаяся от задумчивости и угрюмости пролегла на лбу красной бороздой. Твёрдый и упрямый характер сделал его волю несгибаемой. Он умело сочетал любовь к нам и требовательность. Ослушаться мы не могли, боялись его гнева. Все решения в семье принимались только с отцовского одобрения.

Родители никогда не фотографировались, поэтому фотографий своих нам не оставили. В семье не одобрялись вредные привычки: пьянство и курение. Отец сам не курил и нам запрещал, а при случае часто напоминал:

– Не будете курить, куплю вам гармошку.

Гармонь в деревне была только одна, и нам, конечно, всем хотелось на ней поиграть: давить на кнопки, растягивать меха, выжимать из неё звуки. Мы всегда просили дядю Кузю разрешить подержать гармошку, но безуспешно. Поэтому такое обещание стало для нас заветным и желанным. Но меня больше всего манила балалайка. Дядя Поликарп разрешал мне иногда потрогать струны. В детстве я решил: вырасту – стану балалаечником. А иногда из Ишима в Ермаки приезжали музыканты с цимбалами, скрипками и наши взрослые вытирали на глазах слёзы, слушая родные белорусские мотивы.

Отец обладал сильным обонянием. Наш дом стоял на развилке двух улиц, и он всегда безошибочно ещё метров за триста угадывал, кто и по какой улице идёт. Бывало, сядем обедать, отец и выдаёт:

– Артамон идёт.

Мы переглядываемся и спрашиваем его:

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, запах его табака чую.

И вскоре дед Артамон действительно появлялся в поле зрения. Помню ещё случай. У нас за печкой висел лук. В тот день батя уезжал за сеном и дровами. Утром мы только слегка задели лук, а вечером, только перешагнув порог, он сразу спросил:

– Кто трогал лук?

Когда мне исполнилось семь лет, меня отправили в школу, учиться уму-разуму. Но учиться тогда ходили немногие, взрослые старались детей в школу не пускать. Дома нужны руки, чтобы прясть лён, ткать холст. Сколько бы учитель не уговаривал родителей отправлять детей на учёбу, всё было напрасно, ответ слышал всегда один:

– Не пущу! Пусть дома работают, некогда ерундой заниматься. Грамота нам ни к чему!

Наша сельская школа находилась в обычной избе, за партой сидели по три-четыре человека, все разного возраста. На класс один учебник «Солнышко». Занятия проходили нерегулярно. Это были годы революции – 1917-1918г.г. Писали мы на разных кусках бумаги.

Наш учитель Демьян Васильевич был мужчиной среднего роста, сорока лет от роду. Стройный, строгий и требовательный. Один на три деревни. Одевался он как городской: в чёрный пиджак и жилет. Под жилетом виднелась белая рубашка, а на шее красовалась чёрная бархатная бабочка. Его глаза смотрели на нас через стёкла пенсне и прожигали насквозь, когда он бросал в класс свой недовольный взгляд. Иногда учитель задумчиво стоял у окна и долго молчал, забыв про учеников. Возможно, его беспокоило происходящее в стране, может, революция или что-то другое? За видимой строгостью скрывался мягкий и грустный человек.

– Мельников! Ты почему вертишься? – стоя у доски и выводя буквы, учитель делал нам замечания, не поворачивая головы.

Так не оглядываясь, он безошибочно определял баловника, что нередко вызывало у нас недоумение. Частенько хлестал по рукам хворостиной, если буква не получалась.

– Что это ты нарисовал? – Демьян Васильевич взглянул на мои вензеля. – Это что, китайские иероглифы?

Дети начали смеяться.

– Тишина! – стуча по столу мелом,требовал он.

– А скажите, Демьян Васильевич, что такое егографы? – полюбопытствовал Петька.

– Иероглифы! А что ж вы не знаете, а смеётесь? – вопросом на вопрос ответил учитель и пояснил: – иероглифы – это китайские буквы.

Он важно прохаживался по классу, изредка наклоняясь над листочками, чтобы разглядеть наши каракули.

– Семён, что за пушку ты нарисовал вместо буквы Ю?

Дети опять засмеялись.

– Ефим, ты смеёшься громче всех, иди-ка к доске, напиши все буквы.

Так проходили наши уроки. Было интересно и весело, но длилось это недолго. В школу я ходил только одну неполную зиму. На этом мои «университеты» и закончилось. Отец решил, что мне хватит знаний, и больше в школу не пустил.

– В доме надо работать, помогать отцу, матери, – этими словами он тогда поставил крест на моей учёбе раз и навсегда.

За это короткое время я успел выучить азбуку, научился читать, писать и считать до десяти. На деревне слыл грамотным, потому что взрослые писать и читать не умели. Дома прял, вязал сети для рыбалки, доил коров, ухаживал за скотом. Папа с мамой часто собирали женщин на помощь прясть лён для холста. Обычно они пряли целый день с песнями, а вечером мы угощали их самогоном да пивом.

Годы революции и гражданской войны я помню плохо, мал ещё был. Помню только, что родители о чём-то шептались и качали головой. Не признавали Временное правительство. Как-то я подслушал их разговор:

– Маланья, был я в районе. Так там народ волнуется. Говорят, власти никакой нет.

– Да неужто?! – всполошилась мама.

– Люди растеряны, говорят кто что.

– А что говорят?

– Конец света близок. Вот что!

А когда к власти пришли большевики, начались поборы и реквизиции. Почти все крестьяне Ермаков революцию признали, кроме моего отца и других зажиточных крестьян. В ноябре 1918 года в Сибирь пришёл адмирал А. Колчак. Некоторые из ермаковцев, поддерживавшие Советы, ушли в партизаны. Их сопротивление колчаковцы подавили, а партизан зверски замучили и убили.

В 1920 году Красная Армия, разгромив А. Колчака, вернулась в Сибирь, и власть Советов установилась окончательно. Началась новая эпоха, которая вскоре изменила нашу спокойную жизнь навсегда и подвергла весь народ тяжёлым испытаниям. Но тогда мы не ещё не знали, что нас ожидает и куда повернет река судьбы, и потому тихо плыли по её течению…

Глава 2
На пороге перемен

Над лугом вечер угасал,

Роса блестела под луной.

серп её лениво зависал

Над свежескошенной травой.

В этот 1920 год в нашей семье родился братик Вася, а мне исполнилось десять лет. После праздника крещения я получил первые сапоги. Моей радости не было конца. Это событие стало для меня настоящим детским счастьем! Ведь ни у кого из моих друзей сапог не было.

– А ну-ка, Мишаня, сынок, примерь сапоги: впору али нет, – отец протянул мне новенькие, сшитые его руками меховые сапоги.

В них после лаптей ногам было непривычно: тепло и уютно. Я тут же выбежал на улицу и долго ещё бегал по снегу, пока отец не поймал меня за шиворот и не затащил домой. А когда мы легли спать, тайком взял сапоги в постель и уснул с ними в обнимку.

В этот год майским вечером я как обычно зашёл в хлев подбросить коровам сена и услышал, что кто-то копошится в углу. Подумал: «Телёнок что ли?». Подошёл поближе и вдруг увидел в темноте блеск чьих-то глаз, а потом и фигуру незнакомого мужчины. Я оторопел. Мужчина прижал к своим губам палец:

– Тссс! Не бойся, я тебе ничего не сделаю, не выдавай меня. Не поднимай шум.

Незнакомец оказался молодым человеком, лет двадцати пяти. Худой, измождённый, грязный и обросший. Глаза его бегали и горели от страха. Губа подёргивалась, он тяжело дышал, будто только что вбежал сюда. От удивления мои глаза округлились, по спине пробежал холодок. Я спросил незваного гостя почти шёпотом:

– Кто ты?

– Каторжанин, беглый.

– Да ну!

– Тебя как зовут, пацан?

– Меня Мишка. А тебя?

– Зови Макар. Мишка, выручи, принеси еду. Я три дня ничего не ел. Только никому не говори про меня.

– Почему это? Может, ты убийца или грабитель.

– Ты прав, я убийца. Кто-то убил мою невесту, а осудили меня. Пробыл на каторге пять лет, а как узнал, что власть в стране изменилась, решил бежать, может, новая власть мне поверит и работу даст. Давненько я иду, пробираюсь в Екатеринбург. Принеси еды, прошу!

Я сбегал в хату, незаметно прихватил хлеб, две картофелины и бегом обратно.

– Мишка, ты куда? – вдогонку крикнула мне мама.

– К телёнку.

Я подошёл к хлеву, озираясь – никого нет. И, выдохнув страх, смело вошёл внутрь. Сердце бешено колотилось в груди. «Вот это да! – думал я. – Настоящий преступник! Это здорово и боязно?»

– Тебя ищут? – задав вопрос, я протянул Макару хлеб.

Он с нетерпением вырвал у меня из рук еду и, откусив огромный кусок хлеба, быстро почти не жуя, проглотил его.

– Бывало раньше такое, искали беглых в Ермаках, – продолжал допытываться я.

Давясь едой, беглец пробубнил:

– Ищут, наверное, но я завтра уйду.

– После революции освобождённых с каторги много у нас по тайге шаталось. Охотники опасались в лес ходить, того и гляди напасть могли да ружьё отобрать.

– Политическим повезло, их освободили.

– Так ты знаешь, куда идти и где этот Катербург?

– Екатеринбург! Знаю, у меня карта в голове есть. Мишка, я сильно устал. Переночую здесь, хорошо? – Макар, уютно устроился на сене, свернувшись в калачик.

Корова Машка с тревогой наблюдая за нами, словно что-то понимая, громко промычала:

– Мууу!

– Тихо, Машка, молчи! – приказал я корове.

Она замолчала и, отвернувшись, принялась жевать сено, звеня колокольчиком на шее. Я забросал каторжанина соломой и побежал домой. А вечером во время ужина поинтересовался у отца:

– Отец, а где находится Екатеринбург?

– Далеко, сынок, зачем тебе?

– Да так, просто спросил.

– На Урале.

– А Урал где?

– Вырастешь – узнаешь.

На следующее утро, как только проснулся, сразу же побежал в хлев, сунув за пазуху еду для своего нежданного гостя. Макар уже поджидал меня, прячась на верхнем ярусе хлева, где лежало сено.

– Я испугался, что ты приведёшь милицию, – спускаясь, сказал он.

– Макар, расскажи мне про свой город.

Он рассказал об Урале, о городе и других местах, в которых побывал. Но вскоре меня позвала мама, и я убежал, а когда вернулся, беглеца уже не было. Тогда же мне подумалось: «Как это, наверное, страшно и неприятно, когда за тобой гонятся, и как тяжело жить без еды и ночлега».

В продразвёрстку у нас забирали зерно и овощи. Отец поначалу прятал зерновой посевной запас в лесу. Ночью со своим братом Сазоном они вывозили мешки в лес и там глубоко закапывали, обкладывая их досками, чтобы звери и мыши не добрались до них. Он очень тяжело расставался с зерном, хотел однажды вилы направить на продотрядовца, но мама его вовремя успокоила:

– Уймись, Никита, у нас детки, арестуют, что я буду одна делать?

В 1921 году до нас стали доходить слухи о крестьянских восстаниях против продотрядов в соседних деревнях. Отец одобрительно отзывался об этом и рвался в Еловку, где крестьяне вооружились против поборщиков.

В эти годы за помол с нас снимали горцовый сбор. Этот сбор мы сдавали государству. Чтобы смолоть одну пудовку (т. е. мерку, которая равна одному пуду зерна), нужно было с неё взять один горц – маленький ящик в пятьсот грамм. И когда засыпали зерно в бункер (ларь для помола), нужно было считать: сколько пудовок засыпано и сколько нужно взять горцов зерна для государства. Мы с братьями дежурили на мельнице по очереди. Взятые горцы высыпали в рядом стоящий ларь, опечатанный сургучной печатью. В нём было только одно маленькое отверстие для засыпки зерна. Обратно зерно из него не вынуть. Когда ларь наполнялся, вызывали представителя власти. С ним взвешивали горцы и отправляли в район.

В 1923 году мама тяжело заболела. Домой стали приходить бабки-лекари. Приносили лечебные травы и святую воду. На шею ей повязывали какую-то красную ленту с узелком. Что-то шептали, но ничего не помогало. Далеко от нас в глухом лесу жила ведьма-отшельница. О ней ходили легенды. Когда-то, очень давно, любила она одного юношу. Хотели они пожениться. Но на охоте случилась беда: на жениха напали волки, и юноша погиб. С тех пор он стал приходить к ней во сне и звал к себе жить. Женщина поняла это буквально, ушла в лес на то место, где погиб её жених, и осталась там навсегда. Со временем она стала обладать даром видения и знахарства. Слух о ней ходил по всем деревням. Отец привёз её в надежде, что отшельница спасёт маму.

Ведьма оказалась необычной женщиной. Внешне она стара, но в теле и походке чувствовалась молодая сила и уверенность. Худое, измождённое лицо, чёрное одеяние, свисающие из-под синего платка волнистые, тёмные с проседью волосы, тонкие, заострённые черты лица придавали ей образ ведьмы-колдуньи. Отсутствующий взгляд холодных и бесстрастных глаз скользил по нашим лицам, и от него становилось не по себе. Ведьма выгнала всех из хаты и осталась наедине с мамой. Через полчаса она вышла. Заклинания, видимо, подействовали. Маме стало лучше, но перед уходом бабка шепнула отцу:

– Жить ей осталось год. Другая жизнь заберёт её.

Отец ничего не понял: «Какая другая жизнь?»

Весной этого же года старшая сестра Ульяна вышла замуж. В свадебном наряде я будто впервые увидел её и подумал: «Какая сестра у нас ладная получилась!» Голубые глаза, широкий лоб, высокая, стройная, крепкая и, что немаловажно, трудолюбивая. Спокойный и уравновешенный характер ей передался от матери. Дела у неё спорились, мама многому её научила, и Ульяна, выходя замуж, умела по хозяйству всё.

На следующий день после свадьбы отец поручил мне отвезти сундук с приданым к жениху.

– Мишаня, вот сундук, увезёшь его в дом Силантия.

Силантий – жених моей сестры. Хозяйство у его семьи крепкое. Он тоже построил себе добротный дом. Внешне Силантий статный и сильный парень. Ему давно нравилась Ульяна, и этой весной от него пришли сваты. С таким женихом я был спокоен за сестру, но всё же решил присматривать, не будет ли он её обижать, и, если понадобится, я не раздумывая, вступлюсь за Ульяну.

Мы с отцом запрягли лошадь в телегу, поставили сундук с приданым. Отец посадил меня на этот сундук, всучив в руки красный флаг. Ехать пришлось через всю деревню. Около дома жениха меня встретили приглашённые на свадьбу гости, и я повернул лошадь к воротам Силантия.

По традиции, на свадьбах при въезде свадебной процессии и повозки с приданым гости приветствовали прибывших стрельбой из ружей, направляя стволы вверх. Когда передо мной открылись ворота, тут же раздались залпы ружейных выстрелов. Моя лошадь вдруг встала на дыбы, попятилась назад и, повернув круто в сторону, галопом помчала меня вместе с сундуком прочь.

– Тпрууу! Стой! – кричал я не в силах удержать её.

Она неслась по деревне, а я думал, что скоро вылечу из телеги и разобьюсь. Деревенские выбежали из домов поглазеть на это зрелище.

– Стой! – раздался крик молодого мужчины по имени Семён. – Держись парень!

Он смело на ходу вскочил на телегу, вырвал у меня из рук вожжи и укротил кобылу.

– Тпруу, стой, милая!!! Вот, хорошо, угомонись, – дядя Семён похлопал лошадь по холке, – ну вот, пацан, видишь, всё обошлось, не боись. А ты молодец! Что ж не звал никого на помощь, молчал? Она могла бы тебя расшибить.

– Я испугался, не знал, что делать.

– Ну, ничего, ничего, – он, шутя, нахлобучил мою шапку на нос, и мы повернули к дому жениха.

Когда подъехали, Семён взял лошадь под уздцы и завёл её во двор. Сестра залезла на телегу и бросилась меня обнимать и целовать, будто я вернулся с войны.

– Мишаня, братик мой! – Ульяна всхлипывая, обнимала и целовала братишку. – Не разбился, родной?

– Не надо, – я старательно вырывался из её объятий, – иди с женихом целуйся.

Наконец, я был снят с сундука и стал требовать выкуп. Меня наградили подарками и посадили за стол в передний угол, как положено по обычаю. В то время свадьбы продолжались неделю, а то и две. После венца гости приходили к невесте и гуляли целый день. Вечером забирали невесту к жениху, а гости расходились по домам. Наутро собирались у жениха и гуляли два дня. В хате жениха дарили молодым кто что мог. Каждый из приглашённых гостей выходил по очереди, чтобы вручить подарок, ему преподносили стакан вина. Мужчины дарили живность: корову, тёлку, жеребёнка, свинью или овцу. Женщины вещи: платок, холст, наволочки, рушники, постельные принадлежности. Во время вручения подарков молодые кланялись им в ноги.

После этой церемонии гости бросали на пол деньги, вещи и мусор. Заставляли «молодую» мести пол. Она мела и выбирала деньги. Жених стоял рядом с подносом, куда невеста складывала монеты, купюры и подарки. На третий день к себе приглашал дружка-сват, а потом и все остальные гости по очереди звали в свой дом. Так свадьба длилась несколько дней. Пока «молодые» не погостят у всех участников свадьбы, она не заканчивалась. В каждом доме были угощенья, пляски под гармошку и песни.

Ульяна первой из нашей семьи покинула отчий дом, и мама осталась без главной помощницы. Но сколько бы мы не помогали, работы ей доставалось больше всех. Отец был добытчиком. Целыми днями он пропадал в поле, на мельнице, охоте и рыбалке.

Кроме дневных забот мне доставались и ночные. Летом мы с мальчишками водили коней на выпас в ночное. Днём лошади работали: пахали, возили дрова, сено, их донимала жара, мошка, комары. И только ночью они могли отдыхать и спокойно кормиться. А для нас ночное не только труд и обязанности, но и романтика: купание в реке, костёр, запечённая картошка и главное – это возможность провести время без взрослых, без их наставлений и понуканий.

Как-то сидели мы у костра, молчали и смотрели как заворожённые на огонь. Я давно заметил, что огонь имеет свойства притягивать взгляды, отгоняет все мысли, и сидишь, будто отрешённый от мира, вокруг никого, только ты и огонь… Можно бесконечно смотреть, как танцуют языки пламени, потрескивают сухие ветки, летят, словно светлячки, мелкие искры, а лёгкий дымок от костра, поднимаясь вверх, исчезает в темноте. Разомлев от тепла, мы ненадолго забыли о лошадях.

–Эй, где Буян? – всполошился Петька, потеряв из виду своего жеребца.

– Да вот же он. Во-о-он стоит, траву жуёт, – Захарка показывал в сторону, где начинается невидимая тёмная полоса луга, утонувшая в ночи.

– Где? Не вижу! А-а-а, вот он!

Захар обладал ночным видением. Мы всегда удивлялись, как он может видеть в темноте. Когда надо было что-то ночью найти, мы звали его. Петька убежал за жеребцом, а я поглядывал за своими и соседскими конями.

Мы ещё долго сидели у костра. Тёплая летняя ночь нежно обнимала нас за плечи. Ласково трепал волосы свежий ветерок. Из леса доносилось ночное пение малиновки и дрозда. Среди их мелодичных звуков едва различимы нежные трели соловья. Слышался треск кузнечиков и сверчков, а на болотах кваканье лягушек. Скрипучий свист ушастых совят замыкал лесной хор. Ночные звуки и запахи леса, журчание воды и дым костра создавали умиротворяющую атмосферу, столь непохожую на дневную суету. День и ночь, словно два разных мира. Каждый со своими законами и порядками. Постоянно сменяют они друг друга и неизменно приходят в жизнь всего живого, чтобы отсчитывать года и столетия…

Обычно у костра мы рассказывали страшные сказки, чтобы не спалось. Не то можно было недоглядеть коней, ведь на них могут напасть волки, медведи или украсть чужие люди – конокрады.

– Помните, дядьку Павла – челдона из Бадогово? – спросил Захарка, вороша в костре сухой веткой обгоревшие сучья. – Он был у нас на празднике весеннего Николы.

– Да, помним, а что?

– Вот что он поведал тогда моему отцу, – Захар запрокинул голову и загадочно замолчал, словно вспоминая, о чём же поведал ему тот дядька-челдон.

Мы подсели к нему поближе.

– Ну же, рассказывай. Что тянешь?

– В этих местах живёт легенда об охотнике Матвее, – начал Захарка, довольный вниманием друзей. – У него было увлечение: делать чучела из убитых животных. Охотился как-то он в здешних местах, искал оленя, уж очень ему не хватало его чучела. Когда стемнело, решил отсидеться под деревом, дождаться утра, а потом продолжить поиски, но вскоре задремал и сквозь сон увидел женщину в белом.

– Кто ты? – спросил Матвей.

– Я, – отвечает женщина, – хозяйка тайги.

– Хозяйка?! – усмехнулся охотник, не поверив ей.

Она взмахнула руками, и среди лета пошёл мелкий снег. Охотник сжался весь от холода, но всё равно не поверил. Тогда она скрестила руки, и снег прекратился. Потом провела по своим длинным волосам, и пошёл ливень. Матвей промок до нитки, замёрз и, стуча зубами от страха и холода, сказал:

– Верю, верю хозяйка тайги, что надо тебе от простого охотника?

– Ты зачем моё зверьё убиваешь ради потехи? Нет тебе прощения, утром ты исчезнешь, как ни бывало тебя никогда.

Для доказательства сказанного, она дотронулась рукой до дерева, около которого сидел охотник, и оно исчезло.

– Прошу тебя! – взмолился охотник. – Оставь меня, не буду я убивать зверей ради забавы. Уйду, сегодня же уйду домой!

Женщина исчезла, а охотник с тех пор перестал делать чучела. Хозяйку тайги не раз ещё видели другие охотники, увидев её, кланялись, а она проходила мимо, будто плыла…

– Ого! Страшно! – испугался Тимоха. – Теперь боязно мне.

А Захар, хитро улыбаясь, продолжает:

– А вот ещё история…

– Нет! Хватит, ну тебя!

Мальчишки отошли от Захара, явно не желая больше трястись от страха. У меня было с собой белое полотно, я незаметно отошёл от костра и залез в кусты, накрылся им, вышел из-за укрытия и страшным голосом закричал:

– У-у-у!

Ребята с криками: «А-а-а-а!» побежали врассыпную, а я рассмеялся. Но вдруг среди темноты увидел женщину в белом и сам сильно испугался. Оказалось, это была старшая сестра Тимохи. Она пришла в белом платье с вышитым передником, белом платке и принесла нам пирожки…

В тот же год осенью, несмотря на плохое самочувствие, мама пошла со мной и братом Иваном в лес на болото Ониканку за клюквой. Мы набрали столько ягод, что с трудом несли их. Шли долгих двенадцать километров.

– Давайте, сыночки, я понесу, тяжело вам, не донесёте, – мама пересыпала почти все наши ягоды в свой мешок и тащила всю эту тяжесть на себе.

Домой вернулись к ночи. Долгая дорога и тяжёлая ноша усугубили её состояние. После этого дня она почувствовала себя хуже и с каждым днём таяла и чахла на глазах.

Глава 3
Сиротство

В бездонный дым небес,

В стеклянные глаза

Глядит молчанием своим

Зажжённая свеча.

Весной 1924 года при родах десятого ребёнка мама умерла. Ей было тридцать девять лет. Этот день запомнился мне на всю жизнь. Мы со старшим братом привезли тогда четыре воза сена. Не заходя в хату, завезли воз на сеновал и начали его сметовать. Подруга мамы тётка Дарья подбежала к нам и позвала домой.

– Идите, детки, быстрее: мама ваша умирает.

Мы с Романом вбежали в хату. Мама лежала на полу на постели. Она просила:

– Прошу, согрейте мне ноги. Я не чувствую их.

И обратилась к мужу:

– Никита, береги детей! Не бросай их!

С этими словами она умерла… Мы все стояли вокруг её безжизненного тела. Младшие уже понимали, что случилось и громко плакали, звали маму, словно хотели разбудить. Мы: старшие дети и отец – стояли молча, понурив головы. Прибежала сестра Ульяна и начала голосить. Подошли соседи. Стало шумно. Все плакали. Маму похоронили рядом с первой дочкой. Рождённый малыш прожил семь дней. Его тоже похоронили.

Раскопали ещё свежую могилу и положили его гробик рядом с мамой.

На меня навалилось жуткое и тягостное чувство одиночества. Несмотря на наличие отца, сестёр и братьев я ощутил на себе его колючие щупальцы. Что-то ушло вместе с ней навсегда, ушло “на тот свет”. Я живо представил себе “тот свет” как окно в другой мир. Холодный и тёмный, где умершие исчезают в какой-то чёрной пропасти, откуда вернуться уже невозможно. Из этого окошка в меня проникает его ледяной холод и доносится его давящая тишина. Мне стало страшно за маму, ведь она теперь там одна без нас. Эта пропасть поглотила её, не оставив нам ни единого шанса когда-нибудь снова увидеться. Тётка Дарья сказала, что она попала в рай, а там хорошо и светло. Мне хотелось верить в это и в то что мама счастлива без нас. Ей не надо больше трудиться, вставать до зари и ложиться поздней ночью. “Отдыхай, мамочка!” – сказал я тихо, стоя у креста.

Ещё долгое время я не мог принять смерть матери, не мог поверить, что её больше нет. Мама оставила нам после себя тепло и свет …

После похорон у отца изменился характер и настроение. Он стал угрюмым и грустным. Куда уж до веселья. Ведь после мамы без сестры Ульяны в доме оставалось семь душ детей. Старшему сыну Роману исполнилось шестнадцать лет, мне шёл четырнадцатый год, а все остальные ещё малыши.

С тех пор началась наша сиротская жизнь…

Мы усердно трудились по дому и на хозяйстве. Роман ухаживал за скотиной, кормил, поил. Я доил коров, ухаживал за телятами, прял, ткал, варил обед, топил печку. Хлеб пёк отец. У меня не хватало силёнок месить тесто. Стирать бельё приходила Ульяна.

Помню, как соседки всё жалели нас:

– Детки сиротки, несчастные.

А я недовольно бурчал под нос: «Нет, чтобы помочь корову подоить, обед сварить, только языком мелете. А от ваших слов нам легче не станет». Когда доил корову, заматывал два пальца тряпкой: мизинец и безымянный, чтобы не отморозить их, и начинал дойку. Одну корову подою, а после второй коровы бегу домой греться со слезами на глазах. Пальцы рук и ног, отогреваясь, начинают нестерпимо болеть, что хочется громко выть. А коров у нас четыре. Они давали молока по три-четыре литра в день. Это маловато, потому что кормили мы их только сеном да соломой. Средний брат Ваня помогал мне: таскал дрова, подметал в хате, а малыши сидели на печи или полатях.

Поминки справлять помогали тётки, сестра и соседи. Я бегал по деревне и звал людей. Был такой обычай: кто идёт на поминки, несёт горбушку, а то и полбулки хлеба. После поминок мы этот хлеб кушали и говорили, чей хлеб вкусней.

Через два месяца после смерти мамы отец женился. Привёл в дом мачеху.

– Дети, знакомьтесь, Авдотья, моя жена! – торжественно произнёс отец. – А значит, ваша мама. Слушайтесь, любите и называйте мамой!

Авдотья, стройная, красивая женщина, с крутыми боками и светлыми волосами, подвязанными зелёным платком, стояла посреди избы и, разглядывая своё новое жилище, осматривалась. Мы сели на лавку рядком и ждали, что будет дальше. За окном гремел гром, сверкали молнии, мы жались друг к другу и тряслись от страха то ли из-за грозы, то ли от появления мачехи. От взрослых мы слышали, что мачехи обязательно бывают злыми и похожими на ведьму. Отец сразу вошёл в роль мужа и дал ей поручения: сготовить обед и постирать. Авдотья послушно принялась за дело. Попутно она отправляла нас за водой, а девочек просила подносить ей кухонные принадлежности.

До отца наша мачеха была замужем. Жила она в Еловке. Муж оказался гулящим, ходил по женщинам, издевался над ней, над её бесплодностью. Не один раз он привязывал её к оглобле и кнутом гнал лошадь. Потом окровавленная и ободранная Авдотья в крови, грязи и слезах плелась домой, продолжая жить с тираном. Так продолжалось несколько лет, и однажды она бросила его, ушла к братьям в деревню Жигули. В те времена не было разводов, и, чтобы жёны уходили от мужей или мужья от жён, было событием из ряда вон выходящим. Уйти от мужа считалось позором. Поэтому ей пришлось выйти замуж за нашего отца, чтобы не называться «бросовкой» (никому не нужной). Мачеха – наша вторая «мать» была строгой, но справедливой женщиной. Мы трудно привыкали к ней после доброй и ласковой мамы. Боялись взять кусок хлеба без её разрешения. Но надо отдать ей должное, что она сама ничего не ела, пока не разделит еду на всех поровну. Авдотья была бережливой, любила делать запасы впрок и собирала в большой сундук всякие вкусности, закрывала его на ключ, который носила на шее.

Мне не раз хотелось стащить у неё этот ключ и наесться, наконец, калачей и конфет вместе с братьями и сёстрами. И вот однажды, когда она уснула, я подкрался и незаметно снял с её шеи заветный ключ. Мы тихонько открыли сундук и ахнули! Чего только там не было: конфеты, леденцы, калачи, печенье. Взяв немного сладостей, чтобы она не заметила пропажу, мы спрятали их за пазуху, и я начал надевать на её шею верёвку с ключом. Когда надевал, видимо потянул за волосы, отчего она проснулась и открыла глаза:

– Ты что это, Миша, около меня стоишь?

– На твоей голове сидел паук, – быстро соврал я.

Она вскочила и стала отряхиваться.

– Откуда у нас пауки, хату я обметала?

– Я же говорю: поймал и выбросил его.

Ну а потом спрятанные сладости мы незаметно от неё съели, но с тех пор больше я не рисковал брать ключ. Кто не слушался, мачеха наказывала строго и жаловалась отцу, а сестрёнок частенько брала за волосы и била головой об стену, закрывала в тёмный чулан или в холодный погреб. Младшие много баловались, за что часто получали от неё трёпку. Когда мы ложились спать, малыши прижимались к нам с Ваней. Приходилось их утешать, когда они грустили о маме. Иногда у меня чесались кулаки на мачеху, когда она наказывала девочек. Та замечала мой боевой настрой и не наказывала их при мне. К этому времени мы с братом Ваней подросли и могли дать ей отпор. В пятнадцать лет я уже не боялся отца. Бедные наши сестрёнки! Им досталось тяжёлое детство. В школу учиться их не пускали, росли они без матери, трудились с ранних лет, не играли на улице и не знали, что такое куклы, а только работали по дому и выполняли распоряжение мачехи. Уже с шести лет она заставляла их прясть и била по рукам, пока обучала ремеслу. Улыбались девочки редко и только тогда, когда мы с Ваней были рядом.

Однажды младшая сестрёнка с опухшими от слёз глазами посмотрела на меня так, что мурашки поползли по моей коже.

– Миша, отведи меня к маме на кладбище.

– Зачем? Она умерла. Что ты будешь делать на кладбище?

– Я хочу к маме. С нею же лежат братишка и сестрёнка, и я лягу рядом.

– Лиза! Что ты говоришь? – я похолодел от ужаса и заплакал. – Не говори так, прошу! Ты не одна, мы тебя любим, скоро ты вырастешь и уйдёшь из дома.

– А куда я уйду?

– Замуж выйдешь.

– А что такое замуж?

– Вырастешь, узнаешь.

С тех пор после порки она частенько заявляла мачехе:

– Ты злая! Я скоро выйду замуж и уйду от тебя!

Мачеха смеялась:

– Кто тебе такое сказал? Кто вбил это тебе в голову? Признавайся!

– Никто, я знаю!

– Вот в том-то и дело, что не знаешь, что такое замуж, – тихо и печально сказала Авдотья, вспомнив своего первого

мужа-тирана.

Мы потихоньку росли, с трудом, но привыкали к мачехе. Она не раз спасала нас от болезней, не отходила, когда нам было плохо. Да и сама Авдотья со временем изменилась и даже полюбила нас. Но внешне всегда оставалась холодной и строгой. Сама она с детства жила, не зная любви и поэтому не умела проявлять её.

Мачеха с отцом всегда наставляли нас кем быть в жизни, какую профессию получить. Они решили: Роману быть сапожником, мне портным, Ивану пимокатом (валяльщик меховых сапог), Поликарпу кожевником, Василию плотником, сестрёнки Нюра и Лиза должны прясть, ткать, доить, ухаживать за скотиной. Но мы всё же всегда были благодарны мачехе за то, что она не побоялась выйти замуж за вдовца с семерыми детьми. Ей пришлось много трудиться в нашей семье, чтобы вырастить нас. За что я низко кланяюсь могиле, где покоится её прах…

Глава 4
Первые профессии

Скользят холодные лучи,

Даря снежинкам блеск.

И, как мираж, стоит вдали

Застывший белый лес.

Осенью 1924 года мне исполнилось четырнадцать лет и отец отправил меня учиться на портного в деревню Битенёво за девять километров от Ермаков, где жил вятский мастеровой народ. Он договорился с портным Филиппом Никодимовичем, что тот обучит меня за три зимы.

Рано утром мы запрягли лошадь и тронулись в путь. Первые морозы и снег приходят в Сибирь уже ранней осенью, поэтому наш путь пролегал через заснеженную тайгу. Хотя с утра дорога была уже кем-то проторённой, местами сани всё-таки проваливались в глубокий снег. Стоял солнечный день. Снежинки мерцали на солнце, и их блики слепили глаза. Красавица тайга будто тонула в снежном море, и только верхушки елей, пихты и кедра оставались на его поверхности. Небо чисто. Все пути и покрытая льдом река Тенис лежат под пушистыми покрывалами, словно опавшими белыми облаками. Промёрзшая земля уснула до весны. Огненное светило щедро одаривает холодную землю своими горячими лучами, но даже и они в зимнюю пору успевают остыть, едва дотянувшись до её замёрзшей поверхности…

– Сынок, ты уж старайся, постигай портняжную науку, – говорил отец, погоняя лошадь. – В жизни пригодится, помяни моё слово.

– Я буду скучать, отец. Почему так надолго вы меня отправляете? Что мне делать там три зимы?

– Мастер сказал, что как раз три года будет в аккурат, чтобы опыта набраться. Сынок, в тепле да в сытости работать – это лучше, чем в поле сеять и пахать. Портные всем нужны, не ходить же людям голышом. Да опять же обучение задаром будет и то хорошо.

– Я хочу на музыкальных инструментах играть. Петь я умею, всем нравится.

– Ты это брось. Музыкант – нешто это профессия? Слушайся отца, он плохого не посоветует.

Впервые за четырнадцать лет я покидал отчий дом, было страшновато и любопытно. Как там сложится, смогу ли? А вдруг сбегу?

Мы добрались до дома Филиппа Никодимовича. Дом его большой, видный. Резьба повсюду: на окнах, заборе, дверях и даже на крыше. В доме два помещения, одно из них приспособлено для мастерской. В мастерской лежат тюки сукна, отрезы, а посредине комнаты самое важное место занимает ножная швейная машинка и стол для раскройки. Сам Филипп Никодимович – невысокий, коренастый, крепкий мужичок. У него круглое лицо, широкий нос, добрые глаза, а подбородок украшает кудрявая маленькая бородка. Кроме него здесь проживают его мать, жена и двое сыновей-погодков восьми и семи лет. Всё в доме сделано с любовью, чисто, аккуратно. Мастер показал моё место работы и похвастался:

– Швейная машинка Зингер! Пять лет назад купил. Работа на ней просто в радость. Хороша красавица?!

Он похлопал по ней и погладил словно лошадку. После обеда отец попрощался со мной.

– Оставайся, сынок, слушайся, вернусь за тобой в мае, а в ноябре опять привезу. Ну, бывай!

Мы обнялись, и он уехал. Мастер позвал в мастерскую:

– Пойдём, Миша, работать. Работы много, скучать не придётся.

Работал я бесплатно, жил на харчах этой семьи. Набивал руку, как правильно держать иголку, делать равномерный шов, пользоваться напёрстком. После постижения этих нехитрых навыков и основ мастер доверил мне шитьё. Мы принимали заказы и шили дома. Когда заказов было мало, ездили на лошади по деревням, предлагая свои услуги. Бывало, заказчики вызывали нас к себе домой или приезжали за нами. Кормили, поили и нас, и нашу лошадь. Каждый хозяин старался получше накормить, видимо, для того чтобы мы добротнее сшили им одежду. Но мы и так старались, ведь заказы – это наш хлеб. Шили в основном шубы, а ещё тулупы, женские пальто, брюки из самотканых холстов, ситца, а из сатина шили рубашки. Со временем Филипп Никодимович купил мне чёсанки (валенки) с галошами. В нашей деревне таких ни у кого не было. Когда я приезжал в них домой на праздники: Николу, Новый год, Рождество, Крещенье или Масленицу – мои ровесники с завистью смотрели на меня.

У мастера жилось хорошо. Он меня не ругал, не наказывал, а я в благодарность за это старался выполнять все его поручения. Филипп Никодимович имел обыкновение перед кройкой, перекрестившись, почесать свою бородку, приговаривая при этом: «Так, так, та-а-ак!» Часто он кряхтел, как дед, хотя ему было всего тридцать восемь лет. Жена никогда не вмешивалась в его дела, была вся в домашних хлопотах. Редкое свободное время я проводил с их двумя сыновьями. Днём мы шили, а ночью он отправлял меня размять лошадь. Рыжуха была упитанная, красивая и сильная кобыла и пока я садился на неё верхом без седла, приходилось прилагать много усилий, чтобы удерживать поводья. Потом полной рысью мы с ней проезжали по деревне несколько раз. Иногда я запрягал сани, на которые усаживался сам мастер, чтобы проехаться вместе с нами и подышать свежим морозным воздухом.

Шили мы как-то у одного заказчика шубы. У них была кошка Мурка, очень игривая. Я привязал на её хвост кусок овчины. И что тут началось! Кошка пронеслась по дому словно ураган. Прыгала с полки на полку. Посуда упала, разбилась. Запрыгнула она даже в печь, где стоял котелок, но, опомнившись, выскочила оттуда как ошпаренная, опрокинув его с уже сваренной и хорошо, что остывшей, картошкой. Потом она забежала за печку, где находился ход в подвал. В подвале смахнула на пол молоко, сметану и всё, что там стояло. Мы с большим трудом её поймали и сняли с хвоста «чудище». Ну и натерпелась она страху, а я был наказан за проделку. Пришлось за погром снизить цену за наши изделия. Мне было и смешно, и неудобно перед хозяином, но я любил пошутить и ничего не мог с собой поделать.

К нам приходили разные заказчики. Заходя в избу, они обычно снимали верхнюю одежду, садились напротив нас и смотрели, как мы шьём. Мне нравилось шутить над девушками. Пока они сидели в комнате, я выходил в прихожую и незаметно зашивал рукава их одежды. Одеваясь на выходе, они долго искали свои рукава. И все мы начинали громко смеяться, смеялся даже мастер.

Под конец обучения я познакомился с девушкой Настей. Она заказала полушубок и приходила к нам на примерку. Когда юная заказчица впервые вошла в избу, я невольно залюбовался ею. Стройная, белолицая. Красные губы и щёки горели от мороза. Её глаза цвета неба, милая улыбка отняли у меня дар речи, и вместо слов «проходите в хату» я промямлил что-то невнятное.

– Можно пройти? – переспросила она.

Я закивал головой не в силах что-нибудь вымолвить.

Мастер стал снимать мерки и диктовать мне размеры. Девушка с любопытством смотрела на меня. Под её взглядом карандаш прыгал в моей руке. Потом мы с мастером долго рассматривали мерки, пытаясь их расшифровать. Я никак не мог понять, почему она меня так взволновала? Она приходила ещё два раза, и каждый раз мы оба сильно смущались. При примерке полушубка, я смотрел не на изделие, а на Настю. В общем, дело не спорилось, и мастер, заметив моё волнение, доделал полушубок сам. На этом всё и закончилось. Прошёл срок обучения, за мной приехал отец, и мы уехали. Я ещё долго вспоминал о ней. Первое чувство и первая профессия стали началом моей взрослой жизни.

Хорошим мастером я не стал, но шить научился неплохо. В будущем эта профессия поможет мне в трудное для меня время. Отец тогда не смог найти мне швейную машину. Нам предложили старую. Продавец запросил за неё молодую кобылу. Но мастер посоветовал её не брать, и мы отказались. Так и остался я без швейной машинки, а без неё что за портной?

В 1926 году в деревню приезжал горшечник. Он остановился у нас. Отец захотел обучить сыновей горшечному ремеслу. Организовали мы производство прямо в прихожей. Места много не требовалось: всего два круга шестьдесят сантиметров в диаметре. Один для мастера, другой для учеников. Стали искать подходящую глину. Но никакая не подходила. Мы несколько раз ездили за ней в разные места, пока не нашли ту, что нужно. Привезли три воза. Месили вручную, делали горшки, крынки, чашки. Наделали много глиняной посуды. Сушили её на полках, полатях и в печке по два-три дня, потом ставили в сенях, где она окончательно твердела и сохла. После этого за огородами в Логу выкопали яму (печь), куда сложили изделия для о́бжига. Мастер сам аккуратно всё расставлял на металлические перекладины и обжигал их. Мы с братьями подвозили берёзовые дрова. Долгое время держали посуду в печи, но она потом разваливалась. Месяца два промучились с ней, но кое-какая посуда всё-таки получилась, и мы даже продали некоторые поделки людям. Впервые я держал свои деньги в руках, но держал недолго: отец забрал их на нужды семьи. Ему хотелось организовать дома горшечное производство, но, видя трудности с обжигом, эту затею решил оставить. Всё-таки глина в наших местах оказалась неподходящей.

Глава 5
Во власти потрясений

Белесый свет луны

Ложится над полями.

Гуляет у воды

Он тусклыми тенями.

В 1927 году старший брат Роман женился, и наша семья увеличилась. Брат очень похож на отца такой же упрямый, несговорчивый и молчаливый. В своей семье он установил строгую иерархию. Муж – глава, а все остальные – подчинённые. Внешне мы с братом похожи. Тонкие черты лица, высокий рост, вьющиеся русые волосы и карие глаза, но были и отличия. Губы у Романа тонкие и сжатые, а у меня полные. Он серьёзный, а я весёлый и озорной. Бороду мы не носили. Молодёжь в ту пору не желала ходить с бородой в отличие от наших отцов, только за редким исключением, поэтому мы часто с братом друг друга брили опасной бритвой. Бритву точили о кожаный ремень. Отец ворчал:

– Что придумали, как бабы, с голым лицом ходить.

– Отец, сейчас все бреются и одеколоном душатся.

– Вот-вот, я и говорю: как бабы, тьфу! – он смачно сплёвывал и уходил по своим делам.

Мачехе приходилось печь хлеб с липовыми листьями, так как муки не хватало до нового урожая. Мы перебивались за счёт картошки и отрубей. Хлеб облагался продналогом в виде зерна. После его выплаты нам оставалось совсем немного. Отца и других мужиков то и дело вызывали в сельсовет и требовали отдать зерно. Но отец не собирался ничего отдавать.

– Я ни у кого зерна не украл, почему должен отдать? Ишь, что удумали! Берите, мол, нам не надо! А сдохнем с голоду, они и не заметят! Власть, как бы что украсть!

– Так ведь придут же, – увещевала его Авдотья, – отдай подобру-поздорову.

– Молчи, баба, не твоё дело! Иди, обед готовь.

Мы прятали зерно и хлеб, закапывали в погребе прямо в землю. Когда подъезжал председатель с подводой, а бывало, и уполномоченные с района, то каждый раз отец ругался с ними. Ничего не боялся, отдавал не всё, но председатель сельсовета всегда знал, сколько отец снял урожая и сколько с него надо потребовать.

Наш председатель Прохор Егорович – бывший бедный крестьянин. Ему немного за тридцать. Он среднего роста, светловолосый, подтянутый. С детства Прохор рос смышлёным, общительным и работящим. Но его отец всегда много пил, с хозяйством не справлялся, а только завидовал тем, кто жил лучше. Когда пришла Советская власть, Прохор Егорович записался в красноармейцы и ушел бить колчаковцев, вернулся и стал председателем. После службы в Красной Армии его характер изменился: он стал жёстким и мстительным.

После продразвёрстки мы оставались практически ни с чем, зерна хватало только до весны. В отместку за упрямство отца председатель брал с нас налог выше, чем у других. А у меня копилась злость и обида на него и уполномоченных, и очень хотелось им отомстить.

В один осенний вечер 1929 года мы с другом Мишей Ермиловым возвращались домой с вечеринки. Тёзка Мишан (так я его звал) мой самый лучший друг. С ним мы не «разлей-вода» и первые парни на деревне. Высокие, кудрявые, балагуры. Девчата всегда крутились около нас. В этот день нам в голову пришла шальная мысль: кинуть председателю в окно кирпич и убежать, показать ему, так сказать, «кузькину мать». Нашли две половинки кирпича и пошли к хате председателя. Ночь стояла тёмная. Заглянули в окно: сидит председатель в переднем углу избы и что-то пишет. Прикинули и так и эдак, что с одного, что с другого окна неудобно бросить кирпич так, чтобы он ближе к столу долетел. Месть не удалась, и нам пришлось убраться восвояси. По дороге проходили мимо избы, в которой снимала угол приезжая учительница и останавливался уполномоченный из района. Недолго думая, посмотрели мы поверх занавески в окно. По комнате разливался тусклый свет от керосиновой лампы и слышался чей-то оживлённый разговор. Лиц не видно. Решили: бросим кирпичи им в окна, не нести же их домой. Мы бросили кирпичи, разбив два окна сразу, и бросились наутёк. Забежали к Мишану в амбар. Это было наше излюбленное место, где мы частенько подолгу разговаривали обо всём, мечтали, решали свои дела. Там отдышались и улеглись на сено. Сено пахло летом и покоем, но нам было неспокойно. Мишан вдруг опомнился:

– Что теперь будет?

– Да ничего. Они же не знают, кто это сделал. Никто не видел. Позлятся да успокоятся.

– Такие не успокоятся, у них винтовки, милиция, опять же они власть.

– Но всё равно здорово мы их пугнули!

– А может они не испугались.

– Давай спать, завтра узнаем. Что за времена настали?! Раньше, что вырастишь, то и твоё, а теперь… – пробубнил я и закрыл глаза.

Наутро мать Мишана разбудила нас.

– Что ж вы всё спите. Тут такое в деревне творится! Всех мужиков вызвали в сельсовет. Наехала милиция и уполномоченные с района и области. Мужиков наших обвиняют в организации кулацкой банды и в нападении на уполномоченных.

Я побежал домой. Около дома услышал рыдания Авдотьи и испугался, не случилось ли что с отцом? Осторожно открыл ворота и увидел мачеху. Она сидела на крыльце и горько плакала.

– Где отец? – спросил я.

– Где ты был всю ночь?

– У друга, а что случилось?

– Отца арестовали, обвиняют в участии в кулацкой банде.

– Так не было никакой банды!

– А ты почём знаешь?

– Я… да так думаю. Откуда она у нас?

– Что ж теперь будет?! Погибнем мы без кормильца, – рыдала Авдотья.

Половину деревенских мужиков арестовали, в том числе наших отцов, и держали их взаперти почти месяц. Нам с Мишаном было стыдно, что они страдают из-за нашей глупости, но мы твёрдо решили молчать. Ведь нас не пощадят: ни власть, ни наши отцы, если мы признаемся. Милиция виновных так и не нашла, и мужиков отпустили. Никто тогда не знал, что никакой банды не было и в помине, а были только два глупых юнца и их неудавшаяся месть. Отомстили мы тогда, выходит, только самим себе. Но всё-таки страх у уполномоченных остался. Они долгое время не приезжали в нашу деревню.

А в конце декабря 1930 года по стране началось раскулачивание и организация колхозов (коллективных хозяйств – артелей и коммун). Председатель сельсовета стал председателем артели. Он не раз говорил с отцом, чтобы тот вступал в артель и сдал своё имущество, но отец наотрез отказывался.

– Не надо мне никакой артели, как можно всё отдать на общее пользование, если это принадлежит мне?

И вскоре утром ни свет ни заря в ворота кто-то громко постучался. Мачеха накинула на себя шабуру и выбежала во двор.

– Открывайте! – раздался с улицы чей-то мужской голос.

Распахнув ворота, она увидела несколько повозок с красноармейцами, вооружёнными винтовками и тачанку с пулемётом. От увиденного мачеха невольно попятилась назад, споткнулась, ноги её подкосились, она упала, но тут же поднялась.

Перед ней стоял худенький, с измождённым от изнурительной службы без сна и отдыха лицом молодой человек командир отряда ОГПУ. Его глаза горели ненавистью к врагам революции. Играя револьвером около её лица, он приказал.

– Зови хозяина!

– Н-никита, вы-выходи! Т-т-тут пришли к тебе! – заикаясь и пятясь назад, крикнула Авдотья, не отрывая испуганного взгляда от оружия, направленного на неё.

Отец не торопясь вышел, он сразу понял, в чём дело, напрягся и покраснел. На лице заиграли жилы, вена на лбу налилась кровью.

– Мельников Никита Евдокимович? – командир отряда недобро взглянул на отца.

– Да. Он самый.

– Мы вас раскулачиваем, ознакомьтесь с Постановлением и распишитесь.

– Я неграмотный.

– Ну, поставьте крестик.

– Что значит раскулачивание? Кто здесь кулак?

– Так вы, Никита Евдокимович. Вы и есть кулак. Вас оповестили, что всё принадлежит теперь артели?

– Не согласен я.

– Согласия вашего не требуется. Мы всё конфискуем.

Услышав эти слова, Авдотья громко вскрикнула, словно сражённая пулей, и упала в обморок. Я подбежал и стал трясти её.

– Мама, мама, очнись!

Она пришла в себя:

– Миша, что они сказали? Я не поняла.

Тут подбежал Рома и увёл мачеху домой. Отец стиснул зубы да так, что я услышал, как они заскрипели. Командир положил перед отцом бумагу, на которой ему пришлось поставить крестик. Красноармейцы стали выводить скотину и лошадей. Коровы мычали, овцы блеяли, кони фыркали. У отца земля уходила из-под ног, он стоял, пошатываясь, сжав кулаки. В это время я заметил, что его держали на мушке два красноармейца. Они видели, что так называемый кулак того и гляди набросится на командира.

У нас забрали весь скот: лошадей, коров, овец, свиней. Этот день стал переломным в нашей судьбе. Всё, на что мы рассчитывали и надеялись, было унесено, словно наводнением, или сожжено пожаром. Без лошадей поле не вспахать, без коров не пить молока, без овец нет мяса, а впереди зима. Нас просто обрекли на голодную смерть.

Но на этом всё не закончилось, на следующий день также рано утром в ворота постучались. Отец спросонья заворчал:

– Кто это ещё?

– Открывайте! – приказывал уже знакомый голос командира.

– Что им опять надо? Уже всё забрали, по нашу душу теперь пришли, что ли? – набрасывая на себя шубу, отец поспешил к непрошенным гостям.

Предчувствуя беду, он торопливо открыл ворота и увидел стволы трёх винтовок, наставленных на него. Перед ним стояли трое красноармейцев и их командир.

– Вы арестованы! Вам и вашим сыновьям Роману и Михаилу предъявлено обвинение в кулачестве. Вот Постановление о вашем аресте, – командир помахал перед его лицом какой-то бумажкой. Один красноармеец завязал руки отца, а двое зашли в дом за нами. Мачеха металась среди нас, не понимая, что происходит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.